Ричард Цвирлей

Контрабанда без правил

Ryszard Ćwirlej

Ręczna robota

* * *

Все права защищены. Любое копирование, публичное размещение и тиражирование в коммерческих целях запрещено.

Ręczna robota © Ryszard Ćwirlej. 2010. All rights reserved.

© Перевод. Пальянова Г.В., Пальянова И.В. 2019

© Оформление. Издательство ИП «Янушкевич». 2019

Пролог

г. Катовице, пятница, 20 сентября 1985 года, 7:15

С утра шел дождь. Красный автобус № 297 притормозил, чтобы пропустить двигающийся навстречу зеленый «Фиат», а затем пересек проезжую часть и выехал на небольшую улицу, ведущую в новый микрорайон Охойец. Его передние колеса влетели в огромную лужу, забрызгивая тротуар грязной дождевой водой.

– Смотри, куда едешь, – возмутился Алойз Пёнтек, угрожая водителю автобуса кулаком. Вода намочила ботинки и штанины. Он быстро отряхнул грязь, но это не помогло, брюки намокли. В конце концов он махнул рукой и решил, что зайдет в магазин по другую сторону улицы Вальтера Янке и посидит на подоконнике над радиатором. Может, немного подсохнет, подумал он и быстро перешел дорогу.

Магазин, который местные с большой натяжкой называли универсамом, имел продолговатую форму и был одной из самых важных точек на карте микрорайона. Считалось, что он лучше снабжался продуктами. Однако для Алойза это не имело значения. Вопросы покупки мяса, колбасных изделий и овощей нисколько его не волновали. Об этом заботилась жена. Он интересовался универсамом, потому что здесь можно было раздобыть пиво «Тыске Гроне», иногда даже попадалось «Княжеское». Он очень любил пиво, особенно по утрам с похмелья.

Он подошел к двери универсама. Та открылась перед ним от толчка изнутри, и на улицу вышел одетый в потасканный плащ Герард Матусяк. Шестидесятилетний низкорослый мужчина, всего каких-то метр пятьдесят, радостно улыбнулся при виде Алойза:

– Алойз, друг, как дела?

Они поздоровались, обменявшись рукопожатием.

– Ну и вид у тебя, – Герард посмотрел на грязные и мокрые брюки друга.

– Да это тот баран на автобусе, – ответил Алойз, кивая головой в сторону улицы. – Мне надо выпить, чтоб он был здоров.

– Ясное дело, – согласился с ним друг. – Ездят и ни на кого не смотрят. А ты смотри сюда, – сказал он, быстро расстегивая плащ.

За пояс была заткнута бутылка плодово-ягодного вина. Алкоголь продавался с 13 часов, но у Герарда в универсаме были связи. Его знакомая работала в продуктовом отделе, и в экстренных случаях он мог рассчитывать на товар из-под прилавка. Сначала он хотел купить пиво, которое можно было продавать с самого утра. Но оказалось, что денег ему хватает только на чернила, так что нечего было долго рассуждать.

– Нормально, чернила тоже сойдут. Зайду еще купить пива, одной бутылки мало, – сказал Алойз и исчез за дверью магазина, оставив Герарда одного.

Спустя пять минут он вернулся. В руке он держал авоську, в которой было несколько бутылок «Тыске». Он всегда носил ее в кармане куртки на всякий случай, если ему вдруг понадобится что-нибудь купить. Сейчас авоська пригодилась, чтобы нести пиво.

– Давай сюда бутылку, если вылетит, будет жалко.

Мужчина бережно положил бутылку в авоську, и они вдвоем пошли по тротуару. Им не нужно было договариваться, куда пойти выпить. Метров пятьсот от этого места, ближе к центру Катовиц, был заросший кустарником глубокий овраг, который давно облюбовали местные алкоголики. Достаточно было спуститься вниз по протоптанной толпами любителей вина тропинке, чтобы попасть в скрытое от посторонних глаз место. Там можно было спокойно выпить, не опасаясь, что какой-нибудь милиционер прицепится к дегустаторам дешевого алкоголя.

Они прошли мимо высоток и небольшого рынка. Здесь было шумно с раннего утра. Длинная очередь женщин стояла перед киоском, где цыплята продавались без карточек. Вторая, еще больше, стояла перед мясным. Двое мужчин не обратили внимания на стоявших женщин. Они лишь ускорили шаг, как будто боялись, что встретят знакомую или соседку. Лучше не попадаться на глаза этим старым кошелкам, которые могут человека незаслуженно обговорить. Но они обратили внимание на противоположную сторону улицы. Там, в трехэтажном старом здании, был пивной бар «У Плюты». В это время он был еще закрыт, так как работал с девяти, а на тротуаре уже стояла небольшая группа любителей пива. Они вовсе не ждали, когда откроется бар. Здесь они скидывались на первое пиво, которое собирались выпить под универсамом; бар «У Плюты» был лишь местом собрания жаждущих всего микрорайона.

Алойз кивнул собравшимся мужчинам и прибавил скорость. Он был знаком с ними, но не слишком их уважал. Он не проводил время в компании этих синяков. Они принадлежали к худшей категории алкоголиков, у которых никогда не водились деньги. Двое или трое были местными, остальные – отбросами из рабочего общежития. Заработанные деньги они сразу пропивали, а потом, чтобы выпить, вынуждены были скидываться. Вот они совсем другое дело. У Алойза и Герарда были деньги. Правда, не очень много, но всегда. Они были шахтерами на пенсии, поэтому у них было, что пропить. Большую часть шахтерской пенсии они отдавали женам, остальное тратили на свои нужды, то есть ежедневное пиво и вино, а иногда на карточную игру «Скат».

Не оглядываясь больше на людей у бара, они спустились к оврагу и забрались в густые, желто-красные осенние заросли. Им пришлось пройти метров сто вглубь небольшой рощи. Перед ними была поляна, усыпанная втоптанными в землю металлическими крышками и пластиковыми пробками. Под деревом стояла деревянная скамейка, несколько лет назад кем-то перетащенная из сквера для большего комфорта выпивающих.

Они вздохнули с облегчением, потому что их излюбленное место было не занято. Сегодня они были здесь первыми, поэтому могли спокойно занять скамейку. Они уселись на влажные доски; масляная краска отслаивалась от них большими кусками. По крайней мере, не капало за шиворот, потому что кто-то из постоянных посетителей этого места натянул на ветках дерева прямо над скамейкой большой кусок пленки. Алойз поставил авоську посредине и достал из нее две бутылки пива. Он ловко снял крышки открывалкой на перочинном ноже с двенадцатью лезвиями, который всегда носил с собой. Он протянул бутылку другу, оба молча сделали по большому глотку.

Взгляд Герарда замер на странной точке вдали от них. Мужчина чуть не подавился пивом. Он быстро проглотил остатки жидкости и вскочил на ноги.

– Ты чего? – удивился Алойз.

– Посмотри туда! – крикнул Герард, махнув рукой в сторону зарослей перед ними.

Его друг посмотрел в указанном направлении.

Матусяк поставил наполовину пустую бутылку пива на скамейку и побежал вперед. Спустя пару секунд он был уже на месте. На земле лежало что-то черное, издалека выглядевшее, как большой тряпичный сверток.

– Господи, – выкрикнул выглядывающий из-за плеча Герарда Алойз Пёнтек, по-прежнему державший в руке бутылку «Тыске».

Прямо перед ними лежал связанный пожилой мужчина. Опухший посиневший язык высовывался изо рта, а затуманенные, вытаращенные и покрасневшие глаза как будто смотрели на двух алкоголиков с немым упреком.

Герард быстро перекрестился, а потом присел рядом с лежавшим мужчиной и одним движением сорвал с него черный железнодорожный плащ, которым тот был накрыт.

– Ужас! – Алойз почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

Сначала они не заметили ног, потому что они были сильно загнуты назад. Кто-то связал их капроновым шнуром для белья, а второй конец затянул петлей на шее железнодорожника. Шнур врезался в горло, почти его перерезав. Но совсем не это напугало двух мужчин. Пёнтек побледнел, когда посмотрел на руки, которые стали видны после того, как его друг стянул с трупа плащ. Руки были связаны в запястьях. Однако под шнуром, там, где должны быть две кисти, была лишь одна. Вместо другой виднелась кровавая масса.

– Отрезали, – сказал Алойз Пёнтек и выпустил из рук наполовину полную бутылку пива. Такого с ним еще не случалось. Вспенившаяся жидкость медленно выливалась из бутылки на землю. Но ни Алойз, ни Герард не обратили на это внимания.

Глава 1

Суббота, 8 марта 1986 года, 5:13

Размеренный стук колес поезда действовал усыпляюще. Большинство пассажиров купе давно уснуло. Неудивительно, ведь все они возвращались после утомительного путешествия. Это была не очень длительная поездка, согласно расписанию она продолжалась не более восьми часов. Скорым поездом из Берлина до Познани ехать было недолго. Утомительными были переживания большинства пассажиров. Собственно, возвращение в Польшу было отдыхом после мучительного пребывания в Берлине.

Пассажиры, возвращавшиеся из этого города, делились на три категории. К первой относились немцы из ФРГ. Они составляли элиту поезда. Их легко было узнать по фирменной, стильной одежде, недоступной среднестатистическому поляку. Они ехали, в основном, первым классом с небольшим багажом, уверенные, что в этой дикой стране они смогут решить какие-то свои дела. Некоторые из них ехали, чтобы развлечься, так как Польша была для них настоящим эльдорадо. В гостиницах и лучших ресторанах они расплачивались твердой валютой, а пересчет цен был для них очень выгодным. Любой немец хотя бы на минуту мог почувствовать себя владельцем фабрики Круппа.

Ко второй относились поляки, возвращавшиеся домой из ФРГ, то есть из Западного Берлина. Их было немного, потому что власти неохотно разрешали выезд соотечественников на Запад. Хотя в последнее время паспорта все чаще стали выдавать желающим посетить страны с «отсталым общественным строем», не отказавшиеся от капиталистической системы ценностей и не вступившие на путь социалистического развития. Они должны были указать в паспортном отделе важную причину поездки и обязательно предоставить приглашение от гражданина, проживающего на Западе. Приглашающий должен был заявить в приглашении, что берет на себя все расходы на содержание гражданина ПНР. Конечно, орган, выдававший загранпаспорт, и гражданин, хлопотавший о поездке, знали, что приглашение – фикция. В последнее время его можно было приобрести за доллары на черном рынке. Везунчик, купивший приглашение и на этом основании получивший паспорт, вовсе не собирался ехать в гости. У тех, кто выезжал, были свои планы на пребывание за «железным занавесом». Чаще всего коммерческого характера. Польские туристы выезжали из страны, нагруженные польской водкой и сигаретами из сети валютных магазинов «Певекс». Товар они продавали на немецких блошиных рынках в два-три раза дороже. В страну возвращались, в основном, с приобретенной электротехникой: видеомагнитофонами, магнитофонами и все более популярными плейерами. Одна такая поездка в случае продуманного деньговложения без проблем приносила десятикратную прибыль. Неудивительно, что поездки в Западную Германию становились все популярнее.

Третьей категорией были те, кому повезло меньше, и у них был паспорт для поездок в страны народной демократии. Максимум, что они могли, это приобрести в «Орбисе» экскурсию по Восточному Берлину. В столице ГДР они продавали джинсы из «Певекса», солнечные очки от частников, российские перфораторы и даже перочинные ножи, которые продавали на местных рынках расквартированные в Польше советские солдаты. Домой выгодно было привезти тефлоновые кастрюли и чайники, скороварки, соковарки и недоступные в стране средства по уходу за новорожденными.

Всех пассажиров, ехавших в Польшу поездом Берлин-Познань, официально называвшимся «Беролина», объединяло одно: бурное выражение радости после пересечения границы. На станции Берлин-Лихтенберг застолье в поезде раскручивалось постепенно и скорее робко, а после пересечения польско-немецкой границы алкогольная эйфория захлестывала почти всех пассажиров. Некоторые пили на радостях, потому что смогли перехитрить таможенников, принципиально изымавших контрабанду, другие, у кого отняли часть перевозимого товара, заливали горечь поражения.

Таможенники были проклятьем. Полчища грабителей в зеленых мундирах бросались на поезд, как пираты на корабль, груженный золотом. Они забирали товар по своему усмотрению, но никогда не изымали всего полностью. Им хватало части добра, ввозимого в Польшу, так как они знали, что нельзя стричь овец догола. Они выбирали для тщательного досмотра лишь некоторых пассажиров, а остальных, менее подозрительных, оставляли в покое. Так, большинство вернувшихся в страну без проблем проходило через сети таможни.

Везло и Каролю Вуйтику, возвращавшемуся из Западного Берлина в этом году в седьмой раз. Каким-то невероятным и необъяснимым для него самого образом в немецком посольстве в Варшаве ему выдали визу на полгода. Всем выдавали на два месяца, а ему на целых шесть. Он не знал немецкого языка, поэтому не догадывался, что приглашение, купленное им на Лазаревском рынке, выписано Свободным университетом Берлина аспиранту кафедры археологии Средиземноморья в рамках бесплатных занятий с целью углубления полученных знаний. Достаточно было вписать в нужной графе имя и фамилию аспиранта, и можно было начинать процедуру. К счастью для Кароля, сотрудник Службы безопасности, выдававший паспорта, тоже не знал немецкого, поэтому не увидел ничего странного в том, что маляр Вуйтик Кароль, сын Мечислава, будет углублять знания по археологии. Впрочем, недостаточная социалистическая бдительность не была связана с недобросовестностью или необразованностью, причиной был серый конверт, где лежало сто марок, прилагавшийся к заявлению Вуйтика о выдаче паспорта. А работнику немецкого посольства было все равно, кто поедет по этому приглашению, так как в последнее время все сотрудники представительства точно выполняли распоряжение правительства в Бонне о том, чтобы не чинить препятствий полякам, желающим выехать в Германию, потому что большинство из них – это преследуемые в ПНР деятели оппозиции. В приглашении Вуйтика речь шла о 6-месячном обучении, поэтому старательный сотрудник выдал ему визу на полгода.

В очередной раз Кароль возвращался в Познань счастливый, потому что опять в его сумке лежали два дешевых магнитофона и четыре радиомагнитофона. И на этот раз таможенников не заинтересовал его багаж. Впрочем, его купе вообще не проверяли, поэтому на станции Куновицы, как только таможенники вышли, он и остальные коммерсанты сразу вынули из своих сумок бутылки с немецким пивом и виски из торговой сети «Альди». Стоило пожертвовать парой бутылок, потому что был важный повод выпить.

Поезд резко дернулся и снова стал замедлять ход. Кароль, в стельку пьяный, проснулся и осмотрелся вокруг. Он не сразу вспомнил, где находится. Но спустя минуту, когда глаза привыкли к темноте, он понял, что сидит в темном купе поезда. Вместе с другими пассажирами в приятной и дружественной атмосфере они опустошили несколько бутылок. Он почувствовал сухость во рту, но, к счастью, вовремя вспомнил, что между сиденьем и стенкой вагона спрятал еще одну бутылку «Берлинер Вайсе». Он нащупал округлые формы и довольный вытащил бутылку пива. Ножом осторожно снял крышку, а потом одним глотком выпил содержимое.

Он почувствовал, что мир снова приятно закружился, но при этом мочевой пузырь, не опорожняемый от самого Берлина, начал опасно пульсировать. Вуйтик резко поднялся и, бормоча что-то себе под нос, стал пробираться к двери, перелезая через протянутые ноги спящих попутчиков и сумки, поставленные на полу, потому что они уже не помещались на верхних полках для багажа. Через минуту он был в освещенном тусклым светом коридоре. Он осмотрелся вокруг и решил, что ему ближе в туалет слева. Его отделяло от него шесть купе и баррикада из больших сумок, наполненных дефицитным товаром, поставленных в несколько этажей вдоль всей трассы. Он двинулся в этом направлении, с трудом пробираясь. К счастью, в коридоре никого не было, не нужно было толкаться среди людей. Мочевой пузырь стал отзываться пронизывающей болью, расползающейся внизу живота. Он почти добрался. Осталось пройти мимо большой пирамиды багажа. Вдруг дверь между двумя вагонами открылась и оттуда вышли двое железнодорожников. Кароль, несмотря на усиливающуюся боль, прижался к стенке, чтобы пропустить двух мужчин. Но вскоре он понял, что совершил ошибку, потому что они не собирались идти вглубь вагона. Первый, худощавый и низкорослый, решительно двинулся вправо и вошел в туалет, а через некоторое время и второй исчез в небольшом помещении, с грохотом закрыв за собой дверь.

– Черт, – взвыл Кароль Вуйтик и почувствовал, что спешить больше некуда. Правая штанина его импортных джинсов стала неприятно мокрой.

12:15

У младшего лейтенанта Теофиля Олькевича из Воеводского комиссариата Гражданской милиции в Познани была срочная работа. Поэтому он злился. Кроме того, сегодня была выходная суббота, а он вынужден был работать. Он сидел в кабинете, который делил с двумя другими милиционерами, и писал на могучей печатной машинке «Лучник». Печатать он не умел. Он постоянно ошибался, нажимая не на ту клавишу, к тому же рычаги литер постоянно цеплялись друг за друга, и Олькевич, проклиная все на свете, поднимал крышку и разделял сцепившиеся литеры. После нескольких таких операций все пальцы были измазаны чернилами, поэтому его раздражение росло с каждой минутой и в этот момент достигало примерно шестого этажа «Окронгляка». Он был в кабинете один, его сослуживцы час назад поднялись этажом выше к девушкам из отдела кадров, которые, несмотря на выходной, пришли сегодня утром в комиссариат на торжественную встречу всех сотрудниц с комиссаром воеводства по случаю Международного женского дня. Коллеги заранее купили на собранные деньги несколько букетов гвоздик на Ежицком рынке и пошли вручить женщинам по случаю их праздника. Теофиль тоже скинулся на цветы и хотел идти наверх, потому что посиделки в отделе кадров могли быть вполне приятными. Женщины каждый год в знак благодарности покупали своим коллегам что-нибудь из спиртного. В этот день даже старшие по званию офицеры выпивали за здоровье прекрасных дам, и никто не возмущался по поводу распития спиртных напитков на рабочем месте. Теофиль определенно любил выпить и поэтому сейчас злился еще больше из-за того, что был вынужден сидеть за машинкой, печатать идиотские показания мелкого мошенника и воришки Филипяка Мариана, сына Тадеуша, обворовывавшего одиноких женщин на территории всего воеводства. Он должен был сделать это сам, потому что сегодня не мог пойти к девушкам из машинописного бюро и попросить набрать текст.

И вообще ему хотелось выпить, в это время все вокруг праздновали, а он сидел здесь, стучал по клавишам, и у него плохо получалось. Он охотно послал бы все это куда подальше, но его начальник, майор Мартинковский, уже договорился с прокурором района Вильда, чтобы тот рассмотрел материалы дела и принял решение об избрании меры пресечения в отношении задержанного Филипяка Мариана, сына Тадеуша, уже отсидевшего положенные 48 часов до выяснения обстоятельств. Мартинковскому тоже неудобно было беспокоить прокурора Витковского в женский день, но что поделать. Теофиль, занимавшийся этим делом в воеводском комиссариате, знал, что он должен это написать и точка.

Он остановился на минуту и полез в шкафчик. Там стояла почти допитая вчера бутылка «Балтийской». Он взял ее, посмотрел на этикетку с изображением корабля на голубых балтийских водах, а потом на бутылку на просвет. Он недовольно надул губы, определив, что жидкости осталось совсем немного. Нельзя, чтобы оставшееся испортилось, подумал Олькевич и быстро допил водку прямо из бутылки. Он поставил ее обратно в шкафчик и вынул из кармана пачку сигарет «Экстра» крепких без фильтра. Эти сигареты он любил больше всего. Хоть вонь от них была невыносимой, но они, по мнению младшего лейтенанта, были намного лучше других, доступных в киосках «Рух» табачных изделий. В последнее время в продаже стали появляться новые импортные сигареты, российские «Космос» и югославские «ДС». Но Теофиль не любил чужой продукции. Он предпочитал отечественные сигареты, несмотря на запах тлеющего старого матраца. Потому что «Экстра» крепкие он курил уже более десяти лет.

Хоть карточки на сигареты отменили год назад, раздобыть самые популярные было непросто. Олькевич крутился как мог и доставал сигареты в нескольких киосках одновременно. Благодаря своим многочисленным знакомствам у него всегда была возможность выпросить у знакомых продавщиц несколько пачек из-под прилавка.

Из внутреннего кармана пиджака он вынул металлический пистолет, радостно на него посмотрел и нажал на спусковой крючок. Из дула вылетел язык пламени, от которого он прикурил сигарету.

Олькевич очень гордился своей новой зажигалкой. Уже несколько дней, то есть с момента ее покупки на барахолке, он использовал каждый удобный случай, чтобы дать кому-нибудь прикурить. Зажигалка, выпущенная в СССР, на первый взгляд выглядела, как настоящий пистолет. Неудивительно, что он уже напугал несколько человек. Мирек Бродяк, его коллега из отдела, так разозлился из-за того, что Теофиль направил на него пистолет, что даже хотел отобрать у него игрушку и выбросить в окно. Олькевич спас ценный предмет и так сильно обиделся на старшего лейтенанта, что тому целый час пришлось уговаривать коллегу выпить по рюмочке в знак примирения.

Он спрятал зажигалку в карман и вернулся к работе. Вдруг на соседнем столе зазвонил телефон. Теофиль выругался себе под нос, недовольный, что кто-то смеет ему мешать, но он считал себя добросовестным работником, поэтому оторвался от стула и подошел к аппарату.

– Олькевич, что надо? – проворчал он. – Никого нет, я здесь один, женский день ведь. Праздник, – терпеливо объяснял он кому-то надоедливому. – А майора Мартинковского сегодня нет и уже не будет, потому что он едет в прокуратуру. А вообще, кто говорит? А вы там, Млечак, не празднуете Международный женский день? Ладно, если майор придет, я ему скажу, но, скорее всего, он сегодня даже не позвонит.

Олькевич положил трубку и злющий как черт вернулся к столу. Что за люди, подумал он, даже в такой день им хочется всем надоедать. Ну и что с того, что они нашли чью-то руку. Если нашли, пусть ищут дальше, пока не найдут все остальное, и тогда посмотрим, что из этого получится. Как всегда, наткнулись на что-то провинциальные увальни, не знают, что с этим делать, и давай звонить в воеводский комиссариат.

Распсиховавшись, он слишком сильно нажал на клавишу машинки, и старая лента порвалась. Этого еще не хватало. Он ударил кулаком по столу и вскочил со стула. Нельзя так, чтобы они там выпивали, а я здесь вкалывал, сказал он себе.

Он вынул из верхнего ящика стола расческу, быстро поправил волосы, зачесанные на лысину. Пятидесятилетний младший лейтенант Олькевич стеснялся своей лысины, поэтому волосы сзади старательно зачесывал на лоб, чтобы казалось, что у него роскошная прическа. Он надел пиджак. По привычке застегнул нижние пуговицы, но сразу же расстегнул. Некоторое время назад он заметил, что сшитый для него еще в 70-м костюм стал меньше и не очень хорошо выглядел на выступающем животе. Он предпочитал ходить в расстегнутом пиджаке, чтобы никому не давать повода для неприятных замечаний по поводу его туши.

Все из-за старшего лейтенанта Бродяка. Олькевич сам не обратил бы на это внимания, потому что не заботился о таких мелочах, как подходящий пиджак. Главное, чтобы в плечах все было в порядке, и ткань не была слишком заношенной. А эти маленькие дырочки от сигарет вообще не заметны.

Бродяк увидел как-то, что он застегивает пуговицы на животе, и сказал ему, что застегнутый он выглядит, как мешок картофеля, обвязанный веревкой. Теофиль что-то проворчал и расстегнул пуговицы. После этого он всегда ходил в расстегнутом пиджаке.

Он еще раз пригладил волосы, посмотрел на черные форменные ботинки и вышел из кабинета, хлопнув дверью. Он пошел наверх к кадровикам проверить, что еще осталось после празднования.

г. Опаленица, 12:20

Сержант Влодимеж Млечак из городского комиссариата в г. Опаленица, как все нормальные мужчины, праздновал женский день. Он даже купил жене букет из трех красных гвоздик с аспарагусом, перевязанный красной ленточкой. Он встал в шесть утра, чтобы успеть перед дежурством и очередями в цветочном магазине. Как сотрудник милиции при исполнении он мог, конечно, подойти к прилавку и потребовать обслужить его вне очереди, но ему было неудобно, потому что в небольшой Опаленице его все знали, люди стали бы сплетничать, что он злоупотребляет служебным положением во время покупок. Он предпочитал встать пораньше, чтобы его никто не обговаривал.

Млечак хотел вручить букет сразу после работы. Утром, когда он пришел в комиссариат, он взял бутылку из-под молока, стоявшую за шкафом в углу кабинета, налил в нее воды и сунул туда гвоздики. Сейчас он посмотрел на цветы, стоявшие на окне, и подумал, что понятия не имеет, когда отнесет их своей жене. Хуже всего, что он не знал, когда сможет произнести тост за здоровье супруги, а ведь в кооперативе рядом с цветочным магазином он купил бутылку «Ржаной экспортной», которую приберегла для него знакомая, пани Кристина. Бутылка лежала на дне коричневой сумки, стоявшей возле стола, и ждала своего часа. Недовольный Млечак подумал, что симпатичная бутылка может его вообще не дождаться. Все из-за Маслянки Здислава, появившегося два часа назад в комиссариате и заявившего, что он нашел что-то странное.

Маслянка был железнодорожником. Он работал на станции в Опаленице и занимался ремонтом электрооборудования. Он пришел в отдел милиции, а точнее прибежал, запыхавшийся, и едва мог говорить. Млечак налил ему газированной воды из сифона, стоявшего на его столе, очень хорошего сифона, не стеклянного, заправлявшегося в пункте заправки сифонов, а новенького, с газовым баллоном, блестевшего серебристо-красными боками, привезенного из поездки в Чехословакию. Он протянул ему стакан газированной воды и сказал выпить, а потом успокоиться и рассказать все по порядку. Маслянка выпил залпом, закурил «Популярные» и начал рассказывать, как приказал Млечак, то есть не переливая из пустого в порожнее.

– До обеда приехал пассажирский из Нового Томыселя, – рассказывал железнодорожник, – а я уже был немного того и не лез к электричеству, согласно инструкции, чтобы выпивши не браться за электрооборудование, чтобы ненароком не пришибло. Я ходил для видимости с монтерской сумкой возле трансформатора. Так я ходил и ждал, когда можно будет исчезнуть из поля зрения мастера Яжембяка. Я думал, чтобы заскочить еще к рабочим, потому что они там, начальник, выпивали за здоровье женщин, как во время праздника положено. Мастер наконец меня заметил и сказал, что идет поговорить с дежурным, а я побежал в сторону склада, где есть социальная комната. Но не добежал. Когда я перепрыгивал через рельсы, то заметил что-то светлое, что лежало на деревянной шпале. Я подошел проверить, что там лежит, ведь из поездов разные вещи выпадают. Однажды мой знакомый Здих Дептала нашел целый пакет, кто-то потерял. Хорошо, что не было никакой записки, неизвестно было, кому отдавать. А если не написано, чье это, значит ничье. А вообще Дептала сказал, что все равно бы не отдал. Если кто-то выбросил, значит ему не нужно. Тем более внутри не было ничего ценного, только несколько блоков сигарет «Мальборо» и какие-то шмотки. Кто бы стал возвращать «Мальборо»?

– Не болтай, Маслянка, о сигаретах. Ближе к делу, – разозлился Млечак.

Маслянка отпил воды из стакана.

– Ну так, пан сержант, докладываю, что как только я подошел к тому, что там лежало, то подумал, что, может, мне сегодня повезло, и кто-то из берлинского поезда потерял кошелек. Но как только я подошел ближе, то понял, что это не кошелек, а обычная перчатка. Даже хотел ее оставить, но что-то меня дернуло, и я наклонился за ней. Ну и облом, пан сержант, – махнул рукой Маслянка.

– Это не перчатка?

– Какая там перчатка, хоть и из кожи, и с пальцами… Человеческая рука и вся в крови. У кого-то из поезда отвалилась.

Млечак недоверчиво посмотрел на железнодорожника:

– Что ты несешь, Маслянка, как чья-то рука могла выпасть из поезда?

– Я тоже так подумал, пан сержант. А если отвалилась, то, может, можно ее пришить, так я ее взял, а вы уже по своим телефонам проверите, это из поезда из Берлина или из Познани. Потому что тот, кому руку оторвало, остался в этом поезде без нее. Ну, так будет известно, чья это… Может, он ее ищет где-то там, не знаю… – Он замолчал, немного смущенный, и посмотрел на сержанта.

– Как взял? – спросил недоверчиво Млечак. – Ты забрал ее с рельсов?

– Да. Надо было оставить, чтобы собака съела? Так нельзя, не по-христиански это…

Он посмотрел на милиционера, выражение лица которого стало каким-то странным, а затем поставил на колени свою монтерскую сумку, отстегнул клапан и вынул из нее небольшой сверток, завернутый в газету «Голос Великой Польши». Он положил его на стол перед Млечаком. Под бурыми пятнами проглядывался портрет улыбающейся женщины с букетом цветов под заголовком «Цветочек для Евы».

Милиционер молча наклонился над свертком и осторожно ручкой «Зенит» отвернул край газеты. Он посмотрел на посиневшие пальцы, окровавленное запястье, затем на железнодорожника Маслянку, а потом на цветы в бутылке из-под молока.

– Вот и конец женского дня, – проворчал себе под нос сержант.

– Что? – спросил Маслянка.

– Откуда ты только взялся?

– А-а, – сразу понял железнодорожник. – Так я пойду, да? – неуверенно спросил он, поглядывая на милиционера.

– Сиди здесь, Маслянка, мне нужно позвонить начальству. А потом пойдем на место происшествия, то есть этой находки, чтобы найти остальные части… Ну и протокол нужно составить.

– Я уже все осмотрел, там ничего нет, на рельсах, пан сержант. Я все проверил. А вообще мне надо домой. Надо, начальник, вино купить и с соседом Стаховяком выпить за здоровье женщин…

– Про дом пока забудь, Маслянка. Не нужно было шариться и находить человеческие руки, – подытожил сержант Млечак и потянулся к телефонной трубке. Он решил, что проблемой рук должен озаботиться кто-то более важный.

г. Познань, 12:35

Маженка Конопка перешла на другую сторону улицы к продуктовому, потому что в дежурке ей сказали, что здесь должен появиться кофе по случаю женского дня. Она стала в очередь, растянувшуюся на всю улицу, а это верный признак того, что товар будет. Когда она была уже в середине очереди, заведующая распорядилась, что раз кофе мало, выдавать будут по одной упаковке, а не по две, как вначале. Те, что стояли впереди, стали орать, что это их не волнует, должно быть так, как было вначале. Те, что стояли сзади, стали возмущаться, чтобы продавали по одной, потому что они здесь стоят не для того, чтобы ничего не получить. Началась такая перепалка, что заведующая сказала, что вообще не будет ничего продавать. Женщины еще немного постояли, покричали, но, к счастью, появился участковый Владик Мильчинский и сказал, что продавать больше не будут, если заведующая магазином так сказала, пусть расходятся, а если нет, он разберется с ними как с нелегальным собранием и перепишет данные каждой по отдельности. Женщины стали расходиться, и Маженка тоже хотела уйти, но Владик ее заметил и позвал внутрь магазина. Он сказал заведующей, что это пани из отдела кадров комиссариата, и ей нужно продать то, что она попросит. Заведующая в знак благодарности за наведение порядка дала ей пять упаковок кофе «Восток» и Владику столько же, и еще по бутылке сангрии каждому.

– Я такого сиропа в рот бы не взял, это для женщин вино, а кофе, почему нет, – сказал Олькевич, минуту назад появившийся в дверях кабинета кадровиков. Он сказал о кофе, но при этом улыбнулся и приложил руку к шее, чтобы все поняли, что он не собирается его пить.

Пани Иренка Трушковская, рассказавшая историю происхождения кофе и вина, посмотрела с улыбкой на младшего лейтенанта:

– А что вы, пан Теофиль, так поздно к нам пришли? Я уже подумала, что вы о нас забыли.

– Ну что вы, пани Иренка, – оправдывался Олькевич. – Нужно было кое-какие бумаги оформить, потому что срочное дело.

Он подошел к большой женщине, весившей как минимум сто килограммов. Ее голову украшала по случаю праздника химзавивка, напоминающая стог сена. Теофиль наклонился и галантно поцеловал пухлую руку в золотых кольцах.

– Поздравляю милых дам, здесь присутствующих, в связи с праздником. А цветы коллеги уже вручили. Добавлю, что и от моего имени тоже, – сказал он, поправляя сползающие вниз волосы.

Он посмотрел на рыжеволосого старшего лейтенанта Бродяка и рослого, грузного водителя сержанта Гжегожа Коваля, рассевшихся на стульях перед столом пани Саши. Пани Саша недавно стала работать в отделе, но уже успела разбить несколько милицейских сердец. Стройная 20-летняя блондинка, с пухлыми губами, всегда накрашенными ярко-красной помадой, в облегающих пышный бюст импортных свитерах производила впечатление на многих мужчин. Олькевич, наверняка, тоже бы ее заметил, если бы под блузкой вместо бюста были две полные бутылки по пол-литра. Он посмотрел на нее, криво усмехнулся, а потом широко заулыбался пани Иренке. Инстинкт старого алкоголика безошибочно подсказывал ему, кто здесь заведует алкоголем.

– Садитесь, пан Теофиль. Кофе скоро будет и пончики тоже, но сначала штрафной для опоздавших.

Она указала на свободный стул у своего стола и поплыла к небольшому шкафу, на котором стояли стаканы, несколько бутылок и тарелка с пончиками.

В кабинете стояло шесть столов. Обе стены – та, что напротив окон, в которой был дверной проем, и стена справа были заставлены под потолок шкафами и полками. На них стояли папки с документами, но это не были личные дела сотрудников. В них была рабочая документация, собиравшаяся неизвестно зачем на протяжении многих лет. А папки с данными всех сотрудников комиссариата хранились в специальном помещении за солидной металлической дверью. Доступ к нему был только у сотрудников, уполномоченных самим комиссаром, и, конечно, у самой важной персоны, знавшей все про всех, потому что это она комплектовала дела и расставляла папки, то есть у пани Иренки. Среди них было также личное дело младшего лейтенанта Теофиля Олькевича, в котором подробно описывалось прохождение им службы в органах.

Теофиль попал в Гражданскую милицию в середине 50-х. Он был обычным патрульным, в обязанности которого входило патрулирование и дежурство в комиссариате Познань-Новый город. Он патрулировал центр города, Старый город и Хвалишево, район с нехорошей репутацией, где он сам родился и вырос. Начальство быстро оценило тот факт, что Олькевич знает в этой части Познани каждый дом, двор и, главное, каждого человека. После курсов по подготовке сержантского состава в школе милиции в г. Пила ему выдали сержантские лычки и определили на должность участкового. Это было золотое время для Теофиля. Хорошо знакомый с местными порядками, а, главное, осознающий свой статус в Хвалишево, он быстро организовал группу информаторов, доносивших ему о каждом важном событии в местной среде. Барыги, мелкие воришки и девушки легкого поведения, все местные, живущие на левые доходы, должны были делиться каждый месяц с участковым Олькевичем. Взамен он гарантировал им неприкосновенность и защиту.

Эта идиллия продолжалась, пока на Олькевича не обратили внимания коллеги из Службы безопасности, сделавшие ему предложение, от которого он не мог отказаться. Они предложили ему перейти к ним, и Теофиль вынужден был согласиться. Однако быстро стало ясно, что Олькевич, прекрасно справлявшийся с обязанностями участкового, для политической работы был непригоден. В его рапортах говорилось лишь о настроениях, но не было никакой конкретной информации. После нескольких лет работы в качестве неэффективного сотрудника его перевели на кабинетную работу. Казалось, за письменным столом он дождется пенсии. Однако в стране было введено военное положение. 13 декабря его, самого ненужного сотрудника, начальник командировал в отдел уголовного розыска Воеводского комиссариата. Он должен был стать связным между уголовным розыском и Службой безопасности, помогать оперативникам в делах, связанных с внутренней безопасностью. Теофиль понятия не имел, что это значит, но охотно согласился, так как до него дошло, что он может вернуться на улицу. В декабрьской неразберихе он быстро смог выхлопотать перевод, и с этого момента младший лейтенант Теофиль Олькевич снова был в своей стихии.

У начальницы отдела кадров был самый большой, заваленный огромной кипой бумаг стол. Олькевич присел рядом и оперся одной рукой о стол, на котором лежали запечатанные в фольгу упаковки колготок, которые женщины традиционно получали в подарок от комиссара по случаю своего праздника. Пани Иренка подошла к нему и подала стакан, наполненный прозрачной, бесцветной жидкостью. Мужчина с благодарностью посмотрел на огромную «официантку» и залпом выпил содержимое стакана.

– Девчата, налейте пану Миреку и Гжесю, – защебетала начальница и тяжело опустилась в кресло по другую сторону стола.

– А майора Мартинковского сегодня не было? – спросил Теофиль и осмотрел кабинет, как будто опасаясь, что его начальник неожиданно выскочит из-за стола. Несмотря на то, что Мартинковский был моложе почти на 20 лет, Олькевич побаивался своего начальника. Хотя они давно перешли на «ты» и вместе выпили не одну бутылку, младший лейтенант чувствовал дистанцию между ними, прежде всего, из-за разницы в звании, а еще какой-то странной, необъяснимой боязни, которая просыпалась где-то глубоко внутри Теофиля, когда Мартинковский появлялся на горизонте.

– Кстати, Теось, – невнятно сказал старший лейтенант Бродяк, по которому было заметно, что алкоголь постепенно начинает действовать на его мозг. – Я должен был тебе сказать, но забыл… – он улыбнулся, глядя на пани Сашу, игриво захлопавшую накрашенными ресницами. – Я должен был тебе сказать, что Фред Мартинковский заходил сюда минуту назад и просил тебе передать: то, что ты там пишешь, может подождать до утра, прокурор позвонил ему, что вынесет решение без материалов дела, а папку с этими бумажками нужно привезти ему завтра утром.

– Прокурор – тоже человек, и ему нужно выпить в женский день, а не заниматься ерундой, – сказал сержант Коваль, выливая в рот остатки сангрии из стакана. Он не пил водку, потому что, объяснил он, едва переступив порог отдела кадров, ему, как водителю, следует быть осторожнее, всякое ведь может случиться.

– Ура, – обрадовался младший лейтенант Олькевич и сильно хлопнул себя по ноге, как будто гора спала с его плеч. – Значит, пани Иренка, я могу принять на вторую ногу.

Сказав это, он протянул в ее сторону руку с пустым стаканом.

13:48

На железнодорожных путях Центрального вокзала в Познани стояло несколько грязных и обшарпанных пассажирских вагонов. С правой стороны тянулось в бесконечность железобетонное ограждение вагоноремонтного завода. За ним видны были угрюмые, поросшие лишайником, с потеками воды серые стены ремонтных мастерских, поглядывающих на поезда пустыми глазницами окон без стекол. На фасаде одного из зданий был лозунг, написанный еще во времена Герека белой краской, а сейчас заметно побледневший, но по-прежнему выделяющийся на сером фоне: «Завтра социалистической родины строится сегодня». На рельсах ближе к вагоноремонтному заводу стояли две желто-синие электрички. Оба поезда вернулись с трассы рано утром, а отправлялись обратно после обеда. Это были типичные рабочие поезда, обслуживавшие пригородные маршруты, развозившие людей, возвращавшихся с работы в Познани. В выходную субботу они превращались в торговые поезда, когда в Познань приезжали люди, уверенные, что в местных магазинах им удастся раздобыть что-нибудь интересное, что невозможно было найти в их населенных пунктах. Считалось, что воеводский центр снабжается лучше, чем провинция. В этом была доля правды. Воеводское торговое предприятие и Всеобщий потребительский кооператив развозили товары по магазинам в соответствии с принятой разнарядкой, так, например, в Шамотулы попадали костюмы, в Мурованую Гослину – мужские ботинки, в Опаленицу – галстуки, а в торговый центр «Альфа» в Познани попадали все товары одновременно. Отсюда убеждение, что в Познани можно все купить. Особенно, когда в праздничные дни, такие как 8 марта, выбрасывали товар, чтобы отметить праздник чем-то менее повседневным. Если сегодня кто-то попал в «Альфу» или «Окронгляк», он мог вернуться домой с женскими сапогами или болгарскими сумочками из искусственной кожи и даже с джинсами предприятия «Одер».

Две пустые электрички ожидали покупателей, после обеда возвращавшихся домой с трофеями. Уборка в вагонах заключалась лишь в том, чтобы выбросить мусор из алюминиевых урн и забрать вещи, оставленные рассеянными пассажирами. Этим занимались уборщицы утренней смены. Сейчас по тропинке между двумя электричками, в сторону международного состава, вечером отправлявшегося из Познани в Берлин, шли четыре женщины. Это был приличный поезд, которым, кроме наших, ездили также иностранные гости. Поэтому уборка в нем была серьезной работой. Следовало пропылесосить все купе, в том числе сиденья, протереть окна и даже вымыть туалеты.

Работы было много, а удовлетворения мало, как говорила Кристина Врубель, начальница бригады уборщиц. Но кто-то должен работать, чтобы эти из-за рубежа видели, что у нас тоже культурно, объясняла она своим подчиненным.

Удовлетворение действительно было небольшим, потому что в международном составе уборка делалась непосредственно перед отправлением, а не по прибытии. А ведь именно по прибытии можно было рассчитывать на самые интересные находки. Люди оставляли недокуренные пачки иностранных сигарет, пиво в жестяных банках или бутылки с недопитыми напитками покрепче. Увы, этот радужный мир был недоступен уборщицам. Порядок по прибытии на станцию наводила бригада поезда, и ни за что на свете жадные проводники не могли позволить, чтобы их выручили отзывчивые женщины.

Но нельзя сказать, что после этого уже ничего невозможно было вынести из таких поездов. Оставались еще мусорные урны в купе, которые железнодорожники осматривали поверхностно. А уборщицы должны были выбрасывать из них мусор. Поэтому всегда можно было что-нибудь найти. Ценным трофеем были полиэтиленовые пакеты с яркой рекламой. С такими пакетами иностранцы почему-то обращались как с обычным мусором. А в Польше такой пакет можно было продать на барахолке по хорошей цене. Неудивительно, ведь модная и элегантная женщина предпочитала стоять в очереди под мясным с ярким полиэтиленовым пакетом с надписью Coca Cola, чем с никудышной сеткой из вискозы или, еще того хуже, с колхозной холщовой сумкой.

Иногда в одном берлинском составе можно было найти несколько пакетов. Кроме того, всегда попадались какие-нибудь мелочи, не замеченные предыдущими уборщиками. Расчески, дезодоранты, распечатанные упаковки прокладок, мыло и даже полотенца в туалетах, а еще западные газеты. Уборщицы продавали их странным мужчинам, приходившим время от времени за новой партией. Женщины шептались между собой, что это какие-то люди, знающие немецкий и работающие в университете. Никто не знал, зачем им эти газеты, но, если платят, зачем спрашивать. Пусть читают на здоровье, говорила Врубель и брала с них как за свежий «Познанский экспресс».

Возле первого вагона берлинского поезда женщины со щетками в руках остановились.

– Пани Криштофяк, берите сегодня первый, ты Беатка – второй, Мариола – третий, а я возьму четвертый. Их всего восемь, значит, каждой по два.

Начальница бригады Врубель вынула из кармана халата ключ, открыла первый вагон и пошла дальше. За ней пошли две уборщицы помоложе. Старшая в бригаде, пенсионерка Криштофяк, несмотря на внушительный вес, взобралась по лестнице с ловкостью, в которой ее на первый взгляд трудно было заподозрить. Она быстро пошла по коридору и начала осматривать каждое купе. Сначала она искала вещи, лежавшие сверху и на полу под сиденьями. Во втором купе на столике она обнаружила газету, но сразу выбросила ее в мусорный пакет, когда увидела, что это «Нойес Дойчлянд» из ГДР, за эту мерзость никто не дал бы и ломаного гроша. Криштофяк после стольких лет практики научилась безошибочно отличать стоящие газеты от бесполезной макулатуры из ГДР. К счастью, в других купе она нашла несколько западноберлинских газет и даже один «Плейбой», упавший под сиденье, наверное, поэтому его не заметили железнодорожники. Довольная, она положила прессу в сетку, которую всегда носила в кармане рабочего халата, и пошла в сторону туалета, чтобы начать более тщательный осмотр.

Она взялась за ручку и хотела открыть дверь, но та не поддавалась.

– Что такое? – не поняла она.

Она поднажала плечом, еще сильнее, но дверь не открывалась. Не собираясь отступать, она вынула из кармана халата такой же ключ, которым открыла вагон начальница бригады. Повернула ключ в замке и толкнула, уверенная в успехе. Дверь немного приоткрылась, но она не смогла открыть ее шире. Что-то блокировало дверь изнутри.

– Какой-то пьяница там лежит? – спросила она как будто себя, но настолько громко, чтобы пьяный пассажир, если он там действительно был, все слышал. Никто не ответил, поэтому она попробовала еще раз:

– А ну вставай, не то врежу тряпкой. Пошевеливайся, алкаш.

В ответ тишина. Это уж слишком. Она сунула в щель ручку щетки и нажала изо всех сил. Она почувствовала, что дверь понемногу поддается. Она сунула в щель ногу и еще раз нажала. Вход в туалет освободился настолько, что она могла попробовать втиснуться в небольшое помещение. Она убрала ногу и посмотрела вниз. Ей сразу стало нехорошо. Она никогда не любила вида крови. Даже небольшая ранка могла вызвать у нее головокружение. А здесь крови было так много, что Криштофяк чуть не упала. Пол в туалете выглядел так, как будто кто-то разлил ведро красной краски, пока писал первомайские лозунги. Хуже всего, что кровь пристала к подошве, и когда она с отвращением переставила ногу, на полу осталась красная полоса.

Женщина схватилась за края дверного проема, чтобы не упасть на испачканный пол. За дверью что-то качнулось и оттуда выпала безжизненная рука, точнее ее часть. Там, где должна быть кисть, была лишь искалеченная кровавая масса.

Уборщица Криштофяк почувствовала, что ей трудно дышать, но лишь на долю секунды. Вскоре она уже ничего не чувствовала. С грохотом она упала на пол.

14:30

У старшего лейтенанта Леона Кудельского из железнодорожного комиссариата на Центральном вокзале в Познани противно першило в горле. С самого утра было это неприятное чувство, но он думал, что все из-за праздничного дня. Сегодня все пили за здоровье женщин, а он даже не понюхал. Не считая, конечно, одной бутылки пива «Лех», которую он выпил, как только пришел на работу. Но даже в такой день он не употреблял ничего крепче. Старший лейтенант Кудельский был принципиальным человеком и считал, что на работе нельзя пить, тем более на такой ответственной, как у него. Он отвечал за железнодорожный вокзал, со всеми перронами и подземными переходами, а еще за прибывавшие и отправлявшиеся поезда. Короче говоря, безопасность тысяч людей зависела от того, насколько адекватно он будет реагировать в критической ситуации. А реагировать он умел. Вот вчера, например, он так приложил одному дебоширу, что пришлось вызывать «скорую».

Он сам виноват, говорил подчиненным старший лейтенант. Если бы не заблевал нам весь стол, получил бы разок для профилактики. Но, если он так с нами, Гражданской милицией, поступил, нельзя безучастно наблюдать, как оскорбляют честь мундира.

Вот и приложил дубинкой, но с чувством меры. Так, чтобы запомнилось, но без причинения тяжкого вреда здоровью. Это чувство меры у него было благодаря тому, что он не пил, с гордостью подумал милиционер. Если бы я напивался на работе, может, разозлился бы очень сильно. А так задержанный получил ровно столько, сколько причиталось, по-божески.

Старший лейтенант Кудельский выбросил сигарету, затушил на тротуаре, поправил китель и направился к выходу Западного вокзала. Он смотрел, как толпы входящих и выходящих людей расступаются перед ним из уважения к мундиру. Слева, за книжным киоском, стояли автоматические кассы, в которых можно было купить билеты до ста километров. Он посмотрел в ту сторону, потому что рядом с автоматами всегда крутилась шпана, пытавшаяся кинуть пассажиров на мелочь. На этот раз там никого не было. Кудельский усмехнулся в пышные черные усы. Он подумал, что среди них, наверняка, разошлась весть о том, что он, начальник комиссариата, курит на вокзале, и они предпочли не нарываться.

Для видимости он прошелся вдоль касс, окинул хозяйским взглядом автоматы и покупателей билетов, а затем двинулся в сторону перехода, ведущего от Западного вокзала к Центральному. Старший лейтенант любил сам патрулировать участок. У него было для этих целей несколько сотрудников, но он считал, что должен подавать пример, и поэтому несколько раз в день обходил всю территорию. Он был уверен, что нет ничего лучше для поддержания дисциплины, чем личный пример. Перед книжным киоском он остановился. Со стороны казалось, что он выбирает среди выложенных в витрине книг что-нибудь подходящее. Но книги его совсем не интересовали. Некоторое время назад он сделал открытие, что таким образом можно, не привлекая внимания, наблюдать за тем, что происходит у входа в здание вокзала. В витрине киоска все отражалось как в зеркале. Это был очень хитроумный ход. Он как будто смотрел на книги, а на самом деле наблюдал за входом, отвернувшись спиной к нему. Но не он это придумал. Он лишь воплотил идею в жизнь после просмотра фильма «Операция Арсенал». Там один из героев, солдат движения сопротивления в гражданской одежде, смотрел на витрину магазина и видел, как приближается фургон с заключенным. На следующий день старший лейтенант, посмотревший фильм в кинотеатре «Балтика», решил, что стоит попробовать. Он выбрал книжный киоск на Западном вокзале, потому что он располагался почти на линии входа. Оказалось, что это действительно идеальный наблюдательный пост. Все могли подумать, что милиционер с интересом разглядывает книги, а он смотрел на все, что угодно, только не на литературу. Книги казались ему скучными, он считал, что настоящая жизнь здесь, на перронах. Он даже знал одного писателя, сидевшего у него под арестом после задержания за пьяный дебош в баре «Варс» на Центральном вокзале.

– Этот писака, что писал книги, – рассказывал Кудельский своему коллеге из городского комиссариата, – писал о каких-то там делах из истории. Но о том, как устроил драку в баре и как мы его посадили, писать не хотел. Когда я ему это предложил, он мне сказал, что этот повседневный бардак каждый может увидеть своими глазами, а людям нужно что-то возвышенное. А что такого возвышенного в водке и рвоте…

И поэтому старший лейтенант не любил читать, иногда газеты, но в них тоже не все. Первые страницы были очень скучными, в середине немного лучше, а самыми интересными были последние, то есть спорт и некрологи. Он любил спорт, потому что был болельщиком футбольного клуба «Лех», и его интересовало все, что происходит на чемпионате, а в некрологах всегда можно было найти кого-то знакомого.

– Есть «Мост слишком далеко», – сказала продавщица пани Ванда, улыбаясь милиционеру с заговорщицким видом. – Только для особых клиентов, из-под прилавка, потому что это о войне на Западе. О парашютистах, – добавила она.

– Нет у меня времени на глупости, а настоящая война здесь, на вокзале и на дороге, – отмахнулся он и хотел уйти, но вдруг в витрине книжного киоска увидел, что на вокзал пришел сотрудник службы охраны железных дорог Майхшак. Он остановился у входа и стал нервно оглядываться по сторонам. Наконец он заметил Кудельского и побежал к нему.

– Что случилось, пан Майхшак, так бежите, что скоро фуражку потеряете, – рассмеялся старший лейтенант.

– Как не бежать, пан старший лейтенант, когда у нас в берлинском вагоне труп, – сказал встревоженный охранник. Он говорил так нервно, что пани Ванда наклонилась ближе к окошку, чтобы не пропустить сенсацию, которой она сможет поделиться с работницами касс.

– Как в берлинском? Берлинский ведь отправляется только в 19:52, – удивился Кудельский.

– Да нет, пан старший лейтенант, в том, что прибыл утром. Мертвый мужчина.

– Напился до смерти по случаю женского дня? Так нужно «скорую» вызвать, чтобы его обследовали.

– Точно напился, как тот в прошлом году, оставшийся лежать на багажной полке и только, когда поезд возвращался обратно к немцам, таможенники его разбудили и прямо в вытрезвитель… – вмешалась в разговор продавщица, но сразу умолкла, потому что Кудельский махнул рукой, строго на нее посмотрел, нахмурив брови, после чего повернулся к Майхшаку, заслоняя собой окошко киоска.

– Может, и напился. Только водку ему кто-то залил в горло, потому что сам он не мог, – сказал охранник.

– У нас все могут, – не унималась продавщица.

– Это точно. У нас все могут, – поддержал ее повидавший жизнь офицер.

– Ну так для этого нужны руки, чтобы бутылку поднести, а у этого рук нет.

– Как нет? – не мог понять старший лейтенант.

– Потому что кто-то их отрезал.

– Господи, может, поезд по ним проехался, как тому мужчине в Вильде, уснувшему на трамвайных путях, трамвай ему по рукам проехался, а тот не знал, что случилось, и только на следующий день, когда протрезвел… – со скоростью пулемета затараторила пани Ванда, но не договорила, потому что милиционер так на нее посмотрел, что она забилась в угол киоска.

– Тихо, – прикрикнул старший лейтенант Леон Кудельский, в жизни многое повидавший, но чтобы какой-то труп с отрезанными руками валялся на его вокзале, такого еще не было. Разозлившись не на шутку, не теряя больше времени на рассуждения, он побежал к переходу, проходившему под железнодорожными перронами. Быстро добежал до четвертого и поднялся вверх по ступенькам. Майхшак бежал следом. На перроне они поравнялись.

– Там возле ограждения завода стоит берлинский, – объяснил охранник, указывая направление рукой.

Им пришлось немного подождать, пока на перрон въедет скорый поезд из Варшавы, перерезавший им путь. Несмотря на толпу входящих и выходящих, они забрались в вагон, протиснулись по забитому людьми коридору и вышли с другой стороны поезда. Затем по путям добрались на место. Берлинский поезд можно было узнать издалека, потому что он заметно отличался от других составов, стоявших на путях. Те, что ездили по стране, были грязными и обшарпанными. Иностранный выглядел, как будто недавно сошел с конвейера Вроцлавского вагоностроительного завода.

Рядом с последним вагоном стояла группа женщин и мужчин. Это были уборщицы и работники железной дороги в рабочей одежде. По-видимому, известие о страшной находке разлетелось по вокзалу со скоростью света. Стоявшие у вагона люди, заметив милиционера и охранника, отошли от двери, а вперед вышла начальница бригады уборщиц.

– Он там лежит, в туалете. – Она указала на открытую дверь вагона. – Зарезанный, как свинья.

– Мертвый, – добавила вторая уборщица.

– Руки ему отрезали, – сообщила еще одна тоном самого информированного в мире агентства ТАСС.

– Интересно, кто это будет убирать, потому что я кровь не трону ни за что на свете, – заявила Криштофяк, обнаружившая труп и уже успевшая прийти в себя.

Старший лейтенант Кудельский едва взглянул на женщин. Он взялся за поручень и вскочил на подножку. Первое, что он заметил, это множество красных следов на полу.

– Здесь экскурсия из Шамотул побывала? – бросил он через плечо. Он на минуту засомневался, стоит ли идти в туалет, но подумал, что у него нет другого выхода, потому что он не будет вызывать следователей лишь на основании слов уборщиц. Он толкнул дверь, и снова в горле противно запершило. Но на этот раз ему совсем не хотелось пить. Он почувствовал, что ему становится плохо. Мужчина, обвязанный капроновым шнуром для белья, с петлей, затянутой на шее, и с отрезанной кистью, был его знакомым.

15:10

Майор Альфред Мартинковский, заместитель начальника отдела уголовного розыска Воеводского управления внутренних дел в Познани, который большинство называло просто воеводским комиссариатом, складывал бумаги в черный кожаный портфель. Он собирался уходить. Он спешил, потому что сегодня был женский день, а он еще не успел купить цветы жене. К счастью, подарок у него уже был: в столовой буфетчица приберегла для него большую коробку конфет фабрики «Гоплана». Он еще раз решил убедиться, что это настоящий шоколад. Но все было в порядке. С коробки на него смотрели четыре полосатых котенка, сидевших в корзине. На ней было написано: «Конфеты шоколадные», состав: молоко, какао-бобы, сахар, производство фабрики «Гоплана». Такая коробка конфет – это нечто особенное. Не слишком часто можно было ее достать. В городе почти нереально. В милицейскую столовую время от времени привозили, но все зависело от пани Халинки, не каждому продававшей из-под прилавка такую редкость. У него связи в столовой были. И не потому, что он был каким-то особенно обаятельным. Еще год назад пани Халинка относилась к нему как к любому другому сотруднику. Все изменилось после того, как в комиссариате стали говорить, что именно Мартинковский и его подчиненные поймали маньяка, отрезавшего головы двум женщинам. С этого момента начальство предсказывало ему блестящую карьеру, а 50-летняя буфетчица смотрела на него как девочка-подросток на рок-музыканта Гжегожа Теховского, с уважением и обожанием.

Материальным следствием такого почитания были дефицитные продукты, припасенные специально для майора. Вчера она позвонила из столовой и попросила его спуститься вниз, потому что его ждет сюрприз. Он очень обрадовался этой коробке конфет, его 25-летняя жена Гражина очень любила шоколад, который в городе трудно было достать. Случайно на первое свидание, назначенное в «Медоварне у Райцев» на Старом Рынке, вместо цветов он принес молочный шоколад фабрики «22 Июля», когда-то «Э. Ведель». И, похоже, этим окончательно ее покорил. Сначала он произвел на нее впечатление в школе, где она преподавала историю, когда изображал из себя героя популярного комикса, бравого капитана милиции Жбика, и рассказывал детям, как он ловит преступников. Потом он удивился сам себе, потому что, заметив ее среди учителей, после доклада, преодолевая врожденную застенчивость в общении с женщинами, он подошел к ней и пригласил на чашечку кофе. Когда она посмотрела на него, эта хрупкая девушка с зелеными глазами, он еле устоял на ногах, но он все же был стойким милиционером и должен был как-то справиться. Он хотел добавить что-нибудь шутливое, но ничего, как на зло, не приходило в голову, а она стояла перед этим беспомощным верзилой и улыбалась, прекрасно осознавая его смущение. Она сказала, что кофе не любит, но охотно выпьет бокал вина. Не прошло и полгода, как они поженились. Они продали его 1-комнатную квартиру в старом доме и ее 2-комнатную квартиру в Вильде. Им также помогла мать Фреда, пожертвовавшая на жилье для молодой семьи несколько царских золотых 5-рублевых монет, много лет хранившихся дома на черный день. Обратив внимание на кислую мину сына, она согласилась, что этот черный день, наверное, еще не скоро наступит, потому что самый черный уже был 13 декабря, и теперь может быть только лучше, поэтому она готова со спокойной совестью отдать ему семейное сокровище. Наличные и золото они обменяли по выгодному курсу на доллары у валютчика, знакомого Бродяка, и за валюту приобрели красивую 3-комнатную квартиру в новостройке в Ратаях.

Мартинковский работал в кабинете один. Уже несколько месяцев, то есть сразу после присвоения ему звания майора, он радовался собственному кабинету. Правда, он был маленьким, но у него был собственный стол, собственный шкаф для документов и собственный стереофонический радиоприемник «Аматор». Этому радиоприемнику он был рад больше всего. В прежнем кабинете, который он делил со старшим лейтенантом Бродяком и младшим лейтенантом Олькевичем, тоже был радиоприемник. Но это был старый монофонический «Тарабан», на котором они в последнее время не могли поймать ультракороткие волны. Поэтому все, кто работал в этом кабинете, были обречены слушать Первый канал Польского радио. А сейчас у него не только собственный кабинет, но и «Аматор» с двумя колонками, стоявшими на верхней полке в шкафу. Можно сколько угодно крутить ручку и менять каналы. Вообще-то Мартинковский любил только Третий канал, но иногда слушал классическую музыку на Четвертом. Выбор канала зависел от того, чем он в этот момент был занят. Если ему нужно было сосредоточиться, тогда он включал Четвертый канал. Классика помогала, утверждал он, привести мысли в порядок. Третий канал играл почти постоянно из-за музыки, больше всего нравившейся майору, то есть качественного рока. В последнее время открытием этого канала стала группа «Мариллион». Сначала он даже подумал, что эта новая версия старого «Дженезис», но радиоведущий Качковский вывел его из заблуждения во время субботней дневной передачи «Третий канал приглашает». Мартинковский стал настоящим поклонником группы «Мариллион», а оба их альбома, записанных с радио на кассетный магнитофон «Финезия», он слушал дома почти каждый день. Однако с недавних пор он делал это почти бесшумно. Жена объявила дом зоной тишины с того самого момента, как одним членом семьи стало больше, и с этим пришлось смириться. Что поделать, у Филиппа Мартинковского в их квартире было намного больше прав, чем у него. Но Фред не мог жить без музыки, поэтому купил наушники. Это было непросто, найти их в магазине было сродни чуду. Но, как всегда в таких ситуациях, незаменимым оказался его друг, старший лейтенант Бродяк. Этот человек мог раздобыть все, что угодно. Когда Мартинковский решил купить дефицитное устройство, он пошел к Бродяку.

Старший лейтенант Бродяк был противоположностью Мартинковского. Может, именно поэтому они так хорошо дополняли друг друга. Фред был высоким, атлетического телосложения блондином с ровно подстриженными светлыми усами. На работу он приходил в темном костюме, со старательно завязанным галстуком. О нем говорили, что он добросовестный сотрудник, любой вопрос предпочитает сто раз проверить, прежде чем принять какое-либо решение. По характеру типичный дотошный познанский чиновник.

Бродяк, веснушчатый и рыжеволосый, худощавый, ниже своего начальника сантиметров на десять, был уличным хулиганом из Старого города. Впрочем, именно там он родился, а его детские и юношеские шалости не предвещали карьеры в милиции. Он одевался как валютчик, носил импортные джинсы и куртки, ежедневно пользовался импортным дезодорантом «Олд Спайс». Он мог себе это позволить, все хорошо знали, что большинство валютчиков в Старом городе – давние кореша Бродяка. Он мог без проблем купить доллары и потратить их на хорошую одежду и косметику. Воспитанный улицей, уличные законы он устанавливал в милиции. Мартинковский был из хорошей семьи, он родился и вырос в Солаче, престижном районе с довоенными традициями. С задержанными преступниками во время допроса он обращался с излишней учтивостью, а Бродяк говорил с ними на их языке, иногда в качестве дополнительного аргумента использовал кулаки, что для Фреда было неприемлемо. Они были почти идеальной парой доброго и злого милиционера. Прекрасно осознавая это преимущество, они часто использовали его на практике.

Майор Мартинковский закрыл портфель и подошел к радиоприемнику, чтобы его выключить. Он уже хотел нажать на кнопку, когда из динамиков послышались первые звуки «Автобиографии» группы «Перфект». Ему очень нравилась эта песня, поэтому он не сразу решил – дослушать до конца или выключить радио. Это было ошибкой.

Когда Мартинковский пел о том, что вот ему приснился вещий сон, двери его кабинета широко распахнулись без стука. Фред неохотно обернулся, потому что прекрасно знал, кто может войти таким образом. Бродяк всегда врывался в его кабинет, а вежливые просьбы не приносили результатов. Сейчас Мартинковский не хотел никого видеть, тем более старого друга, потому что спешил домой.

Действительно, в дверях кабинета стоял, опираясь о косяк, Бродяк, а с ним низкорослый младший лейтенант Олькевич, с улыбкой на пухлых губах.

Довольный собой Теофиль почесал лысую макушку. Заметив несчастное лицо начальника, он поспешил объяснить:

– Гражданин начальник, разрешите доложить, сегодня Международный женский день.

Он хотел еще что-то добавить, но его перебил старший лейтенант:

– Фред, мы весь день тебя ищем, сегодня ты просто обязан выпить.

Майор закрыл портфель на две металлические застежки, поставил его на пол и покорно сел в кресло.

– Ладно, парни, по маленькой, и я бегу домой, – решил начальник, уже месяц, с момента рождения Филиппа, не употреблявший спиртного. Но сегодня неудобно было отказываться.

15:20

– Пан полковник, звонят из администрации железных дорог, – сказала секретарша, стоя в дверях кабинета начальника отдела уголовного розыска. Полковник Евгений Жито посмотрел на женщину и широко улыбнулся. Сегодня следовало быть внимательным ко всем женщинам, особенно к тем, с которыми работаешь каждый день. Впрочем, полковник всегда старался быть обходительным с женщинами, если не был чем-то занят или не был очень уставшим. Тогда он никого не замечал. Он часто был загружен работой, поэтому люди, которые не очень хорошо его знали, считали его неразговорчивым и заносчивым. Но он не был таким – Жито был человеком приятным и спокойным, но, как он сам говорил, эта проклятая работа влезала ему на голову и прижимала к полу. Он хотел бы чаще улыбаться. Но разве у него был повод? Все вокруг все время чего-то от него хотели, и поэтому ему постоянно приходилось делать то, чего он очень не любил – принимать решения. А в связи с занимаемой должностью это были решения со всеми вытекающими последствиями.

Хуже всего, что на этой работе ему все время приходилось лавировать. Воеводский комиссар и проверяющие из Воеводского комитета Польской объединенной рабочей партии постоянно вмешивались в работу уголовного розыска, то есть требовали немедленных результатов при расследовании самых сложных дел. Если в Познани или воеводстве было совершено убийство, на столе первого секретаря воеводства информация об этом появлялась в тот же день. Иногда это дело его не интересовало, и тогда полковник и его отдел могли работать относительно спокойно. Но иногда он вспоминал об этом спустя неделю, тогда он вызывал к себе начальника уголовного розыска и требовал немедленно доложить о результатах следствия. Нельзя было прийти к Первому и сказать, что ничего по этому делу пока не удалось сделать, потому что над этим Первым был еще кто-то из центра в Варшаве и этот более важный тоже мог спросить его о результатах. Поэтому первому секретарю партии нужно было предоставить подробный отчет. Жито разработал целую систему, которая в любой, даже самой сложной ситуации могла удовлетворить партийное руководство. Убийство, если это не было дело, связанное с семейным скандалом или пьяной дракой, когда сразу было известно, кто кого убил, то есть убийство, которое необходимо было тщательно расследовать, запускало систему предварительных действий, которые полковник Жито называл дымовой завесой.

Это были очень простые действия, которые его люди отрепетировали до совершенства. Сразу после того, как появлялось сообщение о совершенном преступлении, милиционеры задерживали на скорую руку отобранных граждан из так называемого круга подозреваемых. Благодаря этому у полковника Жито спустя несколько часов после обнаружения жертвы был рапорт, в котором говорилось, что люди, которые могут быть причастны к убийству, уже сидят. И все было в порядке, так как в случае, если партийное руководство спросит, можно было представить оптимистичный результат в виде нескольких маргиналов, заключенных под стражу. Такие действия давали время оперативникам, расследующим дело. Они могли спокойно заниматься расследованием, а если поиски виновного затягивались, одного из задержанных назначали главным подозреваемым. В группе задержанных всегда был кто-нибудь с изрядно потрепанным досье, поэтому получить от прокурора санкции на три месяца без убедительных доказательств не составляло труда.

На вопрос сверху, как продвигается расследование, у полковника Жито всегда находился ответ: подозреваемый задержан, но пока что не признает своей вины. Благодаря такой дымовой завесе все были довольны. Аппаратчики могли отчитаться перед Варшавой, что у милиции уже спустя пару часов есть подозреваемые, а через несколько дней – подозреваемый, который, скорее всего, является виновником преступления.

Система давно себя оправдала, хоть детали никогда не согласовывались. Люди Жито старались быстро собрать для него подходящие первые результаты, а он делал вид, что верит им. Дымовая завеса, однозначно, была эффективной.

– Из администрации железных дорог? – удивился полковник. – Что им нужно в женский день?

– Звонит секретарь партии из администрации, – сообщила пани Веслава, его новая секретарша, несмотря на молодой возраст и короткий трудовой стаж, быстро усвоившая премудрости кабинетной работы. Она, например, хорошо знала, что в праздничный день начальника лучше не беспокоить. Она была как берлинская стена – непроходимой. Но звонок секретаря партии из Окружной администрации железных дорог был особым случаем, и о нем сразу следовало доложить.

– Ладно, пани Веся, соедините меня с товарищем Лопушаком. Посмотрим, что там у него.

Черный пластмассовый аппарат на столе полковника зазвонил. Жито снял трубку.

– Здравствуйте, товарищ секретарь, – начал полковник веселым голосом. – Что нового на железной дороге?

Он слушал, и с каждой секундой его лицо становилось серьезнее:

– Я понимаю, товарищ секретарь, так точно, мы примем меры. Да, этим займутся лучшие сотрудники. Незамедлительно.

Полковник положил трубку, тяжело опустился в кресло и обратился к секретарше по громкой связи:

– Пани Веся, майора Мартинковского ко мне. Надеюсь, он еще на рабочем месте.

Майор еще не ушел. К счастью для полковника, Мартинковский любил песни группы «Перфект».

Глава 2

15:40

– Хеля, у меня беда. Если я сейчас не выпью, то долго не протяну.

– Без денег ничего не дам. Отстань.

– Хеля, ты ведь знаешь, что я принесу. Я всегда приношу, разве нет?

Худой как щепка, с взъерошенными волосами и недельной щетиной на лице, Зыга Майхерек оперся о прилавок и посмотрел на продавщицу, сидевшую напротив. Кроме них, в магазине на улице Заводской в познанском районе Вильда никого не было. В это время покупатели редко заходили в продуктовый, утренняя волна уже давно схлынула, рабочие вагоноремонтного завода разошлись по домам и местным пивнушкам. Сейчас, за два часа до закрытия, заходили только постоянные клиенты в поисках более сильных ощущений, которых им не могли доставить бутылки молока, расставленные в серых ящиках вдоль стены. Пани Хелена, арендовавшая этот магазин, знала всех и была в курсе, чего ожидать от каждого из них. Зыга не числился в рейтинге платежеспособных клиентов, поэтому продавщица проигнорировала его настойчивые просьбы и вынула из-под прилавка журнал «Панорама Силезии». Она едва взглянула на последнюю страницу, на которой были представлены национальные костюмы Лодзинского региона, перевернула ее и стала разглядывать юмористические рисунки.

– Ты, Хеля, такая умная женщина, – попытался зайти с другой стороны Зыга, увидев, что все его предыдущие попытки разбились о стену абсолютного безразличия.

– Что ты сказал? – неохотно посмотрела она на него.

– Ты все время читаешь, когда не работаешь.

– А почему нет? Лучше читать, чем болтать с такими неудачниками без гроша за душой. Когда много читаешь, знания сами в голову лезут.

– А я не люблю читать. – Зыга почесал голову, как будто задумался о чем-то. – Нет времени. У меня много дел в городе, и поговорить за чтением нельзя.

– Чтение мешает разговорам, – проронила продавщица, не отрываясь от журнала, чтобы он отстал.

– Конечно, мешает, если человек читает, например, вслух и еще с кем-нибудь разговаривает, то потом не знает, что сказал, а что прочитал. А ты, когда читаешь про себя, то все хорошо помнишь, что прочитала, и поэтому так много знаешь о жизни.

Женщина внимательнее посмотрела на клиента:

– Зыга, иди отсюда и не приставай ко мне, потому что я принципиальная. Я тебе уже сказала, что без денег ничего не получишь.

Металлический колокольчик над дверью задребезжал от того, что его задел входивший клиент. В магазин вкатился Раймонд Дутка, из-за внушительного веса прозванный Ливером. На нем были черные брюки с заутюженными стрелками, державшиеся на огромном животе благодаря подтяжкам с металлическими зажимами, и расстегнутая красная футболка, из-под которой виднелась волосатая грудь. Черные волосы были модно зачесаны назад и уложены с помощью обильного количества болгарской помады. Под большим, как картошка, немного посиневшим носом красовались черные, ровно подстриженные и спадающие вниз ко второму подбородку усы а-ля Лех.

– Ну что, хозяйка, как бизнес раскручивается? – спросил мужчина.

– Это я кручусь, а не бизнес, – махнула рукой пани Хеля и положила журнал на прилавок.

– Что правда, то правда, – сказал Раймонд и галантно поцеловал протянутую в его сторону костлявую руку. – Поздравляю с Международным женским днем, – добавил он, а продавщица расплылась в довольной улыбке.

Раймонд Ливер был одним из самых уважаемых людей в заводском районе. Вся Вильда с ним считалась. Человек пил как дракон, а главное за свои, и при этом мог за себя постоять. Он не часто использовал кулаки, потому что не было повода. Большинство местных предпочитало с ним не конфликтовать, они боялись не только его силы, но и больших связей. Все хорошо знали, что именно из-за него из района исчез Мета Самокат, в течение нескольких месяцев после отсидки терроризировавший всех порядочных алкоголиков в Вильде, угрожая им и заставляя угощать выпивкой.

Мету называли Самокатом, потому что во время гастролей в Равиче он перепрыгнул через ограду так неудачно, что сломал ногу в нескольких местах, а потом она перестала сгибаться. Поэтому он ходил, хромая и подгибая ногу внутрь. Он появился в Вильде после освобождения из тюрьмы и осел у местной матери-одиночки. Поговаривали, что она пустила его из жалости на одну ночь, а он остался на несколько месяцев. Сначала он только присматривался к жизни в Вильде, но потом, когда полностью освоился, так разошелся, что входил в заведение и, не говоря ни слова, выпивал заказанное другими спиртное. Пока не нарвался на Раймонда.

Раймонд пришел в ресторан «Металлист» на улице Дзержинского после 13:00, когда уже стали продавать водку. Он заказал свою любимую кровяную колбасу с картофелем и квашеной капустой и первые пятьдесят граммов, чтобы как-то скрасить ожидание. Он уже хотел опрокинуть рюмку, когда из-за его плеча высунулась тощая рука, схватила выпивку и утащила вверх. Раймонд удивленно обернулся и увидел жилистого мужичка с наколотыми точками возле глаз, указывавшими на то, что человек подчинялся воровским законам. На нем была белая майка и джинсы. Мета Самокат отправил содержимое рюмки в рот и поставил ее обратно на стол. Раймонд ничего не сказал, лишь кивнул официанту пану Густаву, чтобы он принес ему еще одну рюмку. Густав принес. Поставил осторожно на стол и отошел на два шага, потому что ему было любопытно, чем все закончится. Мета снова протянул свою длинную клешню, приложил рюмку к губам, и тогда Раймонд, сохраняя полное спокойствие, выбросил огромную руку вверх, даже не встав со стула. Самокат упал на пол, заливаясь кровью, потому что рюмка впечаталась в его лицо, вырезая ровный круг вокруг рта.

Когда он лежал на полу, кричал от боли, ругался и выплевывал куски стекла, смешанные с кровью, он увидел над собой улыбающееся лицо Раймонда.

– Еще раз увижу тебя в Вильде, уже не рюмка, а целая бутылка разобьется о твою голову, – сказал Раймонд, после чего спокойно попросил официанта принести ему пятьдесят граммов водки и начал есть.

Участковый Котецкий составил протокол о правонарушении согласно правдивым показаниям официанта и Раймонда Ливера. Следующего содержания:

«Мечислав Кудерек, сын Збигнева, почувствовав упадок сил во время употребления спиртных напитков, столкнулся лицом с рюмкой, стоявшей на столе на трассе передвижения его головы, что подтвердили очевидцы происшествия Раймонд Дутка, сын Антония, и Густав Квинта, сын Вацлава, находившийся на месте происшествия в качестве работника. Оба единогласно подтверждают, что его голова летела сама, без участия и помощи других посетителей ресторана, а лишь по причине того, что клиент слишком много выпил».

Участковый был доволен, потому что после этого случая Самокат перестал ошиваться в его районе, но больше всего были довольны местные алкоголики, у которых уже никто не отбирал с трудом заработанную водку – Мета Самокат больше не появлялся в Вильде.

Раймонд оперся о прилавок и посмотрел на Зыгу, отодвинувшегося подальше, чтобы освободить место для более важного клиента.

– А ты, Зыга, что здесь караулишь? Нет денег на выпивку, так клянчишь у хозяйки? – спросил Раймонд.

– Завтра я получу наследство, а как раз сегодня ничего нет.

– Лучше бы ты в лотерею играл, скорее там получишь главный приз, чем дождешься наследства, насколько я знаю, у всех твоих родственников из имущества только портки, – громко засмеялся Раймонд.

Зыга ничего не ответил, потому что не было смысла спорить. Все знали, что не только у него не водятся деньги, но и у всей его семьи. Ну что поделать, жизнь такая несправедливая, подумал Зыга и посмотрел на свои старые ботинки без шнурков.

– Давай, хозяйка, две бутылки, одну для меня и одну для этого, – Раймонд кивнул головой на Зыгу, который, услышав заказ, чуть не подпрыгнул от радости.

Хеля наклонилась под прилавок, где спрятала несколько ящиков «Познанского пастеризованного» для особых клиентов. Это были отобранные бутылки, все коричневого цвета. Зеленые, в которых пиво быстрее портилось, она продала сразу после доставки обычным алкоголикам, а ящик коричневых оставила для элиты. Откуда взялась эта информация, что пиво в зеленых бутылках хуже? Никто не знал, но все были уверены, что так и есть. Каждый уважающий себя любитель пива предпочитал пить из коричневой бутылки, а не из скоропортящейся зеленой.

– А вы слышали, – сказал Зыга, отставив на прилавок наполовину пустую бутылку, – что сегодня на путях возле завода в вагоне нашли труп?

– Какой ужас, – испугалась продавщица и быстро перекрестилась.

– Наверное, удар хватил во время поездки, – догадался умудренный опытом Раймонд.

– Хорошо, что в поезде, если бы на машине ехал и был за рулем, мог бы попасть в аварию, как тот водитель, что ехал на автобусе во Вронки, ему стало плохо, и он врезался в дерево, четыре человека погибли. Возле Памёнтково это было. Мне рассказала Майхшак, жена ее брата ехала тогда в этом автобусе, ей повезло, что она сидела сзади, а не впереди, кто сидел близко от водителя, те как раз погибли, – добавила Хеля.

– А водитель тоже погиб? – поинтересовался Ливер.

– Да нет. Я же говорю, у него был инфаркт, и он спокойно умер за рулем, а те, что погибли, были пассажирами.

– Никакой это не инфаркт, – сказал Зыга, которому все рассказала одна из уборщиц. – У него не было руки, – объяснил он и посмотрел на Раймонда, уверенный, что эта сенсация стоит как минимум еще одной бутылки пива.

– Наверное, на войне потерял, – предположил Раймонд.

– Господи, столько лет прошло, а люди еще ходят без рук и даже без ног. Пусть бы их земля не носила, этих фашистов, – поддержала его продавщица.

– А вы знаете Вуйтика? У него вообще ног нет, а как на коляске носится. Только ноги он не на войне потерял, а по глупости, когда лег на рельсы, потому что думал, что он у себя дома. А теперь даже наверх поднимается без ног, и так носится, что любого пацана обогнал бы, если бы хотел с ним соревноваться. Хуже всего, когда напьется, тогда он не держится вертикально, и у соседей с ним проблема, потому что он подъезжает к подъезду и громко орет, пока кто-нибудь не втащит его наверх…

– Да не на войне! – обиделся Зыга, заметив, что сенсация их не тронула. – Ему кто-то руку отрезал и убил насмерть в этом поезде. А милиции там было человек двадцать и еще охрана. А этот безрукий, мертвый, был в форме железнодорожника. И его нашла баба, которая убирает в вагонах. В туалете, где он лежал, крови было как на бойне. Так что вагон пришлось отцеплять от «Беролины» и отгонять в другое место, потому что такой грязный к немцам он не мог ехать.

Зыга замолчал и триумфально посмотрел на Раймонда, который так впечатлился, что даже перестал пить.

– Один мой приятель ездит этим поездом, – сказал изменившийся в лице Ливер. – Работает там проводником. Наверное, заскочу к нему и узнаю, что случилось. Скорее всего, он будет знать.

Он поставил недопитое пиво и молча, не прощаясь ни с кем, вышел из магазина. Зыга воспользовался ситуацией и допил оставленное Раймондом пиво, подумав при этом, что хорошо много знать, ведь, как сказали однажды в выпуске новостей, информация – это тоже товар.

15:45

Отцепленный от состава вагон второго класса международного поезда Познань-Берлин стоял у старого склада. Здание времен кайзера Вильгельма было в лучшем состоянии, чем некоторые построенные после войны, но, несмотря на это, оно перестало выполнять функции склада. Когда-то здесь хранились экзотические бакалейные товары, поставляемые в познанские магазины. Однако сейчас поезда ничего не привозили в Познань из Индии и Африки, поставками всех продуктов питания занималось Воеводское торговое предприятие, и даже та продукция, что причислялась к деликатесам, была лишь тенью воспоминаний о прежних эксклюзивных товарах. Старый склад, где когда-то пахло цитрусовыми и душистыми пряностями, провонял кошачьей мочой и машинным маслом. Он иногда использовался в качестве ремонтной платформы, когда нужно было быстро отремонтировать вагоны. Сегодня его оккупировали милиционеры.

– Настоящая бойня, – сказал младший лейтенант Олькевич, внимательно разглядывая лужу засохшей крови на полу туалета, после чего сплюнул с отвращением под ноги.

Он освободил узкий проход, чтобы эксперт-криминалист мог пройти. Мужчина протиснулся мимо Теофиля и исчез за дверью туалета. Олькевич вынул из внутреннего кармана потрепанного плаща пачку сигарет «Экстра» и закурил. Он не воспользовался зажигалкой-пистолетом, а обычными спичками. Зажигалка была для особых случаев. Незачем было показывать ее всем подряд.

– Настоящая бойня, – повторил младший лейтенант, посмотрев на сидевшего на деревянном ящике майора Мартинковского. Фред, скрестив руки на груди, смотрел на сновавших по платформе санитаров в белых халатах, собиравшихся перенести завернутый в простыню труп в санитарную машину. Врач Яблонский сделал запись в большом блокноте, вырвал страничку и подошел к Мартинковскому.

– Что скажете, доктор? – спросил милиционер, взяв у врача предварительное заключение о причинах смерти.

– Предварительный осмотр указывает на то, что смерть наступила около восьми часов назад. Мужчина был задушен. Эта петля, что у него на шее, скорее всего, затянулась сама, когда ему отрезали кисть. Руку резали, когда человек был еще жив.

– Вы хотите сказать, – уточнил майор, – что он был жив, когда ему, связанному, убийца медленно отрезал руку?

– Не знаю, насколько медленно, но все выглядит именно так. У железнодорожника были связаны ноги, загнуты назад, затем петля связывала руки, а на другом конце была завязана на шее. Когда убийца отрезал кисть, железнодорожник пытался освободиться. Он дергал ногами, вырывался, а в это время петля все туже затягивалась на шее.

– Изобретение психопата, – возмутился Мартинковский, несмотря на весь свой опыт, так и не привыкший к выходкам отдельных извращенцев. – Почему он не кричал? – задумался он.

– Наверное, пытался, но громко он не мог кричать из-за петли на шее, и во рту у него была какая-то тряпка. Он мог только стонать, такие звуки легко мог заглушить стук колес поезда, особенно на стрелках. У мужчины рана на затылке. Похоже, на железнодорожника напали сзади, когда он заходил в туалет, он упал и потерял сознание. Тогда нападавший его связал и принялся за дело, – подытожил результаты осмотра врач.

– Наверное, он его ненавидел, – прокомментировал Олькевич, вытирая вымазанные кровью подошвы о цементную поверхность платформы.

– Что? – посмотрел на него Фред.

– Я говорю, что это все ненависть, – объяснил младший лейтенант. – Как у большевиков в двадцатом.

– Что ты несешь, Теофиль? – Мартинковский по-прежнему не мог понять, что Олькевич имеет в виду.

Младший лейтенант бросил окурок под ноги, затушил его, а затем подошел ближе, чтобы его не услышали лишние уши.

– Такая война была в двадцатом году, – начал он объяснять. – В школе вам об этом не рассказывали, – сказал он офицеру и врачу, смотревшим на него с интересом. – Наши сражались с русскими, то есть с Красной Армией, которая уже тогда хотела осчастливить нас социализмом.

– Знаем, знаем, – сказал врач Яблонский, – это тот киевский поход Пилсудского.

– Хорошо соображаешь, парень, но не все знаешь. – Олькевичу было уже пятьдесят, а его собеседники были моложе почти на 20 лет, поэтому младший лейтенант мог себе позволить говорить слегка покровительственным тоном. – Я говорю о той кампании после «чуда на Висле», когда русские убегали так, что только пятки сверкали.

– Причем здесь это? – Мартинковский нетерпеливо кивнул головой на покойника, которого санитары несли к машине.

– Я же говорю, – обиделся Олькевич, – только вы меня все время перебиваете.

Фред устало махнул рукой, так как знал, что болтливый Теофиль не успокоится, пока ему не дадут выговориться.

– Мой отец участвовал в Великопольском восстании, а потом их полк перевели на берег Вислы, чтобы усилить оборону от большевиков, приближавшихся к столице. Когда в августе прорвали фронт, наши быстро двинулись вперед. Большевики ненавидели поляков, если кто-то из наших попадал к ним, с ним жестоко расправлялись. Ну и отец мне однажды рассказал, что они вошли в одну деревню после того, как из нее прогнали большевиков, и тогда нашли в сарае пятерых парней из своего взвода, которые отправились в разведку и не вернулись. Наши были вот так связаны за ноги и шею, тоже сами себя задушили, только сначала им отрезали руки. Крестьянам из этой деревни кацапы сказали, что они будут польским панам снимать перчатки с рук. Но не успели, потому что наши дали им пинка под зад. Вот я и говорю, что убийца ненавидел жертву, как наши восточные друзья.

– Тогда понятно, откуда идея, – сказал врач.

– Осталось только найти этого большевика, – добавил майор Мартинковский, поднимаясь с ящика. – Но сначала я поеду домой вручить цветы жене.

А этот несчастный, подумал Олькевич, даже не смог бы сегодня вручить цветок женщине, потому что ему правую руку отрезали. Правда, если он левша, то как-нибудь справился бы…

Фред Мартинковский пожал руку врачу, похлопал по плечу остающегося на посту Олькевича и пошел вдоль рельсов в сторону вокзала. На стоянке у центрального входа он оставил свой «Полонез» цвета «песок пустыни», который шутники из отдела называли цветом детской неожиданности.

К счастью, сегодня была выходная суббота, к тому же 8 марта. Если бы это был обычный день, ему пришлось бы мчаться в комиссариат и собирать следственную группу, а так все организует Олькевич, хорошо усвоивший, что нужно делать в таких случаях. Теофиль был безнадежным аналитиком, но на предварительном этапе следствия был просто незаменим. Фред мог быть уверен, что на совещании в понедельник Олькевич доложит о задержании группы людей, из которой можно будет выбрать «временного подозреваемого», что даст им возможность спокойно работать пару недель. Благодаря этому Фред мог поехать к жене и ребенку, надеясь, что спокойно проведет с ними остаток дня и воскресенье.

Интересно, мысленно анализировал он отпечатавшуюся в памяти картинку, почему убийца выбрал такое неподходящее место для мести. Намного проще убить железнодорожника не в поезде. Нападение было спланировано и подготовлено. Никто ведь не ездит в поезде со шнуром, кляпом и ножом, чтобы отрезать руку. Сразу следует исключить непредумышленное убийство. У кого-то была серьезная причина, чтобы убить этого человека, да еще таким извращенным способом. Если выясним мотив, найдем убийцу. Следует внимательнее присмотреться к убитому железнодорожнику, его знакомым, проверить круг общения. Еще этот поезд. Если это случилось на трассе, убийцу должен был кто-то видеть. Найти свидетеля будет непросто, это сотни пассажиров. От таможенников мы немного узнаем, только о людях, проходивших досмотр. Их данные переписали, милиция установит личности тех, с кем они вместе ехали. Плюс иностранные пассажиры. Хорошо, что Олькевич свяжется с пограничниками и таможней, чтобы сведения о пассажирах к понедельнику были отправлены в Познань… Непочатый край работы.

Он спустился в переход, ведущий к вокзалу. Над его головой медленно проехал поезд. Шум, усиленный стенами подземного перехода, заставил майора остановиться на минуту. Вдруг он почувствовал странную, острую боль в груди. Он не мог дышать. Боль была такой сильной, что он оперся рукой о стену, чтобы не упасть. Это продолжалось около трех секунд и быстро прошло. На висках выступили капельки пота. Скорее удивленный, чем испуганный, он ослабил галстук и расстегнул воротник рубашки. Он вынул из кармана пиджака пачку «Клубных», закурил сигарету и сразу почувствовал себя лучше.

«Что это было?» – подумал Фред. В голове мелькнула мысль, что так, наверное, чувствовал себя железнодорожник, когда петля затягивалась на его шее… Он тут же себя высмеял: «Что за дурацкие мысли. Наверное, я переутомился. Быстрее домой, и больше не думать о всякой ерунде». Сейчас пригодился бы отпуск. Но он запланировал его с женой на июль. Они собирались поехать в пансионат Фонда отдыха трудящихся в Мельно. Две недели спокойствия на море. Прекрасные перспективы. Стоит запастись чем-нибудь интересным для чтения на пляже, потому что о хорошей прессе, как всегда, можно будет лишь помечтать.

Перед киосками «Рух» в курортных городах уже на рассвете собирались очереди отдыхающих в поисках новой информации и впечатлений. Стоило взять с собой пару книг, потому что у тех, кто, как Фред, вставал поздно, не было шансов в соревнованиях по очередям с ранними пташками. Для них оставались только «Реальность», «Солдат свободы» и иногда «Народная трибуна», а кто это вообще мог читать? Он пошел на Западный вокзал и купил в книжном киоске последний экземпляр романа «Мост слишком далеко».

15:55

Ричард Грубинский, которого знакомые называли Толстым Ричи, вышел из подъезда дома на улице Лампе и осмотрелся вокруг. Зеленый трамвай № 23 остановился на противоположной стороне улицы, и из его переполненного брюха высыпали пассажиры, приехавшие в центр за добычей. Несмотря на выходную субботу, торговые центры сегодня работали. Покупки в центре города были настоящей охотой на товары, время от времени появлявшиеся в продаже. Грандиозный, модернистский торговый центр «Альфа», построенный вместо снесенных зданий XIX века, находился в двух шагах отсюда. В нем были разные магазины, от продуктовых до магазинов одежды. С правой стороны виднелся современный стеклянно-бетонный цилиндр «Окронгляка», торгового центра, который жители Познани и приезжие считали одним из лучших магазинов города.

Люди с сетками и сумками в руках быстро разошлись в обе стороны, а трамвай с протяжным звоном двинулся, чтобы свернуть влево к Красной Армии, центральной улице Познани, после войны еще называвшейся улицей Святого Мартина. Старожилы по-прежнему так ее называли, потому что Красная Армия застревала комом в горле.

Толстый Ричи стряхнул невидимую пылинку с новой джинсовой куртки «Ливайс» и с отвращением посмотрел на дверь столовой, из которой в этот момент выходил сгорбившийся мужчина в порванных брюках и с дешевой сумкой на ремешке, переброшенном через плечо. Из помещения доносилась характерная вонь, смесь запаха квашеной капусты, клубничного компота, мастики для пола и потных посетителей.

Ричи недовольно поморщился и достал из внутреннего кармана куртки пачку «Кэмел» с фильтром. Быстро зажег сигарету металлической зажигалкой фирмы «Зиппо», купленной когда-то в ФРГ, а затем не спеша перешел на другую сторону улицы.

Он был голоден, но даже под страхом смерти не пошел бы в столовую, оставшуюся позади. В молодости ему часто приходилось бывать в таких столовых, но он часто любил повторять, что эти времена прошли навсегда вместе с портретами Гомулки и Циранкевича. Теперь, когда он был достаточно богатым человеком, он мог себе позволить посещать лучшие рестораны «Смакош» и «Адриа». Однако Толстый Ричи был стопроцентным познанцем и считал, что незачем зря тратить деньги, если где-то можно поесть не хуже, но дешевле.

Конечно, ему не раз приходилось решать деловые вопросы в ресторане «Смакош», так как он был рядом, а ему время от времени следовало подчеркнуть свой статус. Но есть повседневную пищу он предпочитал в другом месте. Нужно было пройти во двор с другой стороны улицы Лампе, где располагался неприметный ресторан предприятия «Консумы», заведение для милиционеров. Цены и меню никак не соответствовали действительности. Еда была превосходной, а платили за нее немного, однако не все могли воспользоваться благами этой кухни и бара. Еще год назад Ричи даже в голову не приходило, чтобы есть в таком месте. Во-первых, его бы сюда не пустили, а во-вторых, неудобно есть, когда рядом полно милиционеров. Все изменилось, когда в ресторан его привел друг детства, старший лейтенант Гражданской милиции Мирек Бродяк. Выпить водки их пригласил тогда еще капитан, а сейчас майор Фред Мартинковский, потому что Ричи помог разыскать украденные колеса от его нового «Полонеза». Для Ричи это не была особая услуга. Он охотно помог, потому что его попросил об этом старый друг Мирек. Обычное дело для человека с большими связями в городе. Он позвонил, куда следует, и объяснил, что не стоит воровать колеса от машины милиционера. Колеса очень быстро нашлись, и Фред Мартинковский должен был как-то отблагодарить.

Они выпивали до закрытия, то есть до 22:00, а позже перебрались напротив, в квартиру Ричи, где обмывали дружескую услугу до утра. Эта встреча оказалась полезной, потому что Толстый Ричи познакомился с паном Каролем, гардеробщиком, пропускавшим посетителей в заведение по служебным удостоверениям. Мужчины быстро договорились, и с этого момента Ричи мог войти в любое время, а пан Кароль мог продавать из-под полы импортные сигареты «Мальборо», поставляемые людьми Ричи, при этом он платил за них по оптовой цене.

У Ричи был доступ к дефицитным товарам. Он мог достать все, чего не было в продаже. Исключительно благодаря долларам.

Он начинал помощником валютчика, работавшего под «Певексом» на улице Пулвейской в начале 80-х. Он быстро научился торговать валютой и стал работать самостоятельно. Когда ввели военное положение, он был в Мюнхене, где хотел договориться насчет сбыта серебра, которое выгодно было привозить из Польши. Он решил остаться и покрутиться по улицам, раз уж немцы охотно давали всем полякам статус политических беженцев. Но в середине 1982 года Ричи вернулся в Познань. Люди поговаривали, что немцы выдворили его за какие-то махинации и даже запретили въезд в ФРГ и Западный Берлин. Но, если бы его выгнали, он вернулся бы нищим человеком. А у него было немало денег, ведь вернувшись, он организовал группу из местных парней и подмял под себя валютный бизнес почти во всем городе. Людям, которых он нанял, он должен был чем-то платить, поэтому разговоры о возвращении ни с чем, наверняка, были необоснованными.

Сам Ричи о своем пребывании в Германии и неожиданном возвращении не рассказывал. Одно было ясно, в течение года большинство валютчиков под «Певексами» работало не на себя, а на холдинг Толстого Ричи. Он обеспечивал их деньгами на продажу, охранял от недобросовестной конкуренции и оказывал юридическую помощь в трудных ситуациях. У него не было лишь одного – связей в милиции. Несколько его людей сотрудничало со Службой безопасности, о чем они всегда информировали Ричи, но они не работали на постоянной основе. Чекистам нужна была политическая информация, а взамен они ничего не предлагали. Все изменилось, когда он оказал услугу Мартинковскому. С этого момента неформальное сотрудничество валютчиков и милиционеров сдвинулось с мертвой точки. Милиция гарантировала им относительное спокойствие, а они сообщали нужную в ходе следствия информацию, прежде всего, о разыскиваемых уголовниках. Польза была обоюдной, раскрываемость преступлений росла, а валютчики могли в меру безопасно вести свой нелегальный бизнес.

Ричи вошел в вонючий двор. Заведение находилось в пристройке с левой стороны. Он открыл дверь и увидел пана Кароля, сидевшего за стойкой гардероба и читавшего «Познанский экспресс». Гардеробщик из большого уважения к нему встал со стула и радостно улыбнулся.

– Как здоровье, пан Ричи? – спросил он.

– Терпеть можно. А как у вас дела?

– Крутимся. Люди охотно курят импортные сигареты. Половина познанской милиции курит наши «Мальборо». Парни едва успевают поставлять.

– Не переживайте, в «Певексе» этого товара на всех хватит.

– А старший лейтенант Бродяк уже час пьет водку в одиночестве. Наверное, некому сегодня цветочек подарить, – сообщил пан Кароль.

– Не может быть, – удивился Толстый Ричи. – В женский день пьет один?

Он кивнул Каролю и пошел в зал ресторана.

Приближался вечер, поэтому внутри было лишь несколько посетителей, занятых дегустацией спиртных напитков. Он сразу заметил Бродяка. Старший лейтенант сидел за столиком у окна в углу зала и смотрел на грязный двор.

– Привет, Мирек, – сказал он, остановившись рядом со столиком.

Бродяк посмотрел вверх, криво усмехнулся, а затем молча отодвинул свободный стул, тем самым дав понять, что он не против его компании.

– Почему пьешь один в праздничный день? – спросил Ричи, усаживаясь за столиком. – Как ты в таком виде покажешься Мажене? Если она увидит тебя в таком состоянии, выцарапает тебе глаза.

– Ничего она мне не сделает, ничего! – возразил старший лейтенант, размахивая рукой перед лицом друга. – Она мне ничего не сделает, потому что я к ней не пойду. Я здесь один напьюсь, а она там пусть как хочет.

Мажена была их одноклассницей. Когда-то они были неразлучной троицей. Они оба были в нее влюблены. А она не знала, кого из них выбрать. В конце 70-х, когда Бродяк неожиданно пошел в милицию, Ричи встречался с ней почти каждый день. Тогда ему даже казалось, что из этого что-то получится. Но в 1981 году он уехал в Германию, а Мирек вернулся в Познань. И так уж сложились их переплетенные судьбы, что Мажена в конце концов сделала выбор.

Бродяк схватил рюмку, где оставалась еще водка, и допил содержимое. Ричи кивнул сидевшей за стойкой бара пани Стасе и жестом показал, чтобы она принесла очередную порцию. Женщина кивнула в ответ, показывая, что поняла и приняла заказ. Ричард Грубинский был ее любимым клиентом, потому что он помогал ей в ее небольшом бизнесе. Ричи время от времени поставлял ей левый ящик водки, за который пани Стася платила по оптовой цене. Предприимчивая женщина продавала свою водку вместо алкоголя со склада ресторана, конечно, по цене заведения, то есть с наценкой.

Уже через минуту на их столике стояли две полные рюмки и две бутылки напитка.

– Ты так говоришь, как будто плохо знаешь Мажену, – сказал Ричи, внимательно присматриваясь к своему приятелю. Ничего хорошего он не увидел. Не надо быть экспертом по алкогольному опьянению, чтобы понять, что старший лейтенант мертвецки пьян.

– Я ее не знаю? Я ее не знаю? – повторил Бродяк заплетающимся языком. – Представь себе, что я ее хорошо знаю, и поэтому сегодня не пойду к ней, даже если она будет умолять меня на коленях. Не пойду и все. Пусть не думает. У меня тоже есть гордость, понимаешь, Ричи?

– Ты чего так завелся, Мирек?

– Потому что она меня выгнала из своей квартиры неделю назад. Ни за что, вообще ни за что. И поэтому я решил, что больше к ней не пойду. Понимаешь?

– Старик, так ты попал, как в танке «Рыжий» 102.

– Скорее, как в противогазе «Пе-газ».

16:10

Клеменс Броковский жил на улице Чайчей недалеко от Промышленной. Следовало пройти мимо военного корпуса политехнического университета, рядом с собором, возвышавшимся над рынком, миновать небольшую площадь с лавкой «Арс Христиана», где продавались предметы религиозного культа, и пойти в сторону стадиона футбольного клуба «Варта». В двухстах метрах вниз по улице, с правой стороны стоял прилепленный в 70-х к историческим постройкам пятиэтажный жилой дом. С некоторых пор Раймонд Ливер был здесь частым гостем. С Клеменсом они были знакомы много лет. Они учились в одной школе, но потом их пути разошлись. У Раймонда были свои дела в Вильде, а Клеменс пошел работать на железную дорогу. Два года назад они случайно встретились в пивном баре на Дзержинского. Броковский, нечасто выпивавший, однажды зашел выпить кружку пива по дороге с работы. Как всегда в таких заведениях, как только появлялось пиво, все места были заняты. Раймонд сидел за столиком, потому что для него здесь всегда находилось свободное место. Заметив старого знакомого посреди зала с кружкой в руке, беспомощно оглядывающегося по сторонам, он подозвал его к себе, а сидевшему рядом Здиху Капусте, прозванному так из-за морщинистого носа, напоминающего этот овощ, сказал скрыться вприпрыжку и освободить занятое им место.

Старые приятели быстро убедились, что дружба, которую они не поддерживали много лет, никуда не исчезла. Уже после третьей кружки они стали обсуждать техническую сторону одного прибыльного предприятия, которое они могли успешно реализовать.

Это было несложное дело. У Раймонда были деньги, или, скорее, он мог их достать, а Клеменс несколько раз в месяц ездил в Западный Берлин. Деньги и Германия – это уже звучало хорошо, следовало лишь обсудить детали, и можно было начинать раскручивать бизнес.

Раймонд перед каждой поездкой давал проводнику несколько десятков долларов. На эти деньги Клеменс покупал у знакомого в Берлине подержанные видеомагнитофоны. Товар он прятал в багажном отделении, и таким образом контрабанда попадала в страну. Здесь видеомагнитофоны забирал Раймонд и вполне легально отдавал их в комиссионный магазин, принадлежавший его знакомой. Товар расходился буквально за несколько дней. Прибыль они делили пополам. Благодаря этому Клеменс за одну поездку зарабатывал больше, чем за месяц работы на железной дороге.

Однажды Клеменс, у которого было немного свободного времени в Берлине, ходил по перрону, ожидая отправления поезда. Он остановился возле автомата и стал разглядывать цветные пачки сигарет. Он подумал, что с удовольствием закурил бы «Кэмел» или «Мальборо», но у него не было немецкой валюты. Одна пачка стоила целых четыре марки. Вдруг к автомату подошел немец, бросил в отверстие монету номиналом пять марок, взял из лотка выдачи пачку сигарет, а автомат выдал ему одну марку. Клеменс машинально сунул руку в карман и вынул из него монету. Он посмотрел на блестевшие в руке 10 злотых с изображением Пруса. Не задумываясь, он бросил монету в отверстие и потянул на себя лоток выдачи с сигаретами «Кэмел». Каково же было его удивление, когда лоток открылся, и он увидел внутри пачку. И что самое интересное – автомат выдал ему одну марку сдачи.

Это было эпохальное открытие. В «Певексе» пачка сигарет «Кэмел» стоила 40 центов, то есть почти одну марку. За одну марку в Польше платили 350 злотых, то есть 35 монет номиналом 10 злотых. На эти деньги можно было получить 35 пачек сигарет и 35 марок чистой прибыли, которые автомат выдавал как сдачу. Достаточно было продать эти сигареты в Польше и получить баснословную прибыль.

Вернувшись в Познань, Клеменс поделился своими наблюдениями с Раймондом, и в следующий раз в Берлин проводник ехал с карманами, набитыми польскими монетами. С тех пор в страну вместе с видеомагнитофонами стали поступать немецкие сигареты, которые продавали в познанских ресторанах знакомые гардеробщики Раймонда. Бизнес процветал. Пока не появились первые, еще не очень серьезные проблемы.

Проблемы были с бритой круглой головой на короткой шее, одетые в турецкую джинсовую куртку с белой подкладкой, джинсы и белые кроссовки. Одним словом, типичный валютчик. Раймонд, говоривший о себе, что у него есть деловой нюх, на этот раз безошибочно определил, что с таким типом лучше не иметь ничего общего. Когда модно одетый квадратный мужчина подсел к нему в пивной, Раймонд вежливо выслушал предложение, а потом сказал проваливать. Предложение было таким наглым, что Дутка чуть не подавился заказанным пивом. Мужчина предложил увеличить объем поставок из Германии с использованием каналов Раймонда. Он, по-видимому, не понимал, что этот бизнес был выгодным только, когда товара было не слишком много. Увеличение поставок втрое или даже вдвое было связано с дополнительным риском, а никто из участников этого бизнеса не хотел попасться.

Мужчина не испугался и вместо того, чтобы пойти, как ему посоветовали, куда подальше, нагло заявил, что его зовут Корболь и все в городе его знают. Если Раймонду не будет хватать рабочих рук, он может к нему обратиться. Тогда Ливер очень разозлился, но Корболь, увидев, что тот поднимается со стула, предпочел не накалять обстановку и спешно удалился.

Раймонд быстро поднялся на второй этаж и постучал в дверь с правой стороны. Через минуту в квартире послышалось движение, потом дверь приоткрылась. За ней показалась голова Станиславы Броковской.

– Здравствуйте, пани Броковская, я к Клеменсу по делу.

– Здравствуйте, заходите, – сказала она и открыла дверь шире. Небольшая прихожая была отделана сосной. Напротив входа на стене висело большое зеркало, в которое вошедший посмотрел по привычке и машинально поправил растрепавшиеся волосы. За рамку зеркала были воткнуты поздравительные открытки, образки, а в правом верхнем углу – фотография улыбающегося папы римского. Из кухни доносился аппетитный запах приготовленного мяса. Тушеная говядина, подумал Раймонд и вспомнил, что он сегодня еще не обедал.

– Но его нет, – сказала хозяйка.

– А когда вернется? Он пошел в город?

– Нет, пан Раймонд, он еще не вернулся с трассы, а говорил, что будет утром. Я уже приготовила картошку, поставила мясо на плиту, потому что думала, что это он возвращается, когда услышала, что кто-то идет по лестнице, а это вы.

– Он еще не вернулся из Берлина? – удивился Ливер.

– Так бывает с длинными маршрутами, – объяснила женщина, знакомая с профессией железнодорожника. – Если что-то сломается, он на целый день может опоздать. Я к этому уже привыкла. Он ведь столько лет работает на железной дороге.

Он даже не успел войти в комнату, когда на лестнице послышались шаги, а затем громкий стук в дверь. Раймонд посмотрел на женщину и отошел немного, чтобы открыть, но когда он потянул на себя дверь, то изменился в лице.

За дверью стоял с такой же кислой миной мужчина в форме, но это не была железнодорожная форма. Его звали Котецкий, и он был милиционером, участковым района Вильда.

– Пани Броковская, нужно поговорить, – сказал участковый и вошел в квартиру, не обращая внимания на Раймонда.

17:15

Старший сержант Криспин Обрембский, участковый района Лазарь, стоял у киоска «Рух» на Лазаревском рынке и курил «Популярные». Он получил информацию из воеводского комиссариата, что к нему скоро подъедет служебная машина с офицером по важному делу. Старый милиционер хорошо знал, какие важные дела могут привести сюда сотрудника воеводского комиссариата. Он много лет был здесь участковым и многое в жизни повидал. Лазарь был районом, пользовавшимся в городе дурной славой, поэтому нетрудно было догадаться, что если в выходную субботу после обеда здесь появится кто-то из воеводского, ему надо будет помочь найти парочку подозреваемых. Старший сержант Обрембский курил сигарету и думал, какого рода дело вынудило кого-то из воеводского ехать сюда. Если речь шла об общественном порядке, то с этим не было никаких проблем. Только возле рынка действовали два подпольных публичных дома, где всегда можно было найти кого-нибудь с подозрительной репутацией. Это были отвратительные заведения с низкими эстетическими стандартами. Работавшие там девочки вышли из трудоспособного возраста еще во времена, когда у власти находился Гомулка, а собиравшееся там общество не принадлежало к элите Познани. Достаточно было нагрянуть в притон, чтобы задержать несколько подозрительных личностей из числа клиентов и работниц. Такие заведения занимались не только продажей сомнительных прелестей пожилых девочек, но и нелегальной торговлей алкоголем, впрочем, оба рода деятельности были тесно взаимосвязаны. Давно известно, что выпившему человеку не мешает не слишком привлекательная внешность потенциальной партнерши. Поэтому в каждом притоне можно было пить, сколько влезет, а потом уединиться в комнате со своей избранницей.

Участковый хорошо знал всех работавших там женщин и их постоянных клиентов. Но часто там бывали алкоголики, приезжавшие в Познань погостить. Этих он любил больше всего. Местных он старался не обижать без повода, ведь они всегда могли пригодиться, а вот к чужакам был беспощаден. Когда он приходил с проверкой, обязательно забирал какого-нибудь правонарушителя, остановившегося в гостеприимных стенах местного притона. Как правило, это не приносило выдающихся результатов, настоящие преступники не позволяли отловить себя таким глупым образом. Но благодаря регулярным проверкам показатели по числу задержаний, произведенных Обрембским, всегда были высокими. Задержанные попадали на 48 часов за решетку, и в это время устанавливались их личности. Лишь однажды сержанту попалась крупная рыба. Феликса Матяка, сбежавшего из Вронок заключенного, он задержал совершенно случайно, когда уже выходил из притона на улице Струся. В одной из комнат лежал на диване мертвецки пьяный посетитель. Обрембский попытался проверить его документы, но безрезультатно. Мужчина не подавал признаков жизни, поэтому милиционер махнул на него рукой. Но пьянице в этот день крупно не везло. Когда участковый собирался уходить, переписав данные всех клиентов, мужчина вдруг очнулся и, увидев милиционера, набросился на него с кулаками. Но он был настолько пьян, что еле держался на ногах. Обрембский, долго не раздумывая, отстегнул дубинку и с размаха ударил его по голове. Нападавший снова оказался в лучшем мире, а милиционер вызвал наряд, чтобы они забрали скандалиста, не уважающего милицейский мундир.

На следующий день в комиссариате оказалось, что задержанный – это Матяк, заключенный, сбежавший из Вронок шесть месяцев назад. Сбежал по глупости, потому что ему оставалось всего полгода до освобождения, и он подметал улицы в городе. За побег он получил дополнительно два года, а Обрембский стал старшим сержантом.

Милицейский микроавтобус марки «Ниса» остановился возле тротуара. Старший сержант бросил окурок на землю, затоптал ботинком и медленно пошел к машине.

– Пошевеливайся, Криспин, время не ждет и водка тоже, – сказал младший лейтенант Олькевич, открыв окно.

Участковый улыбнулся, увидев старого знакомого, с которым они много лет патрулировали улицы в Хвалишево.

– Так это ты в выходную субботу, да еще в женский день, мозги мне пудришь?

– Залезай и давай быстрее какой-нибудь адрес, потому что нужно горло промочить по случаю праздника. А это сержант Гжегож Коваль, – Олькевич махнул рукой в сторону огромного водителя, с трудом помещавшегося за рулем микроавтобуса.

Участковый забрался внутрь через боковую дверь и расселся на двойном сиденье.

– Ну и кто вам нужен, по какому делу?

– Без разницы, лишь бы было весело, сегодня ведь женский день, да? – сказал младший лейтенант Олькевич, а водитель кивнул головой в знак согласия.

17:20

«Полонез» цвета «песок пустыни» припарковался рядом с одиннадцатиэтажным домом в Ратаях. Гражина Мартинковская выглянула с балкона и увидела мужа, выходившего из машины. Фред, как всегда, закрыв ключом дверцу со стороны водителя, обошел вокруг машины, убедился, что все дверцы закрыты, и только после этого пошел к подъезду.

Женщина повесила на бельевой веревке последнюю хлопковую пеленку, взяла в руки пустой таз и вернулась в квартиру. Внутри было очень тихо, не играло радио, телевизор был выключен. Гражина уже успела привыкнуть к этой необычной для их квартиры тишине. Еще недавно, до рождения Филиппа, музыка наполняла их дом. Фред обожал рок, и в его присутствии всегда что-нибудь играло. Но теперь, уже в течение месяца, все было по-другому. Ребенку нужен был покой, и поэтому она приказала, чтобы дома было тихо. Что самое удивительное, Фред даже не пытался с ней спорить. Она заметила, что он реже стал слушать музыку. Когда он был дома, то все время проводил с ребенком. Он пеленал малыша, носил на руках или сидел у кроватки и смотрел на него как на икону. Но что самое важное, после того, как Гражина забеременела, муж почти перестал пить. Иногда, конечно, случалось, что он выпивал, но это было совсем не то, что раньше. Тогда он почти каждый день приходил навеселе, и она даже стала думать, что это начало алкоголизма. Он объяснял ей, что на его работе нельзя по-другому, все пьют и глупо отказываться. Но она надеялась, что все изменится. И она не ошиблась. После того, как она сказала ему, что у них будет ребенок, он напился всего один раз, когда проставлялся на работе из-за присвоения ему звания майора.

Она вошла в комнату и посмотрела на спящего Филиппа. Малыш был настоящим соней. После обеда он мог спать больше трех часов. В это время она могла стирать или гладить пеленки. Уже месяц она сидела в декретном отпуске и неплохо справлялась с обязанностями. Она немного боялась возвращаться на работу, так как ей не очень нравилось, что придется отдать Филиппа в ясли. Районные ясли были переполнены, а хуже всего, что такие учреждения были рассадником болезней, с которыми врачи районной больницы были не в состоянии справиться. Не хватало самых простых лекарств, не говоря уже об элементарных средствах гигиены. Витамин Д_3, необходимый новорожденному в первые недели жизни, невозможно было достать в аптеке или больнице, им помог Бродяк со своими связями. За лекарство из Германии ему пришлось заплатить валютой. Фред хотел вернуть ему деньги, но Мирек сказал, что эти ампулы они могут расценивать как подарок на крестины. Крестины, которых еще не было, и не похоже, что они вообще будут. Фред обещал, что постарается решить этот вопрос, но пока ничего не сделал. Она не настаивала. Она знала, что в его конторе крестины ребенка – это серьезное нарушение. Последствия могут быть разными, вплоть до увольнения, а в лучшем случае его могут перевести в какой-нибудь медвежий угол. Мартинковский должен был соблюдать осторожность, найти священника, которому можно доверять, лучше всего не из Познани. В этом городе «доброжелателей» было слишком много. Рано или поздно кто-нибудь донесет.

Фред повернул ключ в замке. Он не звонил, так как месяц назад на всякий случай отключил звонок, чтобы он не пугал ребенка резкими звуками.

– Привет, Гражинка, – улыбнулся он, увидев жену, стоявшую в дверях детской.

– Он уже два часа спит, наверное, скоро проснется, – сообщила она мужу.

Фред вытащил из-за спины гвоздики, завернутые в прозрачную пленку, и вручил жене.

– Поздравляю с Международным женским днем, – сказал он и поцеловал ее слишком официально, как коллегу по работе. Она сразу поняла, почему он сохраняет дистанцию.

– Я знала, что ты сегодня выпьешь, можешь не прятаться, в конце концов, праздник.

– Только одну рюмку, я произнес тост и уже хотел идти домой, но меня вызвал Жито. Пришлось ехать на железнодорожный вокзал по одному делу, – объяснял он, снимая тонкий болоньевый плащ и ботинки. – А Бродяк и Олькевич так напились, что Мирека я приказал отвезти домой на служебной машине, потому что он уже не стоял на ногах и нес всякую чушь. Но насколько я его знаю, он еще пошел в ресторан за добавкой. А по Теофилю, как всегда, ничего не видно…

– Не болтай так много, иди поешь. А что вообще происходит с Миреком, он в последнее время очень много пьет. Что с ним? – она повела мужа на кухню, прикрыв дверь в комнату Филиппа.

– Ой, а у меня еще шоколадные конфеты «Гоплана»! – добавил Фред, чтобы подчеркнуть исключительность подарка, вынул из портфеля коробку с котятами и пошел за женой. – А что с ним могло случиться, сегодня женский день, вот и напился на радостях. Я уже сегодня из дома не выйду. Конец работы, праздник! – последнее слово он, наверное, произнес слишком громко, потому что проснувшийся Филипп Мартинковский заплакал, и Фред забыл о еде.

17:40

– Не помню, чтобы я здесь когда-нибудь был. Что за малинник? – спросил запыхавшийся младший лейтенант Олькевич. Восхождение на четвертый этаж покрытого лишайником дома XIX века на улице Струся было для него серьезным испытанием. Старший сержант, который шел впереди на правах хозяина территории, остановился на лестничной площадке и посмотрел вниз на уставшего коллегу.

– Обычный притон, – сказал Обрембский. – Ты здесь не был, потому что он работает не больше года. Но активно работает. Его уже все знают в Лазаре. За водкой приходят даже люди с телевидения. Им отсюда недалеко.

На лестнице стоял тошнотворный запах мочи и гнили. Олькевич добрался до нужного этажа и стал рядом с коллегой. Поправил рукой зачесанные на лысый лоб волосы, и оба милиционера подошли к двери справа. Они не ожидали никаких проблем, поэтому пошли вдвоем. Коваль со своими кулаками был им ни к чему, тем более, как водитель, он не собирался сегодня произносить праздничные тосты.

Участковый постучал, и вскоре старая, покрашенная дешевой, отслаивающейся зеленой краской дверь открылась.

– Ой, наш любимый участковый! – громко прокричала 60-летняя, тучная пани Геня, хозяйка квартиры. На ней был розовый халат, из-под которого виднелась белая комбинация. Губы женщины были накрашены ярко-красной помадой, а глаза обведены черной, слишком толстой линией. Гидроперитные белые волосы прикрывала железнодорожная фуражка. Ее крик ни в коем случае не был выражением восторга при виде милиционера, а сигналом для собравшегося у нее общества. Шум в квартире сразу затих.

Обрембский, не говоря ни слова, отодвинул пани Геню в сторону и пошел на кухню. Он хорошо знал, что именно там проходила общественная жизнь. Женщина мелкими перебежками последовала за ним, оставив Олькевича одного.

Теофиль осмотрелся вокруг. Участковый исчез за последней дверью с левой стороны длинной прихожей. На противоположном конце он увидел застекленную вверху дверь, скорее всего, там был санузел. Справа двойная дверь вела, наверное, в самую большую комнату, догадался Олькевич, слева были еще два входа в комнаты поменьше.

Из кухни доносился громкий голос пьяного мужчины, но Олькевич не обратил на это внимания. Он знал, что Криспин справится с алкоголиком. Они не раз бывали в таких местах, и каждый из них хорошо знал, что делать.

Он взялся за ручку первой двери слева, сильно толкнул ее и заглянул внутрь. Из мебели в комнате был лишь разложенный диван, застеленный серым, грязным пледом, стоявший у окна. Опершись локтями о круглую спинку, на нем стояла на коленях голая ровесница пани Гени. Большие, как арбузы, груди ритмично двигались, а обнимавший ее сзади маленький и худой как щепка мужчина, с козлиной бородкой и длинными волосами, спадающими на плечи, даже не заметил появления незваного гостя.

Олькевич на секунду замер, увидев такую картину, а потом не выдержал и громко рассмеялся. Они и правда выглядели карикатурно: огромная женщина и маленький мужичок, как цыпленок рядом со старой наседкой. Теофиль подумал, что у его жены Ядвиги, фигурой немного напоминавшей женщину на диване, по сравнению с ней небольшая грудь.

– Хватит кувыркаться, – сказал он наконец. – Милиция вызывает уважаемых граждан на разговор. Предъявите документы, – добавил он, а клиент, наконец его заметивший, замер от испуга.

– Что такое? – выкрикнула женщина. Она подорвалась с дивана, сбросив с себя тощего, и стала, расставив ноги, как будто собиралась напасть на вошедшего. Олькевич был, как всегда, по гражданке, поэтому она отнеслась к нему как к обычному клиенту, мешавшему ей работать. Она сделала два шага и остановилась в метре от него, оценивая свои шансы в драке с лысым нахалом. Теофиль с изумлением заметил, что ее грудь достает почти до пупка.

– Проверка! – ответил он, не отрывая от нее глаз. – Сядь и жди здесь. Я сейчас вернусь и тебя проверю, – приказал он. Он решил, что сначала осмотрит остальные комнаты и вернется сюда, чтобы внимательнее к ней приглядеться.

Женщина посмотрела на него, все еще ничего не понимая.

– Какая еще проверка, извращенец? Иди отсюда, это частный номер.

– Милицейская проверка, я бы даже сказал, общественного порядка, – сказал, широко улыбаясь, Теофиль, потянувшись при этом к подмышке, где у него была кобура с пистолетом. Но ему не пришлось доставать оружие. Он сразу заметил, что она спустила пар. Она вдруг вспомнила, что не одета, и попыталась прикрыться руками. Олькевич нахмурил брови, переводя взгляд с нее на мужчину.

– А ты иди на кухню, там пан сержант ведет учет. Давай быстро, – он посмотрел на него угрожающе, но не выдержал и опять захохотал, заметив растерянность клиента.

Женщина хотела что-то добавить, но Олькевич погрозил ей пальцем, указал место на диване, где она должна его ждать, и вышел из комнаты.

Мужчина с рубашкой и ботинками в руках быстро прошмыгнул мимо него и послушно пошел на кухню. Милиционер, больше не обращая на него внимания, пошел на другую сторону прихожей и толкнул двойную дверь в комнату, которая в лучшие годы этой норы могла быть гостиной. Он увидел перед собой лежавшую на кровати обнаженную, молодую симпатичную девушку, совершенно не вписывавшуюся в убогую обстановку. Посмотрев на ее улыбающееся лицо и рыжие волосы, он даже подумал, что огромная грудь той женщины ничто по сравнению с молодой попкой, и в сложившейся ситуации он предпочитает допросить рыжую. Он сделал шаг вперед, и в этот момент что-то тяжелое опустилось на его плечи. Он почувствовал резкую боль, прошившую позвоночник, но попытался повернуться в сторону нападавшего. Мельком он заметил мужчину в железнодорожной форме, замахнувшегося, чтобы нанести очередной удар. Олькевич прикрыл голову рукой, но, несмотря на это, мужчина, державший в руке немецкий парабеллум, попал в висок.

Милиционер крикнул от боли и с грохотом упал на пол. Железнодорожник долго не раздумывал. Он схватил с кресла плащ, перепрыгнул через лежавшего и выбежал в прихожую.

Обеспокоенный странными звуками, Обрембский бросил переписывать данные компании на кухне и выскочил в прихожую. Железнодорожник с плащом под мышкой был уже возле двери.

– Стой, стрелять буду! – крикнул участковый, заметивший ноги Теофиля в дверном проеме на полу и быстро сообразивший, что произошло. Он стал отстегивать кобуру на поясе, но не успел вынуть пистолет. Он увидел ствол парабеллума, направленный прямо на него, а потом раздался громкий звук выстрела.

Участковый удивленно посмотрел на дыру в кителе над левым карманом, к которому был пристегнут значок «За образцовую службу», и это было последнее, что он увидел. Он упал спиной на дверь ванной и осунулся на пол, оставляя на белой поверхности размазанную кровавую полосу…

Сержант Гжегож Коваль за всю свою жизнь слышал множество выстрелов. Но те, с которыми ему приходилось иметь дело, легко было идентифицировать. Это были выстрелы на стрельбище, произведенные его коллегами и иногда им самим. Лишь однажды он участвовал в настоящей перестрелке во время преследования известного познанского «охотника за головами». Тогда в первый и, он надеялся, в последний раз он был на волосок от смерти. Если бы тот стрелял лучше… Страшно подумать.

Поэтому он хорошо знал, что этот звук невозможно перепутать с каким-либо другим. Сейчас, сидя в кабине служебного микроавтобуса, он узнал этот щелкающий и одновременно грохочущий звук и не раздумывал ни секунды. Он вынул свой пистолет из кобуры, выскочил из машины и побежал к подъезду, в который раньше вошли милиционеры. Уже внутри он заметил, что по лестнице спускается железнодорожник.

– Вы слышали? Кто-то стрелял… – обратился к нему сержант Коваль.

Железнодорожник кивнул головой и вдруг вытащил из кармана пистолет. Не целясь, он нажал на курок, но промахнулся. Уверенный, что попал, он удивленно посмотрел на Коваля, который вместо того, чтобы упасть, молниеносно встал на колено и приготовился к выстрелу, целясь в нападавшего. Первая пуля попала в левую руку. Железнодорожник пошатнулся и выстрелил еще раз. Сержант почувствовал, что пуля оцарапала ему висок, но не выпустил пистолет из рук. Он перевернулся на бетонной площадке и, падая, разрядил всю обойму, стреляя наугад в направлении, где стоял преступник. Вдруг в подъезде стало очень тихо. Последнее, что запомнил теряющий сознание милиционер – это чьи-то шаркающие шаги на лестнице.

Глава 3

18:15

Вильда и Лазарь – это два соседних района в Познани. Но чтобы добраться из одного во второй, нужно пройти пешком или проехать на трамвае несколько километров. Все из-за железной дороги, разрезающей центр города пополам, именно она создает непроходимую границу между двумя районами. Дороги, соединяющие обе части Познани, проходят с одной стороны по мосту над рельсами и с другой – под ними. Проблема в том, что эти транспортные артерии соединяют два противоположных конца районов. В центрах Лазаря и Вильды нет сообщения, несмотря на то, что по прямой их разделяет всего один километр. Мешает железная дорога, очень оживленная, идущая от Центрального вокзала. Ежедневно по ней проезжают сотни поездов, и это не считая тех, которые по этой дороге лишь перегоняют. Невозможно себе представить, чтобы какой-нибудь чиновник из Управления железных дорог захотел облегчить жизнь горожанам, согласившись на строительство пешеходного перехода, который может дезорганизовать движение поездов. Проект был бы возможен лишь в том случае, если бы переход построили над рельсами, нельзя ведь ходить по ним. Но о таком пешеходном переходе никто не думал, зачем облегчать жизнь людям ненужными и дорогостоящими инвестициями, когда в стране кризис, и новые инвестиции, как правило, не окупаются. Люди ходят и ездят на протяжении многих лет в обход, и ничего с ними не случилось – зачем что-то менять? Но не все ходят как положено. Многим наплевать на строгие запреты и разогнавшиеся поезда. Они хорошо знают, как передвигаться, потому что давно знакомы с этой дорогой. Это жители обоих районов, работающие на железной дороге. Ни один уважающий себя железнодорожник не будет добираться из Вильды в Лазарь в обход, если по путям намного ближе. А при встрече с патрулем службы охраны железных дорог достаточно предъявить служебное удостоверение, и инцидент исчерпан.

Стасик Лопата стал работать на железной дороге по окончании войны. Он жил на Пограничной недалеко от Лазаревского рынка. Сортировочная горка, где он работал, находилась по другую сторону рельсов, рядом с вагоноремонтным заводом. Неудивительно, что он каждый день перебирался через железнодорожные пути. Сейчас Стасик возвращался домой после суточного дежурства. Он остановился, чтобы пропустить силезский состав с углем, направлявшийся в Щецин, а когда мимо него пронесся последний вагон, перешел пути и вскоре был уже на вытоптанной дорожке возле бетонного ограждения. В двухстах метрах отсюда в нем был пролом, о котором знали все посвященные, то есть жители близлежащих домов. Стасику нужно было перелезть через этот пролом, пройти по двору мимо старых складов, а там уже оставалось два шага до его дома. Он подумал о том, что сегодня суббота и женский день, поэтому на обед будет что-нибудь вкусненькое. Может, отбивные. Он размечтался о зарумяненных свиных отбивных, которые его жена обваливала в панировочных сухарях с яйцом, чтобы они были соответствующей толщины. Важно, на чем она их жарила, больше всего он любил приготовленные не на магазинном жире или растительном масле, а настоящем домашнем сале. Его жена считала, что именно благодаря этому мясо приобретало тот единственный и неповторимый вкус, а на масле можно жарить только картофельные блины, говорила она.

К отбивным обязательно картофельное пюре с маслом и чуточкой молока, с зажаренной на сале капустой. Конечно, такое угощение он получит, если его Янка достала по карточкам немного мяса. Но насколько он знал ее уникальные способности по обеспечению домашнего хозяйства, у нее не должно было возникнуть серьезных проблем.

Он был в нескольких шагах от пролома в ограждении, когда увидел перелезающего через него железнодорожника. Мужчина, опираясь рукой о бетонный край, с трудом перебросил сначала одну ногу, потом хотел перебросить вторую, но потерял равновесие и, так как еле держался на ногах, всем телом упал на дорожку.

– Во дает, – ухмыльнулся Стасик, увидев, как коллега пытается преодолеть ограждение. Перелезть легко мог даже маленький мальчик, если кто-то не справился с этим препятствием, значит он в стельку пьян, логически рассуждал Лопата. Он прибавил шагу, чтобы помочь нуждающемуся. Мужчина, опираясь одной рукой о землю, на коленях карабкался вверх.

– Неплохо ты заправился, – сказал Стасик, остановившись возле пьяного. – Давай руку, помогу.

Мужчина поднял голову и посмотрел на него. В его глазах было что-то такое, от чего у Стасика побежали мурашки по коже, но желание помочь взяло верх над иррациональными ощущениями. Он схватил стоявшего на коленях железнодорожника под руки и дернул вверх.

Тот закричал так пронзительно, что испугавшийся Стасик отпустил его. Но мужчина не упал, он оперся спиной об ограждение и стал что-то искать в кармане.

Лопата как ошпаренный кипятком отскочил в сторону. Он почувствовал, что руки, которыми он схватил мужчину, стали влажными. Он посмотрел на них и испугался еще больше, они были в крови.

– Что такое? – крикнул он, посмотрев на стоявшего у стены. И тогда ему стало по-настоящему страшно. Ему даже показалось, что его редкие волосы под фуражкой встали дыбом. Железнодорожник, которому он хотел помочь, вынул из кармана пистолет и неуклюже пытался прицелиться.

Когда человек видит перед собой приближающуюся опасность, он инстинктивно пытается убежать. Стасик в первую секунду тоже хотел убежать как можно дальше от этого сумасшедшего, но поступил иначе. Он так испугался при виде крови, а потом пистолета, что поступил совершенно необъяснимым для себя самого образом. Он выпустил из рук сумку и бросился в сторону целившегося в него мужчины. Одним ударом он выбил пистолет из его рук и перепрыгнул через пролом в ограждении. Он споткнулся и упал во дворе, но быстро вскочил на ноги и, не оглядываясь, побежал к крайнему складу.

За углом он остановился, чтобы отдышаться. Он почувствовал, что сейчас он в безопасности, потому что тот мужчина настолько ослаб, что был не в состоянии его догнать. Он выглянул из-за угла и посмотрел в ту сторону, откуда прибежал. Во дворе никого не было, его никто не преследовал.

Он заметил его на расстоянии каких-то двухсот метров от ограждения. Пошатываясь, железнодорожник шел вдоль рельсов, по которым ехали пустые вагоны в направлении Силезии. Стасик подумал, что мужчина подождет, пока состав проедет, и пойдет в сторону Вильды. Однако тот в какой-то момент схватился рукой за поручень караульной будки старого товарного вагона, подтянулся и запрыгнул внутрь. Еще немного и он сорвался бы вниз, но каким-то невероятным усилием он сумел удержать равновесие. Спустя минуту от поезда и окровавленного железнодорожника не осталось и следа.

Убедившись, что опасность миновала, Стасик, на всякий случай оглядываясь по сторонам, подошел к пролому в ограждении. Он перелез на другую сторону. Сумка лежала там, где он ее бросил. Он поднял ее и отряхнул от пыли, а потом внимательно пригляделся к тому месту, где еще недавно стоял раненый железнодорожник. Пистолет лежал там, где, как ему казалось, он должен был лежать, в зарослях крапивы, рядом с ограждением. Черный блестящий парабеллум с засохшими пятнами крови на рифленой коричневой рукоятке. Стасик Лопата наклонился, схватил пистолет и быстро спрятал в карман плаща.

Не знаю, зачем мне это, но вдруг пригодится, подумал он и поспешил домой, чтобы рассказать о случившемся жене.

18:30

Младший лейтенант Теофиль Олькевич сидел в мягком кресле с закрытыми глазами, держался за голову и стонал.

– Вот сволочь, – причитал он, расстроенный, что так легко позволил себя отделать. Забинтованная голова ужасно болела, и какое-то время ему казалось, что череп расколется пополам. Однако резкая пронизывающая боль понемногу стала проходить, он только чувствовал тупую ноющую боль в том месте, куда пришелся удар рукояткой пистолета. Боль проходила, потому что Олькевич сидел неподвижно и уже в течение 10 минут, то есть с момента появления следственно-оперативной группы из воеводского комиссариата, принимал обезболивающее средство в виде водки высшего сорта. Бутылку, которую он держал в левой руке, потому что правую все время прикладывал к голове, принес ему сержант Олендский, эксперт-криминалист, собиравший отпечатки пальцев на месте происшествия. Заметив страдания коллеги после жестокого нападения, он заботливо усадил его в кресло в гостиной, после чего сунул в руки начатую бутылку водки.

– Вот тебе обезболивающее, Теось, – сказал он и подмигнул с пониманием. Он знал, что делал. После того, что здесь произошло, Теофилю обязательно нужно было выпить. После первого большого глотка прямо из бутылки Олькевич почувствовал, что возвращается к жизни.

Причитая и потягивая водку маленькими глотками, он стал анализировать случившееся в притоне.

После того, как его ударили по голове, он почти сразу пришел в себя, поднялся и пошел в прихожую. У двери в ванную он увидел Криспина. Он подбежал к нему, похлопал по щеке, потому что ничего другого не пришло ему в голову, и тогда участковый очнулся. Он посмотрел на Олькевича и прохрипел, что нужно догнать преступника. Теофиль вынул пистолет из кобуры под пиджаком и побежал вниз, думая о том, что он будет делать, если нарвется на него. Теофиль не хотел столкнуться с ним лицом к лицу, он надеялся, что преступник сбежал. В подъезде он увидел Гжегожа Коваля, лежавшего в луже крови. Он проверил пульс, дотрагиваясь до шеи, так, как его учили на курсах, но ничего не почувствовал, но он не исключал того, что приложил пальцы не там, где нужно. Тогда он нажал сильнее, Коваль громко застонал, и Теофиль с облегчением констатировал, что коллега жив. Он оставил его и пошел к выходу. Он предусмотрительно остался в подъезде и выглянул во двор. Железнодорожника нигде не было, лишь облезлая тощая собака подбежала к Теофилю, приветливо виляя хвостом. Олькевич пнул ее, выместив на ней свою злость. Дворняга, жалобно завывая, убежала в противоположный угол двора. Теофиль благодаря этому заметил, что именно там находится узкий переход в другой двор. Но он на всякий случай решил проверить другой из возможных путей отступления. Он выбежал на улицу. Возле милицейской машины он столкнулся с двумя молодыми сотрудниками моторизованных отрядов милиции, которым, как он потом узнал, о стрельбе сообщили жители дома. Заметив пистолет в руке Олькевича, они, не задавая вопросов, обезоружили его, уложив лицом вниз. Прежде чем он успел предъявить документы, он получил несколько ударов в лицо и в живот. В конце концов он затих, так как понял, что, пока он сопротивляется, ничего не сможет им объяснить. Он получил еще несколько пинков, пока они не успокоились, а потом начал орать.

– Я милиционер, – закричал он. – Младший лейтенант Олькевич!..

Они перестали его избивать, а он вынул из кармана пиджака черное служебное удостоверение. Он поднялся, подошел к стоявшему ближе патрульному, вырвал у него из рук пистолет, а потом сильно ударил в лицо. Второй не стал ждать удара и отскочил почти на два метра от взбешенного младшего лейтенанта.

Немного успокоившись, Теофиль приказал одному из них остаться в подъезде и караулить Гжегожа, а второму – подняться наверх и присмотреть за всей компанией в притоне, никого не выпускать и не впускать, ну и как-то помочь участковому, который в любую минуту может скончаться. Он забрался в кабину микроавтобуса Коваля и вызвал подкрепление по радиосвязи.

– Говорит Олькевич, младший лейтенант воеводского комиссариата, двое милиционеров ранены, третий тоже пострадал, давайте быстро две машины «скорой помощи» на улицу Струся, потому что парни умирают, состояние тяжелое! – прокричал он по радиотелефону, напрочь забыв о положенной процедуре с указанием позывных. Когда дежурный попросил его назвать позывные, он послал его куда подальше и закончил разговор.

Дежурный среагировал профессионально, потому что служебная машина с шестью милиционерами прибыла на место, прежде чем Олькевич успел выкурить первую сигарету. Спустя пять минут в карету «скорой помощи» уже заносили Коваля, вскоре вторая забрала Обрембского, которого милиционеры снесли вниз. Тогда Олькевичу пришла в голову одна идея, и он еще раз связался с дежурным. Он попросил прислать кинолога со служебной собакой, потому что след был еще свежим, как он объяснил. Он очень удивился, когда дежурный сказал ему, что кинолог прибудет в течение получаса. Теофиль никогда не видел, как работает служебная собака, но ему вспомнился его любимый фильм «Приключения пса Цивиля», в котором четвероногий друг мог по запаху догнать сбежавшего преступника. Ему было интересно, возможно ли это на самом деле.

Сейчас он сидел в кресле, ожидая прибытия собаки и попивая водку для обезболивания. Он пытался понять, что к чему. Они ведь пришли сюда с Криспином с рутинной проверкой, проверить документы нескольких подозрительных элементов и, может, кого-нибудь задержать на нужды следствия по делу убитого железнодорожника. При этом они могли немного развлечься, как это всегда бывает в таких местах, то есть соединить приятное с полезным. А на них напал какой-то идиот, вообще не понятно зачем, за что ударил по голове, да еще стрелял в его товарищей. Наверное, мы его очень разозлили, подумал Теофиль.

Может, потому что не дали развлечься с этой девчонкой, рассуждал он. А кто бы не разозлился? Но чтобы так. С другой стороны, что-то на его совести было, если он носил с собой пистолет. А у кого в этой стране есть оружие? У милиционеров и бандитов, причем самых опасных, которые могут даже убить человека. Все указывает на то, что этот железнодорожник – так его мысленно называл Теофиль – не железнодорожник вовсе, а опасный рецидивист, который не боится стрелять в сотрудников милиции. Из чего следует, что он не хотел быть задержанным и предпочел прибегнуть к оружию, потому что за ним уже водился серьезный грешок.

Он устал от этого анализа и сделал еще один глоток из бутылки. Он почувствовал, что головная боль почти прошла, но болели ребра после того, как ему приложил патруль. Он осторожно поднялся с кресла и медленно пошел на кухню. Там сидела вся компания: хозяйка, впустившая их в квартиру, – железнодорожной фуражки на ее голове уже не было – грудастая и еще одна старуха, тощий с длинными волосами и двое не менее симпатичных типов. Все сидели за квадратным столом, застеленным голубой клеенкой. На столе стояли рюмки, несколько пустых бутылок, горчица и большая стеклянная пепельница, заполненная окурками. Теофиль присмотрелся внимательнее, но красивой девушки железнодорожника здесь не было. Он удивился, потому что ему казалось, что никто не мог выйти отсюда после того, как он спустился вниз.

– А где эта, что была с бандитом в большой комнате? – спросил он хозяйку.

– А что такое, пан капитан? – попыталась изобразить полное неведение пани Геня. – Мы все здесь, как нам приказали.

Она, наверное, была уверена, что может его одурачить, но выбрала неподходящий момент. Олькевичу было не до шуток. Напротив, все это время он был просто взбешен. Он подошел к ней и, не говоря ни слова, ударил наотмашь по лицу.

– Добавить или больше не будешь шутить? – он сунул ей кулак под нос. – Понюхай и подумай два раза, прежде чем еще раз соврешь.

Испуганная женщина посмотрела на него, шмыгнула носом и вдруг начала орать:

– Люди добрые, убивают, милиция…

Она перестала так же неожиданно, как начала, когда Теофиль замахнулся во второй раз. Но не ударил. Она его опередила и застрочила, как швейная машинка «Вифама» фабрики «Модена» после ремонта в «Эльдоме»:

– Она здесь, пан капитан, появилась недавно. Она, наверное, не из Познани. Я ее не знаю, но она красивая и искала комнату, поэтому я ей помогла. Но она сама по себе, даже не стала проставляться, чтобы со всеми познакомиться, только приводила сюда клиентов на ночь, а развлекалась в «Магнолии». Платила, ничего не скажу, добросовестно и со мной полностью рассчиталась, а эту последнюю ночь, когда у нее не было клиента, я считать не буду, ночью она одна вернулась, без мужчины, он, наверное, утром пришел. Но кто это, я понятия не имею. Я не знаю, где она, мы думали, вы ее отпустили, потому что к нам ее этот молодой милиционер не приводил.

– Ладно, женщина, заглохни, голова раскалывается.

– Но, пан капитан, что с нами будет?

– Как что? – Теофиль посмотрел на нее с недоброй искрой в глазах. – Скоро вас всех в наручниках любезно отвезут на Млынскую.

– Как это, за что? – запричитала грудастая.

– Трех милиционеров здесь чуть не убили, а она спрашивает, за что? За невинность, исключительно за невинность, – сказал с издевкой Теофиль и вышел из кухни. Он столкнулся с молодым патрульным, который отобрал у него пистолет на улице, а потом должен был охранять порядок в притоне.

– Здесь была молодая проститутка, рыжая, ты ее видел? – спросил Теофиль.

– Нет, пан младший лейтенант. Не видел. Здесь были только эти старухи. После того, как я сюда вошел, никто уже не выходил. Все сидят на кухне.

Олькевич задумался на минуту. Он пришел к выводу, что она вышла сразу после того, как он побежал вниз. Она могла выбраться во двор или спрятаться в одной из квартир в доме.

– Возьми своего напарника, и пройдитесь по всем квартирам в доме, обыщите все углы и проверьте, может, она где-то спряталась.

– Так точно. А кто, пан младший лейтенант?

– Я же говорю, такая рыжая, лет двадцати, очень красивая.

– Так точно. А ордер на обыск?

– Что? – удивился Олькевич. – Я ведь тебе приказал. Пошевеливайся, чтобы через полчаса она была здесь, если она где-то спряталась.

18:50

Заведение «Консумы», которое чаще называли «Под дубинкой», было последней надеждой Раймонда. В течение часа он успел побывать во всех приличных ресторанах недалеко от Старого Рынка, на площади Свободы и Красной Армии, во всех местах, где бывал Толстый Ричи, которого он разыскивал. Ричи, к которому у него было важное дело, вечера проводил в питейных заведениях и там решал важные вопросы. Раймонд сначала пошел к нему домой, но, когда он позвонил в дверь, ему ответила мертвая тишина. Он помчался в клуб художников в «Арсенале», зная, что с некоторых пор его можно было там встретить. Но ему сказали, что Толстый Ричи сегодня не появлялся.

Позже он заскочил в «Мулен Руж», «В-З» и, наконец, пришел в «Смакош». В этом ресторане он встретил знакомого валютчика Тунё по прозвищу Клык. Так его прозвали после того, как несколько лет назад вместо правой тройки, потерянной в драке под «Певексом» на Сверчевского, он вставил золотой зуб. Он объяснял знакомым, что зуб – это долгосрочная инвестиция, а точнее начало инвестиций, по мере выпадения следующих он планирует вставлять золотые зубы. Ему не нужны полумеры, поэтому он будет ставить не золотые коронки, а зубы из цельного золота, прикрепленные к соседним золотыми крючками. Однако пока что он заработал всего один золотой зуб и прозвище.

Тунё Клык, как человек, работающий в валютном бизнесе много лет, был хорошо знаком с разыскиваемым. В шикарном интерьере «Смакоша», производившем особое впечатление в серой социалистической действительности, можно было почувствовать, что находишься в совсем другом мире, и он намного лучше. На обшитых дубом стенах висели картины в богатых рамах, а полы были устланы бордовыми коврами. Более того, в ресторане не было неприятных запахов из кухни, в воздухе витал нежный аромат изысканных блюд, которые здесь подавали на подогретых тарелках. Тунё сидел у окна с правой стороны. Благодаря этому он мог наблюдать за тем, что происходит на улице. Снаружи его тоже можно было заметить, поэтому Раймонд увидел Тунё и блеск его верхней тройки, когда тот улыбнулся ему за окном ресторана.

– Пан Ричард иногда решает свои дела с милицией на Лампе в «Консумах», заведении для избранных, – объяснил Тунё тоном, свидетельствующим о том, что его манера выражаться выше уличного бордюра.

Довольный Раймонд похлопал его по плечу и вышел из ресторана. «Консумы» находились в двух шагах отсюда. Он прошел мимо музыкального магазина на углу, витрины которого привлекали любителей эстрады новыми альбомами Ирены Сантор, Анджея Росевича и сборным альбомом с Фестиваля военно-патриотической песни «Колобжег-78», перешел на другую сторону рядом с Домом книги и через минуту был уже возле милицейского ресторана.

Пан Кароль, сидевший за стойкой гардероба, не терял бдительности.

– Вы к кому, если можно спросить? Вход только по служебным удостоверениям, – сказал он, с грозным видом поднявшись со стула.

– Пан, – Раймонд подошел к нему и наклонился, махнув при этом рукой, как будто хотел намекнуть гардеробщику, что хочет сообщить ему секретную информацию. Заинтригованный Кароль наклонился и подставил ухо. – Я к пану Ричарду…

Суровое лицо гардеробщика моментально изменилось.

– Пан Ричи внутри, сидит с другом, – объяснил он, указав на дверь.

Раймонд кивнул гардеробщику и пошел в зал. У окна он увидел Толстого Ричи, действительно сидевшего за столиком, а его друг спал, положив голову на руки.

– Здравствуйте, пан Ричи, – поздоровался Раймонд.

– Присаживайтесь, – Ричи указал на свободный стул рядом с собой. – Друг немного устал, – объяснил он, заметив удивленное лицо Раймонда. – Я за ним присмотрю, а если он не придет в себя, придется отвести его домой. А что у вас слышно?

– Плохи дела, – ответил Раймонд, скорчив грустную мину и одновременно объясняя повод, по которому он осмелился побеспокоить такую важную персону.

– Что за дела? – заинтересовался Ричи, считавший, что должен знать обо всем, что происходит в его отрасли в городе. – Доллары выросли в цене?

– Да какие там доллары, все намного хуже, в моем бизнесе, но я не знаю, могу ли я спокойно говорить, вы же знаете, – он кивнул на спящего, – не буди лихо.

Ричи махнул рукой и улыбнулся:

– Это не лихо, а Мирек Бродяк. Не волнуйтесь. Можете смело говорить, потому что он спит сном праведника. Слишком много выпил, временно нетрудоспособен и находится в другом временном измерении. А даже если бы что-то услышал, то он свой человек. Друг детства. Мы вместе выросли.

Раймонд на всякий случай немного придвинулся, чтобы никто нежелательный не услышал того, что он хотел сказать.

– Я имею в виду то, что произошло с моим партнером, с которым мы вместе продавали технику. Это мой знакомый проводник, ездивший в Берлин, знаете, о ком я говорю? Он должен был сегодня вернуться с новой партией, он даже доехал до Познани, только зарезанный.

– Мертвый?

– Мертвее некуда.

– Ничего себе, – удивился Толстый Ричи и внимательнее присмотрелся к собеседнику. – Уже известно, кто его убил?

– Еще ничего не известно. В том-то и дело. Милиция начинает копать и может что-то узнать об этом бизнесе.

– И вы боитесь, что они узнают, кто ему помогал.

– Если должны узнать, то узнают, это ведь не самое важное. Важнее, кто его убил и за что. Я кое-кого подозреваю.

– Ну и что?

– А то, что как-то подошел ко мне один тип и сказал, что если мне не будет хватать рабочих рук, то он мне поможет.

– И теперь не хватает, – констатировал Ричи.

– Буквально, уважаемый пан, не хватает, потому что моему приятелю кто-то отрезал руки. Это ведь не случайность. Мне так кажется.

– А тот, кто говорил о рабочих руках, что за тип?

– Валютчик, работает под «Певексами». Я поспрашивал о нем после того, как он сделал мне предложение. Мне сказали, что его лучше не трогать, потому что он работает на серьезных людей.

– На кого?

– На вас.

19:00

Сержант Новак, прибывший охранять территорию с сотрудниками моторизованных отрядов милиции с Таборной, построил своих людей в шеренгу на тротуаре, отвернулся и пошел к стоявшему рядом с милицейской машиной Олькевичу, с интересом наблюдавшему за вновь прибывшими. Новак отдал честь, вытянувшись по стойке смирно перед офицером, наверное, чтобы показать молодежи, как нужно докладывать вышестоящим чинам.

– Сержант Новак Кшиштоф докладывает о своем прибытии и еще двенадцати человек в распоряжение командира операции.

– Вольно! – распорядился Олькевич.

– Отряд, вольно! – крикнул Новак и повернулся к Теофилю.

– Вы командир? – спросил он, а Олькевич удивился. Он хотел возразить, так как никогда прежде ничем не командовал, но вдруг до него дошло, что на Струся ни один из офицеров не приехал, и единственным человеком, отдававшим здесь приказы, был он. Значит, он действительно был в этот момент самым важным милиционером на месте происшествия, а для этого требовались особые умения и опыт. Приказывать Олькевич умел. В конце концов, он много лет работал в органах и успел погонять немало молодых сотрудников. Но руководить операцией… Ему немного польстил этот факт, но он тут же испугался, что может отдать глупое распоряжение, и все будут над ним насмехаться. С другой стороны, он уже начал командовать, потому что вызвал оперативную группу из комиссариата и даже приказал привезти служебную собаку. Но именно это распоряжение начинало казаться ему очень глупым. Он подумал, что скажут коллеги, если ничего не получится с этой собакой. Наверное, он немного погорячился. Но собака уже едет с кинологом, и ничего не изменишь. Пусть уже приедут и понюхают. Он посмотрел на сержанта моторизованных отрядов, преданно смотревшего ему в глаза и ожидавшего ответа. Нужно было что-то ему сказать и дать какое-нибудь поручение. Вдруг Теофиля осенило. Железнодорожник! Мужчина, который был в квартире, ударивший его по голове и ранивший коллег, был одет в железнодорожную форму. Нужно искать железнодорожника.

– Послушайте, сержант, разыскиваемый одет в форму железнодорожника, он сбежал из этого дома, но перед этим расстрелял двух милиционеров. Вы должны обыскать близлежащую территорию и задержать всех людей в железнодорожной форме. Есть вопросы?

У Новака не было вопросов. У него не было привычки задавать вопросы, касающиеся приказов вышестоящих должностных лиц. Он знал, что такое дисциплина и служба, когда вышестоящий приказывает, а подчиненный выполняет приказы, а не тратит время офицеров на сомнения.

– Так точно! – крикнул он, выпрямился, отдал честь, развернулся как положено и пошел к своим людям:

– Младший сержант Фик, младший сержант Грула, возьмите каждый по пять человек. Обыскать территорию. Всех в железнодорожной форме задержать и доставить на место. Разыскиваемый железнодорожник вооружен. Он сегодня стрелял в милиционеров, поэтому осторожно с ним. Выполнять!

Командир операции Теофиль Олькевич снова полез в кабину микроавтобуса Гжегожа Коваля и включил радиотелефон.

– Младший лейтенант Олькевич вызывает дежурного, – сказал он уже не так решительно, как в первый раз.

– Это дежурный, говорите, – отозвался сотрудник, но на этот раз, наученный предыдущим опытом, не стал спрашивать позывные.

– Я хотел спросить, приедет ли вышестоящий офицер, чтобы навести порядок в этом бардаке?

– Пока что вы руководите, младший лейтенант. Если кого-нибудь найдем, он сразу прибудет на место. Мы сейчас ищем вашего майора Мартинковского и Бродяка, старшего лейтенанта.

Надо же было так влипнуть, все будут надо мной смеяться. Уже вижу рожу Бродяка, как он рассказывает парням, что я вызвал служебную собаку. Что за проклятье, думал расстроенный Олькевич.

Он уже хотел попрощаться, но вдруг вспомнил о раненых коллегах. Он был так занят все это время, что даже не подумал о них.

– А что с парнями, есть какая-нибудь информация, как они? – спросил он, сжимая трубку радиотелефона.

– Участковый Обрембский ранен в легкое, ему повезло, потому что пуля прошла прямо над сердцем, он в операционной. Врачи говорят, что все будет нормально. А у Коваля больше везения, чем мозгов. Только царапина на голове. Череп целый, не пострадал.

Олькевич вздохнул с облегчением, а свист воздуха, наверное, услышал дежурный.

– Теофиль, у вас все нормально? – спросил он с заботой в голосе.

– Нормально, только голова немного болит.

– Вы его поймаете?

– Поймаем и накажем. Нельзя безнаказанно стрелять в милиционеров.

19:15

Разыскиваемый дежурным городского комиссариата старший лейтенант Мирослав Бродяк упал как бревно на диван. Ричи Грубинский после разговора с Раймондом решил, что пора заканчивать веселье в ресторане. Он расплатился и попробовал разбудить спящего Бродяка. Но тот не реагировал на просьбы друга.

– Можно его положить в подсобке, у начальницы там есть специальное место с диваном для важных гостей. Мы закрываемся только в десять, так что он еще немного поспит и протрезвеет, – сказал гардеробщик пан Кароль, который подошел к столику, увидев, что Ричи безуспешно пытается разбудить спящего.

– Не надо. Заберу его к себе. У меня он может остаться до утра. Мне только перейти через улицу, так что справлюсь.

Гардеробщик уважительно посмотрел на большого Ричи, потом на мелкого Бродяка. Он подумал, что у того не должно возникнуть проблем с тем, чтобы перенести тело.

Толстый легко поднял спящего и перебросил через плечо, как мешок картофеля. Уже через пять минут он был в своей квартире на третьем этаже. Он немного повозился перед дверью, так как ему нужно было вынуть ключи. Он поставил свою ношу, поддерживая в вертикальном положении левой рукой, а правой вынул связку ключей из кармана брюк. Вскоре Бродяк, пребывавший в бессознательном состоянии, лежал на диване.

Ричи уже пять месяцев жил один. Квартира принадлежала его любовнице Ирене, бывшему директору бара «Туз» на площади Свободы, с которой он встречался почти год. Полгода назад у нее появилась возможность поехать в Западный Берлин по приглашению родственницы. Она быстро вписалась в капиталистическую действительность. Она иногда звонила Толстому Ричи и рассказывала, как у нее дела. Он даже был доволен, что Ирена поехала на Запад. Во-первых, женщина не морочила ему голову каждый день, а во-вторых, он хорошо знал, что она там не бездельничает и, наверняка, уже раскручивает какой-нибудь бизнес. Вскоре оказалось, что она ввязалась в продажу подержанных автомобилей. Она объясняла Ричи, что за этим бизнесом будущее, но ему не очень-то верилось. У него самого не было машины, он никогда не сдавал на права и поэтому не особо интересовался автомобильным бизнесом. Но ее не пугало его равнодушие к автомобилям, она попросила его проверить, каким образом можно переправлять ее машины в Польшу, несмотря на то, что пошлины на ввоз автомобилей были такими высокими, что пока что это было не очень выгодно. Ричи познакомился с двумя владельцами автомастерских, чтобы исследовать рынок. Оказалось, что спрос на немецкие автомобили высокий, но с их легализацией были серьезные проблемы. Однако Ричи был специалистом по преодолению барьеров социалистической бюрократии. Его идея была гениально простой: нужен был человек с немецким паспортом, лучше всего безработный поляк, получивший немецкое гражданство или вид на жительство. Этому человеку фиктивно продавали автомобиль, спустя какое-то время он приезжал на нем в Польшу в гости к родственникам. Он оставлял автомобиль по указанному адресу и через два дня шел в милицию заявить об угоне. В это время работники автомастерской меняли машину до неузнаваемости. Автомобиль перекрашивали, делали новые документы с новыми номерами двигателя. Когда милиция начинала расследование, у автомобиля уже был польский владелец. Об угоне заявляли также в Германии, и подставной владелец автомобиля получал страховку. Заработок был двойным – и в Польше, и в ФРГ.

Пока что автомобильный бизнес они раскручивали очень медленно, чтобы у милиции не было поводов для подозрений, кто-то ведь, в конце концов, может сообразить, что здесь не все чисто, потому что все больше автомобилей с немецкими номерами исчезает в Польше. Кроме того, немцы тоже не дураки, страховая компания быстро поймет, что угоны какие-то подозрительные. Ричи просчитал, что таким образом можно ввозить в страну только дорогие, очень хорошие автомобили по спецзаказу клиента, и нельзя переусердствовать с их количеством. Пока что бизнес можно так делать, а в это время искать другие способы доставки автомобилей.

Ричи оставил спящего Бродяка в небольшой спальне и пошел в гостиную. На маленьком столике рядом с импортным японским телевизором стоял красный телефонный аппарат с кнопками набора номера вместо диска. Он сел в кожаное кресло и вынул тетрадь с номерами телефонов в школьной целлофановой обложке. Перелистнул несколько страниц, нашел нужный номер. Он набрал семь цифр, и вскоре ему ответил мужской голос:

– Ресторан «Смакош».

– Говорит Ричи, передайте Корболю, что утром я жду его в своем офисе в 11:00, – сказал Грубинский и положил трубку.

19:30

– Янка, дай мне еще одно пиво. Сушняк после отбивной.

– Тебе не понравилось? – спросила жена, перекрикивая шум воды и звон посуды, которую она мыла в алюминиевой миске.

– Нормально, как обычно, но какой-то привкус во рту, не знаю почему, – объяснил Стасик Лопата, усаживаясь перед телевизором. Он включил черно-белый «Нептун», нажав на красную кнопку, а затем нажал еще на одну вертикальную кнопку, чтобы включить первый канал. Сейчас, усевшись в кресле, ему нужно было немного подождать, пока лампы нагреются, и появится изображение. Когда женщина вошла в комнату со стаканом в одной руке и коричневой пол-литровой бутылкой в другой, кинескоп засветился серебристым цветом, а затем на экране появился улыбающийся диктор, чтобы рассказать о самых важных событиях дня. По телевизору сообщили, что товарищ Войтех Ярузельский ценит польских женщин, особенно передовиков производства, поэтому представительницы рабочего класса сегодня получили от него цветы и награды.

– Интересно, почему тебе никогда не дали никакого ордена, – засмеялся Стасик, посмотрев на жену, наливавшую ему пиво в стакан.

– За то, что сидишь дома, могут быть только мозоли на одном месте, а не орден от Ярузельского.

– Да, но, если бы ты была в партии, кто знает…

– Нужна мне эта их проклятая партия. Пусть коммунисты сами себе дают и получают ордена, а мне достаточно, чтобы в магазин каждый день нормальные продукты привозили. Медаль в кастрюлю не положишь. Вот Гжелек из седьмой квартиры, которая была заведующей магазином, перед пенсией получила медаль, потому что была партийной. Ходила гордая, потому что думала, раз она у нее есть, то будет прибавка к пенсии, но ничего не получила, потому что это была не такая медаль, чтобы деньги давали. Ей вручили другую, потому что в партии она была только год до пенсии. Она думала, что если вступит, и у нее будет красное удостоверение, то больше получит, но сама себя перехитрила, ни денег, ни уважения людей.

Она оставила его одного и пошла дальше мыть посуду. За окном послышался звук проезжающего поезда. Стасик посмотрел на часы на руке, довоенную «Омегу». «Две минуты опоздания уже на выезде с вокзала. Столько нагонит в пути без проблем», – подумал он о машинисте, управлявшем пассажирским поездом на Кепно.

– Иду, иду! – крикнула женщина.

– Что? – спросил ее Стасик.

– Пойду дверь открою, кто-то стучит, – объяснила она.

Он не услышал стук, потому что его заглушил проезжавший поезд. Наверное, соседка пришла поболтать, кто еще может прийти в такое время. Ну или сосед Мариан с первого этажа пришел поговорить, как всегда, о политике, подумал он, как вдруг услышал лай собаки. Он еще успел встать и повернуться, когда ему на грудь прыгнула огромная овчарка. Испуганный мужчина пытался отбиться от напавшей на него собаки, но споткнулся о кресло и с размаха упал на пол.

– Господи! Милиция! – кричала Янка в прихожей.

– Шарик, сторожить! Не кусать! Лежать! – приказывал мужчина в полевой форме, держась за поводок, на другом конце которого была привязана собака.

Большая пасть овчарки с острыми клыками нависла над лицом Стасика. Железнодорожник был так напуган, что не смел пошевелиться.

– Мы его поймали, пан младший лейтенант, – сказал довольный кинолог, увидев входившего в квартиру красного и запыхавшегося Олькевича, зачесанные волосы которого сдвинулись назад с круглого лысого лба. Теофиль даже не посмотрел в сторону кричавшей в прихожей женщины. Он вошел в комнату, где на полу лежал человек под охраной собаки. Кинолог дернул поводок и оттащил животное. Младший лейтенант подошел к лежащему на полу хозяину квартиры и наклонился над ним. Он посмотрел ему прямо в глаза, немного помолчал, а затем довольно улыбнулся:

– Не повезло тебе. Ты еще будешь проклинать день, когда родился.

Он выпрямился и вынул из кармана пиджака сигарету. Медленно закурил и повернулся в сторону стоявших в прихожей двух милиционеров, которые вошли в квартиру сразу после него.

– Тщательно обыскать всю квартиру, а этого в наручники и в комиссариат!

Теофиль Олькевич ликовал. Его идея оказалась удачной. Служебная собака справилась с заданием. Когда кинолог приехал с Шариком, Олькевичу не верилось, что крутившаяся по квартире, а потом по подъезду овчарка может что-то найти. Но после того, как она обнюхала фуражку железнодорожника, принесенную из квартиры одним из молодых милиционеров, собака напала на след и побежала во двор. Теофиль, долго не раздумывая, побежал за ней и кинологом.

Овчарка на длинном поводке быстро пробежала по двору и исчезла за зданиями в переходе между дворами, еще раньше обнаруженном Теофилем. Через мгновение она уже была на другой улице. Собака бежала очень быстро, даже кинолог с трудом справлялся с темпом животного, не говоря уже об Олькевиче, который, несмотря на все старания, заметно отстал и пыхтел как паровоз. Собака привела их к месту, где был пролом в бетонном ограждении, за которым была железная дорога. Шарик остановился, потому что по рельсам в этот момент проезжал поезд, перерезавший им путь. Запыхавшиеся мужчины внимательно следили за овчаркой, наставившей уши и тихо ворчавшей в ожидании, когда можно будет продолжить преследование. Когда поезд проехал, на место прибежали двое сотрудников моторизованных отрядов милиции. Олькевичу уже надоела эта погоня, поэтому он обрадовался, когда их увидел, и приказал им бежать за собакой.

Овчарка прыгнула на рельсы, но вдруг замерла и начала беспокойно кружить на месте.

– Наверное, потеряла след, – крикнул кинолог Теофилю, стоявшему возле пролома в ограждении и наблюдавшему за ними на расстоянии. Он нетерпеливо махнул рукой и уже хотел уйти, злой на себя за то, что так легко поддался эмоциям, но собака опять побежала, на этот раз в его направлении. Животное обнюхало землю у его ног и спустя минуту скрылось за углом склада.

– Этот человек вернулся назад, – объяснил кинолог, пробегая мимо Олькевича.

Служебная собака привела их в старый, обшарпанный пятиэтажный дом на Пограничной, в квартиру на четвертом этаже.

– Пан младший лейтенант, посмотрите сюда.

Теофиль повернулся в сторону двери, выходившей в прихожую. Сотрудник моторизованных отрядов милиции в одной руке держал железнодорожный плащ, а в другой – немецкий парабеллум.

– У него в кармане лежал пистолет, а на плаще, наверное, засохшая кровь. Какие-то бурые пятна, – объяснил рядовой.

– Теперь точно не отвертишься, – сказал со зловещей улыбкой младший лейтенант Теофиль Олькевич, посмотрев сверху вниз на лежавшего на полу железнодорожника, выглядевшего так, как будто его сбил скорый поезд Пшемысль-Щецин.

20:05

Впереди шел младший сержант Фик, которого подчиненные называли Суфик из-за одного часто употребляемого им нецензурного слова. Недоброжелательные сослуживцы говорили даже, что Фик, кроме слова на «с», знает всего несколько слов и только благодаря тому, что вставляет между ними нецензурные выражения, может кое-как составить предложение.

Фик гордо шел, разглядывая прохожих. Ему казалось, что все вокруг смотрят на него с восхищением. Он ведь так хорошо выглядел в милицейской форме, в сдвинутой на бок фуражке и с белой дубинкой в руке, которой он стучал по правому ботинку, отбивая монотонный ритм марша. В этот момент он был настоящим воплощением сильной и готовой на все народной власти. Умное и справедливое руководство разглядело в нем талант, разрешило надеть красивую форму и дало власть над молодыми милиционерами и проходившими по улице людьми. Он был вооруженным оплотом социалистической власти и был готов отдать ей все свои силы и организаторские способности. Не все могли разглядеть, какой Фик особенный. Он очень обижался на педагогов в школе и в училище, не увидевших в нем человека впечатлительного и умного. Правда, он плохо считал и писал, потому что ему трудно было запомнить формулы и правила, однако он принимал активное участие в деятельности Союза социалистической польской молодежи и Общества польско-советской дружбы. Он считал, что учителя, кроме нескольких похвальных исключений, невзлюбили его с самого начала. Поэтому школьные годы он вспоминал как череду неудач. Одноклассники тоже его не любили, не говоря уже об одноклассницах. Но Фик решил, что он им всем еще покажет, какой он на самом деле и чего стоит. После вручения диплома об окончании училища по специальности продавец-кладовщик он пошел в Моторизованные отряды Гражданской милиции. Его жизнь резко изменилась. Офицеры сразу заметили, что Фик с удовольствием выполняет любые, даже самые глупые поручения. Такая позиция больше всего ценилась на службе, поэтому уже через год он стал младшим сержантом. Пока что это был предел его возможностей, но младший сержант Фик очень ценил звания и рассчитывал на то, что когда-нибудь продвинется дальше. Для этого нужно было выделяться на каждом шагу и делать все, что приказывают, и даже больше. И Фик делал больше.

Сейчас он тревожно поглядывал на группу мужчин, стоявших у подъезда дома справа. Их было четверо, они курили сигареты и с мрачными лицами смотрели на странную процессию, двигавшуюся по тротуару. Они были похожи на местных пацанов, которые только и ждут подходящего момента для разборок. Фик даже подумал, что стоит их всех задержать, может, они что-то видели, но когда он посмотрел еще раз на них и на своих подчиненных, то признал, что результат стычки не столь очевиден. В данной ситуации он с сожалением отказался от реализации этой идеи. Тем более он должен был заняться задержанными железнодорожниками.

Четверо мужчин, скованные наручниками по парам, следовали за младшим сержантом. По бокам шли двое сотрудников моторизованных отрядов милиции. Процессию замыкал рядовой, нервно оглядывающийся по сторонам. Он, очевидно, понимал, что их действия испытывают терпение проживающих здесь людей. Никто не любил такие отряды, тем более, когда они преследовали местных. К счастью, задержанные младшим сержантом Фиком железнодорожники не были местными.

Патруль Фика отправили в сторону железнодорожного вокзала, и поэтому младший сержант знал, что у него несложное задание. Уже на Глоговской, неподалеку от «Хортекса», они задержали двух железнодорожников. Оба утверждали, что они возвращаются с работы, но никто не стал их слушать. Их сковали наручниками. Перед Западным вокзалом они задержали еще двоих. На вокзал они не пошли, потому что там железнодорожников было слишком много, и Фик предпочел не нарываться на врага в его логове. Эти двое стояли возле почты, на некотором расстоянии от входа в вокзал, поэтому Фик приказал сковать их наручниками, и вся группа отправилась обратно на Струся.

Младший сержант Фик не задумывался над тем, имеют ли задержанные какое-либо отношение к происшествию. Он считал, что для такого анализа есть другие. Он лишь исполнял приказы, а приказ был четкий: задержать и привести людей в железнодорожной форме. Ему было немного жаль вокзала, потому что там можно было задержать по крайней мере двадцать и более подозреваемых. Он решил, что, как только приведет задержанных, попросит подкрепление, и тогда можно будет, не опасаясь, идти на вокзал. Он рисовал в своем воображении, как большой отряд окружает вокзал и арестовывает всех людей, одетых в железнодорожную форму. Надо бы подогнать несколько автозаков. Заодно задержать и этих бездельников, стоявших возле подъезда. Он обернулся, но там уже никого не было. Возле дома на Струся стояли милиционеры. Фик увидел своего сержанта и довольный собой подбежал к нему:

– Пан сержант, младший сержант Фик докладывает, что привел четверых задержанных.

Сержант Новак, сидевший на подножке милицейской «Нисы» и куривший сигарету, посмотрел на стоявшего перед ним навытяжку младшего сержанта, а потом сплюнул на тротуар.

– Снять наручники и отпустить, – приказал он.

Фик как будто не понял приказа. Он стоял и смотрел на своего командира.

– На вокзале их еще больше, можно их всех… Но нужно подогнать автозаки, и больше людей… – пролепетал он.

– Что ты несешь, Фик? Отпустить, я сказал, потому что операция закончилась. Мы уже арестовали того, кто стрелял. А этих даже не нужно переписывать. Пусть проваливают.

– Так точно, пан сержант. А кто поймал подозреваемого? – не выдержал младший сержант и спросил, потому что ему в голову вдруг пришла страшная мысль, что задержание произвел его смертельный враг и конкурент младший сержант Грула, которого командир направил в противоположном направлении. Сержант Новак сразу понял, что имел в виду Фик.

– Грула был рядом, – сказал он, – очень близко, совсем немного не хватило, потому что он хороший сотрудник… – Он говорил медленно, радуясь эффекту, который его слова произвели на Фика. Он знал, что тот искренне ненавидит Грулу и каждый его успех воспринимает как личное поражение. – Но окончательное задержание произвела служебная собака Шарик, – объяснил он и заметил, что Фик вздохнул с облегчением.

– А-а-а, – выдохнул младший сержант, у которого сразу отлегло от сердца.

20:10

– Я вам говорю, пани Овчарек, это был железнодорожник. Железнодорожники уже не с ними, потому что мало зарабатывают. Плевать они хотели на красных.

– А когда они были с ними? Что вы говорите, пани Зося? Никогда они с ними не были. Даже забастовки устраивали и поезда к рельсам приваривали, чтобы колбасу русским не вывозили.

– И то правда, – вмешался в разговор полный и низкорослый сторож из пятнадцатой квартиры. – Муж моей сестры, работавший на железной дороге, рассказывал, когда ввели военное положение, начались забастовки, и колеса приваривали к рельсам.

– Кто-то был с ними, а кто-то нет, но раньше не стреляли, – согласилась в конце концов пани Зося. – А тот, что убегал, вроде, пятерых подстрелил. Я сама видела.

– Когда стрелял? – не могла поверить Овчарек.

– Когда стрелял, нет, но потом, когда «скорая» уезжала, одна за другой. Пять машин было или шесть.

– Так им и надо. Пусть боятся. Мало крови всем попортили? Наконец кто-то им показал, что с людьми так нельзя. – Сторож бросил окурок на тротуар и затушил ботинком, а затем плюнул и еще раз затоптал.

– Может, это был бандит, только переоделся железнодорожником. – Овчарек никак не могла поверить в то, что ей рассказала соседка. Она злилась на себя за то, что так долго возилась в городе и из-за этого пропустила такое событие. Она вернулась пять минут назад и сразу заметила переполох и милицейские машины напротив ее дома. У подъезда стояла группа соседей и прохожих, которых заставляли соблюдать дистанцию двое сотрудников моторизованных отрядов. В этой небольшой толпе она заметила пани Зосю с третьего этажа и сторожа из соседнего дома, поэтому подошла узнать, что случилось.

– Бандиты могут.

– Что здесь делать бандиту? Это был обычный человек, только из профсоюза «Солидарность», и он скрывался, а эти сволочи, что сюда пришли, так один был по гражданке, точно чекист. Они хотели его поймать, а он не дался. – Пани Зося замолчала, увидев приближающийся к дому напротив «Полонез» невыразительного цвета.

Когда же этот день закончится? – подумал майор Альфред Мартинковский, припарковав машину цвета «песок пустыни» рядом с милицейским микроавтобусом. На тротуаре было много милиционеров в форме. На противоположной стороне улицы стояла большая группа любопытных. Майор вышел, закрыл дверцу ключом и обошел вокруг машины, чтобы проверить, закрыты ли остальные дверцы. Он огляделся по сторонам, пытаясь найти Олькевича. Это из-за него ему пришлось приехать в столь позднее время в праздничный день. Когда ему позвонил дежурный и сообщил о перестрелке, он в ответ сказал передать дело городскому комиссариату. К сожалению, оказалось, что в перестрелке участвовали его люди, младший лейтенант Олькевич и сержант Коваль. В данной ситуации майор должен был взять на себя ответственность за расследование, потому что все указывало на то, что перестрелка связана с действиями Олькевича, то есть с расследованием самого майора. Мартинковский решил разобраться с этим делом как можно быстрее и вернуться домой.

Он заметил Теофиля, стоявшего у подъезда и болтавшего с сержантом моторизованных отрядов милиции.

– Младший лейтенант, извольте подойти, – официальным тоном сказал Мартинковский.

Олькевич обернулся и быстро подбежал к офицеру.

– Пошли в более спокойное место, расскажешь, что здесь происходит, – потребовал Фред.

Теофиль отвел его в квартиру, где все это время работали эксперты-криминалисты. Они вошли в первую попавшуюся свободную комнату и закрыли за собой дверь.

Олькевич вкратце рассказал начальнику о случившемся, а самое главное, факт задержания подозреваемого, приберег на конец.

– Как себя чувствует Гжегож Коваль? – спросил Фред.

– Говорят, царапина. Повезло. Ну а этого железнодорожника мы уже арестовали, – сказал наконец младший лейтенант с нескрываемым триумфом в голосе. – Пистолет тоже у нас, – радостно добавил он. – Служебная собака Шарик выследила его в квартире перед телевизором.

– Какой еще Шарик, и в какой квартире? Здесь были четыре танкиста и собака? – удивился Мартинковский.

– Через две улицы. Сидел и смотрел телевизор для отвода глаз. То есть этот железнодорожник сидел и смотрел новости, а Шарик – это служебная собака, которая его нашла и задержала. Вместе со мной, конечно.

– Понятно, – дошло наконец до майора. – Значит, в понедельник его допросим. Посадим на три месяца, прокурор не будет возражать. И можно все это объединить с убитым в поезде, ты ведь был здесь по этому делу, да?

– Да, там убитый железнодорожник, а здесь стрелявший. Все сходится, – обрадовался Олькевич.

Мартинковский прекрасно понимал, что ничего не сходится, но эту перестрелку можно было использовать в своих целях. У них было убийство в поезде и железнодорожник, стрелявший в милиционеров. Главное, что Теофиль кого-то арестовал. Пока что можно объединить два дела в одно, и благодаря этому уже в самом начале есть результат. Немного притянутый за уши, но ничего. Начальство не будет разбираться в деталях. У них есть задержанный, да еще с пистолетом, позже можно будет спокойно во всем разобраться. Элементы этой мозаики вообще могли друг другу не подходить. Но чтобы это установить, нужно спокойно провести расследование. А спокойно они не могли работать, потому что им в спину всегда дышал кто-нибудь из партийного аппарата, требовавший немедленных результатов. А здесь, пожалуйста, не прошло и нескольких часов, а результат уже есть. Да еще какой.

– Ладно, Теофиль. – Майор внимательно посмотрел на подчиненного. – Раз уж все так сложилось, я могу поехать домой, да? Ты здесь как-нибудь справишься. Пока что ты хорошо справлялся.

– Конечно, справлюсь, – ответил надувшийся как павлин Олькевич. – Я за всем прослежу и утром допрошу этого железнодорожника.

– Спокойно, не торопись, – сказал Мартинковский. – Завтра воскресенье, отдохни, все обдумай, а в понедельник мы им займемся.

– Точно, шеф, – обрадовался Олькевич и хлопнул себя по ноге. – Ну, так, может, по маленькой? У них здесь есть несколько бутылок, я видел на кухне.

Мартинковский нахмурился. Он с удовольствием немного выпил бы, но, с другой стороны, подумал он, не стоит дышать перегаром на маленького Филиппа. Он быстро принял решение:

– Теофиль, ты выпей за свое здоровье, а мне пора. Хочу побыть с сыном.

Он похлопал младшего лейтенанта по плечу и вышел из комнаты, довольный, что может спокойно вернуться домой.

Что-то с ним не так, жаль человека. Раньше бы не отказался. Когда-то был нормальным мужиком, не то, что сейчас. Это бабы виноваты, что мужики пропадают, подумал младший лейтенант Олькевич и пошел на кухню познакомиться поближе с содержимым буфета.

– Пан младший лейтенант, – от входной двери по прихожей к нему шел сотрудник моторизованных отрядов милиции, который должен был обыскать все квартиры в доме и привести рыжеволосую девушку.

– Что еще? – Олькевич повернулся, недовольный, что ему мешают.

– Докладываю, что ее нигде нет.

– Кого?

– Этой девушки, которой не было, потому что она сбежала.

– А-а-а, – вспомнил младший лейтенант и нетерпеливо махнул рукой. – Главное, что мы задержали стрелявшего.

– Ого, – обрадовался рядовой. – А где нам искать девушку?

– Да кому она нужна? – рявкнул Олькевич и повернулся к нему спиной. Вскоре он скрылся за дверью кухни, а рядовой, оставшийся один в прихожей, не мог понять, что к чему.

У этих офицеров семь пятниц на неделе, подумал он, сплюнул на пол и вышел из квартиры.

20:50

Если спросить какого-нибудь пожилого познанца, как добраться до площади Коперника, он не сразу смог бы ответить, а вот как дойти до Капонира знают все. Однако не все знают, что Капонир и площадь Коперника – это одно место. Название «капонир» происходило от старых подземных прусских оружейных складов, построенных немцами под городом, а сегодня они находились в самом центре Познани. Часть сооружений использовали в 60-х и включили в систему подземных переходов под созданной в центре города большой площадью. Ее назвали в честь Коперника, но название, несмотря на уважение горожан к астроному, не прижилось. Они сделали свой выбор в пользу старого прусского капонира.

В подземном переходе под Капониром в это время почти никого не было. Все магазинчики, киоски и кафе были уже закрыты. Иногда люди переходили с одной остановки на другую, возвращались домой жители домов в Ежицах или те, кто решил сегодня вечером пойти на вечерний сеанс в кинотеатре «Балтика». В 21:00 показывали последний фильм, неудивительно, что именно это время предпочитали молодые познанские парочки. Среди студентов и лицеистов вечерние сеансы пользовались большой популярностью, независимо от репертуара. В субботу и воскресенье люди ходили в кинотеатр, а не на фильм.

Рыжеволосая девушка в зеленом плаще вбежала в переход со стороны железнодорожного вокзала. Там она налетела на двух патрульных. Она остановилась перед ними, испугавшись, а они громко засмеялись, заметив ее растерянное лицо.

– Куда спешишь? – спросил высокий.

– В кино, – объяснила она, глядя на них большими глазами.

– Может, вместе пойдем? – предложил второй, ниже ростом.

– В следующий раз, – сказала она более спокойным голосом. – Я уже договорилась, парни.

Это сбило их с толку. Все люди, которых они останавливали, обращались к ним тоном, в котором чувствовались одновременно боязнь и уважение, причем преобладало первое чувство, в любом случае, все сохраняли дистанцию. Они говорили «гражданин начальник», «пан милиционер», а эта рыжая ответила им как обычным парням из своего двора. Она быстро прошмыгнула мимо опешивших патрульных и побежала в сторону «Балтики», оставив их посреди перехода.

– Эй, Здисек, она сбежала. Может, нужно было спросить у нее документы и переписать данные?

– Да ладно, – махнул рукой патрульный. – Сейчас кого-нибудь другого остановим. Пусть бежит. Ты же видишь, что это не антисоциалистический элемент, а красивая девчонка.

– Жаль, я бы с удовольствием познакомился с ней поближе. Если бы переписали ее данные, я бы хоть адрес знал и после дежурства мог бы ее найти. Ты видел, как она на меня смотрела? Я тебе говорю, у меня был шанс, – убеждал товарища низкорослый. Он посмотрел, размечтавшись, вслед девушке, но ее уже не было видно.

Забежав за поворот, она оглянулась. Двое патрульных по-прежнему стояли на том месте, где она их оставила, но не собирались идти за ней. Она вздохнула с облегчением и прибавила шагу. В двадцати метрах от нее на мраморной стене перехода висел таксофон. Она вынула из сумочки блокнот, чтобы найти в нем номер телефона. У нее было несколько жетонов, а аппарат не был испорчен. В трубке отозвался мужской голос.

– Здравствуйте, это Марлена.

– Привет, как дела? Все в порядке?

– Нет, не в порядке.

– Рассказывай.

– Милиция приехала на Струся, там, где мы должны были ждать, была перестрелка. Корболь сбежал и застрелил двух милиционеров. Он сам ранен.

– Где он сейчас?

– Я не знаю, он выбежал из дома, а я за ним, но он приказал мне возвращаться к себе, а сам исчез. Его ранили в руку, он плохо выглядел, но отказался от моей помощи…

– А эти милиционеры, ты видела, что они мертвые?

– Я все видела, один лежал застреленный в прихожей, а второй с простреленной головой в подъезде. Мне пришлось пройти мимо него…

– Ладно, иди теперь домой, отдохни. Я к тебе приеду, как только смогу. Поговорим. Тебя там никто не видел?

– Не знаю, наверное, тот низкий и толстый по гражданке, когда вошел в комнату, пока Корболь не ударил его по голове.

– Понятно. Ты смелая девочка. Держишь марку. Молодец.

– Что вообще происходит?

– Не волнуйся. Нужно будет немного прибраться.

– Что?

– Увидимся позже.

Он разъединился. Она повесила трубку и прислонилась лбом к холодному металлическому корпусу таксофона. В конце концов у нее сдали нервы. До этого момента она действовала на автомате. Не анализировала ситуацию. Она смогла сбежать и помнила, что Корболь попросил сообщить обо всем их общему знакомому. Он ждал звонка в 21:00. Она позвонила немного раньше, но он снял трубку. Она все рассказала, и ей немного полегчало. Напряженные до предела нервы наконец не выдержали. Она расплакалась, но момент слабости продолжался всего несколько секунд. Она взяла себя в руки, вытерла глаза шелковым платком, огляделась вокруг, а затем быстро побежала в сторону ступенек, ведущих к кинотеатру и студенческому общежитию «Иовита».

21:15

Вечерние сумерки, опустившиеся на многоэтажки в Ратаях, озаряли сотни желто-оранжевых огней, мерцающих в квадратных окнах домов. И все равно на улице было темно – фонари были установлены на расстоянии нескольких метров друг от друга, но горели лишь некоторые из них. Из-за экономии электроэнергии администрация микрорайона распорядилась не оснащать лампочками все фонари. Важно, что кое-что было видно, в конце концов, здесь не Лас-Вегас, а Познань, да еще окраина города – рассудили ответственные за освещение чиновники.

Майор Альфред Мартинковский подъехал к своему дому и выключил двигатель «Полонеза». Красные лампочки подсветки приборной панели погасли, и в машине стало темно. Мартинковский наклонился и вынул из-под сиденья складной алюминиевый блокиратор. Он нацепил его на руль, после чего повернул ключ в небольшом замке. Блокиратор не был стопроцентным средством от взлома для профессионалов, но для малолетних хулиганов, желавших ради развлечения прокатиться на чужом автомобиле, мог стать серьезным препятствием. Фред всегда устанавливал его на ночь. Ему хотелось верить, что он сделал все возможное, чтобы не облегчать жизнь потенциальному преступнику. Он еще проверил, закрыта ли дверца со стороны пассажира изнутри, как вдруг перед глазами возникла картинка из туалета берлинского поезда: задушенный, посиневший железнодорожник и кровь, залившая весь пол.

Ну кто так убивает? – спросил он себя. Достаточно ударить железнодорожника ножом, результат будет тот же… Но тогда не было бы такого представления, ответил он сам себе. Человек, зарезавший железнодорожника, кому-то хотел этим что-то сказать. Да, анализировал майор, удушение и отрезанная рука – это какое-то послание, которое должно дойти до конкретного адресата. Вот только, что оно может означать?

Он вынул из кармана сигарету и закурил. Дым быстро заполнил салон, поэтому он схватился за ручку и опустил стекло.

Эти русские, о которых рассказывал Олькевич, во время войны в двадцатом году могли ведь просто расстрелять или повесить наших солдат. Но сделали по-другому. Они отрезали им руки. Хотели таким образом показать полякам, что они сражаются с белыми панами, носившими, по их мнению, белые перчатки, поэтому они сняли с них эти перчатки. Это было четкое послание для остальных наших солдат. Они этим говорили: с вами будет так же, бойтесь, польские паны.

Он представил себе расплывчатую фигуру в российской военной шинели, наклонившуюся над железнодорожником в грязном, залитом кровью туалете.

Ты тоже хотел кому-то сказать: «Берегись!» – но чего и почему? Это убийство, однозначно, было предостережением, которое должно привести к каким-то действиям. Каким?

– Нужно это узнать, – сказал он вслух и выбросил недокуренную сигарету в окно. Он не тушил окурки в пепельнице в машине, чтобы в салоне не было запаха.

Он опять почувствовал, что ему трудно дышать. На этот раз он не мешкал, быстро открыл дверцу и вышел из машины. Он оперся о крышу «Полонеза» и сделал глубокий вдох. Отпустило. И тогда он вспомнил, что раньше уже испытывал нечто подобное. Ему было лет десять. Он был с родителями на каникулах где-то на Валецких озерах. Он еще не очень хорошо плавал, когда прыгал с деревянного настила в воду. Он выбрал место, где легко доставал ногами до дна. В какой-то момент он прыгнул и, как обычно, хотел оттолкнуться от песка, который должен был быть под ногами. Под водой он с ужасом заметил, что дна нет, а он падает вниз. Он начал отчаянно бить руками по воде, но это не помогло, он хотел крикнуть, позвать на помощь, и в этот момент почувствовал, что задыхается. Вдруг стало совсем темно… И тогда его схватила чья-то рука и сильно дернула вверх. Когда он очнулся, он лежал на досках настила. Отец наклонился над ним и что-то сказал. Он увидел маму, стоявшую рядом на коленях и плакавшую. Он вдруг почувствовал, что снова может дышать полной грудью.

Боль прошла. Но в памяти всплыл поезд, залитый кровью пол и посиневшее лицо железнодорожника, отчаянно пытавшегося сделать вдох перед тем, как его поглотила темнота, а над ним наклонившийся убийца.

– Я поймаю тебя, больной ублюдок, – тихо сказал майор Мартинковский, после чего пошел к подъезду своего дома, не проверив, все ли дверцы «Полонеза» закрыты. Раньше он никогда об этом не забывал.

Глава 4

Воскресенье, 9:15

Яркий солнечный луч пробился сквозь щель между шторами и упал на лицо спящего на диване мужчины. Он протер заспанные глаза и придвинулся ближе к стене, где солнце светило не так ярко. Он почесал рыжую шевелюру и осторожно приподнялся на локте. То, что он увидел вокруг себя, не очень ему понравилось – он понятия не имел, где он. Это не была комната в его квартире. И не в квартире его девушки, которая уже неделю как не была его девушкой. Это была совершенно незнакомая комната, где стоял чужой диван, чужой шкаф и совсем чужой цветок на небольшом столике у стены. Все элементы интерьера говорили о том, что он где-то, где никогда раньше не был. Он начал судорожно вспоминать, как он здесь оказался. Ему захотелось проверить время. Он посмотрел на запястье левой руки. Японские электронные часы с семью мелодиями и металлическим браслетом были на месте, так что его точно не ограбили. Если бы кто-то хотел это сделать, первыми исчезли бы часы. Они показывали 9:15. За окном было светло, значит, уже наступило утро. Должно быть воскресенье, поэтому не было причин для беспокойства, он не опоздал на работу. На всякий случай он нажал на кнопку, и на экране появилась дата – 9 марта.

Я узнал дату и время, нужно подумать, что было вчера, и где я, подумал старший лейтенант Бродяк. Он помнил, что после работы хотел купить цветы и пойти к Мажене, своей девушке, с которой поссорился. Он тогда почти ничего не говорил, это она орала. Что ей надоела его пьяная рожа, что он должен исчезнуть из ее квартиры. А потом она выставила его за дверь и закрыла ее на ключ. Зря она это сделала, потому что у него есть гордость, и если кто-то говорит ему идти куда подальше, он уходит и уже не возвращается. Правда, он не знал, за что она так на него взъелась. В конце концов, в этот день он выпил не больше обычного. Но в нее словно бес вселился, когда она увидела его в таком состоянии. Он позволил вывести себя в прихожую, а спустя минуту вслед полетела новая немецкая сумка из искусственной кожи, в которой лежали его вещи. Он гордо ушел из дома на Еврейской. Прошел метров триста и остановился на Старом Рынке. Он не представлял, что ему делать, проще всего пойти в какой-нибудь кабак, чтобы хорошенько обо всем подумать. Он пошел в пивную на Вроцлавской, потому что это было рядом. После третьей кружки пива он окончательно решил, что ноги его больше не будет в квартире Мажены.

8 марта злость прошла, и он решил, что пойдет к своей девушке с цветами. Но на работе они немного выпили с женщинами из отдела кадров, потом раздавили пузырь с Олькевичем, когда Фред Мартинковский поехал домой, а позже он заглянул в ресторан «Под дубинкой» на Лампе, чтобы еще раз все обдумать. И там он пришел к выводу, что если он снова появится у Мажены пьяным, ему даже цветы не помогут, не стоит рисковать и просить у нее прощения. И вообще ему не за что извиняться. Она ведь знала, где он работает. В его профессии все много пьют. Так зачем она театрально выгнала его из дома, думал он, пытаясь оправдаться перед самим собой. Он не сделал ничего, за что надо было его наказывать. Он решил, что будет принципиальным и не станет ничего просить. Найдя поддержку в водке и своей решительности, он заказал очередную порцию. Когда он ее выпил, в ресторан пришел Толстый Ричи.

Вот именно, подумал обрадованный Мирек, вчера я выпивал с Ричи, а больше ничего не помню. Ричи о нем позаботился. Старый друг не бросил бы его на произвол судьбы. Он, наверняка, забрал его к себе домой. Он посмотрел на противоположную стену и увидел висевшую на ней картину в старой резной раме. На вороном коне сидел всадник в красных шароварах и высокой шапке с четырехугольным верхом.

Это же улан, обрадовался Бродяк, вспомнив, что в гостиной Ричи над телевизором висела большая картина с уланами, которой владелец очень гордился. Кажется, несколько таких наездников он получил в счет уплаты долга. Он даже говорил, что их нарисовал известный польский художник, но Мирек не запомнил его фамилию. Она начиналась на «к», Котяк или что-то в этом роде. Не важно, как звали художника, важно, что это картины Ричи, подумал он и вскочил с дивана. Однако сделал это слишком резко. Голова закружилась, он оперся о стену, чтобы обрести равновесие.

Он подошел к двери, осторожно приоткрыл ее и выглянул в прихожую. Он уловил приятный запах яичницы с колбасой, доносившийся из кухни. Где-то в квартире играла музыка. Пинк Флойд «Обратная сторона луны», узнал он альбом, и это окончательно убедило его в том, что он в квартире своего друга. У Ричи были все пластинки Пинк Флойд, а Мирек, который не мог себе позволить такие эксклюзивные покупки, переписал их себе на кассеты.

Он пошел на кухню, не стесняясь того, что он в одних трусах.

– Как самочувствие? – спросил его улыбающийся хозяин квартиры.

– Никак, – Мирек махнул рукой и сел за стол, застеленный клеенкой. Спустя минуту перед ним появилась тарелка с аппетитной яичницей.

– С похмелья нет ничего лучше яичницы, – сказал Ричи, усевшись напротив. – Ешь быстрее, потому что у нас дела в городе.

– У нас? – удивился Бродяк.

– Так точно, – подтвердил Ричи и сунул в рот большую порцию яичницы. Когда он ее съел, объяснил:

– Не волнуйся, Мирек, ты ничего не натворил. Вчера я спокойно забрал тебя из «Консумов». Дело в другом, ничего личного. Я хотел лишь сделать тебе подарок в виде одного отморозка. Когда узнаешь, кто это, у тебя челюсть отпадет.

– К чему такая спешка? – запричитал милиционер, ковыряя вилкой яичницу, которая ему явно не понравилась. Он был голоден, но уже после первого кусочка ему стало нехорошо. – Сегодня воскресенье. Не можешь подождать с этим до понедельника?

– В понедельник может быть поздно. Корболь не должен так долго бегать по городу, потому что он может простудиться или, не дай Бог, попасть под трамвай.

– А почему ты хочешь подать мне на блюдечке этого Корболя?

– Мирек, он очень нехороший человек. А вообще, чего только не сделаешь для социалистической родины.

10:00

Раймонд Дутка знал всех в Вильде. О нем даже говорили, что он шеф района, потому что он был человеком, который мог решить здесь любой вопрос. Он был знаком с местными хулиганами, уголовниками, ворами и барыгами. Он также хорошо знал большинство проживавших здесь милиционеров. Неудивительно, что, поняв, какие у него могут быть проблемы, он предпочел опередить события и начать действовать. Вчера он рассказал о случившемся Толстому Ричи. Тот обещал, что быстро все выяснит. Раймонд был уверен, что так и будет, потому что в серьезных делах на Ричи всегда можно было положиться. Оставался вопрос нелегальных поставок техники в страну. Если милиция начнет проверять круг общения Клеменса Броковского, то рано или поздно выйдет на Раймонда. Раймонду следовало как-то себя обезопасить. Он решил, что пойдет к своему старому знакомому Теофилю Олькевичу, жившему в соседнем доме. Он хотел спросить его, стоит ли ему самому пойти в комиссариат и рассказать обо всем милиционерам, занимавшимся расследованием. Теофиль, как человек из органов, подскажет, как лучше поступить в данной ситуации, и, может, посоветует какого-нибудь знакомого, который мог бы заняться этим делом, прикрыв глаза на нелегальную коммерческую деятельность.

Запыхавшись, пока дошел до третьего этажа, он остановился под окрашенной зеленой краской дверью квартиры № 8. Медная табличка с выгравированным венком из листьев информировала гостей о том, что это квартира Теофиля и Ядвиги Олькевичей. Звонок находился с левой стороны двери, но он не стал звонить. Он знал, что звонок не работает. Какое-то время назад Теофиль получил в подарок от брата жены красивый пластмассовый звонок с какой-то электроникой внутри. Родственник, ездивший на экскурсию «Поездом дружбы» в СССР, привез кое-какие мелочи для семьи. Олькевичу достался звонок, который, как оказалось, мог заглушить рев милицейской сирены. От пронзительного звука на ноги подрывался весь дом, поэтому взбешенный Теофиль отключил это чудо советской техники от электричества, сказав, что сирен ему хватает на работе, и он не станет устраивать комиссариат у себя дома. Но устанавливать обратно старый звонок было неудобно, брат жены мог обидеться, поэтому в дверь нужно было стучать как в довоенное время. Когда однажды обеспокоенный родственник спросил, почему звонок не работает, Теофиль объяснил, что электроника внутри очень чувствительная, и если им пользоваться, он быстро испортится, поэтому он бережет это заграничное чудо, чтобы оно дольше сохранилось.

Раймонд постучал два раза, и вскоре на пороге появилась пухленькая пани Олькевич в красном нейлоновом фартуке.

– Пан Раймонд! – улыбнулась она, прикрыв рот рукой. Таким образом она хотела скрыть отсутствие правой верхней единицы, выпавшей вчера, когда она пыталась извлечь из кости костный мозг.

– Теофиль, Теофиль! – позвала она мужа. – Пан Раймонд к тебе. Идите на кухню, а я приготовлю кофе.

Она пропустила его внутрь, закрыла дверь на цепочку и еще раз по привычке посмотрела на лестничную площадку в глазок, никогда ведь не знаешь, кто там еще может быть. Раймонд между тем уселся за кухонный стол.

Кухня Олькевичей напоминала многие другие в местных домах. Слева у входа стояла солидная металлическая плита с духовкой, которую топили углем. Справа стоял белый буфет с ящиками внизу, выдвижной доской для раскатывания теста посредине и застекленной верхней частью, где хранилась посуда. Рядом стоял новый холодильник «Полар», купленный Олькевичем несколько месяцев назад по знакомству в магазине в Любони под Познанью. Заведующая магазином была племянницей его жены, и это она помогла купить им холодильник, вообще-то доступный только молодоженам. Олькевичи давно не были молодой семьей, поэтому товар им не полагался, но у племянницы был свой подход. Она уговорила женщину, хотевшую приобрести миксер, чтобы она согласилась взять для Олькевичей холодильник, конечно, за их деньги, а в знак благодарности получила из-под прилавка дефицитный миксер «Целмер» вместо отечественного. Благодаря расторопной племяннице Олькевичи смогли продать свой маленький холодильник «Иней» без морозильной камеры и вместо него поставить большой современный «Полар».

Однако самым важным из кухонной мебели был солидный, деревянный довоенный стол на толстых ножках, стоявший у окна. Сидя на стуле за столом, Раймонд мог видеть узкий двор, напоминавший колодец. Он не успел заметить ничего, кроме перевернутой урны для мусора, в которой копошился полосатый кот, как на кухню вошел Теофиль Олькевич. Он был одет по-домашнему, в зеленые спортивные брюки и белую майку, на которую успел натянуть клетчатую фланелевую рубашку. С улыбкой до ушей, он крепко пожал Дутке руку. Раймонд в этом доме был желанным гостем, так как его появление здесь всегда предвещало какое-нибудь прибыльное дельце. Именно он недавно продал Теофилю новый японский видеомагнитофон по неслыханно низкой цене. В придачу дал две видеокассеты. На одной были «Конан-варвар» и «Рэмбо 2», а на второй «Хайди с гор Шварцвальда», очень интересный порнофильм, который Теофиль посмотрел раз тридцать. Он даже пытался уговорить Ядвигу его посмотреть, но, когда она увидела, что за свинство там вытворяют, влепила ему пощечину и приказала выбросить фильм. Хорошо, что она не умела вынимать кассеты из видеомагнитофона. Теофиль спрятал кассету и смотрел ее только ночью, когда жена спала. Он хотел попросить Раймонда принести новые фильмы. Он хотел обменять «Рэмбо», а «Хайди» оставить себе.

– Как дела, пан Раймонд? – спросил он, усевшись напротив гостя. Он угостил его сигаретой из пачки, лежавшей в пустой хрустальной пепельнице. Они закурили, и запах некачественного табака быстро наполнил кухню. Пани Олькевич поставила перед ними две чашки кофе. Теофиль посмотрел на жену, улыбнулся ей и кивнул головой на кухонный буфет.

– Такой гость, Ядвига, угостила бы чем-нибудь покрепче, не хватало еще, чтобы пан Раймонд подумал, что ты негостеприимная хозяйка. Всем подноси, никого не обноси, – засмеялся Олькевич, довольно хлопнув себя по ноге.

– Я сама хотела, – посмотрела она на него с упреком и подошла к холодильнику, потому что какое-то время водка у них хранилась по-современному, в холодильнике, а Теофиль еще рассуждал по старинке. Вскоре на столе стояла бутылка «Ржаной», две рюмки и две бутылки напитка.

Хозяин налил водки в рюмки, а Ядвига, чтобы не мешать мужчинам, сказала, что идет в гостиную смотреть телевизор.

– Что такой невеселый? – поинтересовался Олькевич, заметив выражение лица гостя. – Лучшее средство – выпить водочки. – Они чокнулись полными рюмками и выпили до дна. Ни один из них не стал запивать. Раймонд посмотрел на Олькевича, нахмурив брови:

– У меня проблемы, пан Теофиль, если вы мне не поможете, мне конец. Все очень серьезно, и я не знаю, что мне делать.

Олькевич наклонился ближе к Раймонду, похлопал его по плечу и конфиденциальным тоном прошептал:

– Рассказывай. Посмотрим, что можно сделать, как говорится, нельзя только каску вывернуть наизнанку.

10:30

В баре «Кракус» на улице Красной Армии пахло приготовленным мясом, квашеной капустой и водкой. Неудивительно, потому что на этом предприятии общественного питания подавали только одно основное блюдо, вареную рульку с капустой. Настоящая свежая рулька по-прежнему была дефицитом. «Кракус» был, пожалуй, единственным местом в городе, где, заказывая это блюдо, можно было не сомневаться, что мясо свежее. Все благодаря тому, что владельцем бара был Бушевковский сельскохозяйственный производственный комбинат, известный во всей стране качественной мясной продукцией. Бушевко был рядом с Познанью, поэтому мясо привозили быстро, и даже в жаркие дни оно не могло испортиться по дороге. Вкус рульки чаще всего был именно таким, каким должен быть, и носы самых привередливых клиентов не могли уловить несвежий запах, конечно, кроме случаев, когда продукт завонял по независящим от персонала обстоятельствам.

Дирекция комбината хотела, чтобы познанский «Кракус» был настоящей визитной карточкой предприятия. Хорошее мясо все еще было дефицитным товаром, который продавался по карточкам, но здесь можно было наесться вдоволь. Товар в бар привозили ежедневно и в таких количествах, что даже несмотря на то, что поварихи во главе с заведующей большую часть продавали на лево, мяса хватало, чтобы удовлетворить аппетит вечно голодных клиентов. В «Кракусе» можно было еще и выпить, но для длительных посиделок бар не годился. Здесь ели и пили стоя, потому что сидячих мест не было, только два ряда высоких столов без стульев. Это гениально простое решение способствовало тому, что любителям выпить здесь было нечего делать. Потому что как можно пить, если нет ни стула со спинкой, ни столика, куда можно спокойно положить голову уставшему человеку.

Среди бездомных собак помойка во дворе за «Кракусом» пользовалась особым уважением. Привлеченные запахом остатков рульки, они прибегали с Красной Армии, Кантака и даже Пассажа Аполлона. Собак здесь всегда было много, и самые ловкие дворняги вообще не уходили бы отсюда, если бы не крутившиеся здесь неизвестно зачем люди. Двое как раз вошли во двор, и большая рыжая собака, которой наконец удалось добраться до огромной кости, вынуждена была уступить дорогу мужчине потолще и повыше. С костью в зубах она попятилась назад, все это время внимательно наблюдая за мужчинами, но они даже не взглянули на дворнягу. Сразу за разворошенной вонючей помойкой они свернули влево и подошли к металлической двери. Толстый постучал. Оттуда высунулась голова женщины в когда-то белом колпаке.

– Пан Ричи, – улыбнулась женщина и открыла дверь шире. – Заведующей нет, но, если надо, можно ее позвать, она пошла домой, наверх, – добавила она, кивая головой на здание во дворе.

– Да ладно, – махнул рукой Толстый Ричи. – Не надо, мы сами справимся.

Он первым вошел на кухню. За ним неровным шагом последовал Мирек Бродяк, у которого все еще шумело в голове после вчерашнего. У него было ужасное похмелье, но он решил сохранять стойкость. С самого утра он ничего не пил, хотя знал, что 50 граммов помогли бы прийти в себя. Но он не сдавался. У него была работа: он должен был задержать какого-то мужчину. Он, правда, не помнил, за что должен его задержать, но не было времени на рассуждения. Ричи ведь сказал, что это какой-то отморозок, а в таких вопросах ему можно доверять.

Они прошли через заполненное паром душное помещение, где Ричи поприветствовали радостными улыбками потные поварихи. На Бродяка ни одна из них даже не посмотрела. Миновав небольшой темный коридор, они оказались в прохладном кабинете заведующей.

– Так ты теперь здесь работаешь? – спросил Мирек, увидев, что его приятель бесцеремонно уселся за стол.

– Это запасная площадка. Пани Моника, заведующая, чаще дома сидит, чем на работе, вот я и занимаю иногда это место. Некоторых клиентов нужно принимать в достойных условиях.

– Этот Корболь такой важный человек?

– Самый важный здесь я, – сказал Ричи, – а он всего лишь исполнитель, но он вообразил себе, что может заниматься более серьезными делами, поэтому я хотел, Мирек, передать тебе Корболя, чтобы у него немного изменилось мировоззрение.

– Ладно, – сказал Бродяк, устраиваясь в кресле поудобнее. – Допустим, я его арестую, я могу это сделать для тебя, и оставить его на 48 часов до выяснения обстоятельств, но чтобы у него в голове прояснилось, ему пришлось бы посидеть намного дольше, а без санкций прокурора это невозможно.

– За кого ты меня держишь, Мирек? – Толстый Ричи обиженно посмотрел на друга. – Ты думаешь, я стал бы тебя просить посадить человека только из-за того, что он путается под ногами? Никогда. Речь идет о преступнике, которого со вчерашнего дня ищет вся познанская милиция.

– Ричи, ты о чем?

– О том, что если бы ты не пил, то знал бы, что разыскивается убийца, отрезавший железнодорожнику руку в поезде. И я тебе его дарю, Мирек. По старой дружбе, так сказать, без всяких дополнительных условий. Арестуй его, посади и, может, получишь повышение. А если получишь, то вместе выпьем, но за твой счет.

– Вся милиция его разыскивает, а он у тебя?

– Нет, не у меня, но скоро будет. Он должен прийти сюда на встречу со мной, так что ты сможешь его забрать.

Старший лейтенант Бродяк посмотрел сквозь зарешеченное окно во двор. Он чувствовал, что похмелье накатывает на него с новой силой. Когда он проснулся утром, он еще не до конца протрезвел, поэтому чувствовал себя не так плохо. Он отер рукой пот со лба. Ему вдруг стало не хватать воздуха, и он подошел к окну. Открыл его, чтобы впустить немного свежего воздуха, но вместо прохлады в лицо ударила отвратительная вонь помойки. Он с грохотом захлопнул окно. Снаружи рыжая собака укрылась под лежавшей на земле урной. На этот раз она не убежала вглубь двора, так как приближавшийся со стороны улицы человек показался ей неопасным.

10:35

Мариан Фрончак вышел из пункта технического обслуживания на станции в Ключборке с длинным молотком в руке. Рукоятка была почти метр длиной, но сам молоток был совсем небольшим, немногим больше того, которым Мариан дома вбивал гвозди в стену. Это был специальный молоток. С его помощью проверялось состояние колес и осей поездов, проходивших через Ключборк, станции настолько важной, что здесь останавливались ехавшие в Силезию и обратно скорые поезда, не говоря уже об обычных пассажирских. Все нужно было проверить перед отправлением.

Он остановился перед первым вагоном и с размаха ударил по колесу. Он всегда так делал. Первый удар для спортивной разминки, следующие, не такой силы, будут по делу.

Он быстро шел вдоль пустых вагонов, но добросовестно осматривая весь состав. Он дошел до середины поезда, как вдруг заметил что-то странное в караульной будке, прицепленной сзади одного из вагонов. Когда-то такие будки были в составах особого назначения, в них ездили вооруженные конвоиры. Теперь конвоиры не были нужны, зачем кому-то охранять вагоны с углем, но будки еще остались в старых составах. Никому не хотелось тратить деньги на их демонтаж, вот они и ездили по всей Польше, напоминая людям, что когда-то даже обычный состав с углем мог быть специального назначения.

Фрончак равнодушно прошел бы мимо этой будки, если бы не металлическая подножка. На первой ступеньке, ближе к стальным колесам, он заметил какое-то пятно. Пятен везде было много, но это показалось ему необычным. Оно было бурого цвета и выглядело, как засохшая кровь. Он посмотрел выше и на четвертой ступеньке заметил еще одно пятно. Недолго думая, он запрыгнул на подножку и тогда увидел черный форменный ботинок, торчавший у двери, упершийся круглым носом в небо.

Владелец ботинка сидел на скамейке для конвоиров. Железнодорожник, но незнакомый. Он нагло уставился на Мариана, как будто хотел сказать, чтобы он проваливал и оставил его в покое. Мариан даже разозлился и хотел сказать ему пару ласковых, чтобы он не смел здесь разводить грязь и убирался прочь, но ничего не сказал, потому что мужчина все это время смотрел на него и молчал.

Мариану стало страшно, по спине побежали мурашки. Он вдруг подумал, что мужчине, наверное, стало плохо или он вообще умер. Он посмотрел на его плащ и понял, почему на ступеньках были пятна. У железнодорожника весь живот был в крови.

Мариан хотел потрогать его молотком, но вовремя опомнился, человек – это все-таки не стальная ось вагона, поэтому он потряс его рукой за локоть. Мужчина по-прежнему смотрел на Мариана неподвижным взглядом, потом зашатался и выпал из будки вниз головой в проем с противоположной стороны, прямо на рельсы. Мариан быстро спрыгнул на пути и посмотрел под вагон. Он убедился, что человек лежит там и не подает признаков жизни. Тогда он побежал в сторону вокзала Ключборк Центральный.

10:50

Пани Олькевич сидела перед телевизором, уставившись на мелькавшую на экране цветную картинку. На первом канале показывали познавательную передачу о животных, поэтому было особенно приятно смотреть качественное изображение. Надо признать, подумала Ядвига, что этот японский цветной телевизор работает безупречно, а цвета очень красивые. Не то, что в цветном «Рубине», который был у соседки, пани Каспшак со второго этажа. В российском телевизоре все было или слишком зеленое, или слишком желтое, но чаще всего слишком красное. Теофиль говорил, что должно быть много красного, его ведь коммунисты сделали, так чему удивляться. Ядвига с удовольствием смотрела чудо из «Певекса», купленное мужем почти год назад. Он сказал, что ему выплатили премию долларами за какое-то особо важное дело, и поэтому они теперь могут себе позволить этот импортный изыск. Она ему не поверила, она ведь была женой милиционера уже много лет и хорошо знала, что в комиссариате никому не платят валютой, тем более американской. Она была уверена, что это какие-то левые деньги. Но, в конце концов, ее Теофиль работал в милиции и умел решать такие вопросы. У него была голова на плечах, вот он и знал, как не остаться в убытке. А она не спрашивала, что и как. Он все равно бы ей не сказал, потому что не раз повторял, что в его служебные дела ей не стоит вмешиваться, вся эта грязь не для женщин. Она не вмешивалась, не расспрашивала, тем более Теофиль был порядочным человеком. Пил, конечно, много, но никогда не пропивал зарплату, только чужие деньги. Каждый месяц всю зарплату он приносил домой вместе с расчетным листком, так что она знала, сколько он заработал. На эти деньги она покупала ему сигареты и водку по карточкам, чтобы в доме было спиртное для важных гостей, как этот Раймонд, например.

На зеленую ветку вползла прозрачная гусеница. Она ползла, оставляя за собой блестящую полосу слизи. Камера приблизилась, и на какое-то мгновение стали заметны пульсирующие внутренности существа. Пани Олькевич с отвращением отвела взгляд от экрана. Такое безобразие не должны показывать по телевизору, потому что человеку становится нехорошо, подумала она, краешком глаза поглядывая на гусеницу. Она вздохнула с облегчением, когда гусеница исчезла в клюве красивой птицы. Птица улетела, размахивая крыльями, а Ядвига радостно захлопала в ладоши.

– Ты пока смотри, а я с Раймондом немного пройдусь, – сказал Теофиль, подойдя к шкафу с одеждой.

– Куда вас несет в воскресенье? – спросила она раздраженно, недовольная, что ей мешают смотреть такую интересную передачу.

– В комиссариат зайдем кое-что проверить и вернемся. Мне нужно немного поработать с бумагами.

– Будь к двум, сегодня отбивные на обед, – она встала со старого кресла. Подошла к шкафу и легонько оттолкнула мужа:

– Что ты там разглядываешь как в музее? Сейчас что-нибудь подберу, – сказала она, посмотрев на ряд поглаженных рубашек. Она не знала, что ему лучше надеть.

– Возьми эту, – она протянула ему первую попавшуюся, – а галстук тебе, наверное, не нужен в воскресенье, если ты в комиссариат не в рабочее время идешь.

– Да, пойду без галстука, но отбивную с картошкой и капустой поставь в духовку, что-то мне подсказывает, что я задержусь.

– Теофиль, побойся Бога, воскресенье ведь. Хоть раз мы можем по-человечески вместе сесть за стол? – рассердилась Ядвига. Целую неделю его не было, и даже в выходной день не было ни минуты покоя. После того, как дочери стали жить отдельно, по воскресеньям ей особенно не хватало домашней суеты. А теперь запланированные еще во вторник отбивные придется есть в одиночестве?

– У меня еще пирог в духовке. Опять столько работы коту под хвост?

– Послушай, женщина, – прошептал Олькевич ей на ухо. – Мне нужно спасать Раймонда, у него серьезные проблемы, так что отбивные могут подождать. И никому ни слова, особенно соседкам, потому что это государственная тайна. Если хоть одна узнает, что с Раймондом что-то случилось, сразу разнесет по всему району. А я вернусь, как только смогу.

Он заправил выбранную женой рубашку в брюки, поправил подтяжки и перебросил через руку серый пиджак. Было тепло, поэтому он не хотел его пока надевать. Ядвига строго на него посмотрела и нахмурила брови.

– Посмотрю, когда выйду из подъезда, тепло или нет. Если похолодает, надену, – объяснил он, и, чтобы не вступать в дискуссию, быстро пошел на кухню.

– Ну что, пан Раймонд, заскочим на Кохановского, там все выясним и запишем, чтобы не было недоразумений.

– Думаете, обойдется без последствий? – спросил обеспокоенный Раймонд Ливер.

– Ну, что-то, конечно, будет, это как дважды два четыре. Но тебе повезло, ты знаешь нужного человека, то есть меня, – рассмеялся Олькевич, похлопывая расстроенного гостя по плечу. – Теофиль Олькевич такой, какой есть, но о своих позаботиться может, – добавил он с гордым видом.

10:55

– Пан Ричи, ну не знаю я, где он. Куда-то исчез еще позавчера. Он должен был прийти с выручкой, но его не было на месте. Мы рассчитываемся в «Смакоше», потому что это хорошее место, спокойное, есть, где посидеть, тепло и культурно. Вы сами знаете. Я ждал его почти до закрытия, около десяти вечера пошел домой, потому что он не появился. Я удивился, он ведь каждый день исправно приносил выручку, как договаривались. Так что я ничего плохого не подумал. С каждым может случиться, поэтому я не стал поднимать всех на уши. Я подумал, что женский день был, может, он выпил лишнего, когда протрезвеет, появится. А если деньги потратил, так придется какое-то время под «Певексом» бесплатно постоять, пока не отработает. Не велика потеря, да? Мне что, я ведь только выручку принимаю, – улыбнулся левой стороной лица Тунё Клык, демонстрируя золотой зуб. Тунё несколько месяцев учился так улыбаться, и у него все лучше получалось. После того, как он вставил верхнюю тройку, он заметил перед зеркалом, что, когда он улыбается, верхняя губа остается неподвижной, и золотой зуб не виден полностью. Инвестиция в золото не имела бы смысла, если бы ее никто не замечал. Поэтому Тунё начал тренироваться, и теперь губа приподнималась, как занавес в Польском театре. Гримаса была немного неестественной, но золотой зуб был виден во всей своей красе.

– А если он в квартире? Может, лежит там пьяный? – спросил Ричи.

– Когда мне гардеробщик в «Смакоше» пан Эдик сказал, что вы разыскиваете Корболя, я сразу пошел на площадь Молодой Гвардии, это недалеко. Он снимает комнату в приличной квартире у одной пожилой женщины. Я подумал, что не будет проблем, я его разбужу, если он лежит там пьяный после вчерашнего. Но эта женщина рассказала мне, что его уже несколько дней не было дома. Так что дело оказалось сложнее. Я пришел сказать, что мои поиски, хоть я очень старался, ни к чему не привели. Единственное, что я случайно узнал от Франца из табачного бизнеса…

– Табачного бизнеса? – удивился хранивший все это время молчание Бродяк.

– Он продает сигареты поштучно на Лазаревском рынке, – объяснил Тунё, криво улыбнувшись.

– Так что ты узнал? – нетерпеливо спросил Ричи.

– Я узнал, что Франц накануне женского дня развлекался в «Магнолии» в компании других коммерсантов с Лазаревского рынка, они вместе выпивали за здоровье женщин городов и весей Народной Польши. Пили «Советское игристое» как приличные люди. Франц сказал мне, что компания действительно была приличной, потому что никто за весь вечер даже не облевался и не подрался, не считая небольшой стычки возле гардероба, когда гардеробщик хотел им втюхать чужие куртки, а они хотели сделать ему сережки из номерков. Франц уже вынул нож с двенадцатью лезвиями и начал искать на нем штопор, потому что подумал, что им легко сделать дырки в ушах…

– Наплевать на гардеробщика из «Магнолии», – рявкнул разозлившийся Ричи. – Не говори ерунды, рассказывай, что ты узнал!

Тунё замолчал, испугавшись, а потом начал медленно объяснять:

– Так я ведь рассказываю, что именно в «Магнолии» Франц после того, как выпил четыре бутылки русского пойла, увидел красивую рыжую девчонку на танцполе. Он сказал, что она летала как птица. А еще он сказал, что упустил свой единственный шанс, потому что такие девчонки встречаются только во сне, а он видел ее собственными глазами. Но он не мог к ней подойти и пригласить на танец, потому что еле стоял на ногах, он ведь до этого шампанского еще на Лазаревском рынке успел хорошо заправиться.

– Где, черт возьми, Корболь? – не выдержал Ричи.

– Я говорю, что даже если бы Франц хотел подойти к рыжей и пригласить на танец, даже если бы мог стоять на ногах, а он в этот момент мог только сидеть и смотреть на нее как дятел в дупло, так вот, даже если бы он хотел, то все равно не смог бы, потому что он предпочитал не связываться с Корболем. Это он с ней танцевал, а Франц знал, даже много выпив, что его лучше не трогать, потому что можно преждевременно оказаться на кладбище в Юниково. Причем Корболь сидел за одним столиком с двумя типами, болтавшими по-русски, и видно было, что они тоже с головой не дружат. Водку пили стаканами, так что, наверное, они крутые, как русские танки.

Ричи отер пот со лба клетчатым платком и многозначительно посмотрел на Бродяка. На кислой мине милиционера читалось желание выпить вместо того, чтобы сидеть здесь и слушать эту галиматью. Мирек всерьез размышлял, что все-таки стоит выпить сто граммов, потому что уже было понятно, что Корболя сегодня они не увидят. Но в какой-то момент рассказ Тунё навел его на мысль, что перед ним распахнулась дверь к очередному расследованию, в котором он случайно оказался на шаг впереди своих коллег. Дело, как рассказал ему Ричи, касалось убийства в поезде. Все указывало на то, что это может быть работа для его отдела, его не расследует городской комиссариат, потому что поезда чаще всего приезжают из других населенных пунктов. У него было убийство, и был подозреваемый, которого назвал Ричи. А если Ричи сказал, что именно Корболь совершил убийство в поезде, значит он знает, что говорит. У него ведь были свои связи и свои источники, поэтому в таких делах ему можно верить. Значит, можно смело браться за работу. Когда факты наконец стали пробиваться сквозь алкогольный туман в голове, он почти радостно посмотрел на Тунё Клыка, все это время стоявшего напротив стола, за которым сидел Толстый Ричи.

– Так ты говоришь, Тунё, что Корболя в последний раз видели в «Магнолии»? – спросил он валютчика.

– Пан Мирек, то есть пан старший лейтенант, они там всю ночь танцевали, а что было потом, я не знаю, потому что Франц пошел домой и ничего, кроме этой рыжей девчонки, не помнит.

– Франц каждый день торгует на рынке? – расспрашивал милиционер.

– Он с этого кормится, с продажи сигарет, которые покупает в «Певексе», раскрывает пачки и продает поштучно, а еще журналы с голыми женщинами, «Плейбой» и другие, достает их в Германии, но от кого, я не знаю, меня это не касается.

– Нужно будет поговорить с Францем, – решил Бродяк, поднимаясь с кресла. Он вдруг почувствовал, что ему больше не хочется водки. Он хотел действовать, может, только выпьет пива, чтобы не шумело в голове. – Становится интересно, – добавил он, надевая джинсовую куртку, висевшую все это время на спинке кресла.

– Вы правы, пан старший лейтенант, – улыбнулся Тунё. – Эта рыжая интересная и, наверное, не местная, потому что Франц знает всех местных проституток. А эта не местная, потому что незнакомая.

– Только не болтай, Тунё, дело серьезное, – погрозил ему пальцем Ричи. – И о том, что Мирек заинтересовался Корболем, тоже ни слова.

– Ну что вы, пан Ричи, мы ведь не первый день знакомы, – обиделся Тунё. – Я ничего не знаю, ничего не слышал. Жду появления Корболя, а когда он появится, я сразу сообщу, что он пришел и отдал выручку.

Старший лейтенант Бродяк посмотрел во двор сквозь зарешеченное окно. Рыжая собака копошилась в помойке, тихонько ворча на маленькую собачонку, сидевшую на почтительном расстоянии у обшарпанной стены. Она спокойно дожидалась, наверное, рассчитывая на то, что большая собака отойдет на минуту, и тогда она сможет что-нибудь урвать из этой кучи ароматных отходов.

12:00

«…пятый, последний короткий сигнал обозначает ровно двенадцать часов», – сообщил диктор Первого канала Польского радио. После этого раздались звуки трубы, на которой пожарный-трубач неумело играл хейнал на башне собора Девы Марии в Кракове. Теофиль Олькевич посмотрел на свои часы «Полет» с кожаным, изрядно потрепанным ремешком, и переставил обе стрелки на двенадцать. Он посчитал, как радио пикнуло пять раз, и нажал на небольшую кнопку. Секундная стрелка побежала. Он довольно посмотрел на светившийся золотым циферблат. Эти советские часы он носил уже почти 15 лет и ни за что не променял бы на современное устройство. В последнее время среди коллег модными стали японские часы, которые привозили с Запада. Они были электронными, и в них не было стрелок, только экран с цифрами. В некоторых моделях было несколько разных мелодий вместо обычного будильника.

– Так я могу себе на гребне сыграть, – сказал Теофиль, когда Бродяк дал ему послушать одну из мелодий, которые были в его часах с металлическим браслетом. – У меня дома будильник такой, что если его наставить, я точно знаю, что проснусь, потому что он звонит как бешеный, даже волосы на голове дыбом встают. Он еще довоенный, мой отец купил его у часовщика Мартиняка в Верхней Вильде. А в наручных часах должны быть стрелки, чтобы они показывали время, а не светились как новогодняя елка.

Он поднял голову и посмотрел на сидевшего напротив Раймонда. Двое мужчин полчаса назад пришли в комиссариат на Кохановского. Дежурный, увидев Олькевича, молча открыл электромагнитный замок. Теофиль помахал ему рукой, и они вошли в просторный вестибюль комиссариата. На скамейке у стены сидели трое молодых парней и одна девушка. Рядом стоял сотрудник моторизованных отрядов милиции, которому, наверное, приказали не спускать с них глаз. Теофиль не обратил бы никакого внимания на задержанных, которых он видел здесь ежедневно. Девушка выглядела почти обычно, только была накрашена слишком вызывающе и надела слишком большую по размеру кожаную куртку. Но ее друзья были настолько необычными, что Теофиль даже остановился. У всех волосы были окрашены в яркие цвета и наставлены, как у индейцев из романа Карла Мая, на них были разноцветные пятнистые рубашки, военные брюки цвета хаки и берцы. На том, что сидел ближе к выходу, была военная летная куртка, украшенная на рукавах металлическими кнопками. Все выглядели настолько экзотически, что Олькевич застыл в ступоре.

– Рядовой, подойдите, – сказал он, грозно посмотрев на рядового, охранявшего странную компанию. Тот подошел и вытянулся по стойке смирно перед офицером.

– Это что такое? – кивнул он в сторону задержанных.

– Это панки, пан младший лейтенант.

– Что?

– Панки, они слушают панк-рок.

– Ну да, панки, – понимающе сказал Олькевич, хотя на самом деле понятия не имел, о чем идет речь.

– Приехали на концерт в «Арене». «Музыка молодого поколения», – добавил рядовой.

– Понятно. А почему у них такие волосы?

– Потому что панки наставляют себе волосы сахаром.

– Сахаром? В стране сложная экономическая ситуация, а они сахар переводят, чтобы волосы торчали?

– Так точно.

– Ну так обрежьте им эти чубы, чтобы выглядели как люди, потому что это оскорбление общественности, – приказал Олькевич.

– Сделаем, пан младший лейтенант, сначала допросим, а потом пострижем.

– Я бы им ремнем приложил, чтобы эти панки сами отвалились.

– Это им обеспечено, пан младший лейтенант, парням уже не терпится, чтобы их проучить, – сказал, улыбаясь, рядовой моторизованных отрядов.

Через минуту Олькевич и Дутка были в кабинете, в котором Теофиль работал вместе с Бродяком и новичком Блашковским, в последнее время помогавшим им в разных делах. Парень был симпатичным и хотел быть во всем полезен, поэтому Теофиль его даже любил, но соблюдал дистанцию. Тот сам был виноват. Теофиль совсем не хотел относиться к нему свысока, но Блашковский не сделал ничего, чтобы подружиться. Когда Мартинковский направил его в их кабинет после того, как в июне прошлого года он отличился в громком деле «охотника за головами», он не знал, как себя вести и даже не угостил выпивкой. Это еще как-то можно было понять, думал тогда Теофиль, он ведь был молодым и глупым, поэтому не знал, что существуют определенные правила. Худшее случилось позже, когда по какому-то случаю они с Бродяком решили распить бутылку в кабинете. В порыве хорошего настроения они решили налить новому сотруднику. А этот неблагодарный сопляк сказал им, что не пьет на работе. Они тогда его высмеяли, пошутили, что он, наверное, выучил устав наизусть, но Теофиль не мог этого забыть и решил держаться от него подальше. Блашковского не стоило посвящать в некоторые служебные дела, как, например, рейды по притонам. Подождем, подрастет, поумнеет, а тогда посмотрим, думал Теофиль, подозрительно поглядывая на парня, раз не пьет, значит он не искренний.

Сегодня ему не нужно было на него смотреть, потому что тот проводил выходные в казарме – в отдел уголовного розыска воеводского комиссариата его направили из моторизованных отрядов милиции на Таборной, где он служил. Он смотрел на Раймонда, сидевшего на стуле напротив и чувствовавшего себя не в своей тарелке. А как еще нормальный человек может себя чувствовать в комиссариате?

– Выпусти пар, пан Раймонд, пока не взорвался, – посоветовал Олькевич, приглушив звук радио, по которому начали передавать занудные новости о происходящем в стране и в мире.

– Пан Теофиль, дела шли так хорошо, и тут на тебе, хуже некуда.

– Как некуда? Вдруг у нас наступит капитализм, вот тогда посмотрим, как будет плохо. Однажды проснемся, а в магазинах есть все, чего душа пожелает, хрустящие булочки, апельсины и водка без карточек, как в «Певексе». Представляешь себе такую жизнь? Страшно подумать, как бы нам жилось при такой гнилой системе.

– Не пугайте. Кто хочет жить при капитализме без социалистического равенства и свободы, без атмосферы взаимопонимания. Вот я и старался нанести урон капитализму, бросая им злотые в автоматы с сигаретами.

Теофиль внимательнее посмотрел на Раймонда, почесал лысую макушку, а потом наклонился вперед, как будто не хотел, чтобы кто-то другой услышал то, что он скажет:

– Слушай меня внимательно.

Раймонд придвинул стул ближе к столу и наклонился к милиционеру.

– Об этих злотых и сигаретах никому ни слова. За вывоз денег из страны и использование их в качестве немецких жетонов сразу загремишь в тюрьму. Другое дело – бизнес с видеомагнитофонами. Рано или поздно об этом узнают, так что не стоит скрывать. А если всплывет информация о монетах, надо отпираться и говорить всем, что это инициатива железнодорожника.

– Понятно, пан Теофиль, – согласился с ним Раймонд. – Как вы думаете, что будет? Мне кажется, кто-то хотел отобрать мой бизнес, а убийство проводника – это предупреждение, чтобы я не вмешивался. Правильно я рассуждаю, пан Теофиль?

– Похоже, что так. А тот, кто убил железнодорожника, уже сидит под арестом со вчерашнего дня. Как только мы его прижмем, он сразу во всем сознается. Но я думаю, что он был только исполнителем. Ему кто-то сказал это сделать, его шеф. А шеф у него, как ты сказал, Толстый Ричи.

– Убийцу уже арестовали? – недоверчиво спросил Ливер.

– Я лично его поймал. Этого психованного железнодорожника. Задержали его в Лазаре, сидел у себя дома. Так что все сходится, потому что он должен знать убитого по работе.

Раймонд вздохнул с облегчением. Олькевич довольно посмотрел на него и хлопнул себя по ноге:

– Быстро, да? Ты даже не думал, что он уже у нас на Кохановского.

– Нет, не думал.

– Сейчас главное – поймать того, кто все это придумал, чтобы узнать, зачем. И нам идеально подходит этот Толстый. Так что ты должен дать наводку, а я с ним поговорю. А потом посмотрим. Но что-то мне подсказывает, что все идет в нужном направлении.

– Я не верю, что Ричи – такая свинья. Я давно его знаю, если бы он хотел мой бизнес, он решил бы это как-то цивилизованно, – сказал Раймонд, но без особой уверенности, внимательно присматриваясь к Олькевичу.

– Не будь наивным, пан Раймонд, – сказал Теофиль. – Там, где речь идет о больших деньгах, нет места для сантиментов. Ты мало знаешь о жизни, несмотря на весь свой опыт.

Олькевич громко рассмеялся и ударил правой рукой по столу, чтобы подчеркнуть значимость своих слов, а затем снял трубку телефона.

– Говорит Олькевич, – сказал он. – Мне нужна машина и двое сотрудников. Как нет? Ну так возьмите кого-нибудь из патруля, потому что мне срочно нужно. Чтобы одного клиента из города доставить, и побыстрее, потому что он может скрыться. Это связано со стрельбой на Струся.

Он закончил разговор и посмотрел на Раймонда, вертевшегося на неудобном стуле.

– Ну а сейчас, пан Раймонд, запишем показания, как будто ты сам к нам пришел, обо всем рассказал и согласился сотрудничать со следствием. Чтобы потом никто не подкопался.

– Надо – значит надо, – махнул рукой Дутка, не любивший сотрудничать с Гражданской милицией, но у него не было выбора. В конце концов, в этой стране все население делилось на тех, кто сотрудничал, на тех, кто сотрудничает, и тех, кто еще собирается сотрудничать. Раймонд как раз присоединился ко второй категории.

14:30

Вильгельм Влодарек, учитель польского языка на пенсии, работавший когда-то в лицее им. Кароля Мартинковского, в народе называемом просто Мартинеком, одетый в серый костюм и светло-серый плащ, медленно шел по улице. Под ногами крутилась темно-коричневая такса, по привычке обнюхивавшая на тротуаре все, что попадалось по пути.

Влодарек жил неподалеку, в доме на улице Ратайчака. По воскресеньям, если позволяла погода, он ходил на прогулку со своим любимцем Аяксом. Они шли мимо Польского театра, затем направлялись в сторону оперы, а перед зданием, над которым возвышался медный Пегас, теперь сильно позеленевший, потому что его уже много лет не чистили, переходили дорогу и шли в парк. Там мужчина отстегивал поводок, чтобы собака могла немного побегать. Аяксу было невтерпеж, потому что парк был уже рядом. Они дошли до здания театра напротив «Смакоша», должны были пройти мимо «Окронгляка», ресторана с дискотекой «В-З», собора, а за пешеходным переходом была опера. Учитель ласково посмотрел на собачку, которая вскоре должна была ринуться в кусты как борзая или гончая. Заглядевшись на таксу, он не обратил внимания на группу длинноволосых молодых людей в помятых и растянутых свитерах и куртках. Три девушки в этой компании отличались от парней только тем, что вместо джинсов на них были мешковатые, помятые платья. Бородатый блондин, напоминавший страдающего Христа, играл на гитаре и пел, ужасно фальшивя, песенку о виски и чьей-то жене. Остальные хиппи раскачивались во все стороны, пытаясь попасть в ритм гитары. Учитель, который едва мог удержать в руке поводок с вырывавшимся Аяксом, не заметил, что наступил на лежавший на тротуаре берет. Он задел его ногой, и на тротуар со звоном посыпались монеты.

– Эй, дед, внимательнее надо быть, – обратился к нему Христос с гитарой. – Не видишь, что здесь люди работают?

– Извините, – пробормотал растерявшийся учитель и наклонился, чтобы собрать рассыпавшиеся монеты.

Но девушка в красной косынке на голове его опередила. Она схватила берет и быстро собрала монеты. Она осуждающе смотрела на Влодарека, как будто опасаясь, что старик присвоит себе заработанные ими деньги.

Учитель беспомощно посмотрел на хиппи, потому что ему действительно было неловко от того, что он наступил на берет, а когда он хотел исправить ситуацию, они отнеслись к нему как к вору. Вдруг до него дошло, что его собака лает и нервно дергает поводок. Он посмотрел на Аякса, рвавшегося в сторону улицы. Рядом с тротуаром стояла синяя милицейская машина. Из-за этого происшествия с беретом он даже не заметил, как она подъехала. Водитель микроавтобуса марки «Ниса», высокий блондин в звании сержанта, наверное, видел, что случилось. Он вышел из машины, обошел ее, ступил на тротуар, прошел мимо учителя и лаявшей собаки, быстро приблизился к молодым людям, сидевшим на скамейке. Он поймал за руку девушку в красной косынке и отобрал у нее берет.

– Пошли вон, быстро! – крикнул сержант, и больше ему не нужно было ничего говорить. Компания сорвалась со скамейки. За несколько секунд они добежали до «Окронгляка». Довольный собой сержант некоторое время смотрел на убегавших хиппи, а потом с беретом в руке подошел к стоявшему все это время на тротуаре учителю.

– Разошлись, сопляки. Нужно навести порядок раз и навсегда. Чтобы на нормальных людей средь бела дня не нападали. В Жулавы бы их всех сослать на принудительные работы, научились бы уважать старших. Вот ваш берет, – он впихнул его в руку не понимающему, что происходит, учителю.

– Это не мое, – сказал Влодарек. Но милиционер его уже не слышал. Он быстро подбежал к машине и открыл заднюю зарешеченную дверь. К микроавтобусу со стороны «Смакоша» шли трое мужчин, двое по гражданке и один в милицейской форме. Милиционер в форме вел под руку высокого, крепкого телосложения мужчину в импортных джинсах и стильной синей куртке. На запястьях хорошо одетого мужчины были наручники.

– Мы его поймали, – рассмеялся лысеющий толстяк в мятом сером костюме, похлопав по плечу сержанта, стоявшего у открытой двери микроавтобуса. Державший арестованного под руку милиционер помог ему сесть в машину и захлопнул дверь.

– Отбивную как раз ел, а мы ему помешали, – младший лейтенант Олькевич был уверен, что сегодня он добился выдающихся успехов. Вчера он арестовал преступника, совершившего убийство в поезде, железнодорожника, в придачу ко всему стрелявшего в милиционеров, а сегодня задержал заказчика, некоего Ричарда Грубинского.

Мартинковский и Бродяк позеленеют от зависти, подумал довольный Теофиль, закурив сигарету «Экстра» крепкую без фильтра. Теперь можно пойти к Раймонду, пригласить выпить и сообщить хорошую новость. Пусть проставляется, потому что только благодаря мне он выпутался из этой истории, мысленно запланировал Олькевич. Он посмотрел на стоявших возле машины милиционеров, радостно улыбнулся и кивнул головой на арестованного преступника.

– Отвезите его в комиссариат, пусть в камере подумает немного о своей жизни. Завтра я выпишу постановление, а сейчас пойду домой.

– Так точно, – отдал честь сержант, а Теофиль помахал на прощание рукой и повернулся к нему спиной. Он пошел в сторону площади Свободы, так как подумал, что может выпить пива в баре «Туз». В воскресенье у них должен быть «Лех» в бутылках. Стоит проверить. На тротуаре остался только учитель на пенсии с таксой Аяксом и с помятым беретом в руке.

Глава 5

Понедельник, 10 марта, 8:00

Старший рядовой Мариуш Блашковский открыл дверь кабинета на третьем этаже Воеводского комиссариата в Познани, в котором он уже несколько месяцев работал вместе со старшим лейтенантом Бродяком и младшим лейтенантом Олькевичем. Честно говоря, это был кабинет этих двух офицеров, а его направили помогать им. У него не было своего стола, только стул, который в зависимости от того, с кем он в этот момент работал, он ставил рядом со столом Бродяка или Олькевича. Молодой милиционер приходил на работу каждый день в восемь утра, потому что такое время назначил майор Мартинковский, предложивший ему работу в отделе в прошлом году, после дела «охотника за головами». Мариуш не раздумывал ни минуты. Он всегда мечтал о том, чтобы работать в уголовном розыске, в Моторизованные отряды Гражданской милиции он пошел лишь потому, что хотел получить направление в школу милиции в Щитно. Блашковский всегда знал, что будет работать в милиции. В его семье это было традицией. Первым был дед, до войны работавший постовым в Высоком, небольшом населенном пункте на польско-немецкой границе. После войны в милицию пошел его отец. Теперь пришло время Мариуша.

Ему не нравилась милиция, в ряды которой он вступил. После того, как ввели военное положение, Гражданская милиция стала органом, который люди искренне ненавидели за то, как его сотрудники, прежде всего, моторизованные отряды, вели себя, защищая достижения социализма. В 85-м году Мариуш сдал выпускные экзамены и должен был сделать выбор. Несмотря на то, что после 13 декабря прошло много времени, мнение о милиции и милиционерах существенно не изменилось. Даже его отец сомневался, стоит ли ему идти служить в Моторизованные отряды Гражданской милиции. Но Мариуш был упрямым. Он убедил отца, что чем больше порядочных людей будет там работать, тем быстрее милиция станет органом, который будет защищать, а не преследовать. Он надеялся, что людей, думающих как он, будет больше. Но в моторизованных отрядах милиции он убедился, что думающих там совсем немного. Его отряд был сборищем неграмотных идиотов, беспрекословно выполнявших приказы начальства, а в свободное от разгона демонстраций время они пили водку и рассказывали о своих любовных похождениях. Ни с кем из них Блашковский не мог поговорить о своих взглядах, потому что его бы не поняли, и даже могли воспринять как бунт на корабле. В какой-то момент он думал о том, чтобы уйти из милиции и закончить службу в армии, отказаться от своих планов и получить обычную профессию. Но Бродяк и Мартинковский, заметившие в нем что-то, что отличало его от сослуживцев, дали ему шанс поработать в уголовном розыске.

Это было в июне прошлого года. После трех месяцев службы его с коллегами направили охранять территорию, где нашли обезглавленный труп девушки. Он обратил на себя внимание старшего лейтенанта Бродяка достаточно нетипичным образом: ему стало плохо на берегу реки, его стошнило, когда он увидел труп, вытащенный из Варты. Бродяк сначала разозлился и обругал его нехорошими словами, но потом ему стало жалко впечатлительного парня, поэтому он сказал ему идти и помочь участковому в Ратаях собрать информацию. Именно тогда Блашковский напал на первый след, который, как потом оказалось, помог распутать загадочное убийство. С этого момента он помогал в важных делах и неплохо справлялся.

Сегодня с самого утра он должен был переписать показания. Это было не самое увлекательное занятие, но, как добросовестный работник, он очень серьезно относился к своим обязанностям, понимая, что скучная, бумажная работа – это часть следственных мероприятий. Ему дал поручение в субботу младший лейтенант Олькевич. Сегодня документы должны быть переданы в прокуратуру, поэтому следовало поспешить. Блашковский вынул из обшарпанного письменного стола, за которым работал младший лейтенант, серую папку с документами, разложил на поцарапанной столешнице, но не сразу принялся за работу. У него был еще час, потому что старшие коллеги появлялись на работе после 9:00. Он подошел к окну, где на подоконнике стоял фарфоровый кувшин с кипятильником внутри. Он сунул вилку в розетку, а в стакан насыпал черного чая «Мадрас». Вскоре закипевшая вода забулькала. Он залил чай кипятком и со стаканом в руке подошел к шкафу, стоявшему у окна, чтобы включить радио. Радиоприемник «Тарабан» работал на транзисторах, поэтому он сразу включился, оранжевая панель засветилась приятным светом. К сожалению, работал только Первый канал, с некоторых пор невозможно было поймать ультракороткие волны. Доволен был только Олькевич, признававший исключительно Первый канал и Познань. Блашковский усмехнулся, подумав о музыкальных пристрастиях пана Теофиля – он любил только красивые песни, а горлопанов, говорил он, которых слушает молодежь, он отправил бы на принудительные работы в шахту, чтобы им расхотелось горлопанить.

Он поставил стакан на стол Олькевича и снял серый чехол с печатной машинки. Он с удивлением заметил, что в ней остался лист бумаги, на котором было написано следующее:

Филипяк Мариан, сын Тадеуша, был задержан в населенном пункте Вронки сотрудниками городского отдела внутренних дел во Вронках в квартире, принадлежащей Кулавец Антонине, разведенной. Данная гражданка заперла в своей квартире Филипяка Мариана, а перед этим ударила его ножом в место между спиной и бедром с левой стороны, чтобы задержать его, потому что он хотел уйти из ее квартиры с цветным телевизором марки «Рубин» с целью продажи. Он совершил это в момент, когда она, полностью ему доверяя, оставила его в квартире и пошла в магазин за покупками. Но она забыла кошелек и вернулась, а Филипяк Мариан уже стоял в прихожей с телевизором в руках. Она вбежала в квартиру, схватила нож и помешала Филипяку Мариану быстро покинуть помещение, а потом закрыла его лежащего в квартире и побежала сообщить милиционерам, что он там лежит и заливается кровью. По прибытии на место происшествия патрульные задержали Филипяка Мариана, разыскиваемого на территории Пильского и Познанского воеводств за аналогичные преступления. Была задержана до выяснения всех обстоятельств Кулавец Антонина, так как она подозревается в нападении…

Блашковский, прочитав короткий текст, сразу понял, в чем дело. Судя по стилю, автором был Теофиль Олькевич. Достаточно было проверить данные в толстой папке, которую он положил на стол, чтобы в этом убедиться. Олькевичу, по-видимому, наскучило писать, поэтому он, несмотря на позднее время, позвонил ему в субботу в казарму и сказал в понедельник срочно напечатать его выводы, написанные от руки, для прокуратуры. Олькевич не любил и не умел печатать на машинке. Он кое-как справлялся с формулированием мыслей на бумаге, а стучать по клавишам было для него настоящим мучением. Поэтому он спихнул ненавистную работу на младшего сотрудника. На этот раз дело действительно было срочным, потому что он даже не захотел ждать, когда утром придут девушки из машинописного бюро.

Мариуш нашел в стопке бумаг в папке написанную от руки записку Олькевича и начал печатать. Но сначала ему пришлось вставить новую ленту, старая была совсем непригодна. В течение 15 минут бумага для прокурора была почти готова. Именно в этот момент, раньше обычного, в кабинет вошел старший лейтенант Бродяк.

Увидев Блашковского за печатной машинкой, он улыбнулся, потому что вид молодого подчиненного, занятого делом, а не чтением газет, очень его радовал.

– Здравия желаю, пан старший лейтенант, – Мариуш подорвался на ноги и хотел поприветствовать его по уставу, но Мирек лишь отмахнулся.

– Как ты справляешься с писаниной, еще не закончил? – дружелюбно спросил он, вешая джинсовую куртку на железную вешалку.

– Еще минут десять, и будет готово.

– Ладно, постарайся побыстрее, потому что у нас здесь заварилась каша, когда придет майор, нужно будет все обсудить.

– Что-то серьезное? – спросил рядовой в надежде, что Бродяк сообщит интересные подробности. Старший лейтенант часто приносил в кабинет какую-нибудь сенсацию. Некоторые даже говорили, что он один из самых информированных людей во всем комиссариате. Если он утверждал, что заварилась каша, значит случилось что-то важное.

– Ты ничего не слышал? – удивился Бродяк, усаживаясь за свой стол.

– Нет.

– А Теофиля еще не было?

– Пока нет.

– Двух милиционеров ранили, наш Гжегож Коваль получил ранение в голову, а ты ничего не знаешь? В комиссариате только об этом и говорят. Когда я шел сюда, пятеро спросили меня, как нам удалось поймать этого психа.

– …?

– Только я ничего не знаю, потому что в субботу меня не было на работе. Я сделал вид, что знаю, глупо было признаваться, что я понятия не имею. И еще говорят, представь себе, что преступника поймал наш Теось Олькевич. Раскрыл дело моментально.

– Понятно, – сказал рядовой, который больше ничего не мог сказать от удивления. Его шокировала новость о том, что кто-то стрелял в милиционеров, это просто неслыханно. Ну и Гжегож Коваль, этот огромный мужчина и один из самых опытных сотрудников, однажды уже участвовавший в настоящей перестрелке. На этот раз Гжегож также был на волосок от смерти. Блашковский с трудом мог себе это представить.

Кроме того, он не мог себе представить, что именно Олькевич раскрыл дело, да еще так быстро.

8:45

«Полонез» неопределенного цвета съехал с Вокзального моста, оставляя слева торговую башню, напоминавшую формой космическую ракету, но построенную лишь наполовину. У нее не было обшивки, а лишь стальной каркас.

Ехавший на «Полонезе» майор Альфред Мартинковский не обратил на нее внимания. Это был привычный пейзаж, он посмотрел бы в том направлении только, если бы произошли какие-то изменения, может, если бы башню заслонило новое здание, но пока что ничего такого не планировалось. Впрочем, Мартинковский был не в том настроении, чтобы созерцать городские пейзажи. Сегодня утром, в 7:15, его разбудил телефонный звонок. Хуже всего, что проснулся малыш, уснувший всего два часа назад, уставший после долгой и бессонной ночи. Фред и его жена вставали несколько раз за ночь, и оба были измучены. Ему казалось, что он только прилег, когда в мозг вонзился громкий звонок. Разозленный, он встал с постели и снял трубку, собираясь как следует отругать нахала.

Звонившая женщина, наверное, понимала, что звонит не вовремя, потому что, как только он недовольно пробурчал алло, она сразу вылила на него поток слов, из которых следовало, что полковник Жито хочет его видеть в 9:00 с устным рапортом о перестрелке на Струся. С ним должен явиться младший лейтенант Олькевич.

Он не мог ругаться и дуться на секретаршу полковника. Такая работа, подумал майор по дороге в ванную. Не было смысла ложиться обратно, тем более маленький Филипп опять начал плакать.

Подъезжая к комиссариату на своем эксклюзивном «Полонезе» цвета «песок пустыни», он думал о том, что случилось в субботу и что, может быть, случилось в воскресенье, когда он спокойно сидел дома с женой. Никто не звонил, никто его не искал, вроде, ничего чрезвычайного не должно было произойти, анализировал ситуацию Мартинковский.

Предварительный результат полковника Жито должен был удовлетворить, потому что убийство в поезде они могли связать с перестрелкой, в придачу ко всему Олькевич провел блистательную операцию, закончившуюся задержанием. Кажется, у дела есть доказательная база, кровь на плаще и пистолет. Конечно, только по делу о перестрелке в притоне на Струся, потому что дело железнодорожника с отрезанной рукой пока что не сдвинулось с мертвой точки и, наверное, не скоро сдвинется. Поэтому Фред решил данное стечение обстоятельств, то есть участие в обоих происшествиях людей в железнодорожной форме, объединить в одно производство, которое в зависимости от развития событий можно будет разделить.

Он знал, что данное расследование, которое он фактически начал, так как Олькевич, курирующий дело о перестрелке, был его подчиненным, будет приоритетным. Ранение в центре Познани двух милиционеров выглядело как политическое дело, поэтому результатами расследования, наверняка, заинтересуется партийное руководство, а может, будет также контроль со стороны Службы безопасности. Сегодня об этом говорит уже вся Познань, новости дошли и до товарищей из Воеводского комитета Польской объединенной рабочей партии.

Счастье в несчастье, что состояние обоих сотрудников было удовлетворительным. Коваль в тот же день выписался из больницы. В субботу Фред, прежде чем поехать домой, решил заглянуть в больницу Министерства внутренних дел на Лютицкой. В дверях он столкнулся с Гжегожем с забинтованной головой. Мартинковский хотел вернуть его в палату, потому что, зная его, он подозревал, что тот собирается сбежать из больницы, но Коваль объяснил ему, что все в порядке, и он может отвезти его домой в Ратаях. Он сказал ему подождать в машине, а сам пошел в отделение, чтобы узнать, что с участковым. Ему сообщили, что все не так уж плохо, планируется операция, пусть звонит утром. Он также спросил о состоянии Коваля, и врач подтвердил, что тот выписался по собственному желанию, а так как с ним действительно не было ничего серьезного, они не стали его задерживать, тем более он уже начал зазывать на свидание одну из медсестер, а раз у него есть силы приставать к девушкам, значит жить будет. Он отвез Гжегожа домой и сказал взять больничный хотя бы на две недели. Вчера он позвонил в больницу и спросил, как себя чувствует участковый. Оказалось, что ему уже сделали операцию, и он идет на поправку.

Он надеялся, что Олькевич уже будет на работе и все подробно объяснит. Потом, когда предварительные результаты будут переданы начальнику уголовного розыска, а тот отправит их выше, они смогут спокойно проанализировать сложившуюся ситуацию. Здесь нужен этот балбес Мирек Бродяк. Мартинковский рассчитывал на то, что его подчиненный и друг будет в относительно нормальном состоянии, потому что в последнее время он так много пил, что следовало поговорить с ним об этом. Он решил, что сегодня он вызовет его к себе, по-дружески отчитает и попросит подумать о своем поведении, потому что самое время стать приличным человеком. Мартинковский не был противником алкоголя, он сам любил выпить и довольно часто выпивал. Но в последнее время немного успокоился, ребенок и жена стали важнее друзей и всей этой выпивающей компании, поэтому отказ от алкоголя не был для него актом самопожертвования.

Он смирился с тем, что его люди выпивают. Олькевич, например, постоянно что-то употреблял. О нем даже можно было сказать, что он пьет до, во время и после работы, но не вместо работы, свои обязанности он знал. Другое дело Бродяк. Какое-то время он пил не больше, чем остальные, ежедневно, но в пределах нормы. Но в последнее время он, наверное, выпивал в два раза больше, подозревал Фред, когда встречал несвежего милиционера, от которого весь день несло перегаром.

Нужно с ним поговорить, как другу, а не как начальнику, и спросить, что с ним происходит. Потому что он действительно хороший милиционер, этот Мирек, мысленно принял решение Мартинковский.

Он остановился на светофоре у Театрального моста. Задумавшись, он даже не заметил, что его радиомагнитофон «Сафари-2» перестал играть. Наконец он услышал тишину, нажал на клавишу, и изнутри с шумом выскочила кассета с фиолетовой наклейкой «Стилон Гожув». Он посмотрел на ровно написанное фломастером название группы и название альбома, записанного на другой стороне: Пинк Флойд «Последняя рана». Эту кассету ему записал и собственноручно подписал Бродяк, у которого был доступ ко всем альбомам Пинк Флойд. Он вставил кассету обратно в магнитофон, и спустя пару секунд, когда зажегся зеленый свет, и его «Полонез» медленно двинулся в сторону улицы Домбровского, из маленького черного динамика, установленного под радио, зазвучали первые аккорды песни «Послевоенная мечта».

– Я тебя вылечу, даже если ты будешь сопротивляться, – тихо сказал майор Мартинковский и удивился, что опять разговаривает сам с собой.

8:50

– Откуда я знаю, кто это? Приехал какой-то ненормальный в вагоне и здесь умер. Я на месте этого железнодорожника, если бы там был, затолкал бы его обратно в эту будку, и пусть бы себе ехал, хоть до самой Чехословакии. А сейчас у нас проблемы. Как всегда, суют нос, куда не надо, и вот вам сюрприз. Труп в железнодорожной форме.

– Ты, Волынчук, в чем-то прав, но ничего не смыслишь в политике.

– А при чем здесь политика? – ухмыльнулся сержант Волынчук, сидевший на табурете напротив стола заместителя комиссара Городского комиссариата в Ключборке.

Старший лейтенант Мартынюк, 50-летний седой милиционер снисходительно посмотрел на подчиненного и сделал глоток чая из стакана, не вынимая ложки. Он покачал головой.

– Ты куришь, Волынчук?

– Вы ведь знаете, дымлю как паровоз.

– Вот видишь, Волынчук, а знаешь, почему ты можешь курить свои «Радомские»?

– Знаю, потому что я на них заработал, и, кроме того, люблю покурить.

– Глупый ты, Волынчук, ты можешь их курить благодаря политике, мудрым решениям и действиям наших властей. Ты ведь знаешь, что табак растет в поле, но его кто-то должен собрать, высушить и доставить на фабрику.

Старший лейтенант сделал еще один глоток и нахмурил брови, посмотрев на Волынчука, как будто грозным видом хотел прибавить государственной важности своим словам.

– Чтобы у тебя была сигарета, должно вырасти дерево, кто-то должен его срубить и сделать бумагу. И только когда это окажется на фабрике, а все будет сделано и доставлено вовремя, потом расфасовано и упаковано, тогда ты можешь на сигареты заработать и купить их в киоске «Рух». А если бы что-то там не сошлось, и кто-то, например, лесоруб сказал, что у него нет желания работать в этом чертовом лесу, тогда не было бы сырья на бумагу. И что бы ты курил? Какую-нибудь самокрутку, Волынчук, а не свои любимые «Радомские».

Старший лейтенант вынул из ящика стола пачку «Клубных», взял одну сигарету, предложил закурить сержанту.

– Вот видишь, Волынчук, все должно правильно функционировать, как заведенный будильник, и никто не должен говорить, чтобы другие думали о проблемах, потому что так нельзя. Это и есть политика, сделать все в нашей стране так, чтобы каждый знал свое место, и делал то, что делает, хорошо, а не кое-как. Поэтому, Волынчук, если бы этот убитый поехал дальше, мы бы ничего о нем не знали, и у кого-то другого были бы проблемы. Мы начнем расследование по делу об убийстве и будем его вести как умеем. То есть, Волынчук, будем работать, а не оглядываться на коллег, у которых сейчас полно забот. Мы справимся с этим делом. Посадим все подозрительные элементы, которые могут быть связаны с убийством, допросим их, кого-то посадим на 48 часов, кто-то будет наказан, и окажется, что у нас тоже происходят важные события, растет эффективность сотрудников и раскрываемость. Теперь ты понимаешь, Волынчук, что такое политика?

– Вы умеете объяснить человеку так, чтобы он сразу понял.

– Ну, раз ты все понял, пора действовать, пусть наши патрули проверят город и окрестности, особенно железнодорожные пути, в поисках преступных элементов и подозреваемых по делу, назовем его, «Пассажир».

– Так точно, «Пассажир», я понял, отправлю две «Нисы», а в городе патрульные проверят всех подозрительных людей.

– Скажи мне, Волынчук, а как звали того человека, который нашел труп в вагоне?

– Фрончак Мариан. Работает на железной дороге, проверяет техническое состояние вагонов. Стучит по ним молотком.

– Так он с молотком, – обрадовался старший лейтенант.

– Да, с молотком и в оранжевом жилете, крутится возле вагонов.

– Ну так этого тоже надо посадить на всякий случай. Посидит 48 часов, может, что-то вспомнит. А если не вспомнит, ничего страшного, отдохнет немного за госсчет.

Сержант надел фуражку, отдал честь по уставу и уже хотел уйти, но Мартынюк поднял руку вверх, как будто что-то вспомнил. Волынчук смотрел на него, дожидаясь, пока начальник соберется с мыслями.

– Проверьте, откуда приехал поезд, и разошлите по телетайпу в воеводские комиссариаты, по территории которых проходила трасса, сообщение о том, что обнаружен убитый, его приметы и все, что нужно. Может, кто-нибудь отзовется, если у них была перестрелка, и они кого-то ищут. Кто знает, может, это какой-нибудь экстремист?

Сержант Волынчук отдал честь, развернулся и вышел из кабинета. Он кивнул Алине, сидевшей за большим столом и занимавшейся обычно телефонными звонками и приготовлением кофе. Волынчуку не каждый день выпадала честь разговаривать с кем-то из комиссаров, поэтому всякий раз, когда он приходил в комиссариат, он смотрел на Алину голодными глазами. Он часто думал о ней, о ее упругой груди и большой попе, а чаще всего о ее ногах, крупных икрах в черных чулках. Ну и что с того, что он думал о ней только в определенном ключе. Он мог себе представлять, как ее большая грудь и мясистые ноги прижимают его к столу или даже к радиатору. Он ведь знал, что это всего лишь фантазии, которые никогда не воплотятся в жизнь. Алина всегда ему улыбалась, и он даже чувствовал, что она испытывает к нему симпатию, но монополия на ее прелести была у комиссара, капитана Влодарека.

Блондинка рубенсовских форм ответила ему лучезарной улыбкой и кокетливо поправила волосы, но сержант этого уже не заметил, занятый своими мыслями. Не глядя на секретаршу, он открыл дверь и вышел в коридор.

Старший лейтенант все-таки – большой человек. Сразу понятно, почему он старший лейтенант и заместитель комиссара в придачу. Он должен быть капитаном, потому что голова у него, что надо. Если что скажет, человеку сразу все становится понятно, думал сержант о своем начальнике. Он вообще должен быть комиссаром, пришел к выводу Волынчук, но сразу поймал себя на мысли, что за этим стоит не справедливая, профессиональная оценка милиционера, а зависть из-за ляжек в черных чулках в сеточку. Комиссар сидел бы в другом кабинете, и его секретаршей была бы эта мымра Мисяк. Однако он решил, что не стоит руководствоваться низменными желаниями, и пошел вниз в дежурку, чтобы заняться чем-то более конкретным.

Сегодня дежурил его друг, сержант Гаргула, с которым они десять лет назад спали на соседних кроватях на курсах для офицерского состава младшего звена в Пиле. Вместе они выпили гектолитры водки и с тех пор хорошо знали друг друга. Ему не нужно было в его присутствии стесняться и объяснять, зачем он берет ключи. В дежурке был шкаф с ключами от шести камер заключения при комиссариате. В пятой со вчерашнего дня сидел некий Фрончак Мариан, железнодорожник, сообщивший, что он нашел труп мужчины в вагоне. Ему не повезло, потому что сообщение принял именно Волынчук. Ему достаточно было посмотреть на заявившего о происшествии, чтобы в его аналитическом уме зародились сомнения. Он поступил так, как его учили. Был бы человек, а статья найдется. И человек, то есть Фрончак Мариан, сразу после осмотра места происшествия попал за решетку. Сейчас он ожидал своей участи, и о нем как раз вспомнили. Сержант Волынчук подошел к вешалке, на которой висела его черная полевая сумка, и отстегнул от нее солидную белую дубинку.

Он взмахнул дубинкой так, что в воздухе раздался свист, и посмотрел на Гаргулу.

– Пойду поговорю с задержанным из пятой, – сказал он, многозначительно посмотрев на дубинку.

Гаргула понимающе улыбнулся и подошел к транзисторному радиоприемнику «Лена-2», стоявшему на подоконнике в дежурке. Он хорошо знал, что в таких случаях лучше на всякий случай сделать звук громче. Посетителям совсем не обязательно слышать подробности оперативной работы. Он покрутил ручку, и кабинет заполнила спокойная музыка, а потом зазвучал голос Марыли Родович: «…и у меня есть самое дорогое на свете – абсолютный покой».

8:55

Зеленый трамвай № 14 с грохотом подъехал к остановке напротив улицы Пулвейской. Официально она называлась не Пулвейской, а Дзержинского. Улицу назвали именем Железного Феликса еще в 50-х, но для жителей Познани эта пешеходная улица, ведущая к Старому Рынку, по-прежнему была Пулвейской. Ни один уважающий себя познанец не стал бы встречаться с друзьями в пивной на Дзержинского.

Теофиль Олькевич поднял голову и недовольно выругался. Как всегда, когда он спешил, приезжал не тот трамвай. Сегодня он очень спешил, потому что из-за Ливера, с которым они накануне много выпили, он проспал, а он хотел прийти до появления Мартинковского, чтобы все окончательно обдумать и представить предварительный отчет о своих действиях и череде успехов. К сожалению, он проснулся позже, поэтому вся надежда была на пятерку: если бы она приехала в течение десяти минут, она могла бы довезти его на Домбровского почти до самого комиссариата. Но приехал четырнадцатый, хоть и ехавший за Вокзальный мост, но сворачивавший влево вглубь Глоговской, а не в ту сторону, куда нужно было Теофилю.

Не выспавшийся и распсиховавшийся из-за идиотского расписания движения трамваев, Олькевич выплюнул только что закуренную сигарету и сел в четырнадцатый. Он подошел к компостеру, вложил в широкое отверстие вверху проездной на десять поездок и потянул на себя ручку с пластмассовым наконечником. Компостер хрустнул, выгрызая очередное отверстие в картонке, после чего можно было вынимать проездной. Он огляделся вокруг, хотя знал, что свободных мест уже не будет. В это время в трамвае было не слишком многолюдно, но все места были заняты. Большинство из них занимали наглые студенты, ехавшие на занятия в центр города из общежитий на Роха и Заменгофа. С разложенными на коленях конспектами или разглядывающие пейзаж за окном, делавшие вид, что не замечают женщин с сетками и Теофиля, низкорослого лысеющего толстяка в костюме, лучшие годы которого прошли во время Радомских волнений. Плащ, который был на Теофиле, был еще старше. В конце 60-х он купил его на Лазаревском рынке у какого-то моряка. Кажется, его привезли из Франции, но Олькевич был уверен, что это американский стиль, потому что на метке было написано на иностранном языке «burberry». Он еще больше убедился в происхождении своего плаща, когда по телевизору показали фильм о детективе Коломбо с этим косоглазым актером. Фильм был так себе, немного глупый, считал Теофиль, потому что расследования, которые вел этот полицейский, не имели ничего общего с действительностью. Он объяснял жене, обожавшей этот фильм, что ни один нормальный полицейский не тратил бы столько времени на общение с подозреваемым или на распутывание каких-то загадок. В любой нормальной стране, говорил он, подозреваемый попадает за решетку на 48 часов. Когда надо, получает по голове, чтобы лучше думалось, а если не соберется с мыслями, то получит три месяца ареста, и потом срок можно продлять несколько раз. А этот детектив в мятом плаще слонялся без дела, тратил время, которое пригодилось бы ему для составления протокола задержания. Главное, Теофиль убедился, что у него американский плащ, и каким бы ни был этот полицейский из Америки, он все-таки был коллегой, и неплохо было одеваться, как сотрудники в иностранных государствах, хоть и с непрогрессивными взглядами, но развитых в других сферах.

Трамвай проехал мимо автовокзала и начал медленно вползать на Вокзальный мост. Олькевич смотрел вниз на толпу людей, ожидавших поезда, прибывавшего на четвертый перрон Центрального вокзала. Он вспомнил о железнодорожнике с отрезанной рукой. Это выглядело ужасно. Он начал вспоминать, видел ли он раньше что-либо подобное. Единственная аналогия, которая пришла ему в голову и появилась сразу, как только он увидел убитого в вагоне, это история о войне с большевиками. Его вдруг осенило: если у нас никто не отрезал никому руки, потому что головы случалось, значит преступник не местный. А откуда? – спросил себя Теофиль. Вот именно, если дальше идти по этому следу, существует лишь один ответ. Преступником может быть русский большевик, потому что это их методы.

Он посмотрел на свое отражение в окне трамвая и сам себя испугался. Что за безумные мысли приходят мне в голову. Под арестом сидит стрелявший железнодорожник, у него нашли пистолет в кармане, есть этот Грубинский, его шеф, то есть все сидят. Поэтому не стоит рассуждать о большевиках. Они ведь наши союзники и друзья, зачем им отрезать кому-то руки, успокаивал он себя. Но это не помогло. Его спокойствие и радость по поводу успехов последних двух дней лопнули как мыльный пузырь. Все так хорошо сошлось, как вдруг появился этот большевик и перевернул все с ног на голову. В этот момент со стороны Глоговской на Вокзальный мост въехал зеленый военный ГАЗ с иностранными номерами. Теофиль увидел в кабине двух мужчин в советской форме и разозлился на товарищей с востока еще больше.

– Проклятые большевики, черт бы их всех побрал.

– Вы абсолютно правы, уважаемый пан, – сказала стоявшая рядом пожилая толстуха в мохеровом берете и черном пальто.

– Что? – удивился Олькевич.

– К черту коммунистов, а Ярузельского пусть дверью прищемит за все наши страдания.

До него только сейчас дошло, что из-за всех этих переживаний он высказал последнюю мысль вслух. Женщина приняла все за чистую монету и ответила ему, почувствовав в нем родственную душу. А он не был родственной душой, он был сотрудником Гражданской милиции. Но он посмотрел на улыбающуюся женщину и сказал, как будто оправдываясь:

– Мой отец сражался с ними на войне в 20-м году.

– Вот видите, если бы наши тогда всю эту наволочь истребили, сейчас катались бы как сыр в масле, а не жили, как скот в красном свинарнике.

– Правда, уважаемая пани, – вмешалась в разговор другая, тощая и более голосистая. – Надо было всех красных сослать в Сибирь, пусть бы там порядок наводили. Моего мужа за «Солидарность» уволили с работы, и теперь ему приходится работать в частном хозяйстве. Так красные голодранцы здесь командуют. А у самих рожи сытые, потому что все получают без карточек.

– И пусть заберут с собой подонков из милиции.

Олькевич втянул голову в плечи, на лбу выступил пот, он по-настоящему испугался – вдруг кто-то услышал и донесет, что он с женщинами в трамвае вел антисоциалистические беседы. Съежившись, он повернулся к выходу, но трамвай не спешил к остановке. Как на зло, он остановился на светофоре, а женщина в берете вовсе не собиралась заканчивать разговор. Возле Теофиля собралась толпа. Тихий обмен мнениями перерос в громкие возмущения. В салоне то здесь, то там раздавались недовольные голоса и слова поддержки для оппозиции.

– Отец этого пана бил этих сволочей, когда наши в Киев на их спине поехали, – сказала мохеровая тетка, показывая пальцем на вспотевшего милиционера с глупой улыбкой на лице.

– Что вы говорите? Есть еще настоящие поляки, кроме «Солидарности», конечно, – сказала тощая.

– Пики и сабли готовь день и ночь, большевиков гони прочь, прочь, прочь, – запел старичок, после чего похлопал Олькевича по спине. – Мы и сейчас им покажем, если понадобится. Наших познанских полков они так боялись, что босые от них убегали. Наши резали их как телят. Страшно было смотреть, потому что после атаки познанцев нечего было собирать. Передавай привет своему отцу от Мартиняка из Ежиц.

– Люди, на хуй эту власть! – громко выкрикнул пьяный пассажир, до этого спавший праведным сном на сиденье возле двери.

Господи, пусть трамвай не стоит, потому что меня скоро понесут как Падеревского на площадь, мысленно молился милиционер, к которому со всех сторон потянулись руки. Все хотели прикоснуться к человеку, рискнувшему высказаться против русских. Наконец трамвай поехал, быстро преодолел расстояние до остановки рядом с Западным вокзалом. Дверь открылась, и Олькевича буквально вытолкнули на тротуар перевозбудившиеся патриоты.

– Долой коммунистов! – скандировали студенты, выходившие из трамвая.

– Найдется управа на генерала, – выкрикивали длинноволосые молодые люди, а женщина в мохеровом берете им аплодировала.

– «Лех» лучше всех, – заорал прыщавый подросток, не вписавшийся в общее настроение.

Бегом отсюда, подумал Теофиль и поспешил в сторону «Адрии». Он перебежал «зебру» на красный свет и чуть не угодил под мчавшийся на большой скорости грузовик «Робур». Приблизившись к боковому входу на рынок, он остановился у киоска «Рух» и оглянулся. Он с удивлением заметил, что собралась довольно большая группа антисоциалистических элементов. Однако у этого собрания не было шансов на продолжение. Со стороны вокзала к остановке бежали двое сотрудников моторизованных отрядов милиции. Еще трое выходили из здания вокзала.

Моя глупость чуть не привела к революции, подумал младший лейтенант Олькевич и, злой на себя, пошел к остановке по другую сторону Вокзального моста, откуда он мог наконец добраться на работу.

9:00

Полковник Евгений Жито снял трубку внутреннего телефона. Секретарша доложила ему, что майор Мартинковский уже прибыл, поэтому он сказал подождать минуту и пригласить его войти. Полковник любил такой прием. Он, конечно, мог сразу принять майора, потому что не был ничем занят. Но он предпочитал, чтобы тот немного подождал, для пущей важности. Секретарша хорошо знала, что эта минута только для видимости, чтобы человек почувствовал всю серьезность визита у начальника уголовного розыска. Минута была также информацией о том, насколько важный посетитель пришел к начальнику. Самых важных она впускала сразу, важных – спустя минуту, остальных могли заставить ждать даже полчаса.

Полковник быстро разложил на столе папку с бумагами и спрятал «Познанскую газету» со статьей о встрече Воеводских советов Патриотического движения национального возрождения, во время которой рассматривались вопросы правопорядка и безопасности. Болтают о том, что нужно создать общественный фронт против зла, возмущался он, пока читал газету, но ни один из этих мыслителей не подумал о том, что такой фронт уже существует и называется милиция, которой вместо разговоров о борьбе со злом пригодились бы новые транспортные средства для его преследования. В этот момент в дверь постучали. Прошла положенная минута. Дверь открылась, и в кабинет вошел Мартинковский. Он подошел к столу и стал, как будто по стойке смирно, но в его позе было слишком много развязности, свидетельствующей о том, что ему не обязательно соблюдать формальности перед начальником.

Полковник улыбнулся и указал на стул слева от стола, приставленного к столу начальника буквой Т. Кроме стула, на который сел Мартинковский, стояло еще пять, они были нужны во время расширенных совещаний. Майор всегда садился на одно и то же место, боком к начальнику и напротив портрета хмурого Феликса Эдмундовича Дзержинского. Железный Феликс морщил лоб и грозно на всех поглядывал, а Бродяк после очередного совещания у полковника как-то сказал, что он, наверное, злится, выслушивая глупости, которые несут польские чекисты, и не скрывает недовольства, что не может их всех отстрелить из своего нагана. После этого все стали называть портрет «Недовольный Феликс». Мартинковский посмотрел на Дзержинского и, как всегда, почувствовал, что советский палач пронизывает его взглядом насквозь. Он вздрогнул от отвращения и посмотрел на своего начальника, который, хоть и не был похож на Адониса, вызывал намного больше симпатий. Круглая голова с залысиной, большой нос, а на нем очки в роговой оправе, всегда тщательно выбритые щеки и солидных размеров второй подбородок делали полковника похожим на кассира торгового кооператива незадолго до пенсии.

Полковник Жито протер никелированную медаль «За заслуги в укреплении правопорядка», пристегнутую к карману на груди серо-голубого кителя, а потом посмотрел на подчиненного:

– Как продвигается расследование? Кто-то стреляет в милиционеров, что вообще происходит? Я думал, будет шумиха, усилены наряды, больше патрулей на улицах, а тут тишина и покой. Говори, что и как, потому что все это мне не очень нравится.

– Пан полковник, – Фред воспользовался проверенным способом, чтобы успокоить начальника. Он посмотрел ему прямо в глаза и мягко улыбнулся. Это всегда помогало. И на этот раз не могло быть по-другому. – Нет никакой шумихи, потому что мы контролируем ситуацию.

– Контролируете, говоришь? А мне казалось, что вас должно было прийти двое. Еще должен быть Олькевич, а я вижу только тебя.

Это замечание заставило Фреда почувствовать себя неловко. Он знал, что Жито не придирается. Он никогда не доставал своих подчиненных ради собственного удовольствия. Он просто иронизировал, потому что прекрасно понимал, если он вызывал майора еще с одним офицером, должно было что-то случиться, раз тот не прибыл. А Олькевича просто не было на рабочем месте, и Мартинковский не знал почему. Как только он пришел сегодня на работу, сразу пошел в кабинет Бродяка и Олькевича. Но застал только Блашковского, сообщившего, что младший лейтенант еще не появлялся. Даже Бродяк уже был, но как раз вышел из кабинета. Теофиль обычно не опаздывал, поэтому Фред удивился. Он передал через Блашковского, чтобы Олькевич пришел к нему наверх, конечно, если он вообще появится. Но он не появился, а его непосредственный начальник понятия не имел, где его работник.

– Что-то должно было случиться, потому что я не знаю, где Олькевич. Он первый раз, сколько я его знаю, не пришел вовремя на работу, – пришлось признаться Мартинковскому.

– Заболел?

– Такие, как он, не болеют. У него нет на это времени, – рассмеялся Фред и с облегчением заметил, что Жито тоже улыбается. – Я думаю, пан полковник, что он скоро придет и все объяснит. Я предпочел бы, чтобы он сам обо всем рассказал, но, если нужно, я могу вкратце изложить факты.

Полковник кивнул головой, поэтому Фред начал рассказывать. Это заняло всего пять минут. Сначала он рассказал об убийстве в поезде, затем о перестрелке на Струся и о том, как Теофиль Олькевич с помощью служебной собаки Шарика задержал железнодорожника в окровавленной одежде и с пистолетом в кармане. Он похвалил подчиненного за проявленную инициативу – он имел в виду собаку – а затем подвел итоги, сказав, что существует вероятность, что убийца из поезда и задержанный железнодорожник – одно лицо.

– На данный момент можно выдвинуть такую версию, а если она окажется неверной, тогда будем искать дальше. Но факты на нашей стороне, – сказал Фред, внимательно посмотрев на полковника. Он знал, что они притянуты за уши, чтобы можно было объединить их в одно железнодорожное дело. Сейчас главное, чтобы начальник согласился с его выводами. Не стоило обманываться, Жито был опытным милиционером, и в его голове должны были зародиться сомнения по поводу того, что убийство в поезде и перестрелка на Струся – это два кусочка одной мозаики. Поэтому Фред на минуту задумался, не зашел ли он слишком далеко ради собственной выгоды и своего коллектива, но улыбка на лице полковника развеяла его опасения. Даже самый ненаблюдательный человек заметил бы, что начальник очень доволен.

Для полковника важнее был быстрый результат. Какая разница, насколько реальным было обоснование. Проблема, если нет результата. А сейчас он есть, да еще какой. Важно, что сотрудники получат время на более тщательное изучение дела. Никто из воеводского комитета партии не будет придираться, что расследование продвигается слишком медленно. Вот вам, пожалуйста, товарищи, может им сказать Жито. Наши следователи – настоящие профессионалы, дело можно закрывать почти сразу после убийства. Не обошлось, к сожалению, без жертв с нашей стороны, но борьба с преступностью – это ведь не детская забава. Лес рубят – щепки летят и даже ветки. Довольного полковника, который мысленно уже готовил речь для первого секретаря, вернул к действительности телефонный звонок.

– Пусть сразу войдет, – услышала секретарша, можно было подумать, что как минимум главный комиссар приехал. Но это не был даже воеводский комиссар, а всего лишь потный, красный и тяжело дышавший, с растрепавшимися остатками волос младший лейтенант Теофиль Олькевич.

– Садитесь, младший лейтенант, и рассказывайте, как все было.

Теофиль занял место напротив Мартинковского, но было заметно, что ему нужна еще минута, чтобы отдышаться.

Полковник поднялся с кресла и подошел к окну. На подоконнике, на пластмассовом подносе, стоял синий ГДР-овский сифон с газовым баллоном. Полковнику нравилось это устройство, он даже сам набирал воду из-под крана и вставлял баллон. Он очень любил момент, когда газ с громким бульканьем поступал в емкость. Он убедился, что внутри еще осталась вода, подставил стакан и нажал на рычаг. Он поставил перед Олькевичем полный стакан. Тот жадно выпил, так, что даже икнул, и мог наконец говорить.

– Все из-за трамвая, не приехавшего вовремя, – объяснил Теофиль, но тут же заметил, что история его прибытия на работу начальство не интересует. Тогда он стал рассказывать, что произошло в субботу.

– Честно говоря, пан полковник, мы пошли в притон на Струся немного случайно, но все-таки есть какое-то милицейское чутье после стольких лет работы. Криспин Обрембский нашел эту нору, где работают женщины, о которых многое можно сказать, но только не то, что они клиентки салона красоты «Практичная пани».

Олькевич рассказывал о проведенной операции намного дольше, чем Мартинковский, с новыми подробностями, неизвестными майору, как, например, допрос Раймонда Ливера и задержание валютчика, фамилию которого Олькевич не запомнил, но записал в своей записной книжке.

После 30 минут рассказа довольный собой Олькевич громко рассмеялся и по привычке хлопнул себя по ноге:

– Пусть молодежь учится, что значит старая гвардия, Олькевич – это вам не любитель, сразу раскусил дело.

Полковник Жито покивал головой и заулыбался:

– Это несомненный успех, наш общий успех. Поэтому к двенадцати подготовьте предварительный рапорт, мне придется поехать к воеводскому секретарю и заверить его, что все нормально. А вы в это время можете спокойно заняться своей работой.

9:15

Люциан Мругала лежал на полу камеры № 15 следственного изолятора на Кохановского и визжал. Его плечевой сустав опасно затрещал, и Люциан завизжал, потому что, во-первых, его заставили, а во-вторых, ему было очень больно. Как могло не болеть, если на человека, лежащего на грязном и вонючем полу, сел 120-килограммовый здоровяк. И совсем не осторожно и нежно, а со всего размаха, всем своим весом прижимая к полу, при этом выворачивая руку назад. Люциан считал, что у него красивая рука. Она была покрыта наколками в виде китайского дракона с крыльями, пожирающего голую женщину с большим бюстом. Это была работа великого мастера Збышека Климчака в тюрьме во Вронках. Но тот, кто сидел верхом на Люциане и упирался коленом в позвоночник, не был ценителем нательной живописи. Было очевидно, что его не интересует красивая наколка Люциана, хоть она была у него прямо перед глазами, единственное, что его волновало в этот момент, это громкость визга Люциана.

Люциан хотел проверить, можно ли уже перестать визжать, и замолчал. Зря он это сделал, потому что сразу почувствовал, как трещит сустав, боль усиливается, и дело может закончиться тем, что ему оторвут руку. Он завизжал еще громче, потому что был уверен, что рука ему еще пригодится. Например, чтобы задушить ночью издевавшегося над ним сейчас толстяка.

Вчера Люциан совершил ошибку и неправильно оценил противника, сегодня это вылезло ему боком.

Мужчина выглядел как тюфяк, стоило его принять в камере, как положено. Тем более он попал к тем, кто подчинялся воровским законам, и по странному стечению обстоятельств их было трое в одной камере. Бывалые с пятницы сидели в четырехместной камере и были уверены, что к ним никого не подсадят, но в воскресенье перед ужином сержант открыл дверь камеры и вместо того, чтобы спросить, хотят ли они курить, впустил этого типа в джинсовой одежде.

Ментус и Глизда даже не посмотрели на вновь прибывшего, только сказали Люциану проверить, кто он такой. Люциан узнал, что у того есть «Мальборо», и от него несет туалетной водой. Он сообщил, что и как, и добавил, что тот не похож на сидевшего.

Глизда, главный в камере, решил действовать и стал изображать из себя участливого друга. Он рассказывал какие-то тюремные байки, попросив угостить его сигаретой. Чужак угостил всех, но потом сел в углу и перестал реагировать на замечания сокамерников. Это было уже слишком. Он не оказал им должного уважения и не хотел больше давать сигареты. Поэтому они решили ночью проучить его.

Вечером они тихо посовещались и легли, делая вид, что спят. Они выжидали на нарах, пока чужак уснет. Но все пошло не так, как надо. Они втроем наклонились над ним. Ментус сдернул с него одеяло и набросился на шею. Но оказалось, что тот, кого они считали тюфяком, встал на ноги с повисшим на нем Ментусом. Ментус отлетел к стене с громкими воплями, а вслед за ним упал Глизда, на которого приземлился Люциан. Мужчина прикрикнул, что, если хоть один дернется, он оторвет ему голову и затолкает ее в парашу. Все затихли до утра и только после завтрака опять договорились, что они не могут простить того, что случилось ночью. Они сказали Люциану, чтобы он подошел к толстяку сзади, когда тот решит облегчиться. Люциан знал, что приказ сокамерников нужно выполнять, поэтому пошел, уверенный, что идет на верную смерть. Толстый, наверное, почувствовал, что они задумали. Когда Люциан хотел нанести ему удар в лицо, он неожиданно выхватил из-под себя ведро и ударил им Люциана по голове, упавшего на пол, но перед этим успевшего увидеть яркие искры. Не дожидаясь ответных движений, придерживая брюки, он вскочил ему на спину и вывернул назад руку так сильно, что послышался хруст. Он наклонился над ухом Люциана и сказал сквозь сжатые зубы:

– А сейчас давай визжи, как свинья, раз лежишь в дерьме.

Глизда и Ментус смотрели на происходящее как зачарованные. Они быстро поняли, что не стоит защищать Люциана, потому что себе дороже. Чужак оказался сильнее.

В замке двери заскрежетал ключ, и в камеру вошел сержант Мрочек. Он посмотрел на Люциана, валявшегося на испачканном полу, и задорно рассмеялся. Посмотрел на здоровяка, уже послушно сидевшего на нарах, и спросил у него:

– Ты Грубинский Ричард?

– Я.

– На допрос. А ты, – он опять со смехом посмотрел на Люциана, – перестань валяться и приберись, а то грязь развел.

Охранник и Толстый вышли, а Люциан мог наконец подняться.

Глава 6

9:30

Мирек Бродяк пришел в бешенство. Он был просто вне себя от ярости. Он вошел в кабинет, где сидел Блашковский, но не успел сесть на свое место, как дверь снова открылась, и внутрь вошел довольный как слон Теофиль Олькевич, а за ним Фред Мартинковский.

– Я записал его данные, – сказал младший лейтенант, открывая коричневую, видавшую виды сумку, которую раньше поставил на стул у стены. Немного в ней покопался и вынул записную книжку «Тено» в серой обложке. Он положил ее на стол перед сидевшим с другой стороны Блашковским и начал быстро перелистывать страницы.

– Вот он. Его зовут Грубинский Ричард. – Он радостно посмотрел на майора, но его реакция была неожиданной.

– Как его зовут? – удивился Мартинковский.

– Я же говорю, Грубинский Ричард, задержанный вчера в ресторане «Смакош».

Старший лейтенант Бродяк не мог поверить в то, что услышал. Он вскочил со стула и быстро подошел к Олькевичу.

– Теофиль, ты что несешь? Грубинский задержан?

– Ну да. Задержали, когда он собирался съесть отбивную в «Смакоше», – хихикнул Олькевич и посмотрел на майора, но тому было явно не до смеха.

– У тебя совсем крыша поехала? – Бродяк оперся обеими руками о стол и наклонился к самому лицу Олькевича. – Я вчера разговаривал с этим человеком, и он собирался дать мне наводку. Теофиль, ты идиот, ты арестовал мой оперативный источник. Что здесь вообще происходит? Фред, скажи мне, что я сплю, потому что я не знаю, что я сейчас сделаю!

Майор Мартинковский был удивлен не меньше Бродяка. Он знал Ричарда Грубинского и скорее готов был поверить, что его арест – глупое недоразумение. Они познакомились почти год назад, в июне, когда какая-то шпана стащила его новые колеса от «Полонеза». Благодаря вмешательству Толстого Ричи спустя несколько часов комплект колес с дисками нашелся, даже лучше, чем украденные, потому что воры украли у него заводские колеса с шинами «Дембица», а вернули «Данлоп».

Олькевич, глядя на Бродяка, замер. Он не знал, что сказать, поэтому посмотрел на Мартинковского в поисках поддержки. Но у майора не было желания помогать своему подчиненному.

– Что за оперативный источник, Мирек? – спросил он.

– Фред, он хотел помочь найти человека, совершившего убийство в поезде из Берлина.

– Вот и хорошо, – обрадовался Мартинковский. – Теофиль поспешил и арестовал его, но он ведь как-то связан с этим делом. Теось, рассказывай, что тебе известно о Грубинском.

Реакция Бродяка сбила Олькевича с толку, но сейчас, когда начальник немного прояснил ситуацию, к нему вернулась уверенность. Бродяк испортил ему настроение. Ему казалось, что у него туз в рукаве, а этот туз оказался шестеркой, да еще крапленой. При таком раскладе, думал Олькевич, нужно сделать так, чтобы Грубинский оказался главным фигурантом дела, потому что благодаря ему все сходится. Впрочем, с выводами уже согласился полковник, и Бродяку трудно будет вытащить дружка из тюрьмы, даже если тот согласится сотрудничать.

Немного успокоившись, Теофиль недоброжелательно посмотрел на Бродяка, все это время сверлившего его взглядом так, как будто он хотел ему врезать, и начал рассказывать, обращаясь только к майору, который в это время согнал Блашковского со стула и сам сел на его место.

– Вот видишь, Фред, эта история с Ричи Грубинским ничего не стоит, – сказал Бродяк, когда Олькевич закончил свой рассказ. – Нужно его отпустить и не мешать ему действовать. То, что он заказал убийство – полный бред. Ты хорошо знаешь, что у него большие связи в городе, и он быстрее найдет преступника, чем мы. Если он будет за решеткой, ничего не получится.

– Сейчас мы все узнаем, коллеги, – обрадовался Олькевич. – Перед тем, как пойти к полковнику, я сказал дежурному, чтобы его привели на допрос. Скоро он будет здесь.

Мартинковский усмехнулся немного криво, потому что понимал, в какой глупой ситуации оказался Мирек. Впрочем, он сам выглядел не лучше. Грубинский мог рассчитывать на то, что он, Мартинковский, сможет ему помочь. В другой ситуации можно было попробовать, но обо всем уже знал полковник, а вскоре узнает секретарь Воеводского комитета, слишком большой риск. Сейчас они не могли себе позволить отпустить Грубинского, потому что на нем держалась вся концепция объединения двух дел, убийства железнодорожника и перестрелки на Струся. На данный момент Толстый Ричи, то есть Ричард Грубинский, был связующим звеном. Если они его отпустят, поднимется шумиха. Мартинковскому придется сказать Бродяку, что, несмотря на неубедительные доказательства, его друг останется под арестом, потому что это даст им время, чтобы провести расследование без лишних проблем. Фред Мартинковский знал, что это свинство по отношению к Грубинскому, но у него не было выбора. Если бы Олькевич не поспешил с арестом, можно было бы по-другому разрешить ситуацию, но события стали развиваться своим ходом. Поэтому Толстый Ричи должен немного побыть за решеткой. Только если… Идея, которая пришла ему в голову, показалась неразумной, но после непродолжительного анализа он решил, что она имеет право на жизнь. Может получиться, если Мирек вовремя сообразит. Бродяку следовало понять мысль, а не приказ, потому что Фред не мог отдать его напрямую…

– Мы здесь бессильны, Мирек. Грубинскому придется остаться под арестом. Дело уже получило огласку, а Жито скоро поедет в Воеводский комитет отчитаться, что мы добились успеха, и подозреваемый уже сидит. Если бы его здесь не было, можно бы было решить все по-другому, – сказал он, осторожно поглядывая все это время на Бродяка.

– Фред, сразу ведь понятно, что он ни при чем. Он тоже хотел разыскать этого психа, убившего железнодорожника, потому что это выглядит так, как будто кто-то хотел его подставить. Фред, не смотри на меня так. Сделай что-нибудь, потому что мы посадили нормального человека, а убийца разгуливает по городу.

– Спокойно, ничего с ним не случится, пусть немного отдохнет, – попытался пошутить Мартинковский, но было заметно, что всем не до смеха. Он завел разговор на другую тему:

– Я недавно прочитал в книге Лысяка «Флейта из мандрагоры» интересную теорию об Иуде.

Бродяк посмотрел на него как на человека, свалившегося с Луны, но Фред продолжал:

– Могло быть так, что Христос во время тайной вечери сказал знаменитые слова: «Один из вас предаст меня», – а среди учеников поднялось волнение. Каждый из них отрицал и уверял, что никогда в жизни и так далее. Молчал только Иуда. Знаете почему?

– Потому что он был предателем Иудой, и незачем было это отрицать, – поспешил с очевидным ответом Теофиль.

– Этот писатель считает, что Иуда был самым умным и самым образованным из всех учеников Иисуса, поэтому только он понял смысл этих слов. Он понял, что это не пророчество, а просьба. «Один из вас предаст меня» – это поручение, которое следовало выполнить, потому что все могло пойти не так, как надо. И он это понял. Понял, что должен сделать что-то, чего не сделает никто другой…

– Если так, то Иуда был нормальным человеком, которому пришлось по просьбе начальника стать двойным агентом. Неплохо придумано, почти как в жизни, – рассмеялся Теофиль.

Зазвонил телефон. Олькевич снял черную пластмассовую трубку.

– Уже иду, – сказал он и положил трубку на рычаг.

– Его привели, пан майор, – доложил он Мартинковскому, избегая взгляда Бродяка. Он встал из-за стола и пошел к двери.

– Подожди, – окликнул его Бродяк. Младший лейтенант остановился и вопросительно посмотрел на коллегу.

– Я за ним схожу. Со мной он поговорит по дороге. Я подготовлю его к тому, что его ждет.

Фред Мартинковский согласно кивнул головой. Бродяк быстро вышел в коридор, а Теофиль Олькевич сел обратно за стол. Он посмотрел на начальника, затем на Блашковского, отер вспотевший лоб клетчатым платком и стал копаться в шкафчике. Он заглянул в него, чтобы убедиться. Он знал, что она должна быть там, и не ошибся.

Бутылка водки, наполовину пустая, стояла за стопкой бумаг. Увидев ее, он радостно улыбнулся, потому что на душе сразу стало теплее. Когда все уйдут, он сможет сделать глоток и в спокойной обстановке обдумать некоторые аспекты расследования, которое он вел.

9:25

– А что мне делать? Я со вчерашнего дня не могу попасть в комнату. У меня через час занятия и зачет, а я в старой одежде. У вас ведь есть запасные ключи, и вы можете открыть дверь.

– Если заведующая разрешит, я открою. А если ее нет, не буду открывать. Это не моя проблема, что вы не можете договориться и не оставляете ключи. Есть только один ключ для жильцов комнаты, а второй, запасной, выдается только с разрешения заведующей общежитием.

Зося Червинская, студентка пятого курса польской филологии, с ненавистью посмотрела на пани Маевскую. Надо же было нарваться именно на нее, подумала она. С любой другой вахтершей можно было договориться, а эта всегда создавала проблемы. Все знали, когда у нее дежурство, никто из посторонних не сможет пробраться в общежитие. Она придиралась ко всем и была непреклонной. Вчера Зося вернулась в общежитие после 22:00 и хотела вернуться к себе. Она попросила ключ на вахте, но эта зловредная баба, как раз заступившая на дежурство, сказала ей, что ключа нет. Значит, ее соседка по комнате Марлена должна быть там. Зося вошла в лифт и поднялась на девятый этаж. Но дверь была заперта. Она стучала, но Марлена не открыла. Отчаявшись, она спустилась двумя этажами ниже к своей одногруппнице Еве. К счастью, Ева была в комнате. Оказалось, что ее соседка сегодня не вернется, поэтому Зося могла у нее переночевать. Она осталась на ночь у подруги, но на всякий случай еще несколько раз поднималась наверх проверить, открыта ли комната. Но Марлена пропала с ключом. Марлена и Зося не дружили. У каждой был свой круг общения, они совершенно случайно оказались в одной комнате. Обе шли своей дорогой, не мешали друг другу и уважали неписаные правила сосуществования, например, не приводить в комнату нежелательных гостей и оставлять ключ на вахте. Никогда с этим не было проблем. До этого момента.

Рассерженная Зося как-то пережила бессонную ночь у одногруппницы. В конце концов, ничего особенного не произошло. Но сейчас она хотела переодеться, взять конспекты и поехать в университет. А комната по-прежнему была заперта. Она спустилась вниз на лифте в надежде, что вахтерша даст ей запасной ключ. И опять нарвалась на эту бабу. Зосе не везло, потому что после ночного Маевская взяла дополнительное дневное дежурство. Как и следовало ожидать, просьба выдать ей ключ осталась без ответа. Зося хотела вернуться в комнату Евы, переодеться в одежду, лежавшую в сумке, хоть это и была повседневная одежда, а не нарядная, которую она надевала на важные зачеты.

– Ты можешь подождать, заведующая скоро должна прийти. Если она мне скажет, я дам тебе ключ. А без разрешения не дам, – сказала Маевская.

– Когда пойдете в воскресенье в храм, не забудьте исповедаться за то, что в вас нет милосердия.

– Вы посмотрите на нее. Держите меня, люди, потому что я сейчас ей чем-нибудь врежу! – разошлась взбесившаяся вахтерша. – Ты еще будешь меня учить быть милосердной? Я в храме больше времени с Богом провожу, чем ты прожила. Лучше подумай, что вы в этом общежитии вытворяете. Думаешь, я не знаю, кто к вам приходит? На себя посмотри.

Зося уже хотела уйти, но в этот момент заметила, что входная дверь открылась, и в здание вошла заведующая общежитием.

Она быстро подошла к ней. Начала что-то рассказывать о ключах, запертой комнате и зачете в университете.

Заведующая улыбнулась и подошла к вахте. Вахтерша Маевская с бешенством в глазах подала ей ключ с пластмассовым брелком, на котором был написан номер комнаты.

Спустя минуту Зося поднималась на лифте на свой этаж. Быстро прошла по неприятно пахнувшему моющим средством длинному коридору, мимо двух рядов обшарпанных, не крашеных много лет дверей. Ее была вторая с конца с левой стороны. Она вставила ключ и повернула два раза. Она сразу почувствовала странный запах. Трудно было определить, что это. Она не знала, что может так пахнуть, но этот запах ее встревожил.

Она прошла мимо стенного шкафа в небольшой прихожей, двери санузла и вошла в комнату, окна которой выходили прямо на Капонир.

Ее кровать стояла справа. В пятницу она оставила сверху только подушку в форме сердца и плюшевого мишку, подаренного отцом, когда ей исполнилось пять лет. Вторая кровать была не заправлена. Под тонким пледом в белом пододеяльнике был виден силуэт спящего человека. На подушке, выделяясь на белом фоне, лежал рыжий локон. Загуляла и сейчас отсыпается, корова, подумала Зося, увидев соседку в постели.

Разозлившись, она резко сдернула с нее одеяло. Она была уверена, что Марлена сразу вскочит, но совершенно голая девушка даже не пошевелилась. Зося схватила ее за руку, чтобы хорошенько встряхнуть. Она почувствовала, что рука холодная. Только сейчас она сообразила, что соседка холодная как труп. А потом она увидела кровь, большую лужу крови на белой простыне…

9:50

Старший лейтенант Бродяк спустился по узкой боковой лестнице и вскоре оказался в просторном вестибюле. Он сразу заметил своего друга. Трудно было не заметить такого большого человека. Ричард Грубинский сидел на одном из пяти коричневых стульев, поставленных вдоль стены напротив дежурки. Они были соединены доской, прибитой к спинкам. Рядом стоял молодой сотрудник в полевой форме. Парень курил сигарету и оглядывался вокруг, ожидая, пока появится кто-то, кто заберет арестанта. Когда он заметил Бродяка, то явно обрадовался. Следователя можно было ждать даже несколько часов, потому что у него не всегда было время и желание разговаривать с задержанным сразу после того, как его доставили на место. Конвоир потушил сигарету в пепельнице на металлической подставке и подошел к офицеру.

– Старший рядовой Калисяк Роман докладывает о доставке арестанта.

– Бродяк, старший лейтенант, уголовный розыск, я его забираю.

– Так точно, пан старший лейтенант.

Калисяк отдал честь, повернулся кругом по уставу и, довольный, что избавился от хлопот, пошел вглубь коридора, а Мирек подошел к арестанту, остановился рядом, и их взгляды встретились. Он заметил в глазах Ричи задорный блеск. А потом Грубинский радостно улыбнулся. Его явно забавляла эта ситуация.

– Ну и чему ты радуешься? У тебя проблемы, а тебе весело? – сказал Мирек.

Толстый Ричи ничего не ответил, он по-прежнему улыбался. Бродяк сел на стул рядом и вынул пачку «Мальборо». Он угостил сигаретой друга, затем сам вынул одну и, прежде чем закурить, немного помял ее в руке. Ричи сделал так же. Эта привычка осталась у них из прошлого, когда они только начинали курить в подъездах «Спорт». Эти противные сигареты невозможно было курить, предварительно не размяв табак. Он был настолько сбитым и твердым, что почти невозможно было сделать затяжку. Сейчас «Мальборо» были совсем другого качества, аккуратно спрессованы и хорошо высушены. Но привычка разминать сигареты в пальцах осталась уже, наверное, навсегда. Мирек подсунул одноразовую зажигалку, которую на прошлой неделе дал переделать одному умельцу в «Окронгляке». Он знал его еще со школы, этот недотепа сейчас неплохо зарабатывал, потому что у него была собственная мастерская, где ремонтировали зонты и поднимали петли на чулках. Когда в страну стали ввозить все большее количество одноразовых зажигалок, он научился вставлять в них клапаны, благодаря которым одноразовый товар становился товаром длительного пользования.

Ричи посмотрел на зажигалку Мирека и улыбнулся:

– Куплю тебе на именины солидную «Зиппо», такую, как у меня, металлическую и бензиновую вместо этого одноразового барахла.

– При условии, что ты выйдешь из тюрьмы перед моими именинами.

Ричи как будто не услышал того, что сказал его друг.

– Как дела у Мажены? – спросил он, вдыхая ароматный дым.

– Наверное, нормально. Ты ведь знаешь, что она с жизнью справляется лучше нас всех.

– Ты должен к ней пойти, Мирек, насколько я ее знаю, она тебя ждет. А ты должен ее носить на руках вместо того, чтобы заливать гланды каждый день. Но для тебя лучше водка и кабаки, чем такая девчонка.

– А ты самый умный? – взорвался Бродяк. – Посмотри на себя. Такой крутой, что весь город в кармане, а какой-то лох сдал тебя милиции. Ладно бы, какому-нибудь нормальному сотруднику. Так он тебя Олькевичу сдал, самому тупому барану во всем комиссариате.

Ричи, все это время смотревший на противоположную стену, резко повернулся в сторону старшего лейтенанта. Нахмурился и внимательно на него посмотрел:

– Скажи, кто на меня донес и по какому делу?

– Как так? – удивился Бродяк. – Ты даже не знаешь, за что тебя вчера задержали?

– За что? Да просто так, – рассмеялся Ричи. – Первый раз, что ли? Такая работа, валютный бизнес в больной стране. Во всем мире людей, занимающихся торговлей деньгами и обменом валюты, называют банкирами, и все, даже милиция, их уважают. А у нас торговля валютой запрещена, и люди, которые этим занимаются, – преступники. Я преступник, хоть и предлагаю людям честный курс, а не такой заниженный, как Национальный банк, и никто из моих людей не обманывает клиентов. Стопроцентные гарантии, как в Познани положено. И поэтому я хорошо знаю, за что меня могли задержать твои дружки из отдела по борьбе с экономическими преступлениями.

– Да ты понятия не имеешь, что происходит. Ты здесь не из-за долларов. Ты главный подозреваемый по делу об убийстве железнодорожника в берлинском поезде.

Ироничная улыбка мгновенно исчезла с лица Ричи. Он недоверчиво помотал головой, как будто только что вышел из душа. Медленно повернул голову, вопросительно посмотрел на милиционера и выкрикнул:

– Какой еще подозреваемый? Я кого-то убил? Это просто бред! – Грубинский не мог поверить в то, что ему сообщили.

– Бред или нет, но ты здесь и в наручниках.

– Мирек, так ты скажи, что я знаю, кто это сделал, что я хотел помочь тебе найти этого человека. Я найду того, кто убил, и вы его посадите. Я ведь тебе говорил, что он работал на меня. Нужно только его разыскать. А если я останусь за решеткой, вы будете его искать очень долго…

– Ричи. – Бродяк положил руку ему на плечо. – Ричи, этот человек, которого ты считаешь убийцей, еще долго может бегать по Познани. А знаешь почему?

– Почему?

– Потому что у нашего спеца, который тебя вчера задержал, все сошлось как костяшки домино. Он так их сложил, что этот человек, даже если он убил железнодорожника, а потом стрелял в милиционеров на Струся, всего лишь выполнял чье-то поручение, а его шеф – ты.

– Мирек, как все это может сходиться?

– Ричи, пойми ты наконец – прекрасно сходится. Теофиль умом не блещет, но следует признать, что на этот раз он постарался. Не хватает только того, кто стрелял, и все концы схвачены. А рапорт о результатах расследования уже в Воеводском комитете. Так что у тебя нет причин смеяться, потому что это не кучка дерьма, в которую ты вступил, а целая бочка, из которой у тебя только макушка торчит.

Толстый Ричи опустил глаза и стал разглядывать носки своих белых кроссовок. Только сейчас до него начали доходить слова друга. У Бродяка не было причин разыгрывать его, он действительно влип. Хуже всего, что на самом деле было похоже, что это он заказал убийство, а исполнителем был работавший на него человек. Он сжал в кулаки обе руки, закованные в наручники, и ударил себя по коленям:

– Вот так история, Мирек. Но ты ведь знаешь, что это неправда.

– Мне так кажется, – согласился Бродяк.

– Если я буду сидеть в изоляторе, убийца может исчезнуть, и я никогда не докажу, что не имел с ним ничего общего. Какой прокурор станет со мной разговаривать? Получу три месяца, а он будет на свободе. Я могу его разыскать намного быстрее, чем вы, и доставить его тебе на блюдечке.

– Забудь, они тебя не отпустят.

– Они нет, – сказал Толстый Ричи, – но ты ведь мне веришь?

– Чего ты от меня хочешь?

– Ты мне поможешь? Мы найдем его в течение 48 часов. Ты и я. Вместе вернемся в комиссариат с этим психом. Мирек, ты и я, мы можем сейчас вместе выйти на улицу, а я подниму на уши весь город. Он не мог раствориться.

– Меня уволят, а тебя посадят и еще добавят статью за побег, – сказал Бродяк, но не очень уверенно. Ричи ухватился за выпавший шанс:

– Ты и я. Вместе мы можем все, понимаешь? – Грубинский не сдавался, потому что почувствовал, что сейчас друг – его единственная надежда.

Бродяк посмотрел вглубь коридора. С лестницы доносился смех, а потом послышался немного писклявый голос Олькевича. Теофиль там с кем-то разговаривал. Наверное, рассказывал о перестрелке и своих успехах. Зачем он пошел вниз? Начал беспокоиться, что его арестант все еще не попал к нему на допрос? Старший лейтенант Бродяк посмотрел на стеклянную перегородку дежурки, где сидел милиционер в форме. Он подумал о майоре Мартинковском, и вдруг до него дошло, зачем Фред рассказал историю об Иуде. Иуда был единственным, кто понял, что хотел сказать Иисус. Мирек понял и надеялся, что тоже только он.

Он быстро принял решение. Он схватился за цепочку, соединяющую два кольца, надетые на руки Грубинского, и дернул, поднимаясь со стула:

– Ричи, идем!

9:50

Доктор Стефан Волица вышел в коридор и посмотрел на заведующую, стоявшую у стены напротив. Женщина подошла к врачу, обыскивавшему карманы своего халата в поисках сигарет. Он наконец наткнулся на бело-синюю пачку югославских «ДС», вынул из нее сигарету и сунул в рот. Санитар Марчак, который вышел из комнаты вслед за доктором, увидев, что его начальник хочет закурить, поднес зажигалку. Волица затянулся, а потом посмотрел на заведующую, которая, сложив руки на животе, внимательно на него смотрела.

– Скажите им разойтись. Здесь не собрание накануне первомайского парада.

Сказав это, он указал рукой на группу из нескольких человек, студентов и студенток, собравшихся возле лифтов. Прибытие «скорой помощи» не было повседневным событием.

Интересно, подумал Волица, что они все здесь делают. Если это студенты, они в это время должны быть на занятиях в университете. А они стоят здесь и пялятся, вместо того, чтобы заняться чем-нибудь полезным. Он вспомнил свои студенческие годы и подумал, что сейчас молодым людям приходится легче. Он жил в общежитии в комнате на 10 человек, но это ему не мешало. Такое было время, если человек хотел чего-то добиться и получить высшее образование, он не обращал внимания на плохие условия. Он смог окончить медицинский, несмотря на 9 парней на десяти квадратных метрах. Каждый из них знал, что учеба для них – единственный шанс вырваться из захолустья, где не было никаких перспектив. Что самое важное, они могли учиться бесплатно, получали места в общежитии и еще стипендию, чтобы как-то прожить до первого числа. Человек был счастлив, что он в большом городе, может учиться, и у него иногда есть немного денег на пиво. А эти, мало, что одеты в какие-то цветные тряпки, как мартышки, так еще живут в двухместных комнатах с душем и горячей водой. У некоторых даже есть телевизоры. Неудивительно, что вместо того, чтобы утром идти на лекции, они отлеживают бока в общежитии, подумал врач, разглядывая группу студентов.

Через минуту любопытных и след простыл. Заведующая разогнала лентяев и быстро подошла к врачу.

– Доктор, что с ней? – спросила она.

– С кем? – удивился врач, вырванный из раздумий.

– Ну, с этой, – заведующая кивнула в сторону открытой комнаты.

– Здесь врач уже не нужен, уважаемая пани.

– Ей уже лучше, я знала, что она придет в себя, она ведь еще такая молодая…

– Вы не понимаете, ее не лечить надо, а хоронить.

– Господи! – схватилась за голову женщина.

Волица посмотрел на нее неохотно. За свою многолетнюю практику он успел привыкнуть к разным проявлениям эмоций. Вызванные известием о смерти он даже мог классифицировать. Он сам придумал классификацию, анализируя многочисленные случаи. Большую группу составляли люди, в тихом отчаянии замыкавшиеся в себе. Так чаще всего реагировали родственники и близкие люди, для кого чья-то смерть была невосполнимой утратой. Он называл их мумиями – они бледнели и выглядели так, как будто скоро присоединятся к покойному. Он всегда старался им помочь. Тех, кто громко горевал, Волица называл актерами. Для них чья-то смерть была облегчением, но они понимали, что положено расстроиться, поэтому устраивали представление. Были также люди, которых он называл сумасшедшими, потому что они вели себя так, как будто смерть наступила по вине врача, и обвиняли его во всех грехах. К счастью, эта группа была самой немногочисленной.

Заведующая общежитием относилась к четвертой категории, наверное, самой многочисленной, которую Волица называл болельщиками. Абсолютно равнодушные и никак не связанные с покойным, они изображали какие-то эмоции и быстро возвращались к своим делам.

Заведующая была болельщиком, поэтому он не обратил внимания на ее жест. Он посмотрел влево. На подоконнике стояла банка из-под щецинского паприкаша, доверху наполненная окурками. Он сунул в нее окурок, сбросив несколько других на пол. Он повернулся к санитару, который стоял, опираясь о покрашенную зеленой краской стену.

– Здих, свяжись на вахте с милицией. Скажи им, что доктор Волица просит прислать следственно-оперативную группу, потому что у нас здесь интересное происшествие.

Марчак потушил сигарету в студенческой пепельнице и, не сказав ни слова, пошел к лифту.

– Что здесь могло произойти? Это ведь молодая девушка, совсем молодая. Она могла еще так много пережить…

– Вы думаете, молодые не умирают? – сказал иронично врач. – Займитесь делом, а не болтовней. Отведите девчонку, которая ее нашла, в свой кабинет, и ждите там милицию, потому что она скоро прибудет. И позовите женщину, дежурившую этой ночью на вахте, насколько я знаю жизнь, с ней они тоже захотят поговорить.

Заведующая, которую деловой тон врача, дававшего конкретные распоряжения, вернул к действительности, быстро повернулась и решительным шагом пошла в сторону комнаты, где сидела соседка умершей девушки. Подруги из комнаты напротив взяли ее к себе, впрочем, по просьбе заведующей.

Доктор Волица посмотрел на покачивавшиеся бедра приземистой заведующей общежитием. Типичный пример болельщика, подумал он с удовлетворением, потому что в очередной раз убедился, что его классификация очень точная. Он потянулся к сигаретам, но вдруг вспомнил, что у него нет зажигалки, а санитар пошел вниз.

Можно придумать самую идеальную классификацию и подобрать к ней разные случаи, но как закурить без огня, не придумаю, хоть тресну на этом самом месте, подумал доктор Стефан Волица.

10:00

– Товарищ секретарь уже ждет вас, – сказала пани Халинка, секретарша заместителя первого секретаря Воеводского комитета Польской объединенной рабочей партии, ответственного за внутреннюю безопасность. Женщина, крашеная блондинка, одетая в зеленый вельветовый костюм, поднялась с кресла и подошла к двери, ведущей в кабинет начальника. Ей не нужно было стучать. Секретарь знал, что сейчас дверь откроется, потому что на его коммутаторе зажглась красная лампочка, и раздался неприятный звонок. Этого хватило, чтобы он успел выдвинуть ящик стола и бросить в него новый номер журнала «Плейбой», купленный в субботу на Лазаревском рынке. Когда у него не было важных дел, он доставал немецкоязычную версию журнала и внимательно изучал привлекательные формы моделей. Тщательный анализ, продолжавшийся более десяти минут, заключался лишь в разглядывании фотографий, потому что немецким языком товарищ секретарь, к сожалению, не владел. Он был несколько раз с дружественным визитом в ГДР, но там он успел научиться говорить только «danke» и «prosit», самые нужные слова, помогавшие установить контакт с товарищами из братской партии.

Товарищ Люциан Барыла знал еще несколько слов на иностранных языках: «dobry den» на чешском и «hvala liepa» на югославском. Но больше всего слов он употреблял на русском. На этом языке он, кроме приветствия, знал много нецензурных слов. Красиво выражаться по-русски он научился во время совместных учений войск стран Варшавского договора «Щит-77» почти десять лет назад, когда он был еще старшим лейтенантом Польской народной армии, выполнявшим функции офицера по идеологическому воспитанию личного состава. Учения продолжались почти две недели, а его командировали в советский штаб в качестве связного офицера. От него требовалось лишь одно – поддерживать дружественные отношения между двумя армиями. Барыла поддерживал как мог, поставляя коллегам гектолитры водки из столовых запасов. Кроме того, что он заботился о наличии алкоголя, он пил с советскими офицерами, и что самое важное, немногие могли выпить больше. Это вызывало искреннее восхищение и уважение советских коллег. Благодарные товарищи решили научить его говорить по-русски. Оказалось, что у старшего лейтенанта настоящий талант, а лучше всего он запоминает ругательства. Заметив его особые способности в этой области, во время ежедневных пьянок советские офицеры соревновались друг с другом, придумывая новые, изощренные формулировки. Не прошло и двух недель, как Люциан Барыла, скромный офицер по идеологическому воспитанию военной части в Валче, стал одним из самых известных матерщинников среди офицеров стран Варшавского договора. На него обратило внимание начальство. Благодаря полезным знакомствам, которые он завел во время учений, старший лейтенант стал быстро получать воинские звания и продвигаться по карьерной лестнице. В конце концов, когда наступил декабрь 81-го, его направили на очень ответственную должность в вертикали власти, в Воеводский комитет партии в Познани. Партия и армия одновременно дали ему шанс отличиться в сфере безопасности. Таким образом, полковник Люциан Барыла, уже не в мундире, а в гражданском костюме, занял кресло заместителя первого секретаря Воеводского комитета Польской объединенной рабочей партии.

К своим обязанностям он относился очень серьезно, несмотря на то, что понятия не имел о специфике следственных мероприятий. Для него важнее был результат, а таким результатом были задержанные подозреваемые. Если их не было, значит не было прогресса. Такое положение дел было для него неприемлемо, поэтому он требовал от сотрудников милиции только одного – быстро кого-нибудь арестовать.

С тех пор, как он появился в этом кабинете, он стал осуществлять надзор не только над политическими делами, что было естественно, потому что кто-то должен был по партийной линии координировать деятельность органов в вопросах, связанных с борьбой с инакомыслием, но и над уголовными делами, которые могли быть как-то связаны с политикой. Именно таким, на пограничье двух сфер, было дело, с которым к нему пришел Жито. Барыла уже знал кое-что на эту тему, потому что полковник представил ему предварительный отчет по телефону час назад. Сейчас он должен рассказать, что сделано и какие результаты получены.

Дверь открылась, и секретарша впустила милиционера в кабинет. Барыла поднялся с кресла и подошел к гостю с распростертыми объятьями:

– Я очень рад вас видеть, полковник. Нехорошо, что вы обо мне нечасто вспоминаете, – сказал секретарь, двумя руками пожимая протянутую руку милиционера.

Жито пытался что-то сказать, но Барыла не дал ему вставить ни слова:

– Вы в милиции так заработались, что для друзей у вас совсем нет времени. Мне говорят товарищи из Гражданской милиции и даже из других структур, что вы не бездельничаете, а работа на вашем участке кипит. Если кипит, это хорошо, значит вы работаете на благо страны и общества. Общество это видит и ценит, а вместе с ним, с этим обществом, и мы видим и ценим роль органов в нашей повседневной жизни и в борьбе с преступностью. Я знаю, знаю, что вы хотите сказать, что обязанности и т. д., и т. п. Но я ведь не говорю, что вы должны ко мне приходить только по служебным делам, можно и по личным, встретиться по-дружески, просто поговорить. А что это мы так стоим, вместо того, чтобы сесть как нормальные люди. Прошу, товарищ полковник, – Барыла указал на два кресла у стены, между которыми стоял столик. Это было место, где секретарь принимал специальных гостей, а тех, с кем он решал обычные служебные вопросы, он вел к большому столу, возле которого стояли четыре стула. Если они садились в кресла, это означало, что дело очень важное, но об этом Жито знал еще до того, как пришел в комитет.

Они сели, а Барыла все не давал своему гостю ничего сказать:

– Вы, товарищ полковник, наверное, думаете, что нас здесь в комитете нельзя отвлекать. Что мы завалены всякими делами со всего воеводства. Вы правы, если так думаете, потому что дел так много, что сам Авгий не справился бы с этой конюшней. Он бы не справился, а мы должны. Но это вовсе не значит, что для друзей из Гражданской милиции у нас не найдется времени. Не говорите, что вам неудобно. Приходите к нам, как только найдется свободная минута. Поговорим о том о сем, ну, вы знаете, не о служебных делах, о личных, если появится такая необходимость. Сядем, попьем чайку и поговорим. Ну так что, товарищ полковник? Будете заходить чаще?

Жито не знал, что на это ответить, потому что не собирался приходить к Барыле чаще, чем требовалось. А так как он не знал, что ответить, он сказал то, что обычно говорят в неловких ситуациях:

– Так точно, товарищ секретарь.

– Ну вот видите, – заулыбался секретарь. – По-простому и искренне, как человек с человеком, а не по служебной или партийной линии, разговаривать легче. А как у вас с личной жизнью?

– Все хорошо, товарищ секретарь, – пробормотал смущенный полковник.

– Прекрасно, прекрасно, – обрадовался секретарь и довольно потер руки. – А что с делом, о котором вы мне сегодня рассказывали?

Жито вздохнул с облегчением, потому что этот идиотский разговор наконец перемещался в хорошо знакомую ему плоскость.

– По делу об убийстве в поезде и перестрелке на улице Струся могу сказать, что мы добились значительных успехов. Дело быстро удалось довести почти до конца. Все благодаря блестяще проведенному расследованию, выдающимся способностям и серьезному отношению к своим обязанностям сотрудников, проводивших расследование.

– Виновные задержаны? – спросил Барыла немного недоверчиво, потому что знал по своему опыту, что с арестом виновных больше всего проблем.

– Уже сейчас я могу сказать, что все указывает на то, что преступники находятся за решеткой.

10:15

Теофиль Олькевич стоял в небольшом коридоре, откуда можно было пройти в милицейскую столовую. Он стоял и курил очередную сигарету. Перед ним стояли двое сержантов из милиции общественной безопасности. Новость о субботней операции на Струся мгновенно разлетелась по комиссариату, и все хотели узнать подробности необычного происшествия. Человек, стрелявший в милиционеров, казался таким сумасшедшим, что стоило потратить несколько минут на разговор с тем, кто его задержал. Теофиль надулся как индюк и уже в сотый раз рассказывал, что произошло в субботу, подчеркивая свою роль в этой операции и, конечно, в задержании преступника, осмелившегося поднять руку на народную власть. Момент, когда эта рука ударила Теофиля по голове, не вписывался в концепцию рассказа, поэтому старательно обходился стороной в каждой следующей его версии. Головокружительная погоня за преступником напоминала атаку крылатых гусар при Кирхгольме, но принесла несравнимо больше пользы. Тогда была разбита шведская пехота, что не имело особого значения в истории военных побед, а сейчас был арестован опасный преступник, что, несомненно, будет вписано золотыми буквами в хронику криминальной милиции Народной Польши.

– Я вам говорю, парни! – выкрикивал Теофиль, все больше распаляясь, потому что ему снова казалось, что он бежит за собакой в квартиру преступника. – Я влетел за ней с пистолетом в руке и крикнул: «Руки вверх!», – а Шарик прыгнул на него, и я следом, прижали его к полу так быстро, что он даже не успел удивиться и схватиться за оружие, спрятанное в плаще, висевшем в прихожей.

– Теось, а как он мог вытащить ствол, если он был в прихожей, а вы его в комнате задержали?

– Не в комнате, а на кухне, говорю, что он не ожидал, настолько был самоуверенным. Думал, мы такие тупые, что никогда его не найдем. А мы, раз-два и готово, уже лежит в наручниках.

– А что эта за шишка у тебя на голове? – спросил второй сержант.

– Неважно, – отмахнулся Олькевич. – Набил во время погони, наверное, я уже не помню, где это случилось. Главное, – постарался избежать неприятного момента Олькевич, – что теперь эта гнида успокоилась надолго. Сейчас его должны привести на первый допрос, чтобы я с ним поговорил по душам.

После того, как Бродяк вызвался пойти за Грубинским, Мартинковский сказал Олькевичу допросить задержанного железнодорожника. Наверное, он имел в виду, думал Теофиль, раз этим валютчиком, то есть заказчиком, занялся Бродяк, им следует взять в оборот исполнителя. Правильно, потому что Олькевичу хотелось поговорить, в первую очередь, со своим задержанным, хорошенько приложившим ему пистолетом в притоне. Он решил, что вернет ему должок и врежет между глаз чем-нибудь потяжелее, но, если во время допроса будет присутствовать начальник, ничего не получится. Дело закончится, как обычно, вежливой болтовней.

Он посмотрел на часы и увидел, что у него есть еще минута. Из изолятора на Млынской задержанного могли доставить не раньше, чем через десять минут. В порыве хорошего настроения он вынул пачку сигарет, угостил обоих коллег, а затем потянулся за своей зажигалкой-пистолетом. Он надеялся на то, что произведет на них впечатление оригинальной вещицей, но они его разочаровали. Никто из присутствующих не обратил на нее внимания. Ему казалось, что он пользуется ей только в особых случаях, однако их было уже так много, что коллеги из комиссариата успели привыкнуть к этому представлению. Теофиль спрятал зажигалку в карман и вдруг заметил в коридоре привидение. Привидение было двухметрового роста и весило килограммов 120, в гражданской одежде, с белоснежной повязкой на голове. Это был Гжегож Коваль, с улыбкой до ушей, приближавшийся к Олькевичу широкой матросской походкой.

– Господи, Гжегож, ну ты даешь! Ты уже на ногах! – сказал искренне обрадовавшийся Теофиль. – Я думал, ты месяц будешь дома на больничном сидеть, и мне придется посылать за тобой служебную машину, чтобы доставить на опознание подозреваемого.

– Дома люди умирают, а я еще хочу пожить, – сказал Гжегож, поздоровавшись со всеми. – Мне только кусок кожи снесло и волосы припалило, а кость целая, так что, парни, мне очень повезло. Тому, кто в меня стрелял, намного хуже, я попал ему два раза сюда, в руку, а потом куда-то сюда, в область…

Теофиль Олькевич недоверчиво посмотрел на Коваля, нервно заморгал и оттащил коллегу в сторону.

– Нам нужно поговорить, – объяснил он удивленным милиционерам. Когда он убедился, что их никто не услышит, он еще ближе придвинулся к Ковалю.

– Гжегож, ты что болтаешь, у тебя все-таки что-то с головой. Не ты его ранил, а он тебя.

– Неправда, – возразил Коваль. – Когда я в него первый раз выстрелил, то попал ему в руку, потому что она сразу повисла, он тогда промахнулся, поэтому я знаю, что говорю.

– Но тот, кого мы задержали, то есть я задержал, не ранен.

– Если не ранен, это значит, Теось, что ты задержал не того человека.

10:25

Полковник Жито закончил докладывать о ходе расследования и потянулся к стакану чая, который минуту назад поставила перед ним секретарша Барылы, сделал небольшой глоток, чтобы намочить высохшие губы, а затем посмотрел на секретаря. Он знал, что может смотреть ему прямо в глаза, так как все, что он сказал, имело определенный вес. Баланс был простой: убийство в поезде, мотив которого пока неизвестен, в течение нескольких часов оперативная группа после глубокого анализа определяет место нахождения преступника, сотрудники проводят операцию, во время задержания начинается перестрелка, один из милиционеров серьезно ранен, второй, к счастью, сильно не пострадал, в конце концов в результате преследования виновный пойман и арестован. На следующий день следователь узнает, что заказчиком убийства и шефом задержанного бандита является известный в городе валютчик. Его тоже удается задержать. Результат впечатляет. Совсем немного времени прошло с момента обнаружения жертвы жестокого убийства, а исполнитель и заказчик уже сидят за решеткой. Достаточно установить мотив, и можно идти в прокуратуру. Но с мотивом Мартинковский, наверняка, быстро справится. Жито верил в своих людей, особенно в майора. Ведь он сам его всему научил. Именно при нем Фред, который пришел в познанский комиссариат сразу после Академии милиции, начинал свою карьеру. Полковник относился к нему как старый учитель к своему лучшему ученику.

Барыла нахмурил брови и внимательно посмотрел на милиционера:

– Вы знаете, товарищ полковник, что я, как военный, не люблю пустой болтовни. Мы давно знакомы, и вы меня знаете. Для меня, прежде всего, важны конкретные результаты. Как в армии. Командир отдает приказ, и солдат идет в бой, а результат – это захват и удержание территории, или совсем наоборот, то есть отступление. То, что вы мне сейчас рассказали, должен признать, это как блестящая операция в тылу врага и захват плацдарма для подготовки наступления. Ваши солдаты, то есть ваши сотрудники, товарищ полковник, образцово исполнили свой долг.

– Спасибо, товарищ секретарь, – улыбнулся Жито, довольный похвалой, – но не забывайте, что у нас еще много работы, допросы, установление мотивов, может, признательные показания задержанных, на это нужно какое-то время.

– Ну это, полковник, – махнул рукой Барыла, – ваша милицейская работа, меня это не касается, делайте, что надо, и доведите дело до конца. А я доложу Варшаве, что вы быстро справились, на пятерку. Только скажите мне, кто из ваших орлов так отличился в этом деле, чтобы я мог сообщить данные наверх, пусть там знают, что у нас люди высшего сорта.

– Расследование провел и задержал двух преступников младший лейтенант Теофиль Олькевич из группы майора Мартинковского.

Барыла быстро записал на бумажке обе фамилии и объяснил:

– Скоро я отправлю сообщение по телексу в Варшаву, поэтому мне надо указать, кто участвовал в расследовании. А там уже пусть думают, что делать дальше, может, подумают о каком-нибудь поощрении для них. Ну что, товарищ полковник, может, этого молодого сотрудника повысить в звании?

– Не такой уж он молодой.

– Ну если немолодой, значит недооцененный, а он так блестяще запланировал и провел операцию. Надо показать, что мы ценим лучших.

Барыла встал, подошел к большому шкафу из Сважендза и открыл бар с подсветкой, чтобы вынуть пузатую бутылку и два стакана. Он вернулся на место и подсунул стакан полковнику.

– Вы знаете, товарищ Жито, что я противник алкоголя на работе. На рабочем месте, как на передовой линии фронта, мы должны сохранять трезвость ума, потому что партия доверила нам руководящие посты не для того, чтобы мы руководили под влиянием алкоголя. Однако бывают особые случаи, когда не произнести тост, но только один, невежливо и даже оскорбительно, учитывая масштаб события. А у нас как раз такое событие, когда мы обязаны выпить по стаканчику. Не по рюмке, как какие-нибудь интеллигенты, а по-нашему, по-военному. У меня в баре для таких особых случаев есть бутылка болгарского коньяка «Слънчев бряг».

Секретарь налил до краев в оба стакана золотисто-коричневой жидкости. Они выпили до дна как старые боевые товарищи. Они даже не поморщились. Это ведь был сладковатый болгарский коньяк, который даже не нужно было запивать.

10:30

Стасик Лопата смотрел вверх, но он не любовался клубящимися облаками, предвещавшими дождь, проплывавшими по небу над крышами домов на противоположной стороне улицы Кохановского. Сторонний наблюдатель мог бы подумать, что он загляделся на небо, но более наблюдательный человек заметил бы, что сидевший в комнате допроса мужчина совсем не замечает облака, он смотрит не на них, а на свое будущее, складывающееся не лучшим образом. С момента его задержания в собственной квартире сразу после того, как он съел отбивную с картофелем и капустой, его устоявшийся мир перевернулся вверх тормашками. До сих пор было так: работа, дом, обед, телевизор, ужин, телевизор, иногда выпивка с соседом или поход в бар с друзьями, потом сон и опять работа. Жизнь, в которой было достаточно много неожиданных и интересных событий, как, например, новый фильм по телевизору или бутылка водки с соседом Малицким, или с другим, с Валенчевским из дома напротив. И вдруг, непонятно почему, его стабильный мир развалился с громким треском.

Мало того, что меня арестовали, так еще опозорили перед соседями. Вывели из дома в наручниках, как опасного преступника. Женщины и дети показывали на меня пальцем, как будто я прикончил их мать или отца, думал Стасик. Я ведь невиновен. Хотел помочь человеку. Взял, конечно, по глупости пистолет, валявшийся возле железной дороги, и это было ошибкой. Когда я его нашел, нужно было пойти в милицию и сообщить о том, что случилось, анализировал он свое поведение. Но он подумал, что сначала нужно пойти домой и там решить, что делать дальше. Он не подумал и не принял решения, а, наевшись и напившись, уселся перед телевизором, за что и поплатился, потому что милиция в это время не думала, а действовала. Действовала так быстро, что через несколько минут уже была у него, а ему не хватило времени на то, чтобы все объяснить. На него надели наручники, посадили в машину и отвезли на Млынскую, по дороге хорошенько отделав. Он зря уверял их, что это не он, он ничего не сделал и он невиновен. Милиционеры его не слушали, а только били, куда попало, так что его пришлось выносить из машины, потому что он сам не мог дойти до камеры.

Когда его вызвали сегодня утром, он подумал, что его снова будут бить, но, слава Богу, ничего такого не произошло. Его посадили в машину и отвезли в комиссариат. Конвоир передал его какому-то симпатичному парню в гражданской одежде, а тот отвел его в комнату, где он сейчас сидел. Он сказал ему подождать, пока придет следователь, а сам ушел, оставив его наедине с невеселыми мыслями. Стасик Лопата проанализировал ситуацию и решил, что факты против него. Хуже всего пистолет, который нашли у него в кармане. Он должен убедить милиционеров в том, что собирался пойти в комиссариат и рассказать о странном человеке, которого встретил возле железной дороги. Но разве они ему поверят? Если нет, ему конец. Он понял из разговоров сопровождавших его сотрудников моторизованных отрядов, что его задержали, потому что кто-то стрелял в милиционеров. Стасик не был настолько глуп, чтобы не связать эти происшествия. Убегающий железнодорожник, оружие, найденное возле путей и он, дурак, поднявший его и отнесший к себе домой. Все было против него, обстоятельства и подозрения милиционеров. Все могло хорошо закончиться при одном условии: если они ему поверят.

Вдруг он услышал, что дверь за его спиной открывается. Он не обернулся, чтобы не спровоцировать нервную реакцию милиционеров. Он спокойно сидел и на всякий случай опустил голову, уставившись на свои черные железнодорожные ботинки без шнурков.

Он сообразил, что в помещение вошли двое. Они остановились рядом с ним.

– Задержанный, встаньте! – решительным тоном приказал тот, что стоял ближе. Стасик встал. В невзрачном, низкорослом толстяке в тесном пиджаке он узнал милиционера, присутствовавшего при его аресте. Это был тот самый человек, угрожавший, что он, Стасик Лопата, не скоро выйдет из тюрьмы.

Второй, тоже в гражданской одежде, был настоящим великаном, а на его голове была повязка.

– Ну что? – спросил низкий высокого. Тот еще раз внимательно присмотрелся к Стасику Лопате, а потом ответил коллеге:

– Облом, пан младший лейтенант. Можно его спокойно отпускать. Тот был в теле, а этот совсем тощий, это не наш бандит.

– Ты уверен? – не мог поверить младший лейтенант Олькевич, потому что все его успехи буквально рассыпались на глазах. – Посмотри внимательнее, у него ведь был пистолет в кармане.

– Потому что я нашел ствол возле путей, когда этот человек, то есть железнодорожник, весь в крови, налетел на меня, когда я возвращался с работы… – вмешался Стасик.

– Какой железнодорожник? – спросил Гжегож Коваль.

– В железнодорожном плаще, с мордой бульдога, – быстро объяснил Лопата, ухватившись за свой шанс. – Пистолет он уронил, когда столкнулся со мной, а потом перепрыгнул через пути и запрыгнул в вагон силезского состава, ехавшего пустым в сторону Катовиц через Остров и Ключборк.

Младший лейтенант Олькевич бросил на задержанного злобный взгляд, а затем беспомощно посмотрел на Гжегожа Коваля:

– Ну и что теперь делать? – спросил он.

– Теперь можешь поехать в Катовице, – рассмеялся сержант Коваль.

12:30

Фред Мартинковский не любил расширенных совещаний коллектива. Он предпочитал решать все вопросы непосредственно с заинтересованными сотрудниками. Так ему было удобнее, потому что он любил разговаривать с людьми неофициально, а совещание всего коллектива всегда напоминало политические заседания, чего он искренне ненавидел. Вступительное слово председателя, освещение ситуации и выводы. На таких совещаниях чувствовалось, что люди скрывают свои мысли, боятся открыться, как будто ко всему внимательно прислушивается официальный представитель в лице секретаря партячейки. Лишь позже, в частном разговоре, они открыто выражали свое мнение, и благодаря этому о настоящих взглядах подчиненных Фред узнавал в своем кабинете или в коридоре. Но сегодня майор решил провести совещание всего коллектива, потому что ситуация осложнилась настолько, что следовало определиться с официальной позицией. Прежде всего, высшее руководство уже было информировано о том, что они приближаются к концу расследования. Тем временем два ареста, произведенные Олькевичем, оказались пустышкой. Один из арестованных, железнодорожник Лопата, был всего лишь дураком, спрятавшим пистолет в кармане, а второй…

– Поэтому я решил, что старший лейтенант Бродяк вместе с задержанным… – он заглянул в записную книжку, как будто в своих записях хотел найти на самом деле хорошо знакомую фамилию, – …вместе с задержанным Ричардом Грубинским разыщут в местной преступной среде человека, стрелявшего в милиционеров на Струся.

– Как так? – удивился лейтенант Худецкий, милиционер, всего три месяца назад присоединившийся к коллективу. Он еще ничего не умел и ничего не сделал, но уже успел настроить против себя большинство коллег. Мартинковский считал его самовлюбленным выскочкой, не имевшим понятия о работе оперативников. Хуже всего, что его знания никогда не пополнятся, потому что свое невежество и глупость он старался компенсировать заносчивостью. «Типичный дебил», – охарактеризовал его майор. О таких сотрудниках он говорил, что со временем они не становятся лучше. Это стало понятно уже через неделю, и каждый следующий день работы Худецкого убеждал Фреда в том, что он не ошибался.

– Вы согласились отпустить подозреваемого. А если он сбежит от Бродяка? Не исключено, что этот человек замешан в преступлении, – рассуждал Худецкий.

– Вот именно, – поддержал его сидевший на другом конце стола, застеленного зеленой скатертью, Олькевич. – Он замешан, потому что на него указал Раймонд Дутка, с которым я хорошо знаком, лично знаком.

– А Грубинского лично знает Бродяк, и как ты, наверное, заметил, – Мартинковский обратился непосредственно к Олькевичу, – этот человек является его оперативным источником, который накануне ареста собирался сдать преступника, стрелявшего в вас на Струся. Я посчитал, что содержание его под арестом не принесет пользы, и разрешил Бродяку лично его проконтролировать. О том, как продвигается дело, он будет мне докладывать.

– Пан полковник, а если он сбежит… – не унимался Худецкий.

– Если сбежит, лейтенант, вы будете его искать. А сейчас вы должны заняться пассажирами поезда. Проверьте данные пассажиров «Беролины», проходивших досмотр на границе. Мы получили их от пограничников и таможенников. С каждым из них нужно поговорить и расспросить, что они видели. Кроме того, каждый из них с кем-то ехал, знакомым или родственником. Мы должны связаться со всеми. Вы поняли, лейтенант? Вы должны подумать о сотрудничестве с комиссариатами по месту жительства пассажиров.

Худецкий скорчил недовольную мину и опустил глаза. Ему досталась самая скучная работа на свете, но он был уверен, что справится. Совсем не обязательно разговаривать со всеми пассажирами. Для этого есть сотрудники комиссариатов. Он лишь даст им соответствующие указания.

– Теперь о стрелявшем на Струся. Гжегож Коваль уверен, что попал в него как минимум два раза. Раз в руку и второй раз в область живота.

– Точно вам говорю, ему досталось, – подтвердил сержант Коваль.

– В таком случае, старший лейтенант Адамский… – Мартинковский посмотрел на 50-летнего седого мужчину в очках в толстой оправе, похожего на бухгалтера, все время что-то записывавшего в тетрадь. Когда майор обратился к нему по фамилии, он выпрямился как солдат, выслушивающий приказ. – На вас все больницы, поликлиники и частные практики от Познани до Катовиц. Речь, конечно, идет о железнодорожных путях. Во все комиссариаты и медицинские учреждения нужно отправить по телексу сообщение о разыскиваемом. Туда, где нет телекса, нужно позвонить.

Адамский согласно кивнул головой. Он всегда добросовестно выполнял то, что ему поручали.

– И последнее, рядовой Блашковский нашел в бумагах старый телетайп из Катовиц. В нем сообщается о том, что там был убит железнодорожник. Угадайте, как погиб этот человек?

Он посмотрел на присутствующих. Тех, кто сидел на другом конце стола, почти не было видно из-за клубов сигаретного дыма. Сидевший рядом с майором Блашковский вынул из старой папки документ и пустил по кругу, подав сначала Худецкому, сидевшему справа от него.

– Понятно, – сказал лейтенант, прочитав сообщение, и передал бумагу следующему. Через пять минут все уже были в курсе.

– В данной ситуации я считаю, что следует отправить в Катовице кого-то из наших, чтобы сориентироваться на месте и узнать результаты расследования. – Мартинковский посмотрел на Олькевича. – Теофиль, ты говорил, что у тебя в воеводском комиссариате есть знакомый. Неплохо бы его навестить.

Глава 7

Вторник, 11 марта, 6:45

Скорый поезд «Великополянин» маршрута Познань-Катовице проехал мимо железнодорожной станции в Курнике. Машинист даже не притормозил. Он на полном ходу промчался мимо населенного пункта, предупреждая всех протяжным гудком, и направился в сторону Силезии. Солидный скорый с вагоном-рестораном «Варс» в составе останавливался только на основных станциях: в Острове Великопольском, Кемпно и Ключборке.

Теофиль Олькевич был одет в милицейскую форму, которую он терпеть не мог. Он любил свой поношенный пиджак, коротковатые черные брюки, а больше всего свой плащ а-ля лейтенант Коломбо. Но сегодня утром ему пришлось надеть мундир, потому что он ехал в служебную командировку, в комиссариате в Катовицах он должен был встретиться с начальником местного уголовного розыска, поэтому не мог быть в гражданской одежде. Он страдал вдвойне, во-первых, он плохо себя чувствовал в форме, а во-вторых, его раздражали недоброжелательные взгляды пассажиров, принадлежавших, вероятно, к той части общества, которая недолюбливала сотрудников Гражданской милиции. Он пытался завязать разговор с сидевшим рядом мужчиной, но тот, как и женщина напротив, сказал что-то неразборчиво и погрузился в чтение газеты. Оба дали ему понять, что у них нет желания с ним разговаривать. Поэтому он сидел надувшись и смотрел в окно.

Когда они проезжали мимо станции, Теофиль заметил указатель с большой черной надписью: Курник. Он улыбнулся, потому что это название всегда казалось ему смешным. Но тут он вспомнил все, что произошло вчера, и улыбка моментально исчезла с его лица. Он недовольно уставился на мелькавшие за окном постройки, разбросанные по бесцветным мартовским полям. Напротив него сидел Блашковский, непонятно зачем тоже ехавший в Катовице. Теофиль считал, что он сам прекрасно справится с заданием, но Мартинковский настоял на своем. Пришлось взять с собой этого сопляка, который в Силезии будет только путаться под ногами. Олькевич думал о том, как он от него избавится. С этим у него не будет проблем, в местном Воеводском комиссариате работал его давний приятель Эрвин Пытлок. Именно с Эрвином он вчера разговаривал по телефону о том, что он приедет в Силезию и ему нужно содействие в расследовании. Пытлок охотно согласился помочь, тем более, как он сам сказал, сейчас он не занят ничем серьезным. В последнее время он занимался только кражами из автомобилей, ставшими настоящим проклятьем. Расследование автомобильных краж никогда не было перспективным. Таких случаев в Польше было так много, что воры могли чувствовать себя полностью безнаказанными.

Приказ о командировке Олькевича и Блашковского еще вчера был отправлен по телексу в Катовице, а письмо Мартинковского с просьбой об оказании содействия, адресованное начальнику уголовного розыска местного комиссариата, Теофиль вез с собой.

– Твое расследование, Теось, развалилось, – прокомментировал вчера ситуацию Мартинковский, а шутка Гжегожа Коваля о том, чтобы он ехал в Катовице, стала мрачной действительностью. Теофиль терпеть не мог любые поездки. Он плохо себя чувствовал в замкнутом пространстве, в плотном кольце пассажиров. Неудивительно, ведь Польские железные дороги не обеспечивали комфорт, и поезда всегда были забиты до отказа. Когда стало понятно, что его командировка – дело решенное, он позвонил в справочную и нашел поезд, где можно было приобрести билет на указанное место. Благодаря этому он мог сидеть у окна, любоваться пейзажем и свысока смотреть на бедолаг, стоявших в проходах. В кассах продавались также билеты, которые не нужно было бронировать, но кассирша предупреждала, что с таким билетом придется стоять. Люди давно об этом знали, потому что это было распространенным явлением. Хуже всего было на самых популярных маршрутах, тогда пассажиры стояли даже между вагонами и в туалетах. Поезд, которым ехал Теофиль, к счастью, не был настолько переполнен. Можно было пройти в туалет и даже в «Варс». Но Теофилю не хотелось протискиваться к ресторану. Пока что.

Уставившись на мелькавшие за окном поля, Олькевич анализировал ситуацию. У него было ощущение, что все, чего он добился в ходе расследования, было одной большой неудачей. Арестованный железнодорожник не был убийцей и даже не стрелял в милиционеров. Задержанный валютчик исчез вместе с Бродяком, потому что, как объяснил Мартинковский, это был его оперативный источник, и он помогал поймать опасного преступника. А если он был источником, значит не был виновным. Единственное, что оставалось в руках Теофиля, это информация о том, что раненый Ковалем бандит сел в поезд, направлявшийся в сторону Силезии. Но он ведь не обязательно доехал до Силезии. Он мог сойти с поезда, например, в Курнике. Может, майор Мартинковский сослал его в Катовице, чтобы он не наделал глупостей, и хочет сам провести расследование? – задумался Теофиль и почувствовал, что от этих мыслей у него разболелась голова. Олькевич знал одно проверенное средство от этой болячки. Он поднялся с сиденья и потянулся к багажной полке, где стояла его сумка. Он снял ее и вынул термос. В термосе он не возил кофе или чай, как большинство пассажиров. Перед поездкой он налил в него водки высшего сорта, лучшей, из бутылки с серебристой этикеткой. Он довольно посмотрел на металлическую крышку термоса, формой напоминавшую артиллерийский снаряд, и сел обратно на свое место.

Вместилось немного больше, чем пол-литра, если пить экономно, хватит до Катовиц, рассуждал Теофиль и вдруг почувствовал, что стоило только подумать о водке в термосе, как головная боль стала проходить.

7:00

– Я, действительно, не знаю, во сколько сегодня вернусь. Все так осложнилось из-за Теофиля, что теперь придется особо постараться, чтобы как-то разрешить ситуацию. Хуже всего, что мне никто не поможет.

– Почему? – удивилась Гражина, наклонившаяся над Филиппом. Малыш недавно поел и сейчас, громко посапывая, готовился ко сну после завтрака. – А что с Миреком Бродяком, вы ведь всегда вместе работаете над серьезными делами?

– Черт! – вскрикнул Фред, почувствовав, что затупившееся лезвие «Полсильвер» порезало щеку. Он уже месяц брился последним лезвием, потому что его нечем было заменить. В киосках, к сожалению, в последнее время их невозможно было купить. Он, конечно, мог купить российские на Лазаревском рынке, но туда нужно было специально ехать, а у него не было времени. И вот дождался пореза на лице. Он быстро смыл остатки пены, натер щеки и подбородок одеколоном «Бруталь», более эксклюзивным, чем обычный одеколон «Пшемыславка», а на царапину наклеил кусок туалетной бумаги, чтобы остановить кровотечение.

– Что ты сказал? – Гражина стояла на пороге ванной.

– Ничего, я порезался, буду ходить целый день с подпорченным лицом. – Он повернулся к жене, чтобы она могла увидеть порез. – А с Миреком проблема. Он увел главного подозреваемого, сидевшего под арестом, и исчез вместе с ним. Вообще-то у меня не должно быть к нему претензий, ведь именно я подсказал ему такое решение. А он не дурак, понял, что я имел в виду, и сразу этим воспользовался. Теперь мне придется объясняться перед Жито… Остается лишь надеяться, что Мирек справится, и эта операция принесет результаты. Главное, чтобы не стало еще хуже.

– Мирек, наверное, знает, что делает?

– Я ему доверяю, как опытному оперативнику, поэтому сейчас его прикрываю. А вообще-то я прикрываю самого себя.

Их расследование, так хорошо выглядевшее ранним утром, в тот же день начало рушиться как карточный домик. Сначала Коваль исключил их первого подозреваемого, потом Бродяк исчез со вторым. Одним словом, у них ничего не было. В любой другой ситуации он разозлился бы, в конце концов, он успел рассказать полковнику об успехах отдела, но получилось, как получилось, и сейчас что-то ему подсказывало, что не стоит давать волю эмоциям. Почему он должен злиться на Олькевича, сделавшего поспешные выводы? Он ведь поймал человека с пистолетом, но не того… В придачу ко всему Бродяк с Толстым Ричи.

Если ничего не получится из их совместного расследования, у всех, в том числе у него, руководителя, давшего согласие на эту авантюру, будут серьезные проблемы. Надеюсь, утешал себя Фред, Мирек контролирует ситуацию, а Толстый Ричи, человек с большими связями в городе, быстро разыщет того, кто стрелял в милиционеров, и передаст в руки Бродяка. Вчера после обеда Бродяк ему позвонил. Он извинился, хоть и не должен был, за то, что взял инициативу в свои руки. Он понял намек на Иуду и поэтому решил действовать. Если из этого ничего не выйдет, добавил он, и дело обернется против них, он уже подготовил веревку, на которой повесится. Он сказал это шутливым тоном, впрочем, Фред хорошо его знал и был уверен, что Бродяк – последний человек, которого можно подозревать в наклонностях самоубийцы. Только, если напьется до смерти. В это майор мог поверить.

Мартинковский решил сам заняться расследованием, так как опасался, что оно может слишком затянуться. Следует, в первую очередь, разыскать людей, ехавших берлинским поездом, в вагоне, где произошло убийство, ну и найти в городе эту рыжеволосую девушку, которую видел Теофиль на Струся. Она многое могла объяснить.

Он вспомнил выражение лица Олькевича, когда дело развалилось, и потом, когда он приказал ему ехать в Катовице. Катовице были важным следом. Он не отправил бы сотрудников только за информацией о раненом бандите, ехавшем товарным составом. Мужчина должен был обратиться за медицинской помощью, а значит, можно было установить его местонахождение, тем более каждая поликлиника, больница и медпункт обязаны были сообщать о случаях оказания помощи лицам с огнестрельными ранениями. Настоящим поводом командировки двух милиционеров в Катовице была информация, которую раскопал Блашковский. Парень читал все, что попадалось ему в руки, сводки со всей Польши, валявшиеся на столах в отделе, старательно собирал и складывал в папки. До его появления в отделе эту макулатуру спустя какое-то время просто выбрасывали. Блашковский не только не выбрасывал, но и читал все это, а главное, запоминал детали. Именно так было с отрезанными руками. Как только он услышал об убийстве в поезде, он подбежал к шкафу и откопал в стопке бумаг сообщение из Катовиц. Местный комиссариат сообщал об убийстве железнодорожника, схожем по описанию с убийством, совершенным в Познани. Поэтому сейчас Блашковский с Теофилем сидели в поезде «Великополянин».

Сейчас важнее всего придумать, как неожиданный поворот в расследовании Олькевича представить полковнику, думал Фред. Особенно в ситуации, когда начальник предложил за блестящие показатели повысить Теофиля в звании, а эти показатели на самом деле ничего не стоили. Нужно помочь Теосю, решил Фред, а потом закрутил колпачок на одеколоне «Бруталь», чтобы он не выдыхался.

8:15

Было прохладно, в придачу ко всему начал моросить дождь. Движение транспорта в центре Познани не было уже таким интенсивным. Проехали утренние автобусы и трамваи, доставившие взрослых на работу, а детей в школы. Сейчас улицы заполонили грузовые «Нисы», «Жуки» и «Стары», развозившие товары по магазинам. Хоть на складах было пусто, поставки из Воеводского торгового предприятия и Всеобщего потребительского кооператива осуществлялись ежедневно, потому что они были запланированы несколько месяцев назад, и грузовики должны были ездить даже полупустыми.

Старший лейтенант Бродяк вышел из трамвая № 5 на остановке рядом с площадью Капонир. До перехода было всего несколько шагов. На противоположной стороне площади, сразу за кинотеатром «Балтика», стояло старое здание студенческого общежития «Иовита». Над крышей возвышалась давно погасшая неоновая реклама аккумуляторов «Центра». Яркий пример абсолютного абсурда, так как рекламировался товар, недоступный в магазинах. Аккумуляторы были дефицитным товаром, если они иногда появлялись в продаже, их сразу раскупали. Им не нужна была реклама, каждый произведенный экземпляр быстро находил своего покупателя. Но на предприятии «Центра» была, по-видимому, такая статья расходов, и поэтому появилась эта неоновая реклама.

Бродяк быстро прошел по подземному переходу под площадью и вышел с другой стороны, возле касс кинотеатра. Общежитие было прямо перед ним. Это место было первым следом, который им с Ричи удалось обнаружить. Вчера они вместе пошли в «Магнолию», потому что именно там развлекался накануне убийства валютчик, который, как утверждал Грубинский, и был убийцей. Со слов Тунё Клыка, с ним была рыжая девчонка. От Теофиля он успел узнать, что рыжеволосую девушку видели на Струся. Вчера им удалось выяснить, кто она и где живет.

Им помогла Зуза, представительница древнейшей профессии, проводившая много времени в «Магнолии».

– Можно пригласить вас на танец? – спросил Ричи, наклонившись над ухом крашеной блондинки, сидевшей за барной стойкой. Женщина повернулась, посмотрела вверх, а когда увидела лицо Толстого Ричи, заулыбалась.

– Рикардо, дорогой, с тобой я могла бы танцевать всю ночь и даже дольше, – рассмеялась Зуза.

– Нет времени на развлечения, у меня к тебе серьезное дело. Присоединишься ко мне и моему другу? – он указал на столик неподалеку, за которым сидел Мирек Бродяк и пил напиток красного цвета.

Вскоре Зуза сидела за их столиком.

– Эта рыжая живет в общежитии. Она только начинает и появляется здесь время от времени. Но она симпатичная и делится заработком, поэтому ее никто не обижает. Ее зовут Марлена, живет в «Аккумуляторах», но ее фамилии в моей записной книжке нет, здесь нужно знать только, как к кому обращаться, а в паспорт не заглядывают.

– Марлена – это имя или творческий псевдоним? – спросил Ричи.

– Ты спрашивал имя, вот я и говорю, а здесь она работает как Саманта. Когда она была здесь в последний раз, она развлекалась с твоим человеком, с головой, как русский квадрат, шесть на девять. Сорили деньгами, как будто выиграли в лотерею. А с ними за столиком сидели еще двое, болтали по-русски. Один из них даже хотел меня снять, но оказалось, что из валюты у него только рубли, так что я не стала с ним связываться, такую валюту только на сувениры раздавать, а не к порядочной женщине приставать. В рублях пусть платит в Совете экономической взаимопомощи, но только не здесь.

– Он что-нибудь говорил, чем занимается или что здесь делает? – поинтересовался Бродяк.

– Говорил, что он офицер, и поэтому богатый, что у него много золота. Я, действительно, насчитала у него восемь золотых зубов.

– Офицер? – переспросил Мирек. – Им ведь не выдают пропуска, они все время сидят в казармах.

– Он сказал, что он специальный офицер, разведчик или что-то в этом роде.

– Шпион? – удивился Грубинский.

Что в такой компании делали русские? – задумался Мирек Бродяк, переступая порог общежития. Мужчина, убивший железнодорожника, так, по крайней мере, считал Толстый Ричи, накануне убийства проводил время с рыжей Марленой и русскими офицерами. Если с девушкой у него не будет проблем, потому что он разыщет ее в общежитии, то с русскими все не так просто. Если они вернулись в казарму, они их никогда не найдут. Командование советских частей, расквартированных в Польше, неохотно сотрудничало с местной милицией. А точнее вообще не сотрудничало, любой след, касающийся уголовных преступлений, совершенных красноармейцами, доходил до ворот военной части и там терялся.

Бродяк остановился перед застекленной внутренней дверью, дернул за ручку, но дверь не открылась. Он постучал, разглядывая небольшой вестибюль. Слева находилось окошко, за которым должна сидеть вахтерша. Он увидел внутри седую голову в очках, смотревшую на него достаточно враждебно. Голова исчезла, а потом к окошку подошла одетая в синий халат вахтерша.

– Посещений нет, – пробурчала она и хотела отвернуться, но Бродяк быстро среагировал. Он приложил к стеклу черное служебное удостоверение Воеводского управления внутренних дел и, постучав по нему пальцем, указал на документ.

Женщине, очевидно, было знакомо такое удостоверение, потому что ее поведение резко изменилось, а на лице появилась заискивающая улыбка. Она подбежала к двери и открыла ее изнутри:

– Извините, пан офицер, в этом бардаке я уже не знаю, что мне делать, кому можно войти, а кому нет. Вам, конечно, можно, но заведующей еще нет, только уборщицы, но они ничего не знают, а подружки из соседней комнаты не все сейчас в общежитии, смотря с кем вы хотите поговорить, так я скажу, кто есть, а кого нет.

Бродяк остановился и внимательно посмотрел на тараторившую женщину.

– Рыжеволосая девушка, Марлена… – сказал он осторожно, но вахтерша его сразу перебила:

– Так ее уже забрали работники морга из Ежиц, того, что справа, как идти по Домбровского от Ежицкого рынка, – начала она объяснять остолбеневшему офицеру. – Но только после того, как ваши коллеги собрали все следы и что там еще надо, отпечатки пальцев. Только после этого ее забрали, уже поздно вечером, а так целый день мертвая лежала на своей кровати, потому что милиционеры не разрешили ее трогать, что-то там искали возле нее и даже под кроватью, перевернули все вверх дном. Но законно, по работе.

Бродяк быстро принял решение:

– Мне нужно поговорить с девушками, которые были с ней знакомы, но я их не знаю. Что-то мне подсказывает, что вы лучше всех знаете, к кому мне нужно идти. Я прав?

– Конечно, – охотно подтвердила она, а потом отвернулась и крикнула:

– Мариан, покажи пану, куда идти. Слышишь?

– Слышу, – отозвался мужской хриплый голос, принадлежавший кому-то, кто сидел внутри и не был виден из вестибюля. – Только обуюсь и уже иду.

8:30

– Вот видишь, Фред, я был прав. Как Ричи мог убить девчонку, сидя за решеткой? Это лучшее доказательство его невиновности. Убийца сейчас заметает следы, это очевидно. Девушка была свидетелем перестрелки, ее видел в притоне Теофиль. Она исчезла из квартиры, а на следующий день ее тело нашли в общежитии. Стасик Вальчак из Городского комиссариата, который занимается этим делом, сказал мне, когда я ему позвонил, что ее застрелили. Кто-то выстрелил ей прямо в сердце. Кто-то, кого она знала и впустила в комнату. Теперь все ясно. Кто-то решил прибраться и обвести нас вокруг пальца.

– Спокойно, Мирек, скажи мне лучше, как ты узнал, где ее искать? – Фред Мартинковский с телефонной трубкой в руке, прижатой к уху, сел за свой стол.

Майор пришел на работу всего пять минут назад. Он еще не успел войти в кабинет, когда услышал звонок телефона. Звонил Мирек Бродяк. Он сразу почувствовал, насколько тот возбужден. И совсем не потому, что успел опохмелиться. Бродяк был абсолютно трезвым, отметил он с удивлением. Еще больше он удивился тому, что сообщил ему старший лейтенант. Бродяк представил результаты своего неформального расследования и выводы, конечно, в пользу Грубинского. Но Фред вынужден был с ним согласиться. Убийство рыжеволосой девушки исключало из числа подозреваемых Толстого Ричи. Это сделал кто-то, кто знал, что она может вывести милицию на его след.

Все начинало складываться в одно целое. В поезде из Берлина кто-то убивает проводника. Это, скорее всего, валютчик, работавший на Грубинского, некий Корболь. Накануне он проводит вечер в ресторане с рыжей Марленой, то есть Самантой, и сорит деньгами направо и налево. Он делает это демонстративно, как будто хочет всем вокруг показать, что он в Познани и хорошо развлекается. До Куновиц, то есть первой железнодорожной станции в польской приграничной зоне на маршруте Познань-Берлин, можно доехать на автомобиле всего за три часа, достаточно, чтобы мужчина, изображая пьяного, вышел с девушкой из заведения около полуночи и сел в быстрый «Полонез», чтобы успеть на поезд, въезжавший на территорию Польши. Он даже мог пойти с ней на Струся, войти в комнату, которую снимала Саманта, а потом уйти оттуда незамеченным. Хозяйка и ее гости были уверены, что он провел там ночь, а он в это время мог доехать до границы, сесть в поезд и по пути убить проводника. Затем выйти в Познани ранним утром и спокойно вернуться в притон, где совершенно случайно на следующий день появляется милиция. Происходит перестрелка, во время которой ранение получают двое сотрудников и сам бандит. Позже Теофиль задерживает ни в чем неповинного железнодорожника и каким-то образом замешанного в деле Грубинского. Если Корболь поехал в Куновицы и сел в поезд, он оставил там автомобиль или его кто-то туда отвез, а потом этот человек вернулся на своей машине, думал Мартинковский.

Выводы следующие: Корболь, скорее всего, выполнял чье-то поручение. Заказчиком мог быть Грубинский или кто-то, кто хотел подставить Грубинского. Вчера ночью погибла девушка из общежития, свидетель происшествия на Струся. Грубинский в это время сидел в камере. Нужно выяснить, почему был убит железнодорожник, и кто за этим стоит. Разгадать загадку поможет раненый бандит, которого товарный поезд отвез в неизвестном направлении.

– Послушай, Мирек, – сказал в трубку Фред. – Все удачно складывается. Сейчас нужно найти Корболя. Что-то мне подсказывает, что он всего лишь исполнитель, которому не повезло, и он нарвался на милицию в притоне на Струся. Эта перестрелка – случайность, а вот убийство железнодорожника было тщательно спланировано. Кто-то сказал ему это сделать.

– Но точно не Ричи, – нетерпеливо перебил его Бродяк.

– Я тоже думаю, что не он. Но твой друг знает или может узнать, где найти Корболя. Пусть он приведет тебя к нему. Найди его. И регулярно сообщай, на каком ты этапе.

– Так точно, командир, – рассмеялся в трубку Мирек. – Это входит в мои планы. Притащу его тебе в зубах.

– И еще, Мирек. Теофиль и Блашковский поехали сегодня в Катовице.

– Зачем?

– Там тоже нашли убитого железнодорожника. Знаешь, как он умер?

– Как?

– Точно так же, как наш. Ты понимаешь, Мирек? У них было такое же дело. Скажи об этом Ричи. Может, это натолкнет его на какую-нибудь мысль.

Майор Мартинковский положил трубку и встал из-за стола. Он только сейчас заметил, что даже не успел снять плащ. Он снял его и повесил на стоявшую в углу кабинета деревянную вешалку.

Кажется, расследование убийства железнодорожника перешло в нормальное русло, подумал майор. Теперь можно обо всем рассказать полковнику. Он, конечно, будет недоволен, что вчерашние достижения милиции – это всего лишь первый маленький шажок к настоящему успеху.

Он подошел к радиоприемнику и включил свой «Аматор». Зеленые лампочки подсветили шкалу частот. Но ему не нужно было крутить ручку. У него всегда был настроен Третий канал Польского радио.

«Где же они, мои старые друзья», – из динамиков полились жесткие и хриплые, как будто необработанные звуки хита «Республики». Он сел за стол и вынул из ящика пачку сигарет «Мальборо». Он получил в подарок от Бродяка целый блок импортных сигарет, но у него осталась последняя пачка. Ежедневно он курил «Радомские» и иногда «Клубные», а подаренные экономил и курил только в особых случаях, но девять пачек исчезли очень быстро, несмотря на то, что после рождения Филиппа он старался себя ограничивать. Дома он почти не курил и на работе реже. Но так ему, наверное, только казалось. Последняя пачка «Мальборо» подтверждала, что ограничение не было серьезным.

Он закурил сигарету, с удовольствием вдохнул дым. И снова почувствовал боль в грудной клетке, хоть и не такую острую, как в прошлый раз. На лбу выступили капельки пота, а в глазах потемнело. Он быстро потушил сигарету и подпер голову руками. Сделал несколько глубоких вдохов, а затем встал и подошел к окну. Боль прошла так же быстро, как и появилась. Мартинковский открыл окно и посмотрел вниз на улицу. К комиссариату подъехала синяя «Ниса». Из нее вышли двое милиционеров, обошли вокруг машины и открыли заднюю дверь. Они вывели несколько молодых людей в наручниках. Конвоиры и задержанные быстро пошли в сторону здания.

Наверное, это люди, печатавшие листовки, подумал он, вспомнив вчерашнее совещание начальников отделов, во время которого коллеги из Службы безопасности сообщили, что обнаружили подпольную типографию запрещенного Независимого студенческого союза. Сегодня должны были арестовать печатников.

Мартинковский закрыл окно и вернулся к столу. Он сел в кресло.

– Что за страна, – сказал он тихо себе под нос. – Мне не хватает людей, чтобы поймать убийцу, а милиция занимается задержанием каких-то сопляков с листовками.

Он потянулся за следующей сигаретой и закурил. Боль его больше не беспокоила.

г. Катовице, 10:30

– Я тебе говорю, что он свой, из Познани. Люди в Великой Польше почти такие же порядочные, как в Силезии. Потому что Великая Польша тоже была в Пруссии. И теперь познанцы похожи на нас. Олькевич – отличный парень. Мы с ним были на курсах. Я тебе говорю, что лучшего друга ты не найдешь, даже если будешь долго искать.

Старший лейтенант Маковский недоверчиво покрутил головой. Его не убедили доводы старшего лейтенанта Пытлока, коллеги из отдела. Несмотря на то, что он жил в Катовицах почти двадцать лет, он до сих пор не ориентировался в нюансах происхождения, влиявших на отношение со стороны окружающих. Когда он приехал в 60-х из родной Жешовщины, местные коллеги сразу определили его в чужаки. Но оказалось, что он не совсем безнадежный. Он приехал из Галиции, а с этим еще можно было смириться. Хуже, если бы он родился, например, в близлежащем Сосновце или Челяди. Тогда он был бы человеком второго сорта. Теперь оказалось, что среди людей, не родившихся в Силезии, была отдельная категория – познанцы. Они, по мнению Пытлока, были лучшими и самыми безобидными. В Воеводском комиссариате в Катовицах работало много уроженцев Силезии, Домбровского угольного бассейна и людей, приехавших, как Маковский, из других регионов страны. Когда коллеги объясняли ему, в чем разница между местными и приезжими, он сначала думал, что это шутка. Он не мог поверить, что в Народной Польше существует деление времен аннексии. Но за многие годы работы в Силезии он убедился в том, что прошлое глубоко сидит в сознании местного населения.

– Я думал, раз я из Жешова, значит я лучше, – рассмеялся Маковский, – а тут вдруг оказалось, что есть еще кто-то лучше меня.

– Ты тоже хороший человек, ты ведь в Катовицах уже двадцать лет, почти уроженец Силезии. Теофиль – мой друг. Мы с ним много водки выпили и сегодня обязаны выпить, – объяснил Пытлок, поднимаясь из-за стола. Он подошел к окну и посмотрел вниз на город. Из окна открывался красивый вид на микрорайон Падеревского, многоэтажные дома, появившиеся здесь немного раньше, чем их современный комиссариат из стекла и бетона, на рубеже 60-х и 70-х. Когда он смотрел на эти здания, на сердце становилось теплее. На его глазах любимые Катовице становились современным мегаполисом. Окраины города, когда-то заброшенные и неухоженные, с полуразрушенными строениями, породными отвалами, провалами из-за несанкционированной добычи угля, в течение последних двадцати лет изменились до неузнаваемости.

– Надо все это показать Олькевичу, – тихо сказал он себе, поправляя растрепавшиеся волосы.

– Что ты сказал? – спросил Маковский, которого голос отвлек от изучения бумаг.

– Говорю, что Катовице – красивый город.

– Может, и красивый, но преступников здесь, как и везде, много, а может, даже больше.

– Да, но все они приехали в Силезию на работу… – он замолчал, потому что вдруг сообразил, что его коллега тоже приехал сюда на работу. – Ты не обижайся, Томаш. Я имел в виду бездельников, которые не ищут работу, а только шатаются целыми днями по городу. Ты нормальный человек, хотя таких, как ты, тоже много приехало.

Старший лейтенант Маковский усмехнулся и вернулся к изучению материалов дела. Не стоило спорить с Пытлоком. Он хорошо знал, как сильно его коллега ненавидит приезжих рабочих, проживающих в общежитиях. Он часто повторял, что это источник всех бед, свалившихся на улицы силезских городов. Хоть он и любил преувеличивать, но в чем-то был прав. Именно люди, приезжавшие из разных регионов Польши, чаще всего совершали правонарушения. Не было ни одного дня, чтобы в милицию не поступило сообщение о пьяном дебоше в рабочем общежитии.

Пытлок подошел к вешалке в углу кабинета и снял с деревянной полки фуражку. Он надел ее на голову, поправил китель, плохо сидевший на выступающем животе любителя пива и силезских галушек.

– Поеду за ним на станцию, и что-то мне подсказывает, что сегодня я уже не вернусь в комиссариат. Нам надо поговорить, потому что мы с ним давно не виделись.

– Оттянись по полной, Эрвин, – улыбнулся старший лейтенант Маковский.

г. Познань, 12:50

Ричард Грубинский неохотно посмотрел на чай, стоявший перед ним на столике. Он сидел здесь уже полчаса, уставившись на стакан, но пить ему не хотелось. Тем более это был чай с водкой. Здесь, на рынке, в клубе художников в «Арсенале» пани Тереза, заведующая баром, подавала своим лучшим клиентам алкоголь с добавкой чая в обход запрета на продажу спиртных напитков до 13:00. Ричи, как постоянный клиент и человек, поставлявший пани Терезе сигареты «Мальборо», мог рассчитывать на особое отношение. Сегодня он договорился встретиться здесь с Бродяком. Как только он появился, пани Тереза сразу поставила перед ним стакан на стеклянной подставке. Неудобно было отказываться, но у него не было желания пить алкоголь. Он поблагодарил и сидел, не притронувшись к напитку.

Он думал о том, как могло случиться, что он попал в такую безнадежную ситуацию. Он, человек, заправлявший валютным бизнесом в Познани, всего за несколько часов стал лицом, разыскиваемым милицией, да еще по обвинению в убийстве. Начало аферы было понятно: Корболь, человек, работавший на него, решил разыграть свою игру и избавиться от шефа. От него можно было ожидать чего угодно. Ричи никогда не любил Корболя. Слишком борзый, всегда хотел урвать побольше, но его останавливал страх перед Ричи. До поры до времени. И тут возникает вопрос, почему он перестал бояться. Он связался с кем-то, кто убедил его, что можно и стоит попробовать. Да, думал Толстый Ричи, может быть только одно объяснение. Кто-то убедил Корболя, что это можно сделать в меру безопасно и что прибыль превышает риск операции по устранению шефа.

Дверь слева открылась, и внутрь вошел Бродяк. Он остановился на секунду и осмотрелся. В помещении было всего четверо посетителей. Двое в углу справа играли в покер, знакомый художник за дальним столиком опустошал уже третий стакан чая. Грубинский тоже осмотрел зал, чтобы убедиться, что остальные посетители сидят на достаточно большом расстоянии. Бродяк быстро подошел к бару и что-то сказал пани Терезе. Та сделала удивленное лицо, а затем подала милиционеру пустой стакан и бутылку фруктового напитка.

– Ну что, Ричи, чай пьешь? – ухмыльнулся Бродяк, удобно усевшись в мягком кресле напротив Грубинского.

– Да нет, – отмахнулся Грубинский. – Тереза по привычке добавила в чай водки, но мне сегодня не хочется пить. Тебе, вижу, тоже, – сказал он, показывая пальцем на напиток, который Мирек поставил перед собой на столике.

– Еще успеем выпить, – объяснил Бродяк, – сейчас нужно трезво оценить ситуацию.

– А какая сейчас ситуация? – поинтересовался Ричи.

– Ситуация такая, что Корболь бесследно исчез. Провалился сквозь землю, и кто знает, может, буквально, потому что из того, что я узнал от Фреда, он серьезно пострадал в перестрелке на Струся. Его ранил Гжегож Коваль, а железнодорожник, видевший, как он убегал, сказал, что он еле дышал и был весь в крови. Даже потерял пистолет, когда убегал. Позже ствол поднял железнодорожник, задержанный Олькевичем. Теофиль вместо того, чтобы задержать стрелявшего, то есть Корболя, поймал железнодорожника, случайно на него наткнувшегося. А Корболь исчез, и никто его больше не видел. Ну и самое главное, – сказал Бродяк. – Я нашел девчонку, с которой он танцевал. Все указывает на то, что именно с ней он был в притоне на Струся, где его застал Олькевич. Там произошла перестрелка, Корболь, убегая, ранил двух милиционеров, и сам получил пулю, кажется, в руку, и есть шанс, что куда-то еще.

Грубинский внимательно посмотрел на друга. Судьба раненого Корболя его явно не заинтересовала, потому что он сразу спросил о девушке:

– И что эта девчонка сказала?

– Она ничего не успела сказать. Она уже остыла. Кто-то убил ее этой ночью в комнате в общежитии.

– Что за невезение.

– Я тоже так подумал. Но это значит, что кто-то заметает следы, понимаешь, Ричи, кто-то, а не ты. Это мог сделать Корболь или его сообщник.

– Пан Ричи, одолжите на чай, у меня деньги закончились, – услышали они голос пьяницы, незаметно приблизившегося к их столику. Это был мужчина, выпивавший в одиночестве за дальним столиком. Они хорошо его знали, это был Миськевич, художник и дизайнер, в последнее время ничем не занимавшийся, кроме распития спиртных напитков. Поговаривали, что когда-то он был таким талантливым, что даже работал в Познанском выставочном центре, а туда для оформления выставок приглашали только лучших. Он много зарабатывал, но все пропивал. Теперь его не хотели нанимать даже, чтобы оформлять вывески кооперативов, потому что он уже был не в состоянии нарисовать ровную линию. Ричи неохотно на него посмотрел, а потом указал на свой стакан:

– Можете взять чай. Я к нему даже не притронулся.

Алкоголик схватил стакан, опершись для равновесия о спинку кресла, в котором сидел Бродяк. Он посмотрел мутным взглядом на милиционера, как будто пытался вспомнить, откуда он его знает, а потом расплылся в улыбке:

– А уважаемый пан старший лейтенант, может, угостит меня сигаретой, у меня как раз закончились. С удовольствием выкурил бы «Мальборо».

Бродяк, желая избавиться от нежеланного гостя, протянул в его сторону начатую пачку «Мальборо».

– Можно две? – спросил дизайнер-алкоголик.

– Берите две и проваливайте, мы здесь обсуждаем важное дело, – сказал недовольно Ричи.

– Уже ухожу, в сторону точки пересечения линий перспективы этого зала, зачем мне, бедному художнику, вмешиваться в дела народной власти.

Он вытащил три сигареты из пачки и, пошатываясь, пошел к своему столику.

Когда дизайнер ушел, Бродяк наклонился к другу:

– И еще одна новость, Ричи. Полгода назад в Катовицах кто-то убил железнодорожника. Представь себе, этот человек погиб при таких же обстоятельствах, как наш в Познани.

Грубинский минуту молчал, как будто задумавшись над тем, что он только что услышал. Он потянулся за сигаретой из пачки, лежавшей перед ним на столике, закурил и медленно выпустил дым через нос.

– Так вот, Мирек. Осенью прошлого года ко мне пришел мужчина, раньше работавший в валютном бизнесе. Он работал в Сосновце и Катовицах. Он тогда говорил, что приехал к женщине в Познань и хочет здесь устроиться. Я взял его в команду, хоть он мне не понравился. Он был сильным и круглым. Парни, с которыми он стоял под «Певексом», говорили, что он похож на тыкву. Знаешь, как тыква на местном диалекте? Корболь.

– Вот мы и приплыли, – сказал Мирек.

– Что-то мне подсказывает, – произнес Ричи, посмотрев в глаза Бродяку, – что нам нужно поговорить с Раймондом, потому что все выглядит, как тщательно спланированная операция, о которой Ливер может что-то знать. Стоит его навестить и хорошенько обо всем расспросить.

Бродяк согласно кивнул головой, а затем допил остатки красного напитка. Поставил бутылку обратно на стол и посмотрел на Грубинского, как будто вдруг о чем-то вспомнил:

– Ты понял, Ричи, что сказал этот пьяный дизайнер, о каких-то линиях с перспективой?

– Кто его знает, – сказал Ричи, – и уже не узнаем, потому что эта перспектива его пришибла.

Дизайнер Миськевич, лежа в кресле с запрокинутой назад головой, принял позу, в которой он мог бы в другой ситуации внимательно разглядеть потолок, который здесь был особенным, не плоским, как обычно в таких заведениях, а узорчатым, выложенным из бетонных кессонов в форме ромбов, создававших красивую потолочную сетку перспективы. Однако в этот момент Миськевич не мог ничего разглядеть, потому что спал с широко открытым ртом и громко храпел.

г. Катовице, 14:30

Старший официант Роман Маслющек не любил милиционеров. Он считал их свиньями, особенно после того, как они себя вели, когда в стране было введено чрезвычайное положение. После событий на шахте «Вуек» он стал ненавидеть всех людей в серо-голубой форме. В забастовке, жестоко подавленной милицией, участвовал и его брат. Марек чудом избежал смерти, ведь он был, как он позже рассказывал Роману, именно в той группе, в которую стреляли милиционеры. Он остался в живых, а его лучший друг остался лежать на улице с простреленной головой. С этого момента задетый за живое рассказом брата Роман решил, что будет вести собственную войну против Гражданской милиции. Он немного мог сделать, работая официантом в катовицком ресторане «Фрегат», но и на этой работе у него были свои возможности. Милиционеров, приходивших сюда выпить, а их было много каждый день, он обсчитывал. Не нагло и не по-крупному, но все же добавлял алкоголикам из милиции пару лишних рюмок, а деньги забирал себе, поверив, что таким образом он сражается с коммунистическими садистами. У него было еще несколько других эффективных способов борьбы. Прежде всего, он был с ними невежлив. А если кто-то из употреблявших здесь алкоголь стражей порядка, заказывал что-нибудь из еды, Роман незаметно плевал в суп или основное блюдо. Он чувствовал удовлетворение, наблюдая, как они едят заплеванное им блюдо. Больше всего его расстраивало, что его одиночная борьба остается незамеченной, но что поделать, он ведь не мог об этом рассказать другим официантам. Брату он тоже не говорил, никогда не знаешь, что любивший выпить Марек расскажет какому-нибудь знакомому. Известно ведь, как много в этой стране доносчиков.

Но был один милиционер, которому Роман никогда в жизни не причинил бы вреда. Час назад он пришел во «Фрегат» со своим другом. Они сели за столик на втором этаже и заказали бутылку водки, а вторую попросили охладить.

Милиционера звали Эрвин Пытлок, Роман знал его с детства. Пытлок жил когда-то рядом с его домом в Паневниках и был порядочным человеком. Он ни разу никого не обидел, а многим соседям помог в беде.

Роману он тоже помог, когда его задержала автоинспекция. У него отобрали водительское удостоверение, выписали штраф, и все, наверное, закончилось бы комиссией, потому что Роман тогда был пьян. Он возвращался на своей «Сирене» после ночной смены в ресторане, конечно, он тоже опрокинул несколько рюмок, а ночью нарвался на автоинспекцию, засевшую в засаде на Миколовской. На следующий день рано утром он пошел к Пытлоку. Он все ему объяснил, а милиционер обещал подумать, что можно сделать. Вечером он пришел во «Фрегат» с водительским удостоверением Маслющека. Он отдал ему права и сказал, что если он еще раз сядет за руль пьяным, он сам намылит ему шею, и что о штрафе и комиссии он может не беспокоиться. Дело замято.

У Пытлока была еще одна важная черта, за которую его многие уважали. Он очень гордился тем, что он коренной уроженец Силезии. Пытлок часто повторял, что человек, который не гордится своим происхождением, ничего не стоит.

– Нужно найти связь между нашим убитым железнодорожником и вашим, – объяснил в завершение своего рассказа Теофиль Олькевич, поделившийся некоторыми подробностями расследования с Пытлоком. Он, конечно, не стал рассказывать о своих неудачах, поэтому все выглядело так, что познанские милиционеры почти ничего не сделали. Самым важным достижением было обнаружение сходства между двумя делами: катовицким и познанским, а человек, обнаруживший это сходство, Блашковский, сидел сейчас в кабинете в комиссариате и просматривал материалы дела, касавшиеся убийства железнодорожника в микрорайоне Охойец в Катовицах, где проживал убитый.

Пытлок и Олькевич еще на вокзале договорились, что стоит дать шанс молодому сотруднику отличиться, позволив ему заняться бумажной работой, а они в это время проанализируют ситуацию. Давно известно, что мужчинам лучше думается во время совместного застолья.

Официант Маслющек подошел к столику и поставил перед мужчинами тарелки. Он не знал милиционера, с которым пришел Пытлок, но он ему не понравился, и он решил внести его в свой черный список.

– Рулет у них первоклассный, – довольно потер руки Пытлок.

– Это зразы, – поправил его Олькевич, посмотрев на свою тарелку. – У нас их тоже едят, только не с галушками, а с обычным картофелем.

– Эти силезские галушки сделаны из познанского картофеля.

– Если из картофеля, тогда другое дело, значит вы здесь в Силезии не совсем дураки.

– Ты слышал, Роман? – засмеялся Пытлок, весело посмотрев на официанта, ставившего на стол охлажденную бутылку водки. – Этот познанец говорит, что мы здесь в Силезии не дураки. Я тебе говорю, он сам хороший человек.

Маслющек даже не улыбнулся. Он растерянно посмотрел на Олькевича, а потом на его тарелку. Теофиль взял в руку вилку и уже собирался съесть кусочек нарезанного рулета или, кто как предпочитает, зразов, но не успел. Официант схватил его тарелку и, что-то невнятно пробормотав, побежал с блюдом на кухню.

– Ты что делаешь? – крикнул ему вслед Олькевич.

– Сейчас принесу, – ответил официант и исчез за тяжелой зеленой портьерой, отделявшей зал от кухни.

– Он что, совсем тупой? – Теофиль удивленно посмотрел на друга.

– Наверное, он принес тебе не ту порцию. Он принесет другую, для специальных гостей.

Маслющек подошел к урне, в которую на кухне выбрасывались остатки еды. Он с отвращением посмотрел на рулет с галушками и цветной капустой, а затем решительным движением отправил все в урну.

– Ты чего, Роман? – спросила пани Иоанна, весившая почти сто килограммов повариха. – Гость наблевал в тарелку? – грубо пошутила она.

– Нет, – махнул рукой Роман. – Приготовьте хорошую порцию, потому что это проверяющий. Если ему не понравится, у нас будут проблемы, – соврал официант.

– Черт, – запричитала пани Иоанна, двойной подбородок которой нервно затрясся. – Сейчас приготовлю новый рулет, и отнеси ему нормальной водки, потому что в тех бутылках ее уже два раза разбавляли. Алойз шприцем вытянул из каждой по сто граммов и добавил воды.

Она подошла к шкафу и вынула бутылку водки:

– Держи, эту не трогали.

Не прошло и пяти минут, как перед Олькевичем стояла другая порция рулета, а вместе с ней новая бутылка водки. Оба милиционера удивленно посмотрели на официанта. Тот извиняюще улыбнулся и объяснил:

– Такие времена, каждый может ошибиться, ни у кого на лбу не написано «порядочный человек», правда, пан старший лейтенант?

г. Познань, 16:15

Шел проливной дождь. Накрапывавший с утра дождик превратился в настоящий ливень. По обеим сторонам улицы Опольской в познанском микрорайоне Дембец вода ручьями стекала по разбитой тротуарной плитке, а в выбоинах образовались большие лужи. Старый, не ремонтированный много лет тротуар помнил еще начало Второй мировой войны, когда немецкие строители построили на Опольской ряды бараков. Они стали временным жильем для поляков, выселенных из лучших районов Познани, и для рабочих познанских заводов, выпускавших продукцию на нужды немецкой военной машины.

После войны временные бараки тоже пригодились. В них селились люди, приезжавшие в Познань из деревень на работу на автомобильном и вагоноремонтном заводах. Но большинство из них не чувствовало привязанности к своим социалистическим заводам. Их больше интересовала возможность быстро заработать. Бараки превратились в пристанище для безработных. Неудивительно, что власти города не слишком о них заботились. Не ремонтированные десятилетиями строения разрушались на глазах, а все вокруг производило впечатление большой помойки. Район пользовался в городе дурной славой, ни один приличный познанец без необходимости здесь не появлялся.

«Полонез» невыразительного цвета ехал по Опольской, разбрызгивая воду из огромных луж. Автомобиль остановился у третьей двери барака на нечетной стороне улицы. Рядом стояли двое подростков. В руке у каждого была бутылка пива «Познанского». Они были несовершеннолетними, но ни один из них даже не пытался спрятать бутылку. Наоборот, увидев мужчину, выходившего из автомобиля, один из них демонстративно приложил бутылку к губам и сделал большой глоток. Высокий блондин посмотрел на подростков, закрыл на ключ дверцу со стороны водителя, а потом, несмотря на дождь, обошел вокруг автомобиля, проверяя по очереди все дверцы. В таком месте меры предосторожности были необходимостью, невнимательному водителю можно было не сомневаться, что его автомобиль сразу выпотрошат.

Милиционер быстро пробежал расстояние от «Полонеза» до двери барака и остановился возле подростков. Посмотрев на того, что был ростом повыше, он медленно вытащил из кармана плаща пачку «Мальборо», вынул одну сигарету и прикурил от переделанной одноразовой зажигалки.

– Колодейчик Мариан живет справа или слева? – спросил он как бы между прочим, кивнув головой на темный коридор, ведущий к двум квартирам.

– А кому какое дело? – хмыкнул высокий.

– Вот именно, – поддержал его низкий подросток.

Мартинковский посмотрел на пачку сигарет в руке и, как будто не услышав невежливого ответа на свой вопрос, протянул ее в сторону подростков. Оба охотно воспользовались предложением. Фред поднес им зажигалку, а потом спросил еще раз:

– Так где живет Колодейчик?

Высокий, наверное, решил, что импортные сигареты говорят об уровне человека, потому что указал рукой на дверь слева:

– Это его квартира, но контакта с ним нет. Он с утра лежит пьяный. Устроил себе праздник, потому что на него неожиданно свалились деньги.

– Обычно он выпивает одну или две бутылки, но сегодня здесь было настоящее застолье, с водкой и закуской, – добавил низкий. – Собутыльники уже ушли, а он остался лежать.

– На вахте в общежитии можно так много заработать? – удивился Мартинковский.

– Да сколько он может заработать? Как кот наплакал. Он только несколько раз в месяц туда ходит, кто бы стал держать такого синяка. Он не работает постоянно, иногда вместо сестры, Маевской из Лазаря. Когда она не может, тогда он дежурит ночью вместо нее.

Это Мартинковский уже знал. Около 12:00 он пришел в Городской комиссариат к старшему лейтенанту Вальчаку, занимавшемуся расследованием убийства в общежитии. Старший лейтенант как раз допрашивал вахтершу, Маевскую Изабеллу, дежурившую ночью в «Иовите». Сразу было видно, что женщина что-то скрывает. Она не могла вспомнить ни одной детали, касающейся этой ночи. Она утверждала, что легла спать, и никто посторонний не приходил в общежитие. Лишь на втором часу допроса, когда у Вальчака сдали нервы и он стал ей угрожать, что ее могут обвинить в соучастии в убийстве, Маевская расплакалась и призналась, что этой ночью ей нужно было остаться дома, поэтому она договорилась, что вместо нее будет дежурить брат. Она нечасто так делала, уверяла Маевская, только в исключительных случаях, а заведующая общежитием не возражала. Она назвала адрес брата, проживающего в бараке на Опольской. Показания внесли в протокол, Маевская пошла домой, а Мартинковский решил, что сам навестит Колодейчика.

Он постучал в обшарпанную дверь. Никто не ответил, поэтому он дернул ручку. Дверь открылась. В нос ударил характерный запах притона, смесь паров алкоголя, сигарет «Популярных» и мочи.

Комната выглядела как все такие места, которых Мартинковский много повидал за годы работы. На кухонном столе стояли пустые бутылки и грязные стаканы с остатками недопитого алкоголя, заполненная окурками стеклянная пепельница, несколько банок из-под щецинского паприкаша и сельди в масле. На разложенном диване, накрытый серым от старости и грязи пледом, лежал человек. Из-под пледа торчали большие грязные ступни.

Мартинковский подошел к лежавшему, наклонился и отшатнулся с отвращением. Кислый запах блевотины не способствовал более близкому контакту с хозяином квартиры. Милиционер осмотрелся вокруг и быстро нашел то, что искал. Под железным умывальником стояло грязное эмалированное ведро. Он набрал в него воды, вернулся к спящему мужчине и вылил содержимое на его голову.

– Что такое? – крикнул вырванный из глубокого сна вахтер Колодейчик.

– Это всего лишь я, – сказал Мартинковский, присаживаясь напротив кровати на низком табурете. – Гражданская милиция, у меня к вам дело.

Колодейчик отряхнулся как собака после купания и неохотно посмотрел на непрошеного гостя.

– Гражданин начальник, – начал он неуверенно, постепенно приходя в сознание. – Если это по поводу драки на Вроцлавской, меня там не было. Круликовский Антоний уже давал показания по этому делу, а я вообще ни при чем. Когда произошла драка с участием Мокраса Валентина, приземлившегося лицом на асфальт, я был в другом месте, так что я не мог его удержать, даже если бы хотел, а когда я выходил из дома, он уже лежал и ничего не говорил. Я не знаю, как это случилось, что он выпал в окно, потому что меня там не было, я был на работе. Это могут подтвердить несколько человек с высшим образованием.

– Мне все равно, что было на Вроцлавской, – сказал Фред. – Меня как раз интересует работа, а точнее ночь с 9 на 10 марта, то есть с воскресенья на понедельник.

– Так я дежурил вместо сестры, то, что я спокойно там спал, могут подтвердить студентки, которые возвращались ночью и разбудили меня где-то в 2:15, а потом еще один студент около 3, и еще один в 4, но этот ничего не скажет, потому что он так напился, что мне пришлось тащить его к лифту. Эти студенты так много пьют, пан полковник, вы себе даже не представляете, бездельники…

– И больше никого не было? – не мог поверить Мартинковский.

– Никого, пан полковник, клянусь как на исповеди.

– А деньги на тебя с неба свалились?

– Я много макулатуры сдал.

– Послушай, Колодейчик, – сказал майор, грозно нахмурив брови. – Не ври мне, за старые газеты еще никто водку в «Певексе» не покупал, а у вас вчера было качественное угощение, – добавил он, кивнув на несколько пустых бутылок импортной «Ржаной», стоявших на грязном полу. – Говори, откуда у тебя деньги на выпивку, или поговорим с тобой по-другому.

Колодейчик опустил глаза и начал внимательно разглядывать свои грязные ноги. В конце концов он тихо сказал:

– Примерно в 2 часа ночи пришел какой-то мужик, хотел навестить племянницу. Я сначала хотел его прогнать, но он вытащил двадцать баксов. Так что мне было делать? Он сказал, что только передаст ей посылку и сразу уйдет, а деньги дает, потому что побеспокоил. Как я мог не взять, пан полковник? За такую мелкую услугу двадцать баксов любой взял бы. Это ведь 22 бутылки «Ржаной». Я взял, а мужик, как и обещал, зашел ненадолго и сразу вышел. Может, минут десять был наверху.

– Как этот человек выглядел? – спросил милиционер.

Колодейчик снова посмотрел на свои большие ступни, немного помолчал, порывшись в затуманенной алкоголем памяти, а затем посмотрел на милиционера и сказал:

– Обычно выглядел, такой тощий, рыжий и весь в веснушках, в джинсовой куртке, похожий на валютчика. Ниже вас сантиметров на десять.

– Черт! – выругался Мартинковский, заметно побледнев, когда услышал описание ночного гостя. Вахтер описал его лучшего друга Мирека Бродяка.

– Точно, пан полковник.

18:25

Штабной старший сержант Мариан Трушковский подошел к телевизору «Нептун» и нажал на кнопку. Он немного постоял рядом, ожидая, пока появится картинка. Ждать пришлось недолго. «Нептун» был хорошим телевизором, не какое-то ламповое барахло, а современное устройство, с транзисторами, включалось почти сразу. В отличие от российских «Рубинов», в польском «Нептуне» цвета больше были похожи на реальные. Российские телевизоры не выдерживали никакой критики.

Телевизор поставили у дежурного офицера Воеводского комиссариата в Познани всего неделю назад. На весь комиссариат дали пять таких телевизоров. Четыре оказались в кабинетах комиссара и его заместителей, а один комиссар приказал поставить в дежурке. Он здесь был нужен как козе баян, но никто ведь не станет спрашивать воеводского комиссара, зачем он дал такое распоряжение. Наверное, он чем-то руководствовался. Но в дежурке телевизор могли смотреть только дежурные и краем глаза люди, приходившие в комиссариат морочить голову милиционерам.

Сейчас, слава Богу, ни одного надоедливого посетителя не было в коридоре за стеклом, поэтому старший сержант Трушковский мог спокойно посмотреть выпуск новостей «Телескоп».

Экран телевизора засветился, и на нем появилась картинка с изображением познанской ратуши, а потом зазвучала характерная мелодия познанского телевидения. Старший сержант уже хотел удобно расположиться в кресле, когда услышал, что телекс ожил. Аппарат стал печатать сообщение, поэтому Трушковский, хоть ему и не хотелось, пошел проверить, что там. Он был старым милиционером и хорошо знал, что дежурный не должен игнорировать сообщения. Он надел очки и наклонился над бумагой, выползающей из аппарата. Он прочитал первое предложение и выругался. Это было сообщение из Ключборка. В нем говорилось об обнаружении трупа на железнодорожных путях возле товарного поезда, ехавшего из Щецина. Это не было срочное сообщение из Варшавы, поэтому старший сержант махнул на него рукой. Он даже не дочитал до конца. Он вернулся к своему креслу и посмотрел на экран нового телевизора.

Симпатичный диктор Тадеуш Звефка рассказывал о том, что в сельскохозяйственном производственном кооперативе «Вильчина», несмотря на раннюю весну, полным ходом идет подготовка техники к уборке зерновых, но сейчас возникли временные трудности со жгутами для сноповязалок.

Вот это настоящая жизнь, подумал с уважением штабной старший сержант Мариан Трушковский, слушая новости, подготовленные редакцией «Телескопа». Но он не думал о новостях, которые на самом деле его вообще не волновали, а лишь о том, что он может смотреть качественное изображение.

Телекс перестал стучать, и сержанту больше ничего не мешало смотреть на журналистку, разговаривавшую с директором хозяйства.

19:40

Бассейн «Олимпия» входил в состав комплекса казарм моторизованных отрядов милиции на Таборной. Туда ходили милиционеры из казарм, а также в определенное время студенты университета. После обеда здесь могли плавать познанцы, но почти ни у кого не возникало такого желания, потому что в это время в бассейн приходили сотрудники милиции из города. Фред Мартинковский когда-то часто здесь бывал для поддержания физической формы. Но после рождения Филиппа он ни разу не был в «Олимпии». Он забросил плавание, потому что ему постоянно не хватало времени. Сегодня ему пришлось прийти, чтобы встретиться с одним человеком. Он знал, что по вторникам вечером здесь плавают сотрудники советского консульства.

Виктор Кравцов был его знакомым. Они познакомились три года назад во время лекций для сотрудников Воеводского комиссариата. Кравцов, занимавшийся экономическими вопросами, прочел доклад о международной ситуации и сотрудничестве в рамках Совета экономической взаимопомощи. Потом была традиционная вечеринка в милицейском ресторане на Лампе. Кравцов и Мартинковский сидели рядом. Фред немного боялся, что не выдержит темпа русского, потому что он не умел пить водку стаканами, а принято было считать, что именно так пьют русские. Оказалось, что Кравцов не вписывается в этот стереотип. Он пил не больше, чем остальные. Уже через час они перешли на «ты».

Кравцов хорошо говорил по-польски, почти без акцента. Это произвело впечатление на Фреда. А Кравцову понравилось, что Мартинковский бегло говорит по-русски. Весь вечер один говорил на польском, второй отвечал на русском, и они без проблем понимали друг друга, пока не потеряли связь с окружающей действительностью. Позже они встречались еще несколько раз, и всегда встречи заканчивались одинаково – тяжелым похмельем на следующий день.

Фред быстро понял, что его новый знакомый – важная фигура в консульстве, а экономические вопросы, которыми он якобы занимался, – всего лишь прикрытие. Кравцов всегда расспрашивал его о работе, настроениях среди сотрудников, его мнении о ситуации в стране, но делал это очень ненавязчиво, чтобы все выглядело как обычный дружественный разговор за рюмкой водки. Фред решил воспользоваться этим знакомством, до сих пор ни к чему не обязывавшим.

Мирек Бродяк передал ему все, что им рассказала проститутка в «Магнолии», в том числе о советских разведчиках. Он сразу подумал о Кравцове. Если кто-то и мог им помочь разыскать этих людей, то только он. В консульстве должны были точно знать, кто из граждан СССР находится в настоящее время в Познани, и чем они занимаются. Если Кравцов захочет, то поделится информацией. Вопрос лишь в том, захочет ли, а если да, что захочет взамен, потому что в его бескорыстность Мартинковский не верил.

В бассейне плавали трое. Переодетый в спортивные шорты вместо плавок, которые невозможно было достать в магазине, Фред прыгнул в воду с трамплина № 1. Он быстро проплыл всю дистанцию и вынырнул с противоположной стороны.

Кравцов плавал по крайней дорожке. Спокойно и размеренно, не спеша, молотил сильными руками по воде. Его черные, по-военному коротко стриженые волосы время от времени показывались над водой. Фред оттолкнулся от выложенного плиткой бортика и через минуту был рядом с русским, когда тот собирался плыть в обратную сторону. Он повернулся и заметил Мартинковского.

– День добрый, Фред Станиславович, – поздоровался он на польском языке, но используя отчество. Фреда всегда забавляло такое обращение, но он хорошо знал, что это знак уважения к другому человеку.

– Здравствуйте, Виктор Николаевич, – ответил он на русском языке.

– Давно не виделись, – сказал русский, вытирая мокрое лицо. – У тебя прибавление в семье, вот я и жду, когда ты наконец пригласишь меня выпить за здоровье сына.

Фред даже не думал о том, что следовало пригласить русского отметить рождение Филиппа. После его появления на свет они выпили с Бродяком, но это ведь был Мирек, его лучший друг, а Кравцов был всего лишь знакомым. Но кто знает, может, в России принято пить за здоровье сына со всеми знакомыми, подумал он, и то, что он не пригласил Кравцова, могло показаться невежливым. Он улыбнулся, чтобы скрыть свое смущение, и сказал:

– Давно пора. Скоро я приглашу тебя к себе домой. Есть двойной повод, выпить за здоровье Филиппа, и жена давно хотела с тобой познакомиться.

– Скажи только когда, а я поставлю охладиться бутылку «Столичной», – обрадовался Кравцов.

– Не сейчас, Виктор, еще будет подходящий момент. У меня проблема, с которой я без тебя не справлюсь. Я хотел попросить тебя помочь мне, но речь идет о неофициальной помощи, если это возможно.

Русский посмотрел на Мартинковского с нескрываемым любопытством:

– Рассказывай, что случилось.

– Нужна информация о двух советских гражданах, вероятно, военных, которые в ночь с воскресенья на понедельник пили шампанское в «Магнолии» в плохой компании. Мне нужно с ними побеседовать. Дело серьезное.

Кравцов посмотрел на него, нахмурив брови, а затем улыбнулся, показывая два ровных ряда белоснежных зубов:

– Говоришь, тебе срочно нужны советские люди. Я могу узнать, в качестве кого? Я так понимаю, это связано с уголовным розыском, а не с какими-то политическими делами.

– У меня есть информация, что эти двое выпивали с главным подозреваемым по делу об убийстве, да еще стрелявшем в милиционеров.

– Перестрелка на Струся? – спросил Кравцов.

– Ты хорошо информирован.

– Весь город только об этом и говорит. Трудно не узнать. Люди любят обсуждать сенсации.

Мартинковский ничего не ответил. Он стал рукой отгребать воду, как будто собрался отплывать. Кравцов понял, что милиционер больше ничего не скажет о перестрелке, потому что не хочет раскрывать тайну следствия.

– Я посмотрю, что можно сделать. А сейчас проверим твою форму, Фред Станиславович. Как насчет стометровки?

– Давай, друг, – ответил Мартинковский и сильно оттолкнулся от бортика. Он знал, что у него нет шансов с заботившимся о физической кондиции и регулярно тренировавшимся в бассейне «Олимпия» Кравцовым, но нужно было попытаться как-то проплыть эту дистанцию.

Глава 8

г. Познань, 12 марта, 7:15

Лазаревский рынок – особенное место. Если бы окруженная историческими постройками площадь, с широким проходом на улицу Глоговскую на юго-западе, находилась, например, в Антверпене или даже ближе, в Кельне, она могла бы быть центром элитного района. Увы… Это была Познань. Прежних владельцев красивых домов выселили еще в конце 40-х, а в просторные квартиры заселили семьи, приехавшие в столицу Великой Польши на работу. Мещанский район с богатыми традициями быстро превратился в пролетарский район, а затем и в люмпен-пролетарский, местные жители, если они вообще брались за работу, иногда занимались мелкой торговлей, а заработанные средства тратили на удовлетворение элементарных потребностей, прежде всего, утоление жажды. Центром подобного рода деятельности был Лазаревский рынок. Именно здесь продавалось все, что годилось на продажу. На Лазаревском рынке можно было найти все, что угодно. В последнее время здесь появлялось все больше западной техники, вытеснявшей электронику из Советского Союза. Все эти переливающиеся разноцветными огоньками новинки капиталистической технической мысли можно было купить за злотые, а не за чеки банка ПКО, как в сети магазинов «Певекс» или «Балтона».

Старшему лейтенанту Веславу Адамскому каждый день рано утром приходилось идти по рынку, чтобы добраться на улицу Глоговскую, где была остановка трамвая, отвозившего его на работу. Он жил неподалеку, здесь он родился и вырос. Неудивительно, что он почти всех здесь знал. Люди, торговавшие на Лазаревском рынке, также хорошо его знали. Они знали, где он работает, и даже чувствовали нечто наподобие уважения к нему. Этот милиционер никогда им не мешал. Он тихонько пробирался по рынку, иногда что-нибудь покупал, но никогда не вмешивался в происходящее, жизнь даже рядом с милиционером могла быть сносной, подчинявшейся лишь законам нелегальной торговли.

Вчера после совещания у майора Мартинковского Адамский проделал большой объем работы. Он обзвонил почти все больницы, поликлиники, комиссариаты милиции на трассе до Катовиц. За целый день он немногого добился, потому что никто не слышал о раненом или убитом мужчине в железнодорожной форме. Вечером он наткнулся на дежурного в Ключборке. Тот сообщил, что разыскиваемый мужчина действительно находится в местном морге. Адамский настоял, чтобы в Воеводский комиссариат в Познани было отправлено сообщение по телексу. Его содержание старшему лейтенанту пришлось самому продиктовать дежурному в Ключборке, потому что тот сказал, что он сейчас один, а такое сообщение может сформулировать только кто-нибудь из офицеров. Адамский объяснил ему, что он офицер из Воеводского комиссариата и поэтому знает, какую информацию должно содержать сообщение.

Этот документ был нужен, чтобы майор мог быстро организовать опознание, а Адамский мог приобщить его к материалам дела с пометкой, кто обнаружил тело разыскиваемого. Старший лейтенант любил аккуратно составленные служебные записки, правильно заполненные формуляры и порядок в материалах дела, к расследованию которого его привлекали. Именно благодаря своей прусской дотошности несколько лет назад он попал в уголовный розыск после того, как в руки Мартинковского попали материалы дела насильника из Мораска, которое вел Адамский. Мартинковский терпеть не мог бумажную работу, такой аккуратист был для него настоящим подарком судьбы. С тех пор в бумагах отдела воцарился порядок, кроме того, сотрудник, ответственный за документацию, всегда помнил, что в какой папке находится.

Проходя по Лазаревскому рынку, старший лейтенант краем глаза поглядывал на толпившихся здесь людей. Возле пересекавшей площадь низкой бетонной стены, на которой раскладывали свои товары мелкие торговцы, он заметил лысую голову мужчины в военной куртке цвета хаки. Лысый постоянно наклонялся и исчезал в окружавшей его толпе жестикулирующих мужчин.

Адамский усмехнулся. Он хорошо знал, чем они занимаются. Они играли в карты, а лысый, Оло Голона, как его называли местные, был в этой игре крупье.

– Черная проигрывает, красная выигрывает! – выкрикивал Оло. – Кладешь, открываешь и деньги забираешь, – говорил он стихами, убеждая наивных простаков делать ставки.

Старший лейтенант пробрался сквозь толпу игроков и остановился напротив раздающего. Голона посмотрел на Адамского и неохотно спрятал карты в карман курки:

– В связи с визитом милиции показ карточных фокусов отменяется.

Толпа растворилась, словно по мановению волшебной палочки, на месте остались только милиционер и картежник. Он вынул сигарету, закурил, а затем сел на перевернутую вверх дном мусорную урну, использовавшуюся в качестве карточного стола.

– Ну зачем ты, Весек, мешаешь мне вести бизнес. Столько лохов можно было развести, неделю не пришлось бы работать.

Голона мог себе позволить так разговаривать с милиционером, они были знакомы с детства, учились в одном классе в начальной школе и сейчас жили в одном доме. Увидев другого милиционера, например, участкового Обрембского, он давно бы убежал, но Адамского он не боялся. Тот похлопал его по плечу и дружески улыбнулся:

– Еще отыграешься. У меня к тебе важное дело, я хотел с тобой поговорить о твоем участковом, которого подстрелили в двух шагах отсюда.

– Как он? – поинтересовался Голона, как многие местные, немного беспокоившийся за «своего» милиционера.

– Умирать еще не собирается, жить будет и скоро вернется на район, так что пусть местные не радуются. Я хотел тебе кое-что сказать. Мы разыскиваем того, кто его ранил, и мы уже совсем близко подобрались. Нам нужно узнать, кто 8 марта возвращался ночным рейсом «Беролины». Тот, кто тогда ехал, стрелял в Обрембского. Я имею в виду проводника этого поезда. Кто-то должен был его видеть.

– Проводника в поезде легко заметить, но пассажиры этого рейса мало что видят, потому что много пьют, когда возвращаются домой.

– Но их путь обычно заканчивается на Лазаревском рынке с товаром из Германии. Если бы ты мог шепнуть здесь и там, что мы разыскиваем всех, кто тогда ехал. Ты ведь можешь нам помочь. Коллеги Обрембского не забудут того, кто им помог. Ну и вознаграждение для такого человека найдется…

С вознаграждением я, наверное, погорячился, подумал старший лейтенант, но, возможно, это поможет. Пусть сначала кто-нибудь отзовется, а потом уже будем думать о вознаграждении.

– Вознаграждение, говоришь? – проглотил наживку Оло, почесав лысую голову. – Почему нет, могу нашептать, тем более люди на нас смотрят, потом обязательно спросят, о чем это я посреди Лазаря с милицией болтаю.

Мимо них пробежала с высунутым языком собака коричневого цвета и помчалась в сторону стаи голубей, ожидавших неподалеку на траве своей ежедневной порции хлеба, которым их кормили местные пенсионеры. Дворняга налетела на стаю с громким лаем, но ей не удалось поймать ни одной птицы, все они успели взмыть в воздух.

– Ты видел? – спросил Оло милиционера, но Адамский уже скрылся в толпе.

г. Катовице, 8:20

Старший рядовой Мариуш Блашковский удобно расположился на стуле и посмотрел на стоявший перед ним стакан чая. Брошенный в кипяток пакетик чая быстрого заваривания постепенно окрашивал воду в коричневый цвет.

Интересно, подумал Блашковский, почему у этого чая нет названия. Все эти дешевые сорта как-то назывались. Был чай улун, мадрас и юнан, а этот был просто чаем быстрого заваривания. Как будто у того, кто придумывал названия продуктов, закончились идеи, и остался лишь способ приготовления.

Блашковскому не нужен был чай, чтобы активизировать деятельность мозга. Он пил его, потому что любил сладкое. Ему неудобно было есть сахар ложечкой из банки, поэтому он довольствовался даже второсортным чаем, лишь бы в нем было много сахара.

Алюминиевой ложечкой он вынул пакетик из стакана и открутил металлическую крышку на банке из-под огурцов, в которой старший лейтенант Пытлок хранил сахар. Он осмотрелся вокруг, как будто опасаясь, что кто-то может заметить его не слишком мужское поведение. Но он был один в кабинете, ни у кого из работавших здесь офицеров не было привычки приходить на работу так рано. Он быстро насыпал в стакан шесть ложек сахара и размешал. Теперь можно было приступать к работе. Перед ним лежала пухлая папка с материалами дела. Со вчерашнего дня, то есть с момента, когда они с младшим лейтенантом Олькевичем приехали в Катовице, он сидел над этими бумагами. Это были материалы дела, касавшегося убийства железнодорожника, тело которого с отрезанной кистью было найдено в микрорайоне Охойец в Катовицах. К вечеру он прочитал все от корки до корки, а сегодня должен был провести более тщательный анализ. Изучая документы, он записывал замечания и выводы в свою тетрадь. Он отмечал каждую деталь, не вписывавшуюся в общую картину и казавшуюся странной. Вчера он очень гордился своими записями, но сегодня после того, как их просмотрел, он пришел к выводу, что это ерунда, какие-то неточности в адресах допрошенных лиц, перепутанные даты, неправильно записанные фамилии. То, что вчера казалось ему важным, сегодня выглядело как обычная неразбериха в бумагах в ходе следствия.

Расследование дела не привело к каким-либо результатам. Виновный не был найден, не удалось установить подозреваемых. Правда, в рапорте упоминался человек, который, по мнению проводившего расследование старшего лейтенанта Альберта Трульки, мог каким-то образом быть связан с гибелью своего друга и коллеги по работе, но Блашковскому казалось маловероятным, чтобы именно этот человек был причастен к смерти железнодорожника. Этому противоречила логика развития событий.

Убитого звали Ежи Кавулок. Он был одним из двух проводников, обслуживавших поезд, следовавший из Катовиц в Вену. Накануне своей смерти железнодорожник возвращался поздно вечером из столицы Австрии и, как утверждал его коллега, начальник поезда Мариан Клюта, после работы Кавулок поехал домой. Мужчины расстались на надземном переходе над путями возле вокзала в Катовицах. Кавулок сошел вниз по ступенькам к автобусной остановке, а Клюта, проживавший в Семеновицах Силезских, пошел по переходу к остановке трамвая. Со слов Клюты, это был последний раз, когда они виделись. Кавулок, который должен был ехать от вокзала автобусом № 296 или № 297, не добрался до дома. Милиционерам, проводившим расследование, удалось установить, что железнодорожник сел в автобус № 297 и вышел на улице генерала Вальтера Янке, то есть в своем микрорайоне, в трехстах метрах от дома. И больше в живых его никто не видел. Из материалов дела следовало, что убийца, скорее всего, встретился со своей жертвой рядом с баром «У Плюты». По какой-то причине Кавулок пошел с ним в близлежащие заросли, где обычно распивали спиртное местные алкоголики, и там был убит. Вывод напрашивался сам собой: железнодорожник знал человека, с которым он пошел. Старший лейтенант Трулька предположил, что это мог быть Клюта, у которого не было алиби на этот вечер. Хоть он утверждал, что поехал домой, он не сразу туда попал, потому что сначала зашел выпить пива в бар рядом с телецентром в Быткове. Так, по крайней мере, он сказал, но никто из персонала бара и его посетителей не мог вспомнить Клюту, якобы сидевшего там до закрытия, то есть до полуночи. Только тогда он вернулся домой, что подтвердили его жена Габриелла и сосед, выгуливавший собаку во дворе. То, что у него не было алиби, показалось подозрительным старшему лейтенанту Трульке. Он задержал Клюту на 48 часов до выяснения обстоятельств, но прокурор не нашел оснований для ареста, и подозреваемого отпустили. Тем более следователь не нашел каких-либо правдоподобных мотивов преступления. Расследование продолжалось еще какое-то время по инерции, чтобы в конце концов застопориться. Правда, еще не было вынесено постановление о прекращении производства, но это был лишь вопрос времени, вскоре старший лейтенант Трулька решит, что незачем нераскрытому делу пылиться на его столе.

В ходе расследования было допрошено несколько коллег по работе Кавулока, его знакомые, соседи и родственники. Из показаний следовало, что он был порядочным, доброжелательным человеком, у которого не было врагов. Наоборот, многие очень лестно о нем отзывались. Как оказалось, многим из них он привозил импортную технику по доступной цене. Он немного на этом зарабатывал, утверждали люди. Его не нужно было особо упрашивать. Он сам обещал, что привезет видеомагнитофон или радиоприемник. Привозил и продавал по сходной цене. Одним словом, хороший человек.

Как оказалось, все допрошенные знакомые и родственники купили у Кавулока что-нибудь из электротехники.

Блашковский сначала не обратил на это внимания, но что-то его беспокоило в этих показаниях. Беспокоило так сильно, что утром он начал именно с показаний людей, связанных с Кавулоком. Он прочитал все показания еще раз, потом еще…

– Какой же я дурак, – сказал старший рядовой Мариуш Блашковский, ударив себя рукой по лбу. Как старший лейтенант Трулька мог этого не заметить, удивился он. Убитый железнодорожник был настоящей фирмой-импортером. Если все допрошенные по этому делу были счастливыми обладателями магнитофонов или телевизоров, привезенных Кавулоком, вполне вероятно, что таких людей намного больше, подумал Блашковский. Человек ввозил в Польшу технику и неплохо на этом зарабатывал. Значит, была причина его устранить, потому что сейчас на технике можно делать большие деньги, а завистливые конкуренты всегда найдутся.

8:30

– Черт, – сказал Альберт Трулька и раздраженно ударил пультом по столу. Пластиковая крышка отвалилась, и на стол выкатились две красные батарейки R-14 «Центра». Милиционер, пытавшийся таким нетипичным образом оживить пульт фирмы «Панасоникс», мысленно выругался еще раз, а потом медленно сполз с кровати. Он хотел включить видеомагнитофон, чтобы посмотреть приключения Рэмбо, но ему пришлось идти к телевизору. Он хотел вернуться к настоящей, полной эмоций жизни благодаря фильму, который он не смог вчера досмотреть до конца. Конечно, подвиги Рэмбо, сражавшегося с русскими в Афганистане, были увлекательными, но и в обычной жизни были свои законы. Один из них был очень простым и универсальным: никто не в состоянии выпить больше, чем весит. Трулька тоже не смог выпить все пиво. Он остановился на пятнадцатой бутылке, уснув в тот момент, когда Джон Рэмбо пытался сбить советский вертолет. Трулька не знал, сбил он его или нет. Неровной походкой он подошел к телевизору, включил его, а затем – видеомагнитофон. Когда появилась картинка, он вернулся в постель, взяв перед этим очередную бутылку пива «Тыске» из ящика, стоявшего под столом на кухне, и красно-белую пачку сигарет «Клубных», лежавшую на комоде. С выпивкой и сигаретами он удобно расположился на кровати. Он мог спокойно посмотреть фильм, потому что сегодня у него был выходной. В последнее время у него было много выходных, он чаще сидел на больничном, чем ходил на работу. Он не был серьезно болен. Его немного беспокоила спина, и благодаря этому он без проблем мог взять больничный, который ему выписывал Павляк, знакомый врач поликлиники в микрорайоне Тысячелетия. Он хорошо его знал, потому что оба жили в одной «кукурузе», то есть в одной из модернистских высоток 70-х годов, формой напоминавших кукурузный початок.

Павляк, который был в курсе состояния здоровья соседа, выдавал ему больничный, когда тот просил его об этом. В последнее время он обращался с такой просьбой все чаще, так как работа в Гражданской милиции, хоть и была полезной, потому что открывала перед ним многие двери, мешала вести бизнес. Она требовала слишком много времени, а его у начинающего бизнесмена Трульки было в обрез. Все указывало на то, что его несмелые начинания со временем могут стать хорошим источником дохода. Трулька почувствовал это с того самого момента, когда ему поручили выяснить обстоятельства убийства одного железнодорожника. Прежде, чем Трулька их выяснил, он наткнулся на что-то, что полностью изменило его мировоззрение всего за несколько минут. Из любопытства он заглянул на чердак дома убитого железнодорожника. Он остановился как вкопанный: помещение от пола до потолка было забито импортной техникой. Не было сомнений, что она попала в страну нелегально. Никто, кроме Центрального управления внешней торговли, не имел права ввозить в Польшу такое большое количество техники из-за «железного занавеса». Цветные коробки с названиями мировых брендов говорили сами за себя. Сначала Трулька хотел сообщить о своей находке и очевидном успехе начальнику отдела, но потом задумался, сколько это все стоит. Он посчитал в уме, и получилось, что целое состояние. Он не доложил начальству. Оставался вопрос, откуда все это взялось. Потому что Кавулок, одинокий 50-летний мужчина, на своих плечах не мог все это принести в дом.

Тогда Трулька вспомнил о коллеге Кавулока, проводнике поезда Клюте. Не может быть, думал старший лейтенант, чтобы ездивший вместе с ним в Австрию мужчина не знал об этом бизнесе. Он не ошибся.

На следующий день вечером Трулька уже ожидал на перроне Клюту, возвращавшегося из Вены. Прямо с вокзала, без каких-либо объяснений, он отвез его на служебном «Фиате» в дом Кавулока. Убитый жил в небольшом довоенном домике на улице, прилегающей к улице генерала Янке. Милиционер отвел железнодорожника на чердак и потребовал объяснений.

Сначала Клюта пытался увиливать, но старший лейтенант был ему не по зубам. Милиционер прижал его, дав понять, как ему будет жаль, если таким дорогим товаром заинтересуется социалистическая справедливость. Клюта понял намек. Он подробно рассказал о том, как в течение двух лет они с Кавулоком занимались бизнесом, который был настоящей золотой жилой. Дела шли хорошо, но три месяца назад к Клюте подошел какой-то человек, нагло предложивший свою помощь. Он, конечно, сразу послал его куда подальше, но тот не сдавался и стал угрожать. Он сказал, когда ему не будет хватать рабочих рук, он сам его найдет. Тогда железнодорожник не придал значения этим словам, но неожиданно угроза стала реальностью. Он не только потерял партнера по бизнесу, но и стал опасаться за свою жизнь. Он перестал возить товар из Австрии. Но проблемы не закончились. Месяц назад на вокзале в Катовицах его остановил человек, сказавший, что уже есть рабочие руки. Клюта испугался и скрылся в подземном переходе под вокзалом. Но за ним никто не бежал.

Старший лейтенант Трулька лежал в постели и пил пиво, а потом прикурил от спички очередную сигарету из пачки «Клубных». Сквозь клубы дыма он посмотрел на мускулистого Рэмбо, обвешанного патронными лентами и стрелявшего из автомата в коммунистов.

– А я добью вас импортной техникой. Ваша убогая экономика сама развалится, – пробормотал старший лейтенант, немного удивившись, насколько ослабели его ораторские способности. Он лег на грязную подушку и закрыл глаза в тот момент, когда Джон Рэмбо начал стрелять по вертолету. Он опять не узнал, чем закончился этот бой.

г. Познань, 9:15

– Алло, алло… говорит Мартинковский из воеводского комиссариата в Познани. Да, Мартинковский, майор комиссариата в Познани. Я говорю со старшим лейтенантом Мартынюком? Да, речь идет о сообщении, отправленном вашим комиссариатом об обнаружении тела на путях. Да, оно у меня. Не тело, а сообщение. Я звоню именно по этому вопросу… – В телефонной трубке послышался протяжный писк, потом что-то затрещало и наконец раздался голос телефонистки междугородней телефонной станции:

– Алло, вы говорите?

– Да, мы говорим, а что?

– Алло, вы говорите? – повторила раздраженно женщина, вероятно, не услышавшая ответа Мартинковского.

– Я же вам сказал, – крикнул в трубку Фред, разозлившись на телефонистку, бесцеремонно прервавшую разговор, чтобы проверить загруженность линии. – Отключитесь, черт возьми, и дайте нам поговорить. Это служебный звонок из воеводского комиссариата… Вы еще там, старший лейтенант?

На другом конце провода послышался тихий голос Мартынюка.

– Послушайте, я прошу вас как можно быстрее сделать фотографии убитого железнодорожника и отправить их нам. Как это у вас нет фотографа? Ну так приведите кого-нибудь из города, пусть сделает фотографии. А когда их проявите, отправьте служебную машину, пусть кто-нибудь привезет их в Познань. Фотографии лица, нужно опознать труп. Когда сделаете фотографии, отправьте машину с этими фотографиями… Да, конечно, с водителем… Нет ни одной исправной машины? Ладно, передайте фотографии начальнику поезда на Познань. Да, ближайшим рейсом. Не волнуйтесь. Как-нибудь найдем на вокзале… Ладно, буду ждать от вас новостей.

Майор Мартинковский положил трубку и отер пот со лба. Он посмотрел на Гжегожа Коваля, сидевшего перед ним на стуле и внимательно наблюдавшего за своим начальником.

– У них нет фотографа, – объяснил сержанту Мартинковский. – Этот старший лейтенант, с которым я разговаривал, какой-то идиот. Представь себе, он сказал, раз у них нет фотографа, они могут арендовать катафалк и привезти нам тело.

– Весело, – рассмеялся Коваль. – Если фотографии сделает какой-нибудь местный специалист по свадьбам и крестинам, он может так отретушировать и приукрасить убитого, что мы его не опознаем.

– Мартынюк сказал, что они отправят нам пленку, не будут проявлять фотографии, чтобы было быстрее, если мы так спешим. Он еще сказал, что сообщение следовало отправить сегодня только после согласования с их комиссаром, но его отправили вчера, потому что какой-то старший лейтенант из воеводского комиссариата сказал быстро его написать, а потом составлять по форме новый документ.

– Адамский до них добрался, – сказал Коваль, догадавшись, кто мог заставить провинциального милиционера отправить сообщение по телексу.

– Конечно, он. Этот может заставить кого угодно. У него обязательно должна быть бумажка. Сообщение с пометкой Адамского я обнаружил сегодня утром на своем столе.

– Насчет фотографий не беспокойтесь. Даже если они разрисуют его помадой и накрасят глаза, я все равно его узнаю. Эту квадратную рожу я до конца жизни не забуду.

Сержант Коваль был на больничном. Сегодня утром он был на Лютицкой. Ему наложили новую повязку, а врач еще раз внимательно осмотрел рану. Он заверил сержанта, что все хорошо заживает. Впрочем, повреждение не было серьезным, пуля лишь оцарапала кожу над ухом. Если бы она пролетела ниже, Коваль потерял бы ухо, а еще нескольких миллиметров хватило бы, чтобы его уже не было в живых.

– Не тратьте деньги на то, чтобы выпить за свое здоровье, лучше отдайте их на мессу, потому что это настоящее чудо, что вы остались живы, – сказал врач Петровский, осматривавший его голову. Коваль принял это близко к сердцу и решил, что пойдет к знакомому священнику. Его одноклассник был викарием в Вильде. Он пообещал себе, что как только окончательно поправится, навестит его и попросит помолиться за его милицейскую душу. Он знал, что священник Мизерский не откажет. С ним можно было договориться. Коваль не раз устраивал через него крестины детей своих друзей. Главное, что его школьный друг умел хранить секреты, если бы информация о крестинах детей милиционеров просочилась наружу и стала известна органам, у отца ребенка были бы проблемы на работе, вплоть до увольнения.

Но благодарственная месса могла подождать. Сначала Коваль решил узнать в комиссариате, что слышно, и нашелся ли стрелявший в него бандит. Он хотел поговорить с ним лично. Впрочем, еще вчера некоторые коллеги предложили свою помощь и особый подход во время допроса. Когда Коваль появился в отделе, в коридоре он столкнулся с майором Мартинковским. Фред пригласил его в свой кабинет и сообщил ему радостную новость:

– Я получил сообщение из Ключборка. Там обнаружили труп в железнодорожной форме. У мужчины два огнестрельных ранения. Одна пуля застряла в руке, а вторая в брюшной полости.

– Значит, я в него попал, – обрадовался сержант Гжегож Коваль. Но вдруг ему стало грустно, потому что допрос отменялся.

10:30

Раймонд Дутка жил в двухкомнатной квартире в старом доме XIX века на пересечении улиц Хвялковского и Заводской. Он получил ее в наследство от своих родителей. После войны отец Раймонда Дутки, Эдмунд Дутка, слесарь, работавший на железной дороге, получил ее от государства. Не особо комфортная квартира, но такое жилье в центре города по местным меркам было настоящей роскошью. Квартира находилась на пятом этаже, поэтому Раймонду с его солидным весом приходилось несколько раз в день подниматься вверх по лестнице. Проблемой была также доставка угля в квартиру, когда становилось холодно, нужно было топить печи. Когда-то, еще при жизни матери Раймонда, топили также кухонную печь. Но после ее смерти печь окончательно погасла, потому что сын не любил готовить. Он кипятил воду для чая кипятильником, а горячие блюда ел в городе. Проблема печного отопления в квартире была решена, когда смотрителем дома стал Генек. Он получил работу в доме благодаря знакомствам Дутки. Генек, пожилой рецидивист на закате карьеры, как раз отмотал очередной срок. Он отсидел 10 лет в Равиче за убийство в состоянии аффекта, и после освобождения у него не было шансов вернуться в лоно социалистического общества. Он мог лишь мечтать о нормальной работе, никто не хотел нанимать бывшего преступника. Он приехал в Вильду в свою прежнюю квартиру, но оказалось, что его жилье уже несколько лет принадлежит другому человеку. Деньги, заработанные в тюрьме, он решил пропить в пивной на Вроцлавской. Именно там он случайно встретил Раймонда, решившего опрокинуть кружку пива. Раймонд знал всех в Вильде и помнил его с давних пор. Он сказал ему прийти к нему домой, а потом отправил его на биржу труда. Там доброжелательная сотрудница, знакомая Дутки, вручила Генеку направление на работу в качестве смотрителя дома на пересечении улиц Хвялковского и Заводской. Так Генек стал уважаемым человеком.

Раймонду больше не нужно было беспокоиться по поводу того, кто принесет уголь и натопит печи. В лице Генека он получил преданного друга, готового на все ради него. Было еще кое-что, что их объединяло. К новому смотрителю дома сразу пришли двое серьезных мужчин из Службы безопасности. Они заставили его подписать согласие о сотрудничестве с органами и приказали отчитываться раз в неделю о том, какие настроения преобладают среди жителей. Генек пытался отказаться, но чекисты пригрозили ему, если он будет отпираться, они отошлют его обратно в Равич. Ему пришлось согласиться, но сразу после того, как они ушли, он побежал наверх и рассказал обо всем Раймонду. Для Дутки, зарабатывавшего деньги незаконным путем, все складывалось удачно. Теперь он мог влиять на отчеты органов, касающиеся его личности, а также людей со всей округи. Неудивительно, что вскоре он собственноручно стал писать доносы, избавив от неприятных обязанностей Генека, роль которого ограничивалась тем, что он ставил свою подпись.

– Здесь на пятом, видишь эти два окна вверху, выходящие на улицу? – Бродяк указал на здание на противоположной стороне улицы.

– Надеюсь, он дома, – произнес Толстый Ричи, посмотрев в том направлении.

– Нечего стоять, давай проверим, – сказал Мирек, бросив окурок на тротуар.

Перед подъездом стоял смотритель дома. Генек делал вид, что подметает. Он стоял и разглядывал прохожих. Эти двое сразу привлекли его внимание. Одетые в джинсовую фирменную одежду, они выглядели как валютчики. Этого большого Генек знал в лицо. Он вспомнил, что это Толстый Ричи, заправлявший валютным бизнесом в Познани. Когда они стали к нему приближаться, он немного удивился, но как человек, побывавший в разных ситуациях, он знал, как себя вести с такой важной персоной.

– Пан, – обратился к нему мужчина ростом ниже, рыжеволосый и веснушчатый. – Раймонд Дутка сейчас дома?

– Смотря, кто спрашивает, – ответил Генек, дав понять, что он не простак и не станет разговаривать с первым встречным. – Но для вас… – он понимающе подмигнул Ричи, – …он дома, в это время пан Раймонд еще спит. Ему не надо рано вставать, он на работу не ходит. Но с ним уже можно поговорить.

– Значит, обрадуется, когда нас увидит, – ухмыльнулся Ричи и пошел вперед.

– Пан Раймонд живет в двенадцатой квартире, на пятом этаже справа, – крикнул им вслед смотритель дома, после чего вернулся к прежнему занятию. Он оперся локтем о ручку метлы и замер на своем наблюдательном посту.

г. Катовице, 10:35

Дверь открылась, и в кабинет вошел веселый и довольный Теофиль Олькевич. За ним шел старший лейтенант Эрвин Пытлок. Сидевший за столом Мариуш Блашковский вскочил на ноги. Он хотел по уставу поприветствовать офицеров, но те лишь отмахнулись от него. Оба милиционера были в прекрасном расположении духа, еще не отойдя от вчерашнего. С Теофилем в помещение проник интенсивный запах «Пшемыславки», которой он пользовался, а точнее злоупотреблял ежедневно после бритья. Он обильно натирал одеколоном все лицо, пытаясь заглушить запах перегара. Блашковский должен был признать, что ночная попойка не сильно отразилась на лице Олькевича. У младшего лейтенанта был свежий и цветущий вид, чего нельзя было сказать о его друге Пытлоке. У него под глазами были черные круги, а кожа приобрела землистый оттенок.

– Ну, молодежь, мы со старшим лейтенантом уже все решили, и не только с ним, но и с подполковником, как его там, как твоего начальника зовут?

– Шафранек Рудольф, – подсказал ему Пытлок, усаживаясь за свой стол.

– Вот именно, Шафранек, подполковник, начальник старшего лейтенанта Пытлока. Мы были у него на совещании, и он дал добро на выяснение обстоятельств дела, а старший лейтенант будет командовать всей группой, то есть тобой и мной, здесь на месте.

– Ты что-нибудь нашел в этих бумагах? – спросил Пытлок, кивнув на кипу документов, разложенных на столе перед Блашковским. – Если нет, можешь их дальше изучать, нам с младшим лейтенантом нужно кое-что сделать.

– Вот именно, мы сейчас пойдем в одно место и, наверное, после обеда еще появимся, но сейчас нам нужно в город, – поддержал его Олькевич. Они действительно собирались пойти в город, но не в служебных целях. Пытлок хотел показать другу свое любимое заведение «Слупскую корчму» рядом со старым катовицким вокзалом. Корчма находилась недалеко от комиссариата.

– Пан старший лейтенант, – обратился к Пытлоку Блашковский. Оба старших милиционера, приготовившихся к выходу и уже стоявших в дверном проеме, повернулись как по команде. Они удивились, что молодой сотрудник что-то от них хотел и нагло отнимал у них время. Блашковский заметил их недовольные мины, но упорно продолжал:

– Это касается старшего лейтенанта Трульки.

– Трулька занимался этим железнодорожником, – вспомнил старший лейтенант Пытлок. – Что-то давно я его не видел. Он уже месяц на больничном, а может, и дольше.

– Жаль, – сказал Блашковский, – потому что я обнаружил кое-что, о чем его стоит расспросить…

– Это может подождать, – сказал Олькевич, которому хотелось быстрее уйти.

– О чем ты хотел его спросить? – заинтересовался Пытлок.

Теофиль фыркнул, недовольный, что его друг вместо того, чтобы проигнорировать Блашковского, подошел к столу, на котором были разложены материалы дела.

– Вот здесь, пан старший лейтенант, я нашел информацию и подумал, что в материалах дела что-то не так. Этот железнодорожник, убитый проводник, ездил по трассе до Вены. Почти как наш, ездивший берлинским поездом. Этот тоже выезжал за границу. Ежи Кавулок, как мне кажется, торговал техникой. Видеомагнитофоны, телевизоры, кассеты и тому подобное. У всех его знакомых были привезенные им товары. Это значит, что он неплохо зарабатывал на поездках в Австрию…

– Покажи, что ты там нашел. – Пытлок опустился на стул перед столом Блашковского.

– Вот здесь, пан старший лейтенант, посмотрите, Валасик Эдвард, сосед Кавулока, говорит, что купил у него стереосистему, а у другой соседки, некой Груцы Эльвиры, от него телевизор и видеомагнитофон, а знакомый, проживающий в микрорайоне Химик в Семеновицах Силезских, получил от него по доступной цене магнитофон и видеокамеру и теперь снимает свадьбы и первое причастие…

– Дай сюда. – Старший лейтенант наклонился над папкой, которую подсунул ему Блашковский. – Теофиль, подойди и посмотри, что он нашел.

Недовольный Олькевич подошел к столу и наклонился над документами.

– Это ведь может подождать? – пытался он спасти ситуацию, увидев, что инициатива ускользает из его рук. Но ни один из милиционеров не обратил внимания на его хныканье.

Блашковский быстро переворачивал страницы, показывая Пытлоку самые интересные фрагменты. Тот снял китель и повесил его на спинку стула, не отрывая взгляда от показаний свидетелей. Он не замечал, что Олькевич стал покашливать и притопывать. Изучение материалов дела полностью его поглотило.

– К черту такое расследование, – пробормотал разочарованный Теофиль и сел за соседний стол, поглядывая недобрым взглядом на двух милиционеров, забывших обо всем на свете. Надежда на очередную порцию выпивки с каждой минутой была все более призрачной, как белый парус в песне Алиции Маевской.

Старший лейтенант Пытлок посмотрел на Олькевича, широко улыбнулся и похвалил Блашковского.

– Ну, Теофиль, хорошего парня вы воспитали. Сейчас проверим, что с Трулькой, он еще работает у нас или нет, завтра утром нужно его навестить…

– Пан старший лейтенант, может, стоит поговорить еще с железнодорожником Клютой, – робко предложил Блашковский.

– Ты прав, с ним мы тоже поговорим.

г. Познань, 10:40

– Ладно, – сказал младший лейтенант Мацек, внимательно разглядывая мужчину, стоявшего возле дежурки. – Пока там посидите, а я узнаю, кто занимается этим делом.

Мужчина выглядел вполне нормально, но, несмотря на это, пришел в комиссариат и хотел сообщить о чем-то важном, как он сказал. Николай Мацек работал в Гражданской милиции уже 20 лет и часто видел людей, пытавшихся заинтересовать милицию своим вопросом. Чаще всего они мстили своим врагам: соседи доносили на соседей, мелкие преступники стучали на корешей. А больше всего было людей, сообщавших, что их только что ограбили. Но чтобы кто-то добровольно пришел в комиссариат и заявил, что он ехал поездом, в котором было совершено убийство, и хочет дать показания по этому делу, это было что-то новенькое, что не укладывалось в голове Мацека. Это, наверное, сумасшедший, пришел к выводу младший лейтенант, наблюдая краем глаза за мужчиной, усевшимся напротив дежурки на металлическом табурете. Какой нормальный человек захотел бы нарываться на неприятности, многочасовые допросы, а потом еще свидетельствовать в суде? Может, десять лет назад, во времена Герека, это было возможно. Наверное, тогда люди больше доверяли милиции. Но пережив военное положение, никто не хотел связываться с органами.

А этот человек пришел и сказал, что хочет дать показания по делу, о котором не знал никто, кроме сотрудников милиции. В газетах не было информации о том, что разыскиваются свидетели, даже я не знал об этом деле, а этот знает. Откуда он знает? Наверное, он как-то связан с убийством и теперь хочет сознаться, чтобы облегчить свою участь. Да, так и есть, решил младший лейтенант Мацек. Когда он пришел к такому выводу, он решил действовать. Он подошел ближе и позвал мужчину:

– Эй, вы, – кивнул он мужчине, – подойдите. То есть, уважаемый гражданин, подойдите сюда, – поправился младший лейтенант, вспомнив, что он сотрудник Гражданской милиции при исполнении.

Мужчина быстро приблизился к дежурке.

– Скажите, как вас зовут, мне надо вписать в журнал посещений.

– Кароль Вуйтик.

– Сын?

– У меня нет сына, у меня дочь…

– Сын отца, я спрашиваю.

– Какой сын?

– Не какой, а кого вы сын, я спрашиваю, как звали вашего отца.

– Вуйтик.

– Не морочьте мне голову, если вы Вуйтик, понятно, что и он тоже, я хочу знать его имя.

– Мечислав.

– Ну вот. – Младший лейтенант записал. – Пройдите внутрь, – сказал милиционер, кивнув головой на дверь, ведущую в комиссариат. Он нажал на кнопку, открывающую электромагнитную дверь. Застекленная алюминиевая дверь открылась, и Вуйтик вошел внутрь.

– Сядьте на скамейку и подождите, пока кто-нибудь придет за вами, – проинструктировал милиционер входящего, а когда дверь за ним закрылась, схватился за телефонную трубку:

– Говорит дежурный, дай мне кого-нибудь покараулить клиента, он ждет, пока его допросят. Пусть посидит с ним на всякий случай, чтобы он не передумал давать показания.

Довольный собой младший лейтенант положил трубку. Подождал еще минуту, наблюдая за Вуйтиком, показавшимся в коридоре, и только после того, как увидел, что рядом с ним садится рядовой моторизованных отрядов милиции, снова позвонил:

– Говорит дежурный Мацек, младший лейтенант. Я могу поговорить с майором Мартинковским? Пан майор, докладываю, что у меня здесь мужчина, некий Вуйтик Кароль, сын Мечислава, он сообщил, что ехал поездом из Берлина, где убили железнодорожника, и хочет рассказать, что он видел. Так точно, пан майор, сейчас скажу привести его наверх. Может, на него наручники надеть? Так точно, никаких наручников.

Удивленный младший лейтенант положил трубку и дал знать конвоиру, чтобы он отвел мужчину наверх. Не успел он прийти в себя, как мир вновь его удивил: следующий человек остановился возле дежурки и сказал, что он ехал 8 марта «Беролиной». До конца дежурства милиционер успел удивиться еще двенадцать раз.

10:45

Раймонд Дутка, известный в Вильде как Раймонд Ливер, не смел даже пошевелиться. Рыжий ударил его в лицо так сильно, что в голове Ливера закружились все звезды, существующие во Вселенной. Хоть сам он не был слабаком и мог врезать любому, сейчас он предпочитал не рисковать. Сначала он не принял рыжего всерьез, и это не привело ни к чему хорошему. Он думал, что достаточно расправиться с гостем покрупнее, то есть с Толстым Ричи. Когда ситуация стала осложняться, и он исчерпал все аргументы, он решил действовать.

Они сидели на кухне за столом у окна: Раймонд с правой стороны, посредине расселся Ричи, а в углу между столом и стеной присел рыжий. Ливер оценил ситуацию. До входной двери было всего пять шагов. Быстрое нападение и прыжок в сторону дверного проема могли его спасти. Он был зол на себя за то, что его так легко застали врасплох. Он лежал в постели и думал, что получится из совместного предприятия с Каролем Яскулой из Хвалишево. Они собирались вместе превратить салон телевизоров, владельцем которого был Яскула, в магазин с комиссионным отделом. Раймонд должен был позаботиться о доставке качественного товара. Яскула мог не волноваться, потому что Раймонд Ливер уже был известным в Познани поставщиком техники с Запада. Он лежал и подсчитывал в уме прибыль. С Каролем они договорились встретиться в двенадцать в «Медоварне у Райцев» на Старом Рынке. Поэтому он мог еще немного полежать. Вдруг раздался стук в дверь. Ему не хотелось вставать и идти ее открывать. У него не было желания встречаться с непрошеными гостями, не позавтракав, поэтому он решил не двигаться. Каково же было его удивление, когда он услышал, что дверь его квартиры открывается, а спустя секунду в его спальню вошли двое мужчин. Раймонд не мог поверить своим глазам. Перед ним стоял со злобным выражением лица человек, который сейчас должен сидеть на Млынской, – Ричард Грубинский, которого все называли Толстым Ричи. Из-за его плеча выглядывал рыжий приятель Грубинского, милиционер Бродяк.

– Смотри, Мирек, – обратился к другу Толстый, – как некоторым везет. Могут валяться в постели, когда остальным приходиться работать.

– Но все хорошее когда-нибудь кончается, – ухмыльнулся Мирек и бесцеремонно стянул с Раймонда одеяло. – Хватит бездельничать, пан Раймонд, пора вставать.

– Пойдемте поболтаем, – сказал Толстый Ричи и пошел на кухню. Раймонду пришлось встать и послушно пойти за гостями.

Они сели за кухонный стол. Хозяин квартиры хотел что-то сказать, но Ричи остановил его, вытянув вперед руку:

– Дела обстоят следующим образом. Милиция пригласила меня на разговор. Оказалось, что все благодаря вам. Поэтому сейчас я прошу объяснить, почему вы на меня настучали. Советую говорить правду, пока я вежливо прошу, а если нет, поговорим по-другому. И еще одно, мой друг Мирек присутствует здесь неофициально, а не по службе.

Разговор тянулся, как жевательная резинка «Дональд», а Раймонд все это время усиленно думал, как выйти из сложившейся ситуации. В конце концов он решил наброситься на Толстого и вместе с табуретом, на котором тот сидел, перевернуть его так, чтобы падая он перерезал путь рыжему. Все почти получилось, но Раймонд недооценил Бродяка.

Мирек вообще не вмешивался в разговор. Говорил только Ричи, а он пытался доступно объяснить, почему он сдал его милиции. Ричи спрашивал, а Раймонд отвечал, пытаясь убедить Грубинского, что он не мог поступить иначе. Но время шло, а его доводы никак не доходили до Ричи. Рыжий производил такое впечатление, как будто то, что происходило вокруг, совсем его не волнует. У него слипались глаза, и он часто зевал. Раймонду казалось, что милиционер скоро уснет. Он решил, что дождется этого момента. Когда Ричи потянулся за очередной сигаретой из пачки «Мальборо», лежавшей на столе, а рыжий уже минуту не открывал глаза, Раймонд принял решение. Со скоростью, невероятной для его стокилограммовой туши, он сорвался со стула и обеими руками толкнул Толстого. Ричи зашатался на табурете, а затем рухнул на пол. Ливер перескочил через него и двинулся в сторону двери, но не успел. Он вдруг почувствовал, что какая-то сила притягивает его к полу. Бродяк, который еще секунду назад, казалось, был в бессознательном состоянии, в тот момент, когда Раймонд перепрыгивал через лежащего Ричи, молниеносно вскочил со стула и, бросившись вперед, схватил Ливера за ноги. Тот всем своим весом упал на пол. Рыжий уперся коленом в его огромный живот и нанес сокрушительный удар в лицо. Именно тогда Раймонд увидел перед глазами все звезды, существующие во Вселенной.

Не прошло и минуты, как хозяин квартиры сидел на стуле посреди кухни с руками, скованными наручниками за спинкой.

– Попробуй только дернись, – пригрозил ему Бродяк, поэтому Раймонд не смел даже пошевелиться.

Он решил переждать. Помощь в конце концов должна была прийти.

11:00

– Я тогда ехал из Западного Берлина, вы ведь знаете, пан майор, что происходит в этом поезде. Как только люди садятся, начинается застолье. Все много пьют, потому что скоро граница, сначала ГДР, а потом наша. В поезд заходят немцы, но их не интересует, что везут пассажиры. Они ищут валюту или антисоциалистическую пропаганду. Но ничего не находят, зачем кому такой мусор. На этом ведь не заработаешь. А после них появляются наши. С этими хуже всего, потому что у немногих есть связи с таможенниками, а если находится такой человек, тогда можно спокойно ехать. Чаще всего проверяют выборочно, очень редко проверяют всех. Поэтому люди предпочитают выпить, чтобы легче было пережить стресс. Я тоже с попутчиками в купе начал пить еще в Берлине, а потом, когда проснулся, мы уже были в Польше, как проверяли, я не помню, много выпил, но меня, наверное, не трясли. Когда я проснулся, мне захотелось в туалет, и я пошел. Когда я был уже в конце коридора, мне пришлось протискиваться через багаж, лежавший возле туалета, и тогда я увидел этих железнодорожников. Они пришли из другого вагона и шли в мою сторону, я подумал, что надо уступить им дорогу. Но они не пошли по коридору, а свернули влево, низкорослый вошел в туалет первым, а за ним большой, и там они закрылись. А я как дурак остался стоять в коридоре. А что мне было делать, когда мочевой пузырь разрывался, я побежал в туалет в другом вагоне. Когда я вышел из него, облегчившись, они, наверное, еще были внутри, потому что на ручке висела красная табличка, как будто туалет занят.

– Вы их хорошо рассмотрели? – спросил майор Мартинковский.

– Я их видел, как вас сейчас, только здесь светло, а освещение в поезде не очень.

– Скажите, как они выглядели, то есть как себя вели, о чем разговаривали?

– Они не разговаривали, низкий шел впереди, открыл дверь и вошел туда.

– Вспомните, он сам вошел или тот второй помог ему, может, затолкал внутрь.

– Нет. Тот сам вошел, я тогда очень разозлился, что он влез без очереди, а уже потом вошел второй.

– Точно? – у милиционера все еще были сомнения.

– Точно, пан майор, когда тот первым вошел, второй еще обернулся и закрыл двери между вагонами, наверное, чтобы не было сквозняка. И только после этого он пошел за первым, и, когда вошел, закрыл дверь изнутри, я слышал.

– Скажите, как выглядел второй мужчина? – вмешался в разговор сидевший рядом сержант Коваль.

– Первый был низкого роста, – задумался Вуйтик, – а второй такой большой, жирдяй…

– Какого цвета волосы у него были? – расспрашивал дальше Коваль.

– Этого я не знаю, у него на голове была фуражка, и в коридоре было темно, но усы у него были темные…

– У него были усы? – удивился сержант.

– Точно были, но какого цвета, не знаю, темные, может, даже черные, точно не светлые. Они были такие длинные… – мужчина пытался подобрать подходящее слово, чтобы описать усы железнодорожника. – Такие, – он почесал макушку, – как носит Валенса.

В кабинете стало тихо. Оба милиционера посмотрели друг на друга, первым отозвался Мартинковский:

– Спасибо вам за то, что вы пришли. Вы нам очень помогли. У меня к вам еще одна просьба. Сейчас сотрудник отведет вас к нашему художнику. Я хотел бы, чтобы вы с ним вместе составили портрет второго железнодорожника. Он покажет вам в каталоге разные части лица, а вы выберете подходящие под описание.

Вуйтик неуверенно посмотрел на милиционеров, как будто его что-то беспокоило. Заметив это, Мартинковский спросил:

– Что-то еще, пан Вуйтик? Что-то вспомнили?

– Я насчет вознаграждения.

– Какого вознаграждения? – удивился майор.

– В Лазаре люди болтали, что тот, кто поможет следствию, получит вознаграждение.

Вскоре в кабинете появился вызванный Мартинковским дежурный и вывел довольного Вуйтика, которого заверили, что он первый в очереди на получение вознаграждения.

– Что ты об этом думаешь? – спросил сержанта Фред.

– Если оба вошли в туалет, а этот проводник вошел первым, значит он доверял второму.

– Вот именно, они знали друг друга. Наверное, они вместе вошли в туалет, чтобы о чем-то поговорить. Может, должны были что-то передать, какой-то левый товар, и должны были сделать это так, чтобы никто не видел. В любом случае, они оказались внутри вдвоем, а вышел только один.

– Кое-что мне кажется странным, – анализировал ситуацию Коваль. – Как это возможно, чтобы толстый связал проводника, отрезал ему руку, и никто этого не услышал?

– Он легко мог связать мелкого, достаточно было его оглушить. В этом поезде большинство пассажиров, напившись, спят, что подтвердил Вуйтик. В поезде шумно, особенно на стрелках или на мосту. Можешь кричать, сколько угодно, никто не услышит…

– Это точно, в наших поездах еще никто не подумал о том, чтобы было тише. Могу поспорить, что через пятьдесят лет у нас будут ездить те же вагоны, только еще в худшем состоянии, и всем будет казаться, что это нормально. Люди привыкли.

– Польским железным дорогам неизвестно слово «комфорт», – согласился с ним Мартинковский. – Все, что их интересует, это количество перевезенных пассажиров. Но в XXI веке никто уже не будет трястись по железной дороге. Я тебе говорю, будет совсем другое время. У всех будут собственные автомобили, и мы будем ездить по современным широким автострадам… – размечтался майор.

– Ну да, конечно, а построят их, наверное, китайцы, в рамках братской социалистической помощи, – засмеялся Коваль. – Кстати, что со вторым проводником, насколько мне известно, они всегда ездят вдвоем, по крайней мере, на таких длинных маршрутах.

– Мы допрашивали его сразу после того, как обнаружили труп, в тот же день. Он говорит, что ничего не знает и ничего не видел. Он отключился еще до границы, а пришел в сознание уже на станции в Познани. Он не выходил из служебного купе, – сказал Мартинковский. – Но я ему не верю. Я сегодня же поговорю с ним еще раз, потому что мне кажется, что здесь не все чисто.

– Знаешь, Фред, меня одно беспокоит. У мужчины, стрелявшего в меня, не было усов.

– Есть два варианта: стрелявший в тебя – это не убийца из поезда, или он приклеил усы. Кстати, что за вознаграждение, и кто в Лазаре распространяет такие слухи?

– А какая разница? Главное, это принесло результаты, – подвел итог сержант.

11:10

Дверца часов открылась со скрипом и изнутри выскочила кукушка. Она прокуковала одиннадцать раз и спряталась в домике. Толстый Ричи посмотрел на висевшие слева от него старые часы времен кайзера Вильгельма. Такие часы можно было встретить во многих познанских квартирах. Эти отличались тем, что на цепочке вместо одной из шишек, натягивающих пружину, висела обычная магазинная гирька.

– Опаздывает на 10 минут, – сказал Ричи. – Наверное, из-за этой гирьки. Какой хозяин, такая кукушка. Вы тоже, пан Раймонд, запаздываете с ответом. Но я терпеливый и даю вам еще один шанс. Сделаем так: подытожим все, что мы знаем, и посмотрим, что из этого получится, а вы мне сообщите, согласны ли вы с тем, что я скажу.

– Факты такие, – начал он. – Кто-то убивает проводника поезда, следовавшего из Западного Берлина в Познань. Этот кто-то отрезает железнодорожнику руку. Позже кто-то стреляет в милиционеров на улице Струся. Похоже на то, что и в первом, и во втором случае это тот же человек, некий Корболь, работавший на меня под «Певексом». Милиция выходит на след Корболя и объединяет все происшествия, впрочем, делает это вполне правдоподобно. Им кажется, что Корболь, не блиставший умом, сам не в состоянии придумать такое зрелищное убийство, как это в поезде. Должен быть заказчик. Проще всего прийти к выводу, что поручение ему дал шеф, то есть я. И здесь появляется Раймонд Дутка, который, как мы выяснили, сообщает своему знакомому милиционеру, пану Олькевичу, что все придумал Ричи Грубинский, чтобы отнять у него бизнес, связанный с торговлей импортной техникой. Вроде бы, все красиво, но я ведь знаю, что я ни при чем, потому что мне наплевать на вашу мелкую контрабанду, эту мышиную возню.

– Что самое интересное, – продолжал Ричи, – в этом деле есть еще кое-что. Корболь приехал в Познань полгода назад из Силезии. А там, как мы недавно узнали, незадолго до его прибытия в столицу Великой Польши, произошло похожее убийство. Кто-то убивает железнодорожника, ездившего в Австрию и тоже занимавшегося поставками на наш рынок импортной техники. Этот человек в Силезии погибает при схожих обстоятельствах, как наш в Познани. Случайное совпадение? Не знаю, я не эксперт в таких вопросах, но что-то мне подсказывает, что это маловероятно.

– Но здесь появляется кое-что, что портит всю картину. – Толстый сел поудобнее. – Знакомую Корболя, проститутку из общежития, находят мертвой в ее комнате. Похоже, кто-то заметает следы после операции, проведенной ее мужчиной. Ее убирают, потому что она что-то знала. Вряд ли это сделал Корболь, скорее тот, кто был, скажем, координатором всего предприятия.

– К счастью, пан Раймонд знает обо всем, что происходит в городе, – улыбнулся Ричи, – поэтому я хотел узнать, что вы об этом думаете. Почему кто-то пытается меня подставить? И кто все это организовал?

Раймонд Дутка с разбитой губой сидел, прикованный наручниками к стулу, напротив Ричи. Но он не смотрел на него. Он смотрел в окно в сторону вагоноремонтного завода. Здания не были видны, но он знал, что они там. Он вспомнил, как бегал к воротам завода, которые были там, куда он сейчас смотрел. Он каждый день ждал, когда у отца закончится рабочая смена. Когда становилось тепло, они всегда вдвоем шли в столовую выпить по стакану напитка. Какой же он был вкусный, этот напиток!.. Сегодня такой уже не делают. Потом они возвращались домой на ужин, приготовленный мамой на кухне, где он сейчас сидел.

Как давно это было, подумал Раймонд и улыбнулся своим воспоминаниям. А потом он подумал о Генеке, который, неизвестно почему, не приходил ему на помощь.

– Ну и что вы скажете, кто за всем этим стоит? – вопрос Ричи вернул его к действительности. Он посмотрел на него как на назойливую муху и произнес:

– Да пошли вы.

Грубинский посмотрел на Бродяка и слегка кивнул головой. Тот встал с равнодушным выражением лица, медленно подошел к сидевшему посреди кухни Раймонду. Он схватил его за левую руку, потом за большой палец и резко дернул.

Душераздирающий крик Ливера разнесся по всей квартире. Не обращая на это внимания, Бродяк схватил его за другой палец.

– Кто за этим стоит? – Ричи повторил вопрос, как будто ничего не произошло.

– Сволочи, – закричал Раймонд. – Господи, мой палец… а-а-а…

– Кто за этим стоит? Говорите, потому что Мирек вам все пальцы переломает.

В подтверждение этих слов Бродяк сильнее сжал руку Раймонда.

– Двое русских. Я их не знаю. Это были русские военные по гражданке. Я не имею с ними ничего общего. Это Корболь с ними связался. Они сами хотели заниматься торговлей с Западом. Я их не знаю, но это они все придумали. Они были у меня сразу после убийства и сказали, что это они сейчас раздают карты, и что они будут поставлять товар, а железнодорожную трассу они закрывают навсегда. И теперь я за какой-то мизерный процент должен заняться распространением их товара, который они будут привозить на своих военных грузовиках прямо из Германии. Это они приказали донести на вас в милицию, чтобы освободить рынок. Они хотели отобрать еще и валютный бизнес. Я ничего не мог сделать. Они угрожали, что если я не буду с ними сотрудничать, они сделают со мной то же, что с моим приятелем, железнодорожником.

– Откуда эти русские? – спросил Ричи.

– Из части в Борне-Сулиново, а здесь они закреплены за российским консульством на Буковской…

– Как их зовут?

– Я не знаю фамилий, один худой как щепка, а второй метр девяносто ростом, и полный рот золотых зубов. Он сказал, что его зовут Алик, а второго – Володя, блондин с круглым лицом, на голову ниже первого.

– Руки вверх! – крикнул немного пискляво Генек, неожиданно появившийся в дверном проеме с пистолетом в руке. Бродяк, стоявший ближе к выходу, обернулся и посмотрел сначала на пистолет, а потом на мужчину.

– Надо же, настоящий парабеллум, – сказал он и, прежде чем Генек успел что-либо сказать, ударил его по вытянутой руке. Пистолет упал на кухонную плиту. Второй удар пришелся Генеку в лицо. Смотритель дома упал на дверной косяк и медленно осунулся на пол.

– Нам, наверное, уже пора, – сказал Ричи, поднимаясь со стула.

Бродяк подошел к плите и взял лежавший на ней пистолет. Он внимательно его осмотрел и спрятал в карман.

– Еще пригодится, – объяснил он Ричи. Он наклонился над Раймондом и потрепал его по щеке:

– Нужно было сразу обо всем рассказать. Сэкономили бы время. А вообще у вас замечательный охранник.

Глава 9

г. Катовице, четверг, 13 марта, 8:20

Скорый поезд Вена-Катовице опаздывал на целый час. На Центральный вокзал Катовиц он должен прибыть в 7:30, а в 8:20 он был еще на станции в Петровицах. Хуже всего, что он стоял, а не ехал. Но ничего нельзя было сделать, он выбился из графика и сейчас вынужден был пропустить поезда, отправлявшиеся из Катовиц по расписанию.

Если все сложится нормально, нам разрешат отправиться минут через десять. Значит, приедем позже на час и десять минут, подумал проводник Мариан Клюта.

Он стоял на перроне в Петровицах и смотрел на рельсы. Через минуту должен отправиться пассажирский поезд из Цешина, подумал железнодорожник. Когда он проедет, можно будет отправляться. Вообще-то час опоздания – это немного для такого маршрута. Все из-за чешских таможенников, в последнее время особенно дотошных. Они проверяли всех пассажиров, как будто эти люди ехали из Чехословакии. На самом деле в Братиславе и Праге садилось мало людей. Этим поездом ездили, прежде всего, поляки, возвращавшиеся из Вены. Несмотря на это, чехи цеплялись к ним как к своим и поднимали много шума. Из-за них поезд позже пересек польско-чехословацкую границу. Сегодня чешские таможенники справились за час, а иногда могли держать поезд в два-три раза дольше.

Клюта посмотрел влево. За шлагбаумом был бар «Гражданский». Несмотря на раннее утро, снаружи уже стояло несколько любителей пива «Гражданского», которое здесь наливали в кружки. Они пили, наблюдая за тем, что происходит на вокзале. А на вокзале не происходило ничего интересного, кроме того, что там стоял венский состав и железнодорожник Клюта. Он внимательно посмотрел на людей перед баром, но не увидел никого знакомого. А того, кого он хотел бы там увидеть, он не увидит уже никогда.

С Ежи Кавулоком они часто заходили в этот бар. Именно на этой станции его друг выходил, возвращаясь с маршрута. Они выпивали, позже Кавулок шел домой пешком, а Клюта возвращался на Центральный вокзал Катовиц и с вокзала ехал на трамвае в свои Семеновицы.

Они были знакомы много лет. Вместе начинали после школы на пригородных трассах, потом пришло время междугородных, а к концу железнодорожной карьеры они вошли в элиту, обслуживавшую международные трассы.

Сначала на венской трассе они занимались мелким бизнесом, почти как все поляки, ездившие в Австрию. Они привозили стиральный порошок, одноразовые подгузники, одежду для новорожденных, одним словом, все, что невозможно было достать в стране. Техника подвернулась случайно. Ежи первым купил у знакомого турка видеомагнитофон. Оказалось, в Польше его можно продать в пять раз дороже. Так все началось. В своем служебном купе, которое не проверяли таможенники, они сначала прятали несколько штук. Потом обнаглели настолько, что стали провозить больше десяти штук одновременно. Таможенники получали свою долю, и все были довольны. Бизнес процветал, прибыль быстро росла. До тех пор, пока не появился мужчина, предложивший Клюте взять его в долю. Мариан послал его, даже не предполагая, что угроза о недостающих рабочих руках станет страшной реальностью.

Когда он узнал о смерти Ежи, он очень испугался. Он перестал возить товар и решил выйти из бизнеса. Тогда появился милиционер Трулька. Он сказал ему, что они будут работать вдвоем, и ему нечего бояться, он позаботится о его безопасности и обязательно найдет убийцу его друга. Но не нашел. Мариан объяснял ему, что он боится и с него хватит, но Трулька ничего не хотел слышать. Пока что он мог ничего не возить, потому что милиционер забрал все, что у них было, и постепенно распродавал товар, а прибыль делил поровну. Но то, что хранилось на складе, когда-нибудь закончится. Этого Клюта боялся больше всего. Он знал, что рано или поздно тот, кто ему угрожал, объявится и потребует свою долю. Он не ошибся. Месяц назад на вокзале в Катовицах к нему подошел мужчина и сказал, что скоро ему напомнят о недостающих рабочих руках. Когда Мариан позвонил Трульке, милиционер посоветовал ему не раскисать и ждать, когда тот захочет встретиться и сделает более конкретное предложение.

Поезд Катовице-Цешин въехал на перрон. Спустя минуту радиотелефон на груди Клюты ожил. Машинист сообщил, что проезд свободен и они могут отправляться. Проводник по привычке проверил, закрыты ли все двери, хоть на этой станции никто не выходил и не садился. Он дунул в свисток и кивнул упитанной дежурной по станции в красной пилотке, которая даже не вышла из своей будки, а только высунулась в окно и подала сигнал, что они могут ехать.

Он вскочил в вагон, когда поезд тронулся. Минуту постоял в дверях, затем с грохотом их захлопнул. Он остался на задней площадке. Вынул из кармана пачку «Кэмел» и закурил сигарету. Ему не хотелось идти в служебное купе. Там сидел его новый напарник Каминский. Он был вполне симпатичным и очень старался понравиться старшему коллеге, но это был уже другой человек и другое поколение. Каминский был на десять лет моложе. Клюта не мог, а точнее не хотел найти с ним общий язык.

Поезд проехал мимо Лиготы, мимо остановки рядом с шахтой «Вуек» и стал медленно приближаться к катовицкому вокзалу. На перроне было немного людей. Большинство встречающих пассажиров из Вены не дождалось прибытия поезда. Остались лишь самые стойкие. Он бросил на них взгляд и пошел к двери, чтобы подготовиться к высадке на перрон, как вдруг у газетного киоска мелькнуло знакомое лицо. Клюта замер от ужаса. Он не мог поверить своим глазам. Поезд замедлял ход, киоск полностью заслонил того человека.

Он смотрел в том направлении, но уже ничего не видел. Из поезда стали выходить люди с багажом. Он отошел в сторону, чтобы пропустить выходивших пассажиров.

Через несколько минут вагон опустел. Он вышел на перрон, но никого не заметил в толпе. Он стал испуганно оглядываться, все больше нервничая, как вдруг услышал голос, доносившийся сзади:

– Мариан Клюта?

Он быстро обернулся, готовый дать отпор… У него подкосились ноги, и одновременно он почувствовал облегчение. Он не знал, что можно так обрадоваться, увидев милиционера.

г. Познань, 9:05

Майор Мартинковский вошел в свой кабинет. История с Бродяком не выходила у него из головы. Неужели возможно, чтобы Мирек так сильно запутался? Неужели он мог убить человека? Может, у него крыша поехала от водки? Когда он звонил в последний раз, он объяснил, что убийство в общежитии свидетельствует о том, что кто-то заметает следы и убирает свидетелей, которые могут что-нибудь рассказать о берлинском поезде. А если действительно виноват Грубинский, и Мирек хочет защитить его любой ценой? Мог ли Бродяк зайти так далеко и убить девушку, чтобы отвлечь внимание от своего друга? Мартинковский не мог в это поверить. Он ведь хорошо знал Бродяка, они дружили много лет, и ничто не указывало на то, что он мог совершить преступление. Он, конечно, был вспыльчивым, иногда мог врезать задержанному уголовнику, даже во время допроса. Но это было нормально на этой работе. Сам Мартинковский никогда не распускал руки во время разговора с задержанными, но не имел ничего против методов работы Бродяка. Они часто приносили результаты, они быстрее получали нужные показания. Но одно дело ударить уголовника и совсем другое – хладнокровно убить девушку.

Нужно обязательно поговорить с Миреком и как можно скорее, подумал Мартинковский. Но где его сейчас искать? Остается надеяться, что он не окончательно свихнулся и я зря его подозреваю. Вахтер из общежития, алкоголик со стажем, мог что-то напутать или специально подставляет Бродяка. Если кто-то сказал ему это сделать, значит именно этого человека мы ищем.

Бродяк был в общежитии, он сам это подтвердил, рассуждал Фред, но он сказал, что был там утром уже после того, как обнаружили тело. Вахтер утверждает, что Мирек пришел ночью. Если предположить, что девушку убил человек, желавший запутать следствие и свалить вину на Грубинского, визит Бродяка мог быть для него случайной удачей. Бродяк, друг Грубинского, приходит в общежитие, его видит вахтер, которого легко подкупить. И алкоголик устраивает застолье, потому что на него неожиданно свалились доллары. Вполне правдоподобная версия, обрадовался Мартинковский.

Он быстро снял телефонную трубку и набрал дежурного:

– Послушай, передай в комиссариат на Хлоповского, чтобы они отправили наряд на Опольскую. Пусть доставят к нам Мариана Колодейчика. Да, Колодейчик, скажи, что это срочно, по делу об убийстве.

Он едва успел положить трубку, когда в дверь постучали – вошел рядовой с почтой. Он положил ее на стол перед офицером и вышел. Майору пришлось немного покопаться в почте, пока он нашел то, что искал.

Вчера посылка из Ключборка не дошла до Познани, несмотря на заверения Мартынюка, что они постараются все быстро сделать. Он вскрыл большой конверт и вынул из него ГДР-овскую фотопленку «ОРВО Колор».

Еще немного и мы узнаем, заслужил ли Коваль премию, обрадовался Фред.

Он потянулся к телефону, чтобы отправить дежурного с пленкой в лабораторию, но положил трубку обратно, потому что решил сам сходить. Пленка, принесенная рядовым, может попасть в ящик к другим, которые не нужно срочно проявлять. А у них нет времени. Фотографии должны быть на его столе до обеда, когда придет сержант Коваль, пока что единственный человек, способный опознать бандита с улицы Струся.

Фред посмотрел на висевший на противоположной стене информационный стенд, на котором вчера разместили нарисованный портрет.

Надеюсь, это один и тот же человек, подумал он, посмотрев на несимпатичное лицо преступника, который ни на кого не был похож.

г. Катовице, 9:15

Теофиль Олькевич не любил ездить в автомобиле. Пешая прогулка – всегда пожалуйста. Пройтись из Вильды в сторону Ежиц, почему нет? А поездка по Катовицам была настоящим кошмаром. Не успели они выехать из комиссариата, проехать несколько метров на улицу Французскую – Теофиль прочитал название на указателе на перекрестке – как они застряли в пробке. В этой пробке они стояли почти 15 минут, пока не закончилась Французская. Когда они выехали на другую улицу, лучше не стало. Спустя очередные 15 минут они добрались до большой площади, на которой Пытлок с гордостью показал Теофилю спортивно-развлекательный центр «Сподек». Олькевич отмахнулся от катовицкого чуда и сказал Эрвину, что ничего особенного здесь не видит, ведь в Познани есть «Арена». Но, когда они пересекли площадь и милицейский «Фиат» подъехал ближе, в душе он вынужден был признать, что в «Сподеке» поместились бы две или даже три познанские «Арены». Но он ничего не сказал Пытлоку, потому что чувствовал себя глупо. Он сказал, что когда Эрвин приедет в Познань, он пригласит его в «Арену» на какой-нибудь концерт или матч. Сказав это, он надеялся, что Пытлок никогда не приедет в Познань, а если приедет, то уже забудет об «Арене» и «Сподеке».

Они въехали на четырехполосную автостраду, ведущую в сторону Хожува. Пытлок показал Теофилю угольную шахту «Готвальд» с одной и завод с другой стороны шоссе. Завод не произвел на Теофиля никакого впечатления, а вот шахта очень понравилась. Он удивился, что шахтеры спускаются в шахту в центре города. Он всегда думал, что шахты находятся где-то на периферии, а здесь центр Катовиц и шахта. Он спросил Пытлока, как такие шахты в городе влияют на жизнь жителей, особенно на состояние домов. Эрвин объяснил ему, что добывать уголь под городом запретили. Но при этом у него было такое выражение лица, что Теофиль почувствовал, что здесь что-то неладно.

Они миновали парк развлечений с огромным «чертовым колесом». Когда Теофиль увидел мощную карусель, ему стало нехорошо. Он ни за что на свете не сел бы в эту штуку. Он вспомнил, как побывал с женой в парке развлечений на познанской Мальте. Он немного выпил и поэтому решился сесть в небольшое «чертово колесо». Как только колесо повернулось, он весь позеленел. Персоналу пришлось остановить карусель и вывести Олькевича в полубессознательном состоянии в облеванном пиджаке.

– Я и не на таких катался, – сказал он, показывая на колесо, но предусмотрительно не смотрел долго в том направлении.

К счастью, автомобиль свернул влево, в микрорайон Тысячелетия. Трулька жил в первой «кукурузе», ближе к дороге. Олькевич и Пытлок вышли из машины и направились к подъезду. Автомобиль с водителем они оставили на стоянке перед домом.

Они остановились у входа, чтобы проверить, в какой квартире живет старший лейтенант Трулька. Но они не нашли его фамилии в списке жильцов. Несколько табличек с фамилиями отсутствовало.

– Придется проверить список жильцов в подъезде, потому что здесь его нет. Наверное, из-за военного положения, – предположил Пытлок. – В комиссариате нам тогда приказали снять таблички с фамилиями, чтобы экстремисты из «Солидарности» не могли нас найти. Но я не снимал, меня и так все в Паневниках знали. Если бы кто-то хотел меня убить, он пришел бы ко мне домой с табличкой или без. Теперь понятно, какая эта была глупость, из-за недостающих табличек наоборот видно, в каких квартирах живут милиционеры.

– Я тоже не снимал, – похвастался Теофиль, который 12 декабря в соответствии с распоряжением начальства снял медную табличку с двери, кроме того, убрал со стены на первом этаже в своем подъезде список жильцов и спрятал в шкафу в своей квартире. Долго он там не пролежал, потому что на следующий день в воскресенье 13 декабря его жена Ядвига нашла список и повесила обратно на стену.

Они без проблем вошли в подъезд, так как дверь оказалась незапертой. Они не нашли списка жильцов, старший лейтенант Пытлок вынул из кармана блокнот и стал искать номер квартиры.

– Седьмая квартира, – сказал он и пошел к лифту. Теофиль Олькевич не любил лифты, но у него не было выбора, он пошел за коллегой, думая о том, что придется как-то пережить подъем, потому что идти по лестнице было глупо.

9:30

– Нет, пан Клюта, вы не задержаны. Мы привезли вас в комиссариат, чтобы поговорить, – объяснил железнодорожнику рядовой Блашковский. Олькевич и Пытлок поехали встретиться со старшим лейтенантом Трулькой, а ему сказали заняться железнодорожником.

Он не знал, что делать. Он впервые в жизни сам допрашивал человека. Он несколько раз присутствовал при допросах, которые вели Мартинковский, Олькевич и даже Бродяк. Он не любил допросы Бродяка, потому что старший лейтенант не признавал психологические приемы и каверзные вопросы. Он был конкретным, а если правонарушитель упирался, он избивал его, пока тот не сломается. Блашковскому это очень не нравилось. Он относился к своей работе с юношеским идеализмом. Он хотел работать в такой милиции, которая помогает гражданам. Он хотел, чтобы люди уважали мундир, который носил его отец и теперь носит он, и знал, что методами Бродяка уважения он завоевать не сможет. Примером для него был Мартинковский, спокойный и уверенный в себе, он вступал с допрашиваемым в дискуссию, спорил и приводил свои аргументы. Этот метод часто приносил необходимые результаты.

Блашковский хотел быть таким, как майор. Сейчас он проверит, сможет ли он провести допрос так, чтобы вытянуть из свидетеля полезную информацию. Он не был уверен в том, чего он добивается. Должен ли этот железнодорожник сознаться в убийстве коллеги или только подтвердить, что убитый продавал импортную технику? Как все непросто, подумал рядовой Блашковский. Из-за этого он немного нервничал.

– Как я уже сказал, вы не задержаны. Я хотел, чтобы вы рассказали о технике, которую вы с Кавулоком привозили в Польшу. Сколько этого было?

– Немного, – сказал железнодорожник. – Иногда мы кое-что покупали для своих знакомых. Потому что там дешевле, чем в «Певексе». Но этого не было много.

– Скажите, вам кто-нибудь предлагал свою помощь в бизнесе? Например, предлагал деньги, чтобы вы могли приобрести больше техники?

Клюта заметно побледнел, но попытался скрыть растерянность за потоком слов:

– Никогда, я же говорю, что это не был бизнес, время от времени мы кое-что покупали, и все на этом, я не знаю, о чем вы говорите. У нас не было никакого бизнеса, мы честно работали.

Блашковский сразу заметил, что Клюта что-то скрывает. Неужели он уже в самом начале нащупал нужное место? Если да, значит железнодорожник мог видеть убийцу, подумал он.

– Ладно, не понятно только, почему вы не хотите помочь нам поймать этого человека.

– Что значит – не хочу?

– Вы говорите, что к вам никто не приходил с предложением, а мне известно, что такое предложение вам сделали…

– Я ничего не знаю ни о каком предложении, – поспешил с ответом Клюта. Его нервная реакция убедила рядового Блашковского, что он неплохо справляется. Наверное, у него есть чутье, если уже после нескольких вопросов у него появилась уверенность в том, что допрашиваемый скрывает важную информацию. Жаль, что этого не видит младший лейтенант Олькевич. Хотя нет, не Олькевич. Теофиль, наверняка, ничего бы не заметил. Человек, который во время допроса даже не смотрит на допрашиваемого и не отрывается от бумаги, на которой записывает показания, не смог бы оценить сегодняшний успех. Другое дело майор Мартинковский, но он в Познани.

Мариуш пристально смотрел на вертевшегося на стуле железнодорожника, думая о том, что на его месте сделал бы Мартинковский. Через минуту он уже знал.

– Мы еще вернемся к этому разговору. Приходите в комиссариат завтра в 8:00. Поговорим в расширенном составе. А сейчас подождите немного, пока показания будут напечатаны на машинке, поставите подпись и можете идти.

Когда железнодорожник вышел, Блашковский снял серую трубку и набрал познанский номер телефона майора Мартинковского. Он должен рассказать, как удачно провел первый самостоятельный допрос, и что он собирается делать дальше.

9:40

– Бертик, это мой друг из Познани. Его зовут Теофиль Олькевич. Я помогаю ему в расследовании.

Альберт Трулька в полосатых брюках от пижамы и белой майке, внимательно посмотрел на Олькевича и протянул руку, чтобы поздороваться с ним. Потом он отошел в сторону, чтобы пропустить гостей. Оба милиционера вошли в квартиру.

– Направо, проходите в большую комнату, – сказал хозяин квартиры, после чего закрыл дверь на замок.

В комнате царил беспорядок. Разложенный диван с грязным постельным бельем, рядом столик, заставленный батареей пустых бутылок из-под пива, на полу стопки старых газет. Напротив дивана стоял полированный шкаф, лучшие годы которого прошли где-то в начале 70-х. На полках, покрытых слоем пыли, можно было писать, если бы кому-то из гостей это пришло в голову. Они хотели сесть, но не знали, куда. Трулька обвел взглядом свою берлогу, а затем двух милиционеров.

– От меня ушла жена, – сказал он, оправдываясь.

Он подошел к дивану, завернул одеяло и подушку в простыню и сунул сверток в диван. Когда он его сложил, гости наконец могли сесть.

– Хотите пива? – спросил он и, не дожидаясь ответа, пошел на кухню. Он вернулся в синем халате, с тремя бутылками пива «Тыске» в руках. Он поставил их на стол и открыл алюминиевой открывалкой.

– Стаканов нет, – сказал он, – разбились.

– Нет проблем, – улыбнулся довольный Теофиль, думавший с того самого момента, когда они вышли из комиссариата, только о том, чтобы промочить горло.

– У меня радикулит, – сказал Трулька. – Врач сказал лежать в тепле. Но без пива одному дома можно сойти с ума.

– Когда у меня простуда или еще что-нибудь, я делаю себе чай с водкой, пятьдесят на пятьдесят, сразу ставит на ноги. Выпью два или три стакана и в постель. На следующее утро – как живой, – сказал Теофиль.

– Радикулит чаем не вылечишь. Радикулит – это страшное дело. Но пиво не помешает, – сказав это, Трулька взял в руку бутылку и сделал глоток. Остальные тоже выпили. Теофиль выпил все пиво и поставил на стол пустую бутылку.

– Вот это скорость, – похвалил его Пытлок, – пьет как верблюд воду. Но мы пришли к тебе не на пиво, а поговорить о работе. У них в Познани такое же дело, как было у тебя.

– О чем ты?

– Об убитом железнодорожнике, – объяснил Олькевич. – У нас тоже кто-то убил железнодорожника, при таких же обстоятельствах, как вашего в Катовицах, ему отрезали руку.

– Наш тоже был без руки, – добавил Пытлок.

– Но мы не нашли виновного. Я несколько месяцев вел расследование, но ничего не удалось сделать, – сказал Трулька.

– Ты кого-нибудь подозреваешь?

– Сначала мне казалось, что это мог сделать его коллега, второй проводник, ездивший с ним на трассе, но позже я его исключил. Мне кажется, это кто-то со стороны. Теперь понятно, что это может быть кто-то из Познани. А что вы раскопали? – поинтересовался Трулька.

– Пока что мы ничего не знаем, но проверяем все возможности. У нас нет результатов. Поэтому меня отправили к вам узнать, что и как, кто, по-вашему, мог это сделать, но вижу, что здесь я немного узнаю. Как в 58-м году, когда я был молодым и только начинал работать в милиции. У нас было такое дело в Хвалишево. К нам обратилась женщина, квартиру которой полностью обчистили, а дверь была заперта. Вор вынес все, что только мог, когда она была на работе. Она вернулась домой, смотрит, а там ничего нет, только какая-то ветошь осталась. Никто из соседей ничего не видел, никто ничего не знает, и нет никаких следов. Ключи она не теряла, дверь была заперта. Вот я и подумал, что она сама все продала, а теперь морочит нам голову. Мы ее прижали в комиссариате, но оказалось, что она ничего не знает, это она потерпевшая. Спустя месяц в Лазаре случилась такая же ситуация. Одинокая женщина была на работе, а из запертой квартиры исчезли ценные вещи. Когда она утром выходила на работу, все было на месте, а когда вернулась после трех, в квартире ничего не было. И что нам было делать, оба дела были похожи, сразу стало понятно, что это сделал тот же преступник…

Теофиль прервал рассказ и потянулся за очередной бутылкой пива, которую Трулька в это время принес и поставил на стол.

– Ну и что? Кто обчистил эти квартиры? – спросил Пытлок.

– Кто его знает, – пожал плечами Теофиль. – Мы его не поймали и не раскрыли это дело. Я имею в виду, что если два происшествия в разных местах похожи как близнецы, значит их отец – один человек, потому что двое мужчин, как бы ни старались, не сделают одинаковых детей.

г. Познань, 10:15

– Ты ведь должен был прийти ближе к обеду, – сказал майор Мартинковский, увидев в коридоре сержанта Коваля, разговаривавшего с Сашей из отдела кадров. Опершись о стену, покрашенную серой масляной краской, с высоты своих двух метров, он мечтательно смотрел на девушку, а она смотрела на него, как будто перед ней стоял настоящий капитан Жбик.

По-видимому, история с перестрелкой пробудила в Саше материнские чувства, и кто знает, может, она станет постоянно заботиться о Гжегоже, подумал Мартинковский, присматриваясь к парочке.

– Пан майор, я уже не мог сидеть дома из-за фотографий, которые нужно опознать. Их, наверное, уже сделали?

– Ладно, пойдем ко мне, их уже принесли, если, конечно, пани Саша тебя отпустит.

– Разве я могу удержать такого большого парня? – захихикала Саша и посмотрела на Гжегожа с восхищением.

– Пани Саша, вы недооцениваете свою силу. Идем, Гжегож, интересно узнать, кто на этих фотографиях.

Коваль галантно поцеловал руку Саши, после чего пошел за майором.

– Ты не поверишь, но у нас вчера, после того, как ты ушел после допроса Вуйтика из поезда, пришло еще 13 человек, ехавших тогда «Беролиной».

– Ничего себе! – удивился Коваль. – Худецкому удалось кого-то найти?

– При чем здесь Худецкий? – махнул рукой майор. – Он еще ничего не сделал, как я и предполагал. Это Адамский постарался. Он пустил слух в Лазаре, что тот, кто поможет разыскать преступника, получит вознаграждение, вот коммерсанты и стали штурмовать комиссариат. Удалось составить портрет железнодорожника, который одобрило четверо свидетелей.

– Вот чертяка, – сказал одобрительно сержант.

В кабинете Мартинковский сел за стол и вынул из ящика фотографии. Он разложил их на столе. Коваль придвинул к себе второй стул и сел напротив. Он по очереди брал фотографии в руки и внимательно их разглядывал. Рассмотрев все фотографии, он положил последнюю обратно на стол и поднял глаза:

– Да, пан майор, именно этот человек стрелял в нас на Струся.

– Ты уверен? – спросил Фред скорее для проформы, так как был уверен, что Коваль не может ошибаться. Он ведь видел железнодорожника с близкого расстояния. Правда, это была экстремальная ситуация, но тогда все чувства обострены и в памяти остаются детали, на которые в нормальных условиях никто не обращает внимания.

– На сто процентов. У меня, вроде, было мало времени, чтобы его разглядеть, но сейчас, когда я смотрю на него, я точно знаю, что это он. Он в нас стрелял. У меня нет сомнений.

– Это значит, что ты в него тогда попал. Из описания следует, что из него извлекли две пули. С ранением в живот у него был шанс на операционном столе, но он отправился в путешествие, и это его убило.

– Тогда все понятно, – сказал Коваль.

– Не все, посмотри на этот портрет, – майор указал на рисунок на стенде. – Со слов пассажиров, это человек из поезда. Он совсем не похож на твоего стрелявшего.

Гжегож Коваль обернулся и подошел ближе. Он наклонился к портрету и стал его внимательно разглядывать.

– Конечно, это другой человек, – сказал он, повернувшись к майору. – Этот мужчина с усами как у Валенсы – это Раймонд Ливер из Вильды, знакомый нашего Теося Олькевича.

Фред удивленно посмотрел на Коваля:

– Ты уверен?

– Да, я его знаю. Я был когда-то у Теося дома, когда он пришел к нему по какому-то делу. Начинаю припоминать. – Сержант немного подумал. – Он тогда продал ему по дешевке видеомагнитофон, на котором Теось теперь смотрит порно.

Майор схватился за телефонную трубку:

– Говорит Мартинковский. В десять должен был прийти гражданин Вуйтик. Он внизу? Давайте его сюда.

Фред сел на место и указал Ковалю на кресло у стены.

– Я вызвал его, чтобы он опознал человека на фотографиях, но в этом уже нет необходимости.

В дверь постучали. В кабинет вошел милиционер и доложил о том, что свидетель прибыл.

Вуйтик вошел и сел на стул, на который указал майор.

– Пан Вуйтик, я хотел, чтобы вы посмотрели на фотографии человека, которого мы подозревали в убийстве, но, наверное, я зря вас вызвал, потому что все указывает на то, что это кто-то другой, непохожий на человека на портрете. Но раз вы здесь, посмотрите на всякий случай эти фотографии.

Вуйтик склонился над фотографиями, разложенными Мартинковским на столе. Он минуту их разглядывал, а потом уверенно сказал:

– На сто процентов это не тот, кто был в туалете.

– Вы уверены? – спросил майор.

– Конечно, это не он, это второй, то есть третий, который помогал второму грузить товар в погрузчик.

– Какой товар? – не выдержал Коваль.

– Как обычно, товар из купе проводников. Утром, когда поезд остановился на вокзале в Познани, я собрал свои сумки и вышел из вагона, прошел мимо первого, где находится служебное купе. Рядом стоял электропогрузчик, такие ездят по перрону с посылками. Из окна коробки с техникой подавал тот, что был ночью в туалете, усатый, а на платформе рядом с погрузчиком стоял тот, что на фотографиях. Я его хорошо помню, когда я остановился посмотреть, какую технику они грузят, просто из любопытства, он повернулся и сказал, чтобы я проваливал.

10:20

– Рикардо, у тебя нет сердца, зачем будить работящую женщину посреди ночи? – сказала Зуза, открыв дверь. На ней был красный халат с золотым драконом. По-видимому, она только что поднялась с постели и еще не успела накраситься. Бродяк подумал, что без вульгарного макияжа она выглядит намного лучше, чем вечером в ресторане.

– Здравствуй, дорогая, прекрасно выглядишь, – улыбнулся ей Ричи Грубинский и бесцеремонно, не дожидаясь приглашения, вошел в квартиру.

– Проходите на кухню, – вздохнула заспанная Зуза и пошла за ними.

Женщина проживала в пятиэтажном доме на Липовой алее в микрорайоне Великого Октября. Ричи знал, где ее искать, потому что несколько раз ночевал у Зузы, одной из самых важных персон в своей профессии. Ей было почти тридцать, но, несмотря на возраст, она принадлежала к элите. С ее мнением считались все ночные бабочки, в том числе благодаря связям с Ричи. Он относился к ней как к старой подруге, часто обменивал заработанные Зузой доллары и марки по выгодному курсу. Для нее он был кем-то вроде личного патрона, к которому можно было обратиться с проблемами, он всегда защищал Зузу и ее интересы. Они могли доверять друг другу.

Утром к дому на улице Лампе, где жил Ричи, подъехал на своем «Мерседесе» Зыга, знакомый водитель, возивший Грубинского и его людей по делам. Пан Зигмунд обладал чертой, которую очень ценил Ричи. Он хотел знать только адрес, куда нужно ехать, а потом вообще не подавал голоса, если его ни о чем не спрашивали. Он прекрасно понимал, что если он хочет удержаться на этой работе, лучше сидеть тихо и не болтать. Поэтому он возил Ричи уже несколько лет. Ему не нужно было, как остальным таксистам, подбирать клиентов на улице. Он возил только валютчиков и неплохо зарабатывал. Сегодня Зыга, как всегда, приехал вовремя и быстро доставил их на место.

– В комнату не приглашаю, потому что у меня беспорядок, но на кухне как-нибудь поместимся, – сказала Зуза, протиснувшись мимо Ричи, своим животом заслонявшего проход. Кухня, как во всех таких домах, была микроскопических размеров. С одной стороны – стандартный белый шкаф, белый умывальник и газовая плита из Вронек, с другой – небольшой стол и два табурета, а рядом холодильник «Полар», эксклюзивный, потому что с отдельной морозильной камерой.

– Садитесь, парни, может, приготовить вам кофе? У меня есть настоящий «Якобс», привезенный из Германии. Наш «Восток» по сравнению с ним – это молотый уголь. Поверьте, стоит попробовать.

– Если настоящий немецкий, тогда попробуем, – сказав это, Ричи сел на табурет, втиснувшись между столом и холодильником. Напротив уселся Бродяк. Зуза поставила чайник и повернулась к своим гостям:

– Ладно, говорите, зачем пришли, не поверю, что соскучились с утра пораньше.

– Послушай, – начал Ричи, – мне нужно знать все о том вечере в «Магнолии», когда там был валютчик с рыжей девчонкой и два кацапа. Мне нужны подробности. Напрягись и помоги нам, потому что это важно.

– Так срочно? – удивилась Зуза. – Нет проблем, Рикардо, ты знаешь, что всегда можешь на меня рассчитывать, но скажи, что именно тебя интересует.

– Ты ведь была с ними какое-то время. Скажи, о чем Корболь разговаривал с русскими.

– Корболь слишком тупой, чтобы с кем-то разговаривать. Он только пил. Они немного нервничали и все время спрашивали, когда придет его шеф…

– Шеф Корболя?

– Когда они говорили про шефа, я даже подумала, что ты придешь, он ведь на тебя работает под «Певексом».

– Но речь шла не обо мне. Я с русскими не договаривался.

– Это я уже знаю, когда он пришел, я очень удивилась, что этот лох – шеф Корболя. Но эти двое снюхались и хотели вести дела с русскими…

– Говори, женщина, кто это был, – прервал ее нетерпеливо Бродяк.

– Рикардо, а что это твой Мирек такой нервный? Немного уважения к женщине, ковбой, – рассмеялась Зуза. – Шеф Корболя, который пришел в «Магнолию», – это Раймонд Ливер из Вильды.

– Ну вот, Мирек, что и требовалось доказать, – сказал Толстый Ричи и на радостях шлепнул Зузу. – А сейчас можешь угостить нас кофе, нам больше не нужно спешить.

Белый эмалированный чайник зашумел. Зуза быстро залила кипятком кофе в трех стаканах. Кухню наполнил приятный аромат.

10:40

В баре «Туз» на площади Свободы в это время было пусто. Это заведение не принадлежало к излюбленным из-за посетителей, проводивших здесь время. «Туз» был пунктом быстрого питания, втиснутым между Городским комиссариатом Гражданской милиции и Библиотекой Рачинских. Работники библиотеки вообще сюда не заходили, а милиционеры заходили охотно – в милицейской столовой не продавали пиво, а здесь оно было. Из-за «Гродиского» настоящие алкоголики проходили мимо «Туза», потому что в нем было не слишком много алкоголя, кроме того, оно было настолько сильногазированным, что невозможно было выпить больше одной бутылки. За ту же цену в пивной на Стрелецкой можно было купить четыре бутылки «Познанского».

Фред Мартинковский любил пиво «Гродиское». Оно напоминало ему молодость, когда они с парнями из класса в лицее покупали такое пиво в ларьке в Голентине и считали себя взрослыми, выпивая в кустах. С тех пор взросление для Фреда ассоциировалось со вкусом пива «Гродиского» и сигаретами «Спорт».

Он попросил бутылку пива и спустя минуту уже сидел за свободным столиком у стены. Осторожно, чтобы пиво не вспенилось, он налил его в бокал, оставив на дне бутылки несколько миллиметров мутной жидкости с дрожжевым осадком.

Он едва успел намочить губы в пене и почувствовать этот неповторимый, единственный в своем роде вкус, когда в бар вошли двое мужчин в темных костюмах. Коротко стриженый брюнет ростом пониже осмотрелся вокруг и, заметив Фреда, помахал ему рукой. Второй, высокий и худощавый, не обращая внимания на окружающих, быстро подошел к стойке. Вскоре они сидели с пивом и бокалами за столиком Мартинковского.

– Мне это не составило труда, – сказал Кравцов, чокаясь с поляком. – Ты был прав, никакой политики, поэтому мое начальство не против тебе помочь. Это Алик, он ответит на твои вопросы.

Высокий мужчина улыбнулся, демонстрируя золотые зубы, и протянул костлявую руку в сторону майора.

– Я хорошо знаю, в чем дело, – сказал Алик. – Товарищ Кравцов мне все рассказал. Можете спрашивать, товарищ майор. Я отвечу на ваши вопросы.

– Накануне женского дня вы были вдвоем в «Магнолии». Там вы встретились с людьми. Кто это был?

– Имени я не знаю, его называли каким-то словом, похожим на русское. Кажется, корабль.

– Корболь, – подсказал Мартинковский.

– Да, Корболь, – подтвердил Алик. – Он встречался с нами еще раньше в «Магнолии». Но мы с ним о делах не разговаривали, только пили. Он уговорил нас встретиться со своим шефом. Мы пришли и тогда с ним познакомились.

– Как звали шефа? – спросил неуверенно Мартинковский.

– Такой большой мужик. Его зовут Раймонд Дутка.

Майор выдохнул со свистом. Вдруг все стало на свои места. У них был заказчик и убийца. Одно не давало ему покоя.

– Что эти двое от вас хотели? – спросил он, посмотрев на Алика.

Тот улыбнулся и поспешил объяснить:

– Они хотели вести с нами бизнес. Продавать нам технику из Западной Германии. Говорили, что у них много.

– И что вы им ответили?

– Зачем нам немецкая техника от них? От наших солдат из Берлина у нас полно этого добра.

В дверь постучали. Рядовой, вошедший в кабинет, доложил, что они доставили Мариана Колодейчика.

– Давайте его сюда, – приказал старший лейтенант Адамский, которому майор перед тем, как выйти, сказал поговорить с вахтером общежития «Иовита».

Через минуту на стуле перед его столом сидел вахтер. Вместе с ним в кабинет проник стойкий запах водки и сигарет «Популярных».

– Пан офицер, хотелось бы дожить до утра, неужели власти не уважают святое время отдыха рабочего люда? Мы только сели культурно выпить, а меня прямо из-за стола забрали. Я уже все рассказал лично пану майору.

– Прикрой варежку и слушай, что я скажу, а если будешь отнекиваться, поговорим по-другому.

– Я ничего не говорю, весь внимание.

– Вообще-то мы уже все выяснили. Мы знаем, кто был ночью в общежитии и кто заплатил, чтобы ты молчал. У тебя последний шанс изменить свои показания. Посмотри на этих людей и покажи, кто из этих двоих приходил в общежитие.

Нетрезвый Колодейчик сделал вид, что удивлен, а потом неохотно стал разглядывать лица.

– Этот толстый с усами, пан офицер, – сказал он, показывая портрет Раймонда Дутки.

– Тогда скажи, Колодейчик, – Адамский принял строгий вид, поправляя при этом очки, – зачем ты ввел в заблуждение пана майора и сказал, что в общежитии ночью был рыжеволосый мужчина среднего роста?

– Клянусь, что такой человек там был, но утром. Я немного перепутал, наверное, из-за водки.

– Ну так сейчас напрягись и подумай хорошенько еще раз, кто приходил в общежитие «Иовита» ночью. Запишем твои показания, и ты их подпишешь, – сказал старший лейтенант, положив на стол чистый лист бумаги.

– Фамилия, имя, имя отца, дата рождения…

До городского комиссариата от бара «Туз» было всего сто метров. Это расстояние Фред быстро преодолел. Он вбежал в комиссариат через главный вход и направился к дежурному:

– Я майор Мартинковский, открой дверь и соедини меня с воеводским.

Дежурный еще не успел соединиться, когда майор выхватил у него трубку.

– Чтобы через 15 минут у меня была машина. Нет, не хочу «Фиат», дай мне «Нису» с «собачником», потому что мы едем на задержание. Не надо водителя, Гжегож Коваль наверху и, наверняка, захочет поехать, я не могу отказать ему в удовольствии. На углу Хвялковского и Народной Гвардии пусть ждет участковый, как там его зовут, кажется, Котецкий. Пусть там стоит, пока мы не приедем, и пришлите ему в помощь двух патрульных, они тоже пригодятся.

Он задумался о чем-то, а потом сказал дежурному:

– Соедини меня с Ковалем, я сам его спрошу, он в кабинете Адамского.

Коваль, конечно, подтвердил, что поедет, а затем передал трубку Адамскому, кратко изложившему суть показаний вахтера «Иовиты». Фред выслушал его с заметным облегчением, после чего прервал соединение и посмотрел на дежурного, с которым обошелся так бесцеремонно:

– Извините, сержант.

– Ничего, пан майор, такая работа, – понимающе улыбнулся сержант.

Вдруг Фред почувствовал, что боль, преследовавшая его в последнее время, опять приближается. Он упал на стул и схватился за сердце. В голове зашумело, а в глазах потемнело. Он сделал глубокий вдох, и вдруг все прошло. Что со мной происходит? – подумал он.

– Наверное, сердце, пан майор.

Он посмотрел вверх. Над ним склонился дежурный, заметно обеспокоенный его состоянием.

– Все в порядке, сержант. Сигаретка найдется?

– Сигареты здесь не помогут. Наоборот, могут навредить… Мой отец умер от инфаркта.

Он чуть не выругался в голос, но вовремя спохватился. Парень не имел в виду ничего плохого. Сердце, сказал он. Может, так и есть. Что-то со мной не так, подумал он. Может, стоит немного сбавить темп. Инфаркт до сорока вряд ли возможен. Стой, как он сказал, мой отец умер от инфаркта… И мой тоже. Глупо было бы так загнуться и не увидеть, как Филипп идет в школу…

Он испугался. Когда все утрясется, пойду к врачу обследоваться. Нужно заняться собой, решил он. Мне еще так много нужно сделать в этой жизни. Я еще дерево не посадил.

– «Гродиская», – сказал сержант, протягивая ему стакан воды. – Выпейте, полегчает.

У него действительно пересохло во рту, поэтому он благодарно улыбнулся сержанту и выпил воду.

10:55

Белый «Мерседес» с шашками такси остановился на улице Заводской, на пересечении с улицей Жупанского. Сквозь облака пробивались солнечные лучи. К счастью, дождя не было. Грубинский и Бродяк вышли из автомобиля, до дома, где жил Дутка, было всего пятьдесят метров. Мирек осторожно вынул из кармана пистолет, который он вчера отобрал у смотрителя дома Генека, и дал его Ричи.

– Возьми на всякий случай, может пригодиться.

– А ты?

– У меня есть свой. Это запасной.

Они подошли к подъезду, который вчера охранял человек Ливера. Сегодня его не было видно. Бродяк оставил на минуту Ричи и пошел посмотреть, что происходит во дворе. Но там смотрителя дома тоже не было. Он вернулся к другу, и они вдвоем пошли наверх. Вскоре они были у двери. Они остановились, прислушиваясь к звукам в квартире. Но там было тихо. Мирек, как днем ранее, вынул из кармана отмычку и тонкую металлическую пластину. Этому приему он научился много лет назад в своем дворе недалеко от Старого Рынка. Старшие товарищи показали ему, как легко открыть любую дверь, запертую на обычный замок. Он едва не стал применять эти умения на практике из-за плохой компании. Парадоксально, но именно Ричи Грубинский запретил ему дружить с малолетними преступниками и, скорее всего, спас его от колонии. Если бы он вовремя не остановился, сейчас у него уже было бы несколько судимостей. Он стал милиционером, а рассудительный Ричи, никогда не любивший нарушать закон, стал валютчиком, действующим вне закона.

Но приобретенные в молодости навыки остались, и Бродяк легко справился с дверью. Оба вынули пистолеты, сняли с предохранителей и вошли внутрь. Им хватило полминуты, чтобы убедиться, что в квартире никого нет.

Они пошли на кухню и сели за стол на тех же местах, где сидели совсем недавно.

– Этот стул, – кивнул головой Мирек, – на котором сидел Ливер, лежит на полу на том же месте, где я его оставил. Он не поднял его, а это значит, что он вышел из квартиры сразу после нас.

– Он сбежал, и сейчас мы не знаем, где его искать. Но я тебе скажу, Мирек, что в Познани нет такого места, где он может от меня спрятаться.

У входной двери послышался шум. Они переглянулись. Бродяк спрятался за кухонной дверью. Ричи хотел последовать за ним, но не успел. Он был посреди кухни, когда в нее влетели двое. Они остановились напротив Ричи, направив на него оружие. Из-за двери выскочил Бродяк и остановился как вкопанный. Первым начал смеяться Коваль. Через минуту смеялись все четверо.

Участковый Котецкий, который только сейчас вошел, запыхавшись, в квартиру, не знал, что об этом думать. Только увидев смеющегося Бродяка, с которым они были знакомы, он понял, что здесь чуть не произошла перестрелка между милиционерами. Он не мог понять, что в этой компании делает валютчик Грубинский, да еще с пистолетом в руке.

– Самое время поговорить, – сказал Фред, спрятав пистолет. – Сержант Котецкий, закройте дверь и охраняйте вход. Если кто-то захочет сюда войти, пропустите и доложите мне. А вы, жертвы случая, – он посмотрел на Ричи и Мирека, – идите сюда. Здесь ведь найдется комната, где можно сесть.

Они прошли в соседнюю комнату.

– Вот мы и встретились, – нарушил тишину Бродяк, сейчас перед своим начальником чувствовавший себя неловко. В последние дни он вел себя не совсем адекватно. Если бы его начальником был кто-то другой, его давно бы уволили. Но Мартинковский никогда не думал о том, чтобы от него избавиться.

– Рассказывайте, что вам известно, – начал Фред, – мы ведь здесь не случайно.

– Вот именно, – попытался объяснить Мирек, – нам удалось установить, что заказчиком убийства в поезде был Раймонд Дутка по прозвищу Ливер. Но мы об этом узнали всего час назад. Я надеялся, что мы его задержим. Теперь придется его искать, но это лишь вопрос времени.

– Мы нашли свидетеля, видевшего, как в берлинском поезде двое железнодорожников вместе вошли в туалет, – сказал Фред. – У нас есть портрет одного из них. Мы думали, что это Корболь, но оказалось, что это другой человек. Его опознал Гжегож Коваль.

– Я его знаю, потому что это знакомый Теофиля Олькевича. Мы даже когда-то вместе выпивали, – объяснил Коваль.

– Если бы мы узнали об этом раньше, он уже сидел бы. Вчера мы здесь с ним разговаривали, а сегодня его и след простыл, – искренне расстроился Мирек. Он чувствовал себя глупо из-за того, что упустил что-то важное, что могло помочь раньше закрыть дело. Если бы тогда в ресторане они дольше поговорили с Зузой…

– След простыл? – отозвался наконец Ричи, не проронивший ни слова во время этого необычного совещания. Он взял лежавшую на столе «Познанскую газету» и подвинул в сторону Фреда. – Здесь, – он ткнул пальцем в запись, сделанную на полях.

– К 23 30 01 34, – прочитал вслух Фред. – Что это?

– Может, это и есть след, который мы ищем, – сказав это, Ричи взял в руки небольшую книжечку, все это время лежавшую на столе рядом с газетой. – «Расписание поездов с вокзала Познань Центральный», – прочитал он. – Достаточно проверить, куда направляются поезда из Познани в 23:30 и 01:34. Могу поспорить, что К – это не что иное, как Катовице.

– Черт! – выругался Мартинковский. – Он поехал в Катовице, потому что там находится человек, который может его опознать.

г. Катовице, 11:20

Рядовой Мариуш Блашковский сел на переднее сиденье «Фиата» и захлопнул дверцу.

– Давай еще раз, – сказал сержант Шолтысик.

– Что? – не понял Блашковский.

– Эта дверца с первого раза не закрывается, – терпеливо объяснил сержант.

– А-а-а, – понял рядовой, снова схватился за пластмассовую ручку и потянул на себя. На этот раз дверца закрылась.

– Ну вот видишь, – усмехнулся водитель. – Это ведь не машина из Германии, а наш «Фиат». Нужно соображать, как к ней подойти. В немецких машинах все само закрывается, даже окна. Поэтому немцы не знают, что делать с неисправной машиной. А у нас ничего не работает, и каждый водитель – это еще и механик.

– Мой отец всегда возит ручку от швабры в своем «малюхе». Если тросик стартера не реагирует, так он этой ручкой заводит.

– Я же говорю, – рассмеялся Шолтысик. – Сразу видно, что у твоего отца есть голова на плечах. У меня тоже есть такая швабра. В багажнике вообще куча всяких приспособлений. А где твой отец работает?

– В милиции, – сказал Блашковский.

Водитель повернул ключ в замке зажигания, двигатель завелся, но спустя пару секунд заглох.

– Черт, – выругался сержант и попробовал еще раз. Безрезультатно. – А где? Не в Силезии? – скорее констатировал факт, чем спросил он, сразу определив, что Блашковский не местный.

– Я из Пилы.

– Я был когда-то в Пиле на курсах. В казарме возле железной дороги. А в центре, на Сверчевского, есть ресторан «Стильный», мы туда ходили на танцы и ухаживали за местными девчонками.

– Теперь там нет дискотеки, а вот школу милиции я хорошо знаю. Мой отец был там командиром роты, пока не начал работать в воеводском комиссариате, – объяснил Мариуш.

Шолтысик попытался завести автомобиль, но двигатель не реагировал на его усилия. Он лишь вздрогнул пару раз и затих.

– Что за дерьмо, – выругался сержант и с размаха ударил рукой по рулю. – Нужно что-то придумать. Выйди из машины и подтолкни сзади, может, заведется.

Блашковский, хоть и без особого желания, вышел из автомобиля, подошел сзади и уперся руками в крышку багажника.

– Поднажми, – закричал в открытое окно водитель. – Давай!

Мариуш толкнул машину изо всех сил. «Фиат» медленно сдвинулся с места, а потом набрал скорость благодаря небольшому наклону. Метров через десять сержант переключился на вторую скорость, и каким-то чудом двигатель завелся. Шолтысик разогнался до максимальной скорости, затем притормозил и повернулся в сторону бежавшего рядом рядового.

– Прыгай! – закричал он.

Оригинальное начало моей самостоятельной операции, подумал рядовой Блашковский и сел на переднее сиденье. На этот раз он не забыл сильно хлопнуть дверью.

– Куда ехать? – спросил сержант, улыбаясь.

– Откуда мне знать? – сказал Мариуш, пожимая плечами. – Мы должны были ехать за одним человеком, но он давно ушел. Минуту назад он был там, возле будки, – он указал на будку охраны со шлагбаумом. – Но сейчас я его не вижу.

– Спокойно, со мной не пропадешь. Никуда он не денется. Ты только смотри в оба, и мы его догоним.

Он вообще мог отправиться за железнодорожником пешком. Может, так было бы лучше, подумал Мариуш. Тогда бы он от него не ускользнул. А эта неисправная машина отняла у них ценные минуты. Все из-за дежурного, не желавшего даже слушать, чтобы какому-то сопляку из Познани дать автомобиль, да еще с водителем. Блашковский подумал, что после допроса Клюта, однозначно что-то скрывавший, не ожидает быстрого появления милиции. Он решил надавить психологически. Он не стал продолжать допрос в комиссариате, а позволил Клюте уйти. Он хотел взять машину и поехать в Семеновицы, где проживал Клюта, чтобы дождаться его у подъезда. Он застал бы его врасплох, сказав, что кое-что вспомнил, и напросился бы в квартиру железнодорожника. План казался Мариушу гениальным. Но он обязательно хотел прибыть на место раньше Клюты, а сейчас он не знал, что из этого получится, потому что тот исчез, а милицейская машина только сейчас тронулась с места. Мариуш хотел убедиться, что железнодорожник едет в Семеновицы. Если бы оказалось, что он направился в другое место, он мог бы за ним проследить и выйти на важный след. Его хитроумный план провалился из-за автомобиля.

А вообще-то хорошо, что этот автомобиль есть, подумал Мариуш. Если бы в тот момент, когда дежурный отругал его и послал к черту, в комиссариате не появились Олькевич и Пытлок, ничего бы не получилось. Офицеры вступились за него и подтвердили, что это по их поручению он должен поехать в город, хоть ни один из них не давал ему такого поручения. Мариуш объяснил свой план, а Пытлок лишь отмахнулся от него и сказал, что он может делать, что хочет, потому что у них с Теофилем полно работы, и ему не стоит путаться под ногами, пусть занимается своими делами. Тогда дежурный сдался, согласился дать ему машину с водителем, и сейчас рядовой Блашковский начал слежку без объекта, не подождавшего, пока милиционеры заведут машину вручную.

г. Познань, 11:40

– Хорошо, что Теофиль в Катовицах. Теось ведь знаком с этим, как там его? – Фред Мартинковский забыл фамилию мужчины, который согласно их версии был убийцей из поезда, поэтому оглянулся. На заднем сиденье сидел в небрежной позе старший лейтенант Бродяк.

– Дутка, Раймонд Дутка по прозвищу Ливер, – подсказал он фамилию начальнику.

– Да, Дутка, – продолжал Мартинковский, отвернувшись от Бродяка. Они выехали с вымощенной Товарной на широкую, четырехполосную Вокзальную, оставив позади автовокзал, а за ним Вильду. Управлявший «Нисой» Гжегож Коваль включил на минуту «мигалку», чтобы выехать на полосу встречного движения.

– Нужно красиво подъехать к вокзалу, – посмотрел он довольно на майора. Мартинковский ничего не ответил, но согласно кивнул головой.

– Откуда у людей карточки на бензин? Все в это время ездят по городу вместо того, чтобы сидеть на работе. Что за народ? – удивился водитель.

– А у тебя откуда? Не говори, что положенных 20 литров тебе хватает на месяц, – сказал Мирек.

– Ну, приходится выкручиваться…

– Как и всем, поэтому не удивляйся, что люди такие предприимчивые, – усмехнулся Бродяк. Он хорошо знал, что Коваль заправлялся на никогда не иссякающей милицейской заправке. Коллеги, обслуживавшие транспорт, всегда готовы были выдать дополнительный талон на служебный автомобиль. Там брал бензин Коваль и многие другие сотрудники, в том числе Мартинковский.

У Бродяка не было автомобиля. Правда, в прошлом году за дело «охотника за головами» он получил от воеводского комиссара талон на новую «Ладу». Он даже думал о том, где достать деньги на покупку автомобиля, потому что у него не было никаких сбережений. Толстый Ричи сказал, что может ему одолжить, но Бродяк в конце концов пришел к выводу, что выгоднее продать талон. Ричи быстро нашел покупателя, предложившего за талон сумму, эквивалентную стоимости автомобиля из «Польмосбыта». Мирек с удовольствием избавился от хлопот, а на вопрос Мартинковского, что с автомобилем, ответил, что не любит ездить выпивши.

– Нужно связаться с Олькевичем. У него есть возможность реабилитироваться, может, найдет Дутку до того, как мы разошлем ориентировку, – сказал Мартинковский. – Надеюсь, в Катовицах он хоть что-нибудь раскопал.

– Мне кажется, – сказал Бродяк, разглядывая торговый центр за окном, – что расследование – это лишь дополнительное занятие Теося в Катовицах.

– Ха-ха, – засмеялся Коваль. – Наверняка, снюхался с кем-то из местных сотрудников, и они вместе проводят ревизию в городских заведениях.

– Вы в этом так уверены? – не сдавался майор.

– Как будто ты его не знаешь? – сказал Бродяк. – Алкоголики знакомятся друг с другом со скоростью обратно пропорциональной расстоянию между ними.

– Теперь понятно, почему вы так быстро подружились, – пошутил Фред.

Бродяк хотел съязвить в ответ, но вовремя спохватился. Какой бы друг ни был, он все же начальник, тем более после побега с заключенным не стоит лишний раз привлекать к себе внимание, подумал он, когда «Ниса» выехала с Домбровского на Кохановского, где находился городской комиссариат. Коваль остановился перед лестницей у главного входа. Оба офицера вышли, а Коваль поехал в гараж. В комиссариат они поехали втроем, потому что Ричи решил проверить, как обстоят дела на Старом Рынке и вышел на площади Капонир. Он им больше не был нужен, дело окончательно прояснилось. Бродяк попросил его зайти завтра утром в комиссариат подписать показания, чтобы официально закрыть дело о его задержании.

– Пан майор, – обратился к офицеру сержант Фронцковяк, сидевший в дежурке. – Для вас срочное сообщение из комиссариата Нового города от старшего лейтенанта Рыбарчика.

– Не сейчас, – отмахнулся от него Фред и хотел пойти наверх, чтобы как можно скорее позвонить в Катовице. Утром он отправил Рыбарчика повторно допросить железнодорожника Збигнева Господарека, ехавшего «Беролиной» в женский день и утверждавшего, что он был пьян и ничего не слышал. Поэтому майор хотел, чтобы его еще раз допросили.

– Какого-то железнодорожника убили, – не сдавался Фронцковяк, высунувшись из дежурки.

Мартинковский и Бродяк остановились как по команде и вернулись к дежурке. Фред взял бумагу. Он быстро пробежал по ней глазами и передал Миреку.

– Фред, а кто это? – ничего не понял Бродяк. Из рапорта следовало, что в квартире по улице Либельта, 32 сегодня утром был найден труп задушенного мужчины. Некоего Збигнева Господарека, железнодорожника.

– Это второй проводник из берлинского состава, напарник того человека, которому Ливер отрезал руку.

– Черт, – выругался Бродяк. – Значит, он убрал всех, кто мог видеть его в поезде.

– Нет, не всех, – возразил Фред. – Остался еще один железнодорожник из Катовиц.

Глава 10

г. Катовице, 12:05

– Кое-что мы уже знаем, – Олькевич посмотрел на Пытлока. Тот сидел за столом и изучал материалы дела, касающегося убитого железнодорожника. За все это время он не проронил ни слова, что стало раздражать Олькевича. День начался неплохо. Они выпили несколько бутылок пива у заболевшего милиционера, позже зашли опрокинуть пару рюмок в ресторан «Фрегат». Правда, в это время водку еще не продавали, так как до 13:00 действовал запрет, но именно для этого нужны знакомства. Пытлок позвал знакомого официанта и заказал две бутылки напитка. Оказалось, изобретение, уже в самом начале военного положения придуманное Олькевичем, чтобы в обычных бутылках, не вызывающих подозрений, подавать водку, окрашенную напитком, и здесь прекрасно прижилось. Они выпили по бутылке крепкого фруктового напитка и поехали в комиссариат, потому что Пытлок настоял на том, что нужно проверить показания. Сейчас старший лейтенант переворачивал страницу за страницей, забыв обо всем на свете, а хуже всего, что он забыл о Теофиле.

Наконец старший лейтенант поднял голову и посмотрел на Олькевича:

– Твой человек был прав.

– Насчет чего? – удивился Олькевич.

– Насчет того, что этот железнодорожник занимался бизнесом.

– Да что он там знает, – пожал плечами Теофиль.

– Он умный парень, я тебе говорю, Теось. Он все понял и поехал к Клюте, чтобы его прижать как следует. Я думаю, кто-то убил железнодорожника, потому что хотел долю в бизнесе, которым они оба занимались, то есть нелегальными поставками импортной техники в Польшу. Одного он убил, а второго хотел запугать. И это у него получилось. Обо всем знал наш коллега, у которого мы побывали.

– Этот больной? – удивился Теофиль. Пытлок продолжал рассуждать:

– Ну да, Альберт Трулька, который вел это дело, тоже все понял и хотел войти в долю.

– А ты откуда знаешь? – Олькевич никак не мог взять в толк, почему Пытлок так заинтересовался этим делом вместо того, чтобы приятно проводить время во «Фрегате».

– Разве ты не заметил? Когда мы вошли в его квартиру, Бертик сразу прикрыл дверь комнаты поменьше. Но я увидел, что там стоят коробки с импортной техникой. Их было много. И у него был новый телевизор с пультом и видеомагнитофон.

– Он мог купить, – предположил Теофиль.

– Не рассказывай сказки, Теось. Откуда у милиционера так много денег, чтобы купить столько телевизоров? Бертик не дурак. Быстро сообразил, сколько может заработать. Все это прекрасно, но мы по-прежнему не знаем, кто убил железнодорожника, я не верю, что это мог сделать Бертик.

В этот момент серый пластмассовый телефон на столе Пытлока ожил. Он не зазвонил, но заморгала красная лампочка, расположенная рядом с диском.

– Говорит Пытлок, – сказал старший лейтенант в трубку. Он удивленно поднял брови, а затем посмотрел на Теофиля: «Звонят тебе, из Познани».

Этого только не хватало, подумал Олькевич, уверенный, что звонит Мартинковский проверить, как продвигается расследование. А оно никак не продвигалось, потому что все, что сказал Пытлок, вроде бы имело смысл, но ни на шаг не приблизило его к убийце. Он нехотя подошел к телефону.

Он взял трубку, и оказалось, что он был прав. Звонил, действительно, Мартинковский. Но его слова заставили Теофиля сначала побледнеть, а потом покраснеть от злости.

– Он меня подставил, – ему было трудно дышать из-за приступа ярости. – И теперь он приехал в Катовице? Может, он меня хочет найти? – Он сам испугался своего вопроса, потому что представил себе, как огромный Раймонд Ливер отрезает ему кисть. – Этот второй железнодорожник, оставшийся в живых, поехал домой, мы послали туда Блашковского, чтобы он понаблюдал за ним.

Он замолчал и стал слушать поручения своего начальника. Он ответил уже более спокойным голосом:

– Я понял, мы уже выезжаем. – Он передал трубку Пытлоку и снова сел на стул.

– Рассказывай, что случилось, – обратился к нему старший лейтенант.

– Они уже знают, кто убил железнодорожника из Познани, и говорят, что этот же человек совершил убийство в Катовицах. Может, это и один человек… – рассуждал Теофиль.

– Так это само собой разумеется, – нетерпеливо перебил его Пытлок.

– Фред Мартинковский, мой начальник, сказал, что Ливер, то есть Дутка Раймонд, скорее всего, поехал в Катовице. Ему кажется, что он хочет убрать свидетеля в Катовицах, вот я и подумал, что меня. Но майор сказал, что речь идет о втором железнодорожнике из венского поезда. Потому что сегодня, то есть вчера, кто-то убил в Познани второго проводника из берлинского поезда, работавшего с безруким…

– Черт, – вздрогнул Пытлок.

– Я тоже испугался, когда он мне сказал, что речь идет о свидетеле, потому что я хорошо знаю Ливера, – продолжал Олькевич. – Вот я и подумал, что он меня хочет убить, ведь я с ним не так давно разговаривал…

Пытлок схватил Олькевича за плечо и сильно его тряхнул, чтобы вернуть к действительности:

– Теось, очнись. Я имею в виду, что у этого железнодорожника сейчас находится твой парень.

– Черт, – взвизгнул Олькевич и вскочил на ноги. – А может, он перепутал дорогу и не доехал?

12:15

Господи, неужели моя смерть должна быть такой глупой? – подумал Мариан Клюта, посмотрев на свое отражение в дверце полированного шкафа, стоявшего в большой комнате. Он лежал на полу со связанными капроновым шнуром руками и ногами, а в рот ему затолкали противную половую тряпку, которая в лучшие времена была трусами его жены. Его связали так крепко, что он не мог пошевелиться. Впрочем, он делал вид, что лежит без сознания, потому что не был уверен в том, какие намерения у нападавшего. Может, он хотел его только напугать. Так ему говорил Трулька. Он всего лишь пытается тебя запугать, убеждал его милиционер.

Как только Клюта вышел из комиссариата, он побежал позвонить на почту. По дороге в здании воеводской администрации и комитета партии были таксофоны, но они висели на стене, поэтому любой мог услышать разговор. Он быстро пересек площадь рядом с бывшим Силезским сеймом, где сейчас располагалась воеводская администрация, и новым зданием Воеводского комитета Польской объединенной рабочей партии. Он побежал в сторону Плебисцитной. Он был на улице Почтовой уже через 10 минут. Он влетел на почту и стал в очередь к телефонным кабинам. Перед ним была лишь одна женщина, но пока она выговорилась, прошло 15 минут. Наконец она вышла, а Клюта посмотрел на нее с ненавистью. Он вошел в кабину, нашел в блокноте данные Трульки, бросил жетон в аппарат и набрал номер. Он уже подумал, что никто не ответит. Разозлившись, он хотел повесить трубку, чтобы попробовать еще раз, он ведь мог неправильно набрать номер, как вдруг послышался заплетающийся голос Трульки.

– Это Клюта, – сказал он, не обращая внимания на то, что его собеседник был мертвецки пьян. – Сегодня на вокзале я видел человека, сделавшего мне предложение и сказавшего, что для меня уже есть рабочие руки.

– О чем это ты? – ничего не понял Трулька.

Клюте понадобилось несколько минут, чтобы все объяснить милиционеру. Тот наконец понял и как будто пришел в себя, старательно выговаривая каждое слово, он сказал ему идти домой и ждать. А он постарается приехать как можно скорее.

Немного успокоившись, Клюта пошел на остановку трамвая напротив Центрального вокзала. Отсюда отправлялся трамвай № 13, на котором он мог доехать до конечной, а затем пройти через Бытковскую рощу и попасть в свой микрорайон. Он добрался до квартиры за полчаса. Клюта жил в многоэтажном доме, который местные называли общежитием гостиничного типа, так как он был разновидностью рабочего общежития, но с более высокими стандартами. В 70-е годы такое жилье давали семьям рабочих с детьми. Оно было предвестником нормальных квартир, потому что в нем была одна комната, кухня и санузел. Можно было обставить квартиру своей мебелью и считать, что живешь в нормальных условиях. Клюта получил жилье в 81-м году и сразу перегородил комнату стенкой из ДСП. Получились две комнаты, одна побольше для него и жены, а вторая поменьше для сына. Сейчас связанный Клюта лежал в большой комнате и не знал, где находится напавший на него человек.

– Вот мы и встретились, – послышался голос над его ухом. Он ничего не ответил, притворяясь, что еще не пришел в сознание. После удара, нанесенного ему в дверях, он по-прежнему мог быть без сознания. Вернувшись домой, он едва успел снять плащ и ботинки, когда в дверь позвонили. Он открыл, уверенный, что это Трулька. Из микрорайона Тысячелетия до Быткова он мог добраться на своей «Сирене» всего за 20 минут. Но в дверях вместо Трульки он увидел большого мужчину, потом его огромный кулак. После этого он уже ничего не видел.

– Я хотел сделать тебе предложение. Мы его раньше с тобой обсуждали, но сейчас я не могу. Если бы тогда ты его принял, сегодня меня бы здесь не было. Но ситуация изменилась, и мое предложение уже неактуально.

Клюта наивно полагал, что пока он не двигается, с ним ничего не случится. Нельзя ведь, думал он, издеваться над лежащим человеком. Он услышал, что мужчина уходит. Он попытался представить себе, куда он мог пойти. Вскоре он услышал характерный звук выдвигаемых кухонных ящиков. Он что-то искал в них. Затем из кухни послышалось, как он точит нож. Клюта очень испугался. Он напряженно думал, как можно спастись. Он не мог пошевелиться, поэтому о побеге не было и речи. Кричать он тоже не мог, потому что во рту были трусы. Он завыл, насколько позволял кляп. Оказалось, что он может делать это достаточно громко.

12:20

Милицейская «Ниса» промчалась мимо здания «Польтела», проехала перекресток с улицей Телевизионной, на которой возвышалась грандиозная телевышка Катовицкого отдела телевидения, и въехала в Бытков, район в Семеновицах Силезских, где жил Клюта. Справа и слева тянулись ряды многоэтажек. Водитель предупредил офицеров, что он не знает семеновицких улиц и придется спрашивать дорогу у местных. «Ниса» подъехала к автобусной остановке. Автобус, как на зло, уехал совсем недавно, поэтому на остановке было пусто. По тротуару в их сторону шел мужчина. Олькевич, сидевший на переднем сиденье, схватился за ручку и опустил стекло.

– Эй, вы, подойдите, – закричал он, высовываясь из окна.

– Я? – неохотно отозвался прохожий в сером пальто и черном берете.

– Где находится улица… – Олькевич обернулся. Старший лейтенант Пытлок копался в своем блокноте.

– Какая улица? – спросил мужчина в берете.

– Тихо, сейчас проверю, – разозлился Теофиль.

– Не знаете, что искать? – удивился прохожий.

– У тебя есть адрес? – спросил Олькевич у Пытлока.

– Подожди, где-то был, но потерялся.

– А где вы живете? – спросил мужчину Олькевич.

– В Быткове.

– Так вы знаете здесь все улицы?

– Знаю. Я здесь уже 15 лет живу.

– Какой адрес? – опять спросил Теофиль у Пытлока, продолжавшего листать блокнот. Наконец он ткнул пальцем в запись и разгладил рукой страницу.

– Корфантого, – произнес он, довольный собой.

– Корфантого, – повторил Олькевич мужчине в берете.

– А, Корфантого, – сказал мужчина и стал оглядываться вокруг. – Значит так: вправо, нет, влево, а потом…

– Так вправо или влево? – занервничал Теофиль. – Садитесь и покажите дорогу, у нас мало времени.

– Но мне надо домой…

В этот момент Пытлок открыл боковую дверь «Нисы» и вышел из микроавтобуса. Он схватил мужчину за воротник и толкнул к машине:

– Мы не будем тебя упрашивать. Садись и показывай, куда ехать.

Задержанный не сопротивлялся. Он послушно сел за водителем и указал направление:

– Сейчас влево.

12:25

Рядовой Блашковский нажал на кнопку, чтобы вызвать лифт. На лестничной площадке было мрачно, грязно и дурно пахло гнилью, мочой и хлоркой из мусоропровода. Через минуту лифт был на первом этаже. Он вошел внутрь и выбрал седьмой этаж. Лифт тронулся с грохотом. Прежде чем он доехал, он успел прочитать, что все бабы – стервы, Ярузельский капут, «Легия» – отстой, а «Рух» – сила. Он подумал, что это не слишком оригинально, подъезд его дома в Пиле тоже украшали такие золотые мысли, только вместо футбольного клуба «Рух» был «Лех». Женщины и Ярузельский пользовались неизменным успехом.

Он вышел из лифта и пошел по длинному коридору. Дверь квартиры Клюты была третьей слева. Сначала он хотел постучать, но тут же подумал, что не стоит спешить. Он решил проверить, что происходит внутри. Он приложил ухо к двери и прислушался. Вдруг он отскочил от нее как ошпаренный кипятком.

Что это? – звуки, доносившиеся из квартиры, удивили его и немного напугали: кто-то визжал как собака, но это не было животное. Нет, он не ошибся. Такие звуки мог издавать только человек и при этом смертельно напуганный. Блашковский нащупал кобуру с пистолетом. Вообще-то пистолет ему не полагался. Оружие ему выдал Мартинковский, наверное, для того, что он не чувствовал себя ущербным. Он тогда очень обрадовался неожиданному подарку.

Он снял пистолет с предохранителя и взялся левой рукой за дверную ручку. Дверь была заперта. Он не знал, что делать. Он подумал, что безопаснее спуститься за сержантом Шолтысиком, читавшим в машине «Рабочую трибуну». Когда Блашковский собрался выходить, Шолтысик спросил, нужна ли ему помощь, а Мариуш сказал ему, что он может остаться, потому что он сам справится. Сейчас он сомневался в собственных силах. Вдруг он услышал душераздирающий вопль. Он решил действовать. Он отошел к противоположной стене и с разбега навалился всем телом на дверь. Хлипкая дверь разлетелась на части, и Блашковский ввалился в прихожую. Мариан Клюта второй раз за день обрадовался, увидев милиционера.

Блашковский не удержался на ногах и упал на пол. Он быстро вскочил и осмотрелся вокруг. В комнате лежал связанный капроновым шнуром железнодорожник Клюта. Мужчина смотрел на него с ужасом в глазах. Блашковский, не отрывая взгляда от лежавшего Клюты, сделал шаг вперед. Увидев это, железнодорожник стал дергаться, как будто испугавшись милиционера. Мариуш удивился, что он так на него реагирует, и сделал еще один шаг в его сторону. Клюта дико завыл, потому что неизвестно откуда появился огромный мужчина с перебинтованной рукой. С удивительной ловкостью он подскочил к Блашковскому, схватив за руку с пистолетом, и прижал всем телом к перегородке, разделявшей две комнаты. Перегородка зашаталась и рухнула на пол. Бьющиеся мужчины ввалились в другую комнату. Клюта, лежавший на полу, дергался и визжал, настолько громко, насколько позволял кляп во рту. Но это не могло помочь Блашковскому. Напавший на него мужчина уселся сверху и ударил несколько раз кулаком в лицо. Этого хватило, чтобы молодой милиционер потерял контакт с окружающей действительностью.

– Клюта, ты что здесь устроил? Я буду жаловаться, – сказал кто-то на лестничной площадке.

Притихший Клюта опять начал громко визжать. Любопытный сосед вошел в квартиру и остановился в прихожей. Прежде чем пан Алойз, пенсионер металлургического завода «Единство», успел понять, что происходит, от мощного удара кулаком он потерял сознание. Он упал на дверь ванной и съехал по ней на пол.

Раймонд Ливер осмотрелся вокруг. Он обвел взглядом побоище, а затем поднял с пола принадлежавший Блашковскому пистолет. Он проверил предохранитель и направил оружие в сторону Клюты.

– Вот и сказке конец, – сказал он, целясь в железнодорожника. Он нажал на курок, но пистолет не выстрелил. Он нажал еще несколько раз, но в ответ раздался лишь глухой щелчок.

– Что такое? – не мог понять Ливер.

– Гражданская милиция, уважаемый пан Раймонд, – отозвался знакомый голос в дверном проеме. Там стоял и улыбался младший лейтенант Олькевич со своей зажигалкой, имитирующей пистолет.

Но Теофиль, в спешке не подумавший о том, чтобы получить оружие в катовицком комиссариате, совершил ошибку. Пистолет, действительно, выглядел как настоящий. К сожалению, Раймонд был одним из первых, перед кем он похвастался своей зажигалкой сразу после того, как купил ее на Лазаревском рынке. Поэтому сейчас Дутка, увидев направленный на него игрушечный пистолет, рассмеялся и набросился на Олькевича. Ему хватило трех секунд, чтобы сильным ударом в нос вырубить милиционера, отобрать у него пистолет и выбежать на лестничную площадку. Здесь он столкнулся с запыхавшимся Пытлоком. Старший лейтенант сначала бежал за Олькевичем. Они взбирались вверх по лестнице, потому что лифт не хотел ехать на первый этаж. Но Пытлок поскользнулся и упал. Пока он поднимался, Олькевича уже и след простыл. Когда он наконец прибежал на место, то увидел перед собой большого мужчину с пистолетом в руке, который тот приставил к его голове. Долго не раздумывая, он поднял руки вверх. Преступник посмотрел на него удивленно, а потом сильно оттолкнул от себя, как будто устраняя препятствие со своего пути. Пытлок второй раз в течение нескольких минут упал на лестничную площадку, но на этот раз так неудачно, что перевернул металлическую подставку с цветами, стоявшую у двери квартиры соседей Клюты. Горшок с фикусом упал прямо на голову офицера, временно лишив его сознания. Дутка беспрепятственно добежал до лифта. Он как раз остановился на этаже, готовый к отправлению. Раймонд вскочил внутрь и выбрал первый этаж.

Старший лейтенант Трулька плохо себя чувствовал. А точнее очень плохо. Его тошнило, а хуже всего было то, что ему очень хотелось спать. У него было чувство, что он может уснуть стоя. Тем более лифта долго не было. Он нажимал на красную кнопку, чтобы его вызвать, но он застрял где-то на верхних этажах. Он думал только об одном: быстрее сесть в лифт, поехать наверх, войти в квартиру Клюты, сесть в кресло и поспать хотя бы пару минут.

Он по-прежнему не понимал, как он вообще позволил уговорить себя выйти из дома. Он лежал совершенно пьяный на диване, когда позвонил железнодорожник. Он хотел его успокоить и сказал, что приедет. Поэтому он встал, выпил бутылку «Тыске», благодаря чему немного пришел в себя, оделся и вышел из дома. Он не помнил, как доехал из своего микрорайона Тысячелетия до Семеновиц. Ему казалось, что он уснул, сидя за рулем рядом со своим домом, а проснулся под домом в Быткове. Не оставалось ничего другого, как выйти из «Сирены» и подняться наверх, потому что его стошнило бы на газон или он уснул бы прямо здесь. Он злился на себя за то, что согласился приехать, злился на Клюту за то, что он морочил ему голову, а сейчас злился на лифт за то, что он где-то застрял. Еще больше разозлившись, он уже хотел подняться вверх по лестнице, когда услышал грохот ехавшего вниз лифта. Прежде чем он успел схватиться за ручку, распахнувшаяся дверь лифта отбросила его на железные перила. Натянутые до предела нервы милиционера не выдержали.

– Вот придурок, – выкрикнул он и набросился на выходившего из лифта мужчину.

Дутка мог ожидать чего угодно, но только не нападения на первом этаже. Он не успел понять, что происходит, как получил несколько ударов кулаком. Трулька весил вдвое меньше Дутки, но эффект неожиданности сделал свое дело. Несколько сильных ударов вывели Ливера из строя, и он рухнул на пол. Из последних сил он попытался вынуть из кармана зажигалку в форме пистолета, отобранную у Олькевича. Ему нужен был какой-нибудь твердый предмет, чтобы ударить нападавшего. Когда Трулька увидел оружие, он впал в бешенство. Одним ударом он выбил из рук Дутки пистолет, схватил пухлую руку и вгрызся зубами в перебинтованный палец.

Крик, раздавшийся в подъезде, заставил проживающего на 11 этаже Августа Масожа, отсыпавшегося после ночного дежурства, выйти из квартиры и крикнуть вниз:

– Заглохни, а не то спущусь вниз и врежу как следует.

Но ему не пришлось спускаться. Раймонд Дутка перестал кричать. Он потерял сознание. Сверху на него навалился старший лейтенант Трулька и уснул.

Мариан Клюта не слышал шагов на лестничной площадке. Но он услышал причитания лысеющего толстяка с разбитым носом, поднимающегося с ковра, купленного год назад в универмаге «Зенит» в Катовицах.

– Чего уставился? – пробурчал Олькевич. – Работает милиция, – добавил он, поспешив разъяснить ситуацию.

Клюта третий раз за день обрадовался милиции, а потом расплакался. От радости. Он радовался, что остался в живых. Он не знал, что исключительно благодаря предусмотрительности одного милиционера из Познани, вручившего молодому подчиненному пистолет, на всякий случай незаряженный, чтобы неопытный сотрудник не причинил себе вреда по неосторожности.

г. Познань, понедельник, 17 марта, 9:15

Младший лейтенант Теофиль Олькевич удобно расположился в кресле, обитом красивой искусственной кожей, похожей на натуральную. Перед ним стоял стакан настоящего кофе, заваренного специально для него Кристиной, секретаршей воеводского комиссара. Стакан стоял на столе, накрытом стеклом, прижимавшим к столешнице узорчатую ловицкую салфетку из Центрального управления народных и художественных ремесел. Благодаря этому салфетка не пылилась, и разлитый кофе легче было стереть. Напротив него, в таком же кресле сидел майор Альфред Мартинковский. Вместо кофе он пил минеральную газированную воду. Фред сегодня уже два раза пил кофе, поэтому отказался от предложения пани Кристины. А Теофиль не отказался, хотя вообще не пил кофе. Этот визит заставил его нервничать, и он не стал заявлять о своих вкусах, а сразу согласился, когда пани Кристина спросила, заварить ли для него кофе.

Из радио на подоконнике доносились спокойные ритмы песни «Я люблю тебя, моя любовь», и Теофилю на минуту показалось, что певица Кора поет специально для него. Он чувствовал себя кем-то важным. Сам воеводский комиссар захотел с ним встретиться. Поэтому сегодня утром он надел свой лучший черный костюм, купленный еще в 72-м году в «Альфе». Вообще-то его выбрала и купила жена, а его роль ограничивалась примеркой и нытьем, что фасон слишком новомодный. Но Ядвига была права, потому что костюм, хоть и немного экстравагантный, идеально подходил для таких случаев. Ботинки тоже были приличными, итальянскими, из натуральной кожи, а не из этой мерзкой имитации. Он купил их на Лазаревском рынке в том же году, что и костюм, и обул, может, раза три. По случаю официального визита он почистил их специальным средством. Вчера он чистил их целый час, и в них можно было увидеть свое отражение. Он удивился, что едва переступив порог комиссариата, почувствовал, что натер мозоли. Черт с ними, с мозолями, подумал Теофиль, я ведь не каждый день получаю денежную премию от воеводского комиссара за образцовую службу и приказ о присвоении звания лейтенанта. Премию за это расследование Олькевич рассчитывал получить, потому что он блестяще его провел, но о повышении даже не думал. Сегодня утром по секрету ему сообщил об этом Фред Мартинковский, которому в свою очередь шепнул на ухо полковник Жито.

С другой стороны, думал Теофиль, разглядывая носки своих элегантных ботинок, если хорошенько подумать, с самого начала расследование развивалось каким-то необъяснимым образом. Все как будто было нормально, однако… Наверное, им управляла высшая сила, а может, милицейский инстинкт. Как иначе объяснить тот факт, что он оказался в притоне на Струся и наткнулся там на помощника Дутки, этого Корболя, который его чуть не застрелил. Конечно, его ранил Гжегож Коваль, но, если бы не он, Теофиль Олькевич, Коваля бы там не было. И потом, кто задержал дружка Бродяка Толстого Ричи? Тоже он. Из-за этого им обоим пришлось сбежать и выследить в Познани Раймонда, который так испугался, что убрал всех свидетелей, сначала рыжеволосую проститутку в общежитии, позже второго железнодорожника из берлинского поезда, а потом поехал в Катовице. А там его уже ждал следователь Теофиль Олькевич… Правда, если бы не Блашковский, гордо расхаживающий сегодня с разбитым лицом по комиссариату, может, Дутку пришлось бы дольше искать. Но он ведь совершенно случайно занялся железнодорожником Клютой. Ливер все равно бы нашелся, рано или поздно.

Когда они его прижали вместе с Пытлоком, который, следует признать, немного помог ему в расследовании, Дутка во всем сознался. Он готов был даже сказать, что сам додумался до того, чтобы отрезать руки. Но Теофиль хорошо знал, что тот подражал русским. Не мог какой-то Ливер придумать такой способ устрашения.

Он взял стакан со стола. Он хотел скорее сделать первый глоток, хоть его тошнило от одной мысли об этом. Но что поделать, он и не такое пил. Он вспомнил бутылку одеколона «Пшемыславка», которую выпил когда-то в приступе отчаяния. У него потом целую неделю была цветочная отрыжка. По сравнению с «Пшемыславкой» кофе не настолько противный, подумал он, только в нем совсем нет градусов.

Он уже хотел глотнуть кофе, когда дверь, ведущая из коридора в секретариат, открылась, и внутрь бодрым шагом вошел полковник Жито.

Олькевич и Мартинковский поднялись с кресел и вытянулись по стойке смирно. Полковник махнул рукой и подошел к столу, за которым сидела пани Кристина. Он галантно поцеловал поданную ему руку и только после этого приблизился к своим подчиненным.

– Ну что, орлы, как самочувствие? – поинтересовался он, пожимая им руки.

– Спешу доложить, что все отлично, пан полковник, – сказал Олькевич. Он, конечно, должен был дождаться, пока ответит Мартинковский, но никто из старших по званию офицеров не обратил внимания на несоблюдение субординации.

– Пойдемте, – сказал Жито и первым направился к кабинету начальника.

Вскоре все трое стояли перед воеводским комиссаром. Тот выслушал краткий отчет, в котором Жито доложил об окончании расследования по делу об убийстве железнодорожника и стрельбе на улице Струся. Комиссар поблагодарил с заметным удовлетворением и пригласил всех сесть за стол для заседаний. Сам он занял место во главе стола.

– Ну что, Олькевич, рассказывайте, как все было, я получил материалы дела, но не было времени их читать, – сказал комиссар, улыбаясь. – Рассказывайте по порядку, не спешите.

Теофиль вдруг почувствовал, что у него пересохло во рту. Он хотел что-то сказать, но не мог произнести ни слова.

– Как это я не подумал, что нужно немного промочить горло, – спохватился комиссар. Он быстро подошел к шкафу из Сважендза, открыл бар с подсветкой и вынул бутылку водки «Старка» и четыре рюмки. Он поставил их на стол, а потом подвинул в сторону гостей.

– За успех! – произнес он тост, и все выпили. Олькевичу сразу полегчало. Сегодня он ничего не пил с самого утра, потому что боялся, что комиссар может почувствовать запах. А он сам им налил.

– На этого Ливера, то есть Раймонда Дутку, убившего железнодорожника в поезде из Берлина, я давно обратил внимание… – начал свой рассказ Теофиль.

9:30

Толстый Ричи вынул сигарету из пачки «Кэмел» с верблюдом и потянулся за своей зажигалкой «Зиппо». Он купил ее в ФРГ. Он увидел похожую в фильме о войне во Вьетнаме. Американские солдаты пользовались такими зажигалками. Когда он заметил ее в магазине во Франкфурте-на-Майне, он сразу вошел и купил ее. Он немного удивился, что она бензиновая, как зажигалки 70-х, но заплатил почти 50 марок, и она стала его собственностью. В конце концов, бензин – не проблема, правда, в польских киосках не было бензина для зажигалок, но обычный бензин для автомобилей, хоть и по карточкам, можно было достать.

Он положил зажигалку обратно в карман джинсовой куртки и вышел из подъезда своего дома на улице Лампе. Через полчаса откроется «Певекс», поэтому ему нужно было пойти на Грюнвальдскую рядом с Познанским выставочным центром – его люди должны знать, что с ним все в порядке. Хоть Тунё Клык уже разболтал всем в городе, что у милиции нет никаких претензий к Ричи, но лучше самому пару дней побыть на виду. Он прошел мимо эксклюзивного магазина «Польская мода» и вышел на улицу Красной Армии. Он не спешил, потому что ему не нужно было далеко идти. Осталось пройти мимо Дворца культуры, университета, а там уже был мост и Капонир.

Ричи обычно не обращал внимания на автомобили. Он знал разные марки, знал, как выглядит маленький «Фиат», «Полонез» и «Сирена». Польские автомобили были унылыми и непривлекательными, как люди на городских улицах. Но этот автомобиль привлек его внимание. Красный БМВ с немецкими номерами стоял возле здания Воеводского комитета. Автомобиль окружили дети, а в нескольких метрах от них стоял милиционер, поглядывавший то на автомобиль, то на детей. Если бы не его присутствие, детвора сразу приклеилась бы к автомобилю, чтобы хоть разок прикоснуться к заморскому чуду. Ричи тоже остановился и стал его разглядывать.

Это был очень красивый автомобиль. Он как будто только что сошел с конвейера.

Интересно, когда по нашим улицам будут ездить такие машины, подумал он и улыбнулся. Это ведь и от нас самих зависит, разве нет? Именно в этот момент он решил, что, несмотря на то, что валютный бизнес успешно развивается, будущее за иномарками, в конце концов наши водители захотят пересесть из убитых польских автомобилей на такие машины, как эта. Пора им в этом помочь.

Он отвернулся и быстро пошел в сторону Лампе. Возле киоска «Рух» был таксофон. Он бросил жетон и набрал номер.

– Что надо? – проворчал голос в трубке.

– Здравствуйте, пан Мариан, это Ричи.

– Слушаю, пан Ричи, – вежливее отозвался Мариан.

– Есть хороший автомобиль на примете. Стоит возле Воеводского комитета. Красный БМВ с немецкими номерами. За ним присматривает милиционер, но, думаю, можно справиться.

10:30

Мирек Бродяк не спешил на работу. Вчера он позвонил Фреду и предупредил, что придет после обеда. Сейчас он лежал на кровати и смотрел на спящую рядом женщину. Она ровно дышала, а на ее губах была легкая улыбка.

Мажена улыбалась во сне уже несколько дней, с тех пор, как он появился в ее квартире на Еврейской.

Когда расследование завершилось, он купил в цветочном магазине на Крамарской букет гвоздик и пошел к Мажене. Он решил, что пора кончать с этой глупой ситуацией. Она простит его или окончательно прогонит, но он больше не может постоянно торчать в кабаках. Вообще-то это Ричи сказал ему, чтобы он немедленно шел к Мажене, с которой он недавно разговаривал. Ричи сказал ему купить цветы и поговорить с ней, потому что ему показалось, что она его ждет. Он рискнул, и она действительно не спустила его с лестницы. Она приняла цветы от него, пригласила войти, а потом со слезами на глазах бросилась ему на шею и стала целовать.

Через час после того, как они попросили прощения друг у друга и помирились, она призналась, что Ричи рассказал ей, что Мирек для него сделал. Что он, рискуя своей репутацией, вытащил его из тюрьмы и помог вернуть доброе имя, и вообще благодаря ему Ричи может нормально жить. А если бы ничего не вышло, Мирек тоже мог бы оказаться за решеткой, как и Ричи. Он ответил, что именно поэтому он не появлялся у нее, ему нужно было спасать друга.

Как он мог бросить в беде такого человека, подумал Бродяк, посмотрев на старую фотографию в рамке, стоявшую на комоде: худощавый рыжеволосый парень слева, стройная брюнетка посредине и толстощекий здоровяк справа. Оба обняли девушку, а их руки встретились за ее спиной. Она расправила плечи и оперлась на них. Парни были в плавках, а девушка в купальнике. Все трое радостно улыбались в объектив фотоаппарата «Смена», которым их сфотографировала сестра Мирека. Они были на пляже на водохранилище Русалка. На заднем плане были купающиеся дети, а вдали на воде мужчина со смешными бакенбардами, на байдарке, с веслом в руке. Они как раз окончили базовую школу. Всем было по пятнадцать. Толстый Ричи, друг Мирека, влюблен в Мажену, Мирек тоже в нее влюблен, а она любит их обоих.

11:00

Майор Альфред Мартинковский выглянул в открытое окно своего кабинета. На противоположной стороне стояло несколько синих микроавтобусов марки «Ниса» и четыре «Стара» с фургонами, приспособленными для перевозки людей. Возле автомобилей толпились милиционеры. Некоторые машины уже были заполнены, в другие садились сотрудники моторизованных отрядов милиции. Все были в полной боевой готовности: в шлемах с пластмассовыми масками, с длинными дубинками, в защитных наколенниках и с большими щитами с надписью «МИЛИЦИЯ». Они отправлялись на побережье. Там должны были пройти демонстрации, поэтому познанский гарнизон ехал поддержать своих коллег.

Майор закрыл окно и повернулся к Блашковскому, который принес ему рапорт о поисках преступника в Катовицах:

– Вот видишь, как тебе повезло. Если бы мы не взяли тебя в прошлом году, сейчас ехал бы с ними разгонять демонстрации в Гданьске. Возможно, тебя бы там отделали хуже, чем Ливер в Катовицах.

Блашковский покраснел. Он чувствовал себя неловко, так как знал, что в квартире железнодорожника позволил застать себя врасплох, еще немного, и он не стоял бы сейчас перед майором.

– Садись, – майор указал на стул, стоявший напротив, а сам сел в кресло.

Мариуш положил на стол перед Мартинковским папку с рапортом.

– Ты все написал? – спросил офицер на всякий случай.

– Так точно, пан майор. У меня только один вопрос… – робко произнес Блашковский.

– В чем дело?

– Какую роль в этом всем сыграл Корболь, застреленный сержантом Ковалем?

Фред усмехнулся в усы и посмотрел на Блашковского. Теперь он мог без проблем объяснить все неожиданные повороты в расследовании. Мартинковский почти обо всем сам догадался, но детали окончательно сошлись вчера, после допроса Дутки, когда тот во всем сознался.

– Корболю принадлежала идея. Когда он жил в Силезии, он узнал, что двое железнодорожников привозят электротехнику из Австрии. Он хотел войти в долю. Он встретился с одним из них, Кавулоком, и предложил сотрудничество. Тот его высмеял и послал куда подальше. Кроме того, рассказал обо всем своему напарнику Клюте. Они не обратили внимания на Корболя и продолжали заниматься своим делом. Но Корболь не собирался отступать. Он решил отомстить одному и запугать второго железнодорожника. Он ждал Кавулока на остановке рядом с его домом. Вызвал его на разговор в зарослях и там убил. Убийство было таким жестоким, чтобы Клюта понял, что с ним нельзя шутить. Но он не успел сделать предложение. Ему пришлось бежать из Силезии из-за драки на дискотеке. Случайное происшествие, но достаточно серьезное, чтобы попасть за решетку, тем более на его счету уже были правонарушения. Он сменил обстановку и осел в Познани, решив отложить свои дела на потом. Здесь он работал под «Певексом» на Толстого Ричи и заодно присматривал бизнес для себя. Так он вышел на Раймонда Ливера. Ему он тоже сделал предложение, но Раймонд его отклонил. Наверное, на этом бы все закончилось, если бы Ливер не мечтал о монополии на импорт техники. Он разыскал Корболя и использовал его в своих целях. Он сказал, что возьмет его в долю. Раймонд понял, что у него появилась уникальная возможность подставить Толстого Ричи. Если бы мы посадили Грубинского, он мог бы подмять под себя валютный бизнес в Познани, а заработанные деньги инвестировать в технику. Но ему нужны были разные каналы поставок. Он поехал в Катовице и предложил Клюте сотрудничество, но тот отказался, уверенный, что его защитит новый партнер по бизнесу – милиционер.

Раймонд начал со своей песочницы. Переодевшись железнодорожником, он, как обычно, сел в берлинский поезд в Куновицах. Они с Клеменсом Броковским уже так делали. Форма была нужна, чтобы не вызывать подозрений у таможенников. Он платил им за то, чтобы они не замечали товар, и сразу рассчитывался с железнодорожником. На этот раз по пути он убил своего товарища. Не было необходимости отрезать ему руку, но он сделал это точно так же, как это сделал Корболь в Катовицах. Так у нас было два похожих убийства, и подозреваемый, на которого мы сразу должны были выйти. Дутка хотел сдать Олькевичу Корболя и его шефа, Толстого Ричи. Доказательством был нож со следами крови, которым Дутка отрезал руку железнодорожнику. Мы нашли его в квартире Корболя. Его подбросил Дутка.

Но хитроумный план провалился из-за Олькевича. Дутка хотел сдать Теофилю убийцу, но он не мог знать, что тот наткнется на него на Струся. Раненый Корболь исчез, поэтому Раймонд реализовал вторую часть плана, он сдал Толстого Ричи и одновременно разыскивал Корболя. Девушка, с которой Корболь провел последнюю ночь, сообщила Раймонду, что его человек сбежал от милиции. Дутка, заметая следы, убил девушку, а потом второго железнодорожника из берлинского поезда. Все начало разваливаться. Последний след – проводник Клюта. Он мог его выдать. Поэтому Дутка поехал в Силезию, чтобы избавиться от него.

– Почему он задержался в этой квартире? – спросил Блашковский. – Он ведь мог убить железнодорожника в дверях и сбежать.

– У него не было оружия. Его пистолет изъял Мирек Бродяк, когда они были в его квартире с Толстым Ричи. Отобрали у смотрителя дома, у которого Ливер хранил оружие. Экспертиза подтвердила, что из этого пистолета застрелили девушку. В Катовицах у него не было оружия, поэтому ему пришлось проявить фантазию. Он ударил Клюту, связал, потом появился ты, а еще позже Теофиль с зажигалкой. Вы оба спасли Клюте жизнь.

– Пан майор, что будет с Дуткой? Что ему за это грозит?

– Как что? Смертная казнь. Такие жестокие убийцы не заслуживают снисхождения.

Майор выдвинул ящик стола и вынул последнюю пачку «Мальборо». Заглянул внутрь. Осталась всего одна сигарета. Он вынул ее, понюхал и положил обратно. Надо бросать курить, подумал он, задвигая ящик.

Вчера вечером он принял важное решение. Он хотел сказать жене, что собирается бросить курить, но подумал, что пока не стоит спешить. Тогда ему пришлось бы признаться, что он испугался боли в грудной клетке, она, наверняка, настояла бы на визите к врачу, а этого он боялся больше всего.

Врач, не дай Бог, может что-нибудь найти, и что тогда. Если он не будет курить, может, боль не будет его больше беспокоить, и все само пройдет, мысленно утешал он себя.

И стоит заняться своей физической формой. Впрочем, у него будет такая возможность. Они с Кравцовым договорились встретиться в следующий вторник в бассейне «Олимпия».

Content

Ричард Цвирлей
Контрабанда без правил

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10