Ричард Цвирлей

Смертельный удар

Глава 1

Рок-фестиваль «Яроцин-88»

Пятница, 5 августа, 1988 г.

9:40

Вилли лежал на траве и смотрел на безоблачное небо. Было довольно рано, но солнце жарило неимоверно. Несмотря на это, Вилли было лень сдвинуться с места, где он разлегся полчаса назад. Ему нечем было заняться, поэтому перед отъездом он решил немного позагорать. Он снял свою кожаную куртку и черную футболку с надписью «Republika», небрежно свернул и положил под голову. На то, чтобы снять камуфляжные брюки, перекрашенные в красный, и тяжелые армейские ботинки, ему уже не хватило сил. И вообще, если бы он их снял, то лежал бы сейчас голышом, потому что на нем не было трусов. Последние, как и трое предыдущих, он сунул поглубже в рюкзак. Он злился на себя за то, что не взял еще несколько на смену, так как считал, что здесь их можно будет постирать. Но вскоре выяснилось, что он ошибался, потому что Яроцин и здешнее палаточное поле – это не харцерский лагерь. Речи быть не могло о стирке нижнего белья в таких условиях. Впрочем на такие повседневные дела не было времени. По большому счету на фестивале в Яроцине на все не хватало времени. Несколько дней только музыка, выпивка и девчонки. Все это изрядно изматывало, поэтому такие повседневные дела, как мытье и стирка, следовало отложить на потом. В первый день он даже дотолкался до душа. Он почти час стоял в очереди, но, как оказалось, совершенно напрасно, потому что, когда он уже стоял под душем, вода закончилась. Он вернулся в палатку грязный, к тому же друзья, не дожидаясь его возвращения, выпили все вино, привезенное с собой. Они купили его в Познани, где была пересадка. Два часа ожидания они скоротали в местных магазинах. На Глоговской, недалеко от Лазаревского рынка, они наткнулись на небольшой магазинчик, где, кроме водки по талонам, а талонов у них, конечно, не было, на прилавке стояло вино. Они купили десять бутылок, потому что продавщица продавала только по две бутылки в одни руки. Но она не просила предъявить документы, а с этим у них возникли бы проблемы. Им всем было по семнадцать лет, и они были учащимися средней школы. Они ехали на крупнейший в Польше музыкальный фестиваль и хотели почувствовать себя взрослыми. Сигарет было недостаточно. Нужен был алкоголь. В поезде они опустошили пять бутылок, остальные должны были остаться на вечер. Но вечером Вилли исчез в поисках душа, и друзья позаботились о его доле. Вернувшись, он немного поворчал, но по большому счету не жалел, потому что уже после первой бутылки, выпитой в поезде, ему стало нехорошо. Он никогда раньше не пил чернила, но сейчас не мог отказаться. Он ведь приехал с друзьями, утверждавшими, что они уже через многое прошли. Обряд посвящения для Вилли оказался не из приятных. Он быстро выпил содержимое бутылки и даже пришел к мысли, что вино не такое уж и плохое. Чего не скажешь о последствиях…

Он едва успел добежать до окна, которое чья-то милосердная рука успела открыть в последнюю минуту, и его стошнило.

Сейчас от одного воспоминания об этом ему становилось нехорошо. Из-за этого вина он сейчас лежал один рядом с палаткой, а его друзья пошли к девчонкам, с которыми познакомились вчера ночью. У них еще остался большой запас алкоголя, поэтому был повод пойти. Они похвастались, что у них есть чернила, а Вилли почувствовал себя несчастным и отказался идти. Сейчас он немного жалел об этом, потому что Эля, кучерявая брюнетка, в длинной юбке и вязанном свитере, очень ему понравилась. Вчера они разговаривали почти целый час. Но что поделать. Он ведь не пойдет туда, чтобы опозориться, если его опять стошнит после первого же глотка.

Он закрыл глаза, когда солнце начало светить в лицо. У него не было солнечных очков, потому что их украли еще в поезде, и он стал думать, чем прикрыть глаза. Вдруг он почувствовал, что кто-то заслонил солнце. Он открыл глаза. Эля стояла над ним с глупой улыбкой на лице. Вилли поднялся и сел по-турецки. Вчера, когда ее подруги пошли на концерт «T. Love», она осталась с ним. Он не мог решить, пойти ли ему с друзьями, которые выбрали амфитеатр и «Зеленых лягушек», или послушать группу «Мальчишки с улицы Пала» с Лышкевичем. В конце концов девушка его уговорила, и они пошли по направлению к сцене в момент, когда звучала песня «Oх уж эта Эля». Он даже подумал на мгновение, что это какой-то знак, ведь он пришел на концерт с Элей. Пока он размышлял, Эля потерялась где-то в толпе, и он ее больше не видел этой ночью, хоть искал несколько часов. Отчаявшись, он вернулся под утро в палатку, залез в спальный мешок и лег рядом с Бзиком, с которым делил одноместную палатку.

– Вчера я не смогла тебя найти, ты куда-то пропал, – сказала она, садясь напротив и поправляя локон, упавший ей на лицо.

– Я пропал? Это ты, Эля, потеряла друга, – процитировал он слова песни, которые, как ему казалось, идеально подходили в этой ситуации. – Я даже не заметил, когда ты исчезла в толпе.

– Ты мог найти меня сегодня, когда твои друзья пришли к нам. Теперь там весело.

– Знаешь, – он стыдливо посмотрел на свои грязные ботинки, – я хотел прийти, но немного позже. Терпеть не могу чернила, а при парнях я не смог бы отказаться.

– Я тоже не люблю эту гадость, – обрадовалась Эля. – Я подумала, раз ты здесь остался один, я лучше побуду с тобой.

Вилли покраснел. Его смутили ее слова. Эля ему нравилась, но он не представлял, что с ней делать. Его замешательство бросалось в глаза, а Эля, по всей видимости, была смелой девушкой.

– Ты говорил, что играешь на гитаре, вот я и подумала, что ты сыграешь что-нибудь для меня.

– Конечно, – обрадовался Вилли. – Только заберу инструмент у парней из красной палатки, они вчера ее одолжили. – Он указал рукой на большую четырехместную палатку. По всей видимости вчера там была бурная вечеринка, потому что часть палатки обвалилась, а оставшаяся сильно накренилась.

Вилли встал и отряхнул брюки, к которым прилипли стебли травы. Не оглядываясь на Элю, он быстро пошел по вытоптанной тысячами ног дороге, пересекающей все палаточное поле.

Он надеялся, что парни будут внутри, или по крайней мере один из них. Снаружи было пусто, не считая горы пол-литровых бутылок из-под пива «Лех», пачек от сигарет и окурков. Приблизившись к палатке, он почувствовал резкий запах мочи.

Что за свиньи, подумал он с отвращением. Как можно мочиться прямо у палатки.

Палатка была застегнута «молнией». Он постучал по алюминиевой трубе, но ответа не последовало.

Спят или никого нет, решил он, постучав еще раз, но безрезультатно. – Заберу гитару и уйду, – громко сказал он, надеясь, что его кто-нибудь услышит.

Он наклонился немного вперед и потянул вверх замок. Красная материя упала по бокам. В нос ударил сильный, неприятный запах.

– Черт, – выругался Вилли, не сдержавшись, – как в таком бардаке найти гитару?

Но у него не было выбора, нужно было попытаться. Ведь там его ждала Эля. Он сделал глубокий вдох и на четвереньках вполз внутрь. Справа на синем надувном матрасе лежала грязная одежда. Слева был другой коричневый матрас, на котором кто-то лежал. Из-под спального мешка выступала лишь маленькая стопа, упершаяся в грязное пятно на полу. Больше ничего не было видно. Вилли потряс за ногу, надеясь, что спавший сразу проснется. Он удивился, когда никакой реакции не последовало. Он схватил край спального мешка и дернул. Вонь усилилась, но парень не обратил на нее внимания, потому что был потрясен тем, что увидел. Под спальным мешком лежала девушка, совершенно голая, а ее кожа приобрела странный землистый оттенок. Широко открытые глаза были неподвижны, взгляд, казалось, уперся в лицо Вилли.

Он отвел взгляд, посмотрев ниже, на небольшую грудь, потом на живот и ниже…

Он снова посмотрел ей в лицо и заметил то, на что не обратил внимания раньше. Он придвинулся ближе и отслонил голову девушки. Теперь он все увидел. Волосы слиплись от крови, а висок был вдавлен. Когда он присмотрелся внимательнее, то увидел отверстие, сквозь которое виднелось что-то скользкое и красное…

Выглядит, как банка со щецинским паприкашем, успел он подумать.

– Вилли, что ты там делаешь? – спросила снаружи Эля, которая его не дождалась и пошла за ним к красной палатке.

Но Вилли этого уже не слышал, ему стало плохо, и он упал без сознания на грязный пол.

9:55

Со стороны городского стадиона, через палаточное поле, доносились ритмичные звуки барабана. С самого утра шла подготовка к заключительному вечернему концерту. Сейчас на сцене играли музыканты, которые знали, что не будут выступать вечером. Наверное, какая-то группа хэви-метал, потому что характерные звуки раздирали воздух словно танки Т-54 асфальт в ночь объявления военного положения. Солист писклявым голосом выражал свое презрение миру:

Я ненавижу вас,

Я сын темноты,

Я ненавижу вас –

Я сломаю вам хребты.

Я ненавижу людей,

Я родом из ада,

Я ненавижу людей,

Моя ненависть – вам награда.

Неожиданно сквозь эту какофонию звуков пробился истошный крик:

– Милиция, милиция! – кто-то кричал, вырывая из раздумий Мариуша Блашковского, который сидел у палатки на сложенном в шезлонге надувном матрасе и загорал.

Опять бесятся, улыбнулся он, подумав обо всех этих сумасшедших поклонниках рок-музыки, приехавших в Яроцин. Мариуш тоже сюда приехал, но не ради того, чтобы послушать музыку.

Ему нравились молодежные группы, и он охотно воспользовался абонементом на фестиваль, но не это было причиной его присутствия здесь. Он был на службе. Несколько недель назад, в офицерской школе в Щитно, куда он поступил в прошлом году, его начальник, сержант Огуркевич, которого все называли Огурцом, собрал студентов в аудитории и объявил, что в начале августа они получат что-то вроде дополнительного отпуска. Вообще-то в августе они уже должны быть в школе после каникул, но на этот раз лучшим студентам поручена оперативная поддержка во время фестиваля в Яроцине. Все должны были поехать в качестве обычных участников мероприятия, то есть по гражданке и с палатками, чтобы слиться с толпой. Начальство явно переборщило, потому что выдало всем одинаковые зеленые двухместные палатки, наверное, еще времен 50-х. В придачу армейские спальные мешки, матрасы с надписью МВД и одинаковые котелки. С таким снаряжением любой на расстоянии километра распознал бы в них милиционеров, а они ведь должны были производить впечатление молодых людей, увлеченных музыкой. Поэтому Мариуш решил взять свои вещи.

Он поехал к родителям. В последнее время он редко их навещал, а те два дня в Пиле были для его родителей настоящим праздником. Мать сразу пропала на кухне, чтобы приготовить что-нибудь вкусное к приезду Мариуша, а отец взял выходной, чтобы провести с ним время. Это из-за него сын пошел в милицию. Он был милиционером уже более двадцати лет. Когда-то, еще до войны, его отец работал в полиции в населенном пункте Высокое под Пилой. После войны он, конечно, даже мечтать не мог о том, чтобы его приняли в милицию, но именно он привил сыну уважение к мундиру и любовь к профессии. Правда, у сегодняшней милиции было мало общего с довоенной, но Виктор Блашковский, уважавший отца, поступил на службу, потому что хотел на своем примере убедить людей в том, что в милиции есть и порядочные люди. Его взгляды разделял сын Мариуш. Хоть отец не очень хотел, чтобы парень шел по его стопам, тот настоял на своем. Не помогли уговоры, что после военного положения в милицию идут только сволочи и эту профессию больше никогда не будут уважать. Мариуш считал, что тем более нужно быть там, чтобы менять систему изнутри, а не наблюдать со стороны и вешать всех собак на милиционеров.

Трехкомнатная квартира, в которой он вырос, находилась в одиннадцатиэтажном доме на площади Польской рабочей партии, в центре города. Из окна его комнаты на десятом этаже открывалась панорама южной части Пилы. Мариуш любил смотреть на этот городской пейзаж, районы на окраинах и темные полосы леса, окружавшего город. По вечерам, засыпая в своей постели, он прислушивался к проезжавшим поездам. Этого шума ему не хватало в офицерской школе в Щитно. Там ночью было очень тихо, иногда лишь раздавались шаги дежурного.

Когда он пытался уснуть, прислушиваясь к размеренному стуку колес поезда, в его комнату вошел отец. Он сел на край кровати, а Мариуш поднялся и включил лампу, стоявшую на столе.

– Знаешь, я немного волнуюсь за Асю, – сказал он прямо. Такой уж он был, конкретный и прямолинейный. Если он говорил, что с Асей, младшей сестрой Мариуша, возникли проблемы, значит так и есть.

– Что с ней? – спросил он, глядя на серьезное лицо отца.

– Не хотел говорить при маме. Ты ее знаешь. Она сразу начинает плакать. Она тоже это замечает и волнуется еще больше меня. Потому что с Асей в последнее время мы не можем найти общий язык.

– Она взрослеет, после каникул она будет в выпускном классе. Может, она чувствует себя взрослой…

– Наверное, так и есть. Даже слишком взрослой. Она поздно возвращается домой, а все наши замечания игнорирует и говорит, что мы к ней цепляемся, она ведь не делает ничего плохого, встречается со школьными друзьями, и они куда-то ходят. А сейчас, перед отъездом в лагерь, сказала, что, когда вернется, поедет с одноклассниками в Яроцин, на фестиваль… Мы не знаем, что нам делать, она нас даже не спросила, только сказала, что поедет, а ты ведь знаешь, что там творится…

– Папа, я вам еще не сказал, зачем приехал домой. Я хочу забрать свое туристическое снаряжение, потому что еду в Яроцин.

Отец посмотрел на него удивленно и почесал лысеющую голову. Сын никогда прежде не интересовался музыкой. Конечно, он, как и все молодые люди, слушал радио и даже записывал песни на свой кассетный магнитофон «Grundig», но чтобы пойти на концерт, это не было на него похоже.

Заметив удивление отца, Мариуш улыбнулся.

– Я еду в Яроцин по заданию. Едет несколько человек из школы в качестве поддержки.

– Понятно, – обрадовался отец. – Так ты будешь следить за тем, что там происходит.

– Да, и заодно присмотрю за сестричкой. Но не говорите ей, что я там буду. Это будет сюрприз. Можете смело отпустить ее в Яроцин.

В Пиле он взял свою палатку и все снаряжение, которое много раз выручало его во время походов. Его коллеги сделали то же самое. Все приехали со своими вещами.

Самой серьезной проблемой стала подходящая одежда, чтобы не выделяться в толпе, нужно выглядеть как все. Поэтому они договорились, что наденут обычные джинсы и разноцветные футболки. Это была их маскировка. Кроме того, Мариуш решил отпустить бороду. Оказалось, что этот план не так просто реализовать. В своих мыслях он представлял себя настоящим морским волком с густой растительность на лице, но за весь июль у него отросла только козлиная бородка. Он пришел к выводу, что выглядит глупо и все сбрил.

Перед отъездом в Яроцин они должны были явиться в воеводский комиссариат в Познани, где был координационный штаб. Здесь Блашковский чувствовал себя как дома. В познанском комиссариате он работал почти год, прежде чем поступил в Щитно. Майор Альфред Мартинковский, начальник убойного, взял его к себе из моторизованного отряда. Он успел поучаствовать в нескольких важных расследованиях, а в деле об отрезанных руках даже помог найти преступника. Именно участие в этом расследовании помогло ему поступить в офицерскую школу. Мартинковский написал ему такую рекомендацию, что у членов приемной комиссии не было другого выбора, кроме как принять парня, из которого, по мнению майора, «вырастет превосходный следователь».

Обеспечением безопасности во время фестиваля занимался майор Яблонский. На собрании он сообщил, что среди зрителей будет почти сотня молодых милиционеров, одетых в гражданскую одежду, приехавших со всей страны. Их задачей не было наблюдение за альтернативной молодежной средой, так как этим занимались сотрудники Службы безопасности. Они должны были обеспечить безопасность людей и сохранность имущества. В переводе на нормальный язык, речь шла о предотвращении краж и продажи наркотиков. В последние годы проблема наркомании, прежде известная в Польше только по американским фильмам, становилась все серьезнее, а производители отравы из маковой соломы были почти в каждом крупном городе. Милиция не сомневалась, что распространители наркотиков попытаются найти новых клиентов во время крупного мероприятия.

Переодетые сотрудники должны были искать продавцов и незаметно отлавливать их в толпе, передавая коллегам в форме.

– Милиция! – кто-то снова закричал, а потом раздался истошный вопль девушки.

Мариуш вскочил на ноги и огляделся вокруг. Вдали, рядом с красной накренившейся палаткой, он заметил небольшую группу людей. Долго не раздумывая, он побежал в том направлении. Там было несколько молодых ребят. Какая-то девушка в черной майке пыталась успокоить брюнетку, бившуюся в истерике.

– Нужно сделать ему искусственное дыхание, – сказал тощий длинноволосый парень, на котором была только набедренная повязка а-ля Виннету.

– Кто-нибудь умеет делать искусственное дыхание? – Обернулся стоявший возле тощего парень в черной кожаной куртке с булавками на рукаве.

Из быстро растущей толпы любопытных вышла мелкая девчонка в длинном сером платье, пошитом из трикотажных пеленок.

– Я окончила курсы первой помощи. Могу сделать ему…

– Иди отсюда, – сказал панк. – Это не место для девчонок. Там дикий ужас. Нужен мужик, чтобы привести его в чувства.

– Сам иди, придурок, – огрызнулась неудавшаяся медсестра и обиженно отвернулась.

– Нужно дать ему воды, тогда он очнется, – сказал низкорослый, бритый наголо парень с оттопыренными ушами.

– А где ты возьмешь воду, умник? Ее нигде нет со вчерашнего дня. – Панк с иронией посмотрел на лысого. – Можешь помочиться ему на лицо.

В этот момент в толпу влетел Мариуш Блашковский. Он хотел отодвинуть в сторону парней, стоявших у входа, но здоровяк в ажурной майке бесцеремонно его оттолкнул.

– Что происходит? Что там? – спросил Мариуш.

– Отвали. Это мы их нашли. Хочешь посмотреть, гони деньги. Кто хочет увидеть представление, тот платит Мише. – Он указал на похожего на него металлиста в надетой на голый торс черной безрукавке, стоявшего справа от входа в разворошенную палатку.

– Мне нужно знать, за что платить.

– За голую неподвижную телку.

– Что значит неподвижную?

– Мертвую, придурок. Ты польский язык не понимаешь? Плати или проваливай, не мешай другим.

Мариуш посмотрел на него внимательно, оценивая свои шансы. В рукопашном бою, который преподавали в школе, он был неплох, и мог бы справиться с этим здоровяком, но пришел в выводу, что не стоит создавать дополнительные проблемы. Он сунул руку в карман и вынул служебное удостоверение.

– Исчезни, работает милиция! – прикрикнул он на парня, и этого хватило, чтобы тот сбежал. Остальные подростки, загораживавшие вход в палатку, отошли в сторону как по мановению волшебной палочки. Вонь, доносившаяся из палатки, усилилась.

Милиционер наклонился и заглянул внутрь. Сначала он заметил парня. Он подполз к нему на коленях и проверил пульс, приложив ладонь к шее. Живой, подумал он с облегчением. Он заметил еще одного человека. Он не заметил его сразу, потому что, вероятно, под напором любопытных верхняя часть палатки обрушилась и накрыла его плотным саваном, из-под которого видна была только нога. Мариуш поднял брезент и почувствовал слабость. Еще немного и он потерял бы сознание, как до этого Вилли.

Он быстро выбежал из палатки, остановился снаружи и сделал глубокий вдох. Он посмотрел на кольцо окружавших его молодых людей.

Слева все это время стоял металлист, которого друг назвал Мишей.

– Эй, Мишка, – обратился к нему Мариуш, – подними свою задницу и приведи сюда наряд милиции.

– Что? – спросил удивленно металлист.

– Бегом за милицией!

– Я не Мишка, а Миша.

– Бегом, я сказал! И предупреди, что милиционеру нужна помощь.

10:15

Старший лейтенант Стефан Медушевский из городского комиссариата в Яроцине предчувствовал недоброе. Он всю ночь не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, а когда задремал, ему стали сниться кошмары. Ему казалось, что он куда-то бежит, сквозь какую-то чащу, то ли людей, то ли деревьев. Он спотыкался, падал, вновь поднимался и продолжал бежать. Когда казалось, что скоро он выбежит на открытое пространство, он проснулся в холодном поту. В конце концов 53-летнему мужчине, ростом метр шестьдесят и весом девяносто восемь килограммов, совсем не просто бегать, даже во сне. Этот сон многократно повторялся. В пять утра старший лейтенант сдался. Он осторожно встал с постели. Тихо, чтобы не разбудить спящую жену, оделся и спустился вниз, на кухню. Он сидел там до шести утра, читая старые газеты, пока не решил, что хватит сидеть дома, лучше выйти в люди. Он выехал из гаража на своем маленьком «Фиате» и направился в сторону комиссариата. Уже несколько дней, с того момента, когда в Яроцин стали прибывать толпы молодых людей, он выбирал более длинный путь. Он медленно проезжал мимо палаточного поля и наблюдал за этими чудиками, приехавшими со всей Польши. С тех пор, как несколько лет назад на голову милиционеров из спокойного прежде великопольского городка свалился этот молодежный фестиваль, он не мог прийти в себя от удивления – как это возможно, чтобы руководство страны терпело все это? Нельзя сказать, чтобы Медушевский не любил молодежь, тем более молодых девушек. Но не таких, каких он видел на фестивале. Он любил порядок и чистоту, как моральную, так и физическую. А то, что он видел на палаточном поле и в городе, взывало к небесам об отмщении, а точнее не к небесам, а к воеводскому комитету партии или еще выше.

Если бы это от него зависело, он организовал бы все по-другому. Прежде всего, участники фестиваля надели бы одинаковые белые рубашки и темные брюки или юбки. И сидели бы на стульях перед сценой, на которую попали бы только ансамбли, прошедшие общенациональный отбор, организованный в городских и региональных домах культуры. Конечно, должны быть представлены молодежные группы, исполняющие танцевальную или народную музыку, в том числе смешанный хор. Больше всего Медушевскому не хватало хора на этом фестивале. Он сам пел в хоре местного дома культуры, и некоторые даже говорили, что у него звучный, как милицейская сирена, баритон. Старший лейтенант считал, что петь в хоре – самое прекрасное увлечение для человека, который ценит хорошую музыку. Однако то, что происходило здесь, во время фестиваля, было чем-то невообразимым. Вопящие длинноволосые исполнители, ревущие гитары, громкие барабаны и истеричная толпа перед сценой. Все это вызывало в нем негативные эмоции и глубоко ранило его артистичную натуру.

Но что поделать, у высшего руководства, по-видимому, был какой-то план, связанный с этими воплями, думал Медушевский. Если власти так решили, нужно делать все, чтобы обезопасить это сборище пещерных людей, и сделать все, чтобы здесь, в Яроцине, было безопасно, и чтобы с ними ничего не случилось.

Поэтому по дороге на работу старший лейтенант патрулировал улицы на своем «Фиате», а после собрания в комиссариате садился в служебную «Нису» и лично развозил наряды милиции, поручая каждому очень важные задания.

В восемь утра он вернулся на палаточное поле. Это было время, когда большинство участников фестиваля еще спало. Старший лейтенант вместе с подчиненными обходил всю территорию, проверяя, не произошел ли какой-либо инцидент. Единственное нарушение, на которое следовало обратить внимание, это засранцы, спавшие не в палатках, а прямо на траве. У него были подозрения, что это незарегистрированные участники фестиваля, а кроме того, находящиеся под влиянием алкоголя. Однако таких нарушителей были сотни, поэтому старший лейтенант должен был довольствоваться лишь тем, что их будили и прогоняли из общественных мест. Задерживали только тех, кто оказывал сопротивление. В последние дни он задержал всего тридцать хулиганов, оскорбивших достоинство милиционеров и честь мундира.

Немного, но все же, – думал Медушевский, он ведь не мог задержать всех, даже если бы хотел. Где взять столько милиционеров, столько транспорта для арестованных и столько камер?

В кабинете, где он сейчас сидел, было грязно и пахло сигаретами. Уже несколько дней никто не подметал пол, не опорожнял наполненные окурками пепельницы и не мыл стаканы из-под кофе с засохшей гущей. Уборщица заболела, а мужчинам не приходило в голову заниматься подобной ерундой. Впрочем этот беспорядок был привычным на работе. На трех столах валялись кипы документов, папок и каких-то старых бумаг. Коричневый шкаф из секции, выпущенной по проекту Ковальских, стоявший у зеленой обшарпанной стены, покрашенной во время последнего ремонта в 72-м масляной краской, трещал по швам от старых газет и книг, которые никто не читал. Там же стояли бутылки из-под газировки с фарфоровой пробкой, которые уже нельзя было обменять в магазине, потому что лет пять назад их перестали производить.

Старший лейтенант вернулся с первого обхода с задержанными хулиганами, которых его люди быстро и оперативно посадили в камеры. Он сел за стол, чтобы составить протоколы задержаний, однако сначала вытер клетчатым носовым платком вспотевший лоб, на всякий случай протянул по редеющим волосам и мощному затылку. Он посмотрел на бланк, который следовало заполнить, и вдруг вспомнил ночной кошмар.

Куда я бежал и от чего? – задумался он на минуту, анализируя сон. А может, я не убегал, а преследовал какого-то преступника? Эта мысль ему особенно понравилась. Вот именно, я не убегал, а преследовал, это значит, что даже ночью я был на службе, потому что бежал за каким-то экстремистом, который убегал и хотел скрыться от правоохранительных органов. Жаль, что я его не догнал. Но по крайней мере, я задержал тех, что валялись там пьяные и не хотели добровольно уйти с дороги. А это значит, мне приснился служебный сон, обрадовался старший лейтенант. Эти прекрасные мысли о работе неожиданно прервал энергичный стук в дверь.

– Войдите, – рыкнул своим красивым баритоном старший лейтенант Медушевский.

В дверном проеме стоял сержант Конярек, любимый подчиненный старшего лейтенанта, который всегда умел сказать что-нибудь умное о своем начальнике.

– Старший сержант Конярек Леон. Докладываю, что поступило срочное сообщение из палаточного городка.

– Что, Конярек, у кого-то трубы горят? – пошутил старший лейтенант. – Мы ведь там только что были, и ничего особенного не произошло.

– Вижу, у вас сегодня отличное настроение, – рассмеялся сержант, но улыбка быстро сошла с его лица, потому что то, что он собирался сказать, не казалось ему смешным. – Говорят, в палатке нашли труп.

– Как это – труп в палатке? – Старший лейтенант вскочил с места, уставившись на сержанта.

– Труп убитого. Попросили, чтобы мы приехали и вызвали «скорую помощь». Не знаю, зачем нужна «скорая», если там труп. Думаю, если он уже умер, лучше пригнать катафалк из похоронного бюро Владика Качмарека…

Медушевский мысленно выругался, потому что его недоброе предчувствие подтвердилось. Он бросил на Конярека суровый отрепетированный взгляд начальника, но потом улыбнулся.

– Знаешь, Конярек, труп – это плохо. Начнется расследование и прочие заморочки, как обычно в таких случаях. Ты, наверное, думаешь, что я тронулся, потому что смеюсь над тем, что там труп.

– Ну что вы, товарищ старший лейтенант. Я не думаю, что вы сумасшедший…

Медушевский вытянул руку в сторону сержанта, тем самым давая понять, что не нужно его перебивать, потому что он еще не все сказал.

– Я обрадовался не из-за трупа. А знаешь, из-за чего?

– Понятия не имею.

– Мы наконец выбьем из этих засранцев всю дурь и эту их поганую музыку. Понимаешь, Конярек?

Сказав это, он широко улыбнулся и удобно расположился в кресле. Старший лейтенант наконец поймал попутный ветер. Его монотонная и скучная работа во время фестиваля в корне изменится. До сих пор он задерживал только алкоголиков и мелких хулиганов. А сейчас намечается серьезное дело. Может, даже выяснится, что это не обычное происшествие, связанное со злоупотреблением алкоголем, а настоящее убийство. А если убийство, будут поиски виновного, и подозреваемые, и задержание подозреваемых. В своем воображении он видел десятки задержанных им длинноволосых отморозков, которых заталкивают в милицейские «Нисы». Нет, не в «Нисы», их будет недостаточно для такой операции, которую он уже начал планировать в деталях. Нужно будет подогнать несколько автозаков и всех туда упаковать. Только где их потом содержать? Может, отвезти в спортзал в начальной школе…

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – прервал его размышления сержант. – Но из кого выбить дурь, если мы пока не знаем, кто этот труп убил.

Медушевский улыбнулся и потянулся за поясом с кобурой. Затянул его на большом животе и застегнул пряжку.

– Мы пока не знаем, Конярек, но скоро узнаем. Даже если нам придется всех посадить и допросить, мы все равно узнаем.

– Вы, как всегда, знаете, что делать, – похвалил милиционер своего начальника.

– И поэтому я старший лейтенант, – сказал Медушевский. – Уже известно, кто сообщил о трупе?

– Так точно, товарищ старший лейтенант. Парни говорят, что сообщил некий Миша.

– Миша, говоришь. – Старший лейтенант прошел мимо сержанта к вешалке, надел фуражку и двинулся в сторону двери. – Им мы и займемся.

10:20

– Как вас зовут?

– Младший сержант Пшибыла.

– Послушайте, Пшибыла, я из Щитно, нужно обезопасить место преступления, то есть убрать всех любопытных.

– Пошел ты, – отмахнулся младший сержант Пшибыла. – Я думал, что имею дело с офицером, а ты курсант. Дома можешь командовать.

Мариуш Блашковский разозлился не на шутку. Здесь такое серьезное дело, а он нарвался на какого-то придурка, не имеющего ни малейшего представления о милицейской работе. Однако вскоре появился его однокурсник Витя. Могучий Залевский лучше всех подготовился к работе в Яроцине. В черной кожаной куртке и камуфляжных брюках он был похож на металлиста. Он положил руку на плечо младшего сержанта Пшибылы.

– А меня зовут Витя, я тоже из Щитно, прибыл на службу, как и мой коллега Блашковский, – он кивнул в сторону Мариуша, – который, кажется, отдал вам приказ. Вам известно, что за неисполнение приказа вы можете отправиться за решетку? И вас могут вышвырнуть из милиции… – сказал он, понизив голос, чтобы никто из стоявших рядом не услышал.

Пшибыла побледнел, а потом встал по стойке смирно.

– Так точно.

– Так-то лучше. Вижу, Пшибыла, что вы не совсем тупой, – обрадовался Залевский. – Вам понятен приказ? – спросил он, убрав руку с плеча милиционера.

– Обезопасить место преступления, убрать любопытных.

– И никого не впускать до прибытия следственно-оперативной группы.

– Так точно. – Пшибыла отдал честь, повернулся и твердым шагом направился в сторону четверых милиционеров в форме. Хватило нескольких минут, чтобы очистить всю территорию вокруг палатки.

– Спасибо, Витя, – Мариуш пожал руку коллеге.

– Ерунда, – улыбнулся Залевский. – Кубяк уже ищет наших. Он был здесь со мной, но когда увидел, что происходит, пошел собирать всю нашу банду. Расскажи, что случилось.

– Сам посмотри. – Мариуш махнул рукой в сторону палатки, перед которой лежал приходящий постепенно в сознание парень в полосатой майке, а рядом с ним сидела заплаканная темноволосая девушка. Залевскому хватило нескольких секунд, чтобы оценить ситуацию.

– Жесть, – сказал он, вернувшись к коллеге.

– И толпа затоптала все следы.

– А кто ее нашел?

– Этот, – Мариуш указал на лежавшего на земле Вилли, – вместе с девушкой. Их нужно отвезти в комиссариат и допросить. Может, они что-нибудь видели. Когда придут наши, нужно попросить их найти тех, кто жил в этой палатке. Мы не знаем, отсюда девушка или она пришла в гости.

– Ну так за работу, – сказал Залевский. Он уже хотел уйти, когда Мариуш вспомнил еще об одной вещи.

– Витя! – позвал он коллегу.

– Что?

– Где твой «Зенит»?

– В палатке.

– Пока не приехали эксперты, сделай несколько фотографий, в первую очередь толпы. – Сказав это, он указал на растущую толпу любопытных, которых отгоняли подальше люди младшего сержанта Пшибылы.

– Будет сделано, – ответил Залевский и удалился быстрым шагом.

Спустя несколько минут у палатки уже стояли шестеро курсантов из Щитно. Само собой получилось, что Мариуш стал ими командовать. Он даже не думал об этом. Он несколько раз присутствовал на местах преступления, поэтому действовал на автомате. А его коллеги, которых вид убитой девушки лишил уверенности в себе, сразу согласились на роли, которые он им отвел. Он разделил территорию на несколько участков и каждому выделил несколько палаток для досмотра. Милиционерам следовало записать данные соседей и расспросить о том, что они видели. Младший лейтенант Пшибыла, начальник наряда, получил поручение очистить территорию в радиусе двадцати метров от случайных людей. На месте могли остаться только соседи из ближайших палаток. Мариуш решил поговорить с парой, которая нашла труп. Он подошел к парню и девушке, чтобы начать разговор, когда по широкой аллее, рядом с которой стояла красная палатка, промчалась милицейская «Ниса».

Автомобиль резко затормозил, поднимая клубы пыли. Боковая дверь открылась и оттуда вышел невысокий, круглый как мяч, вспотевший старший лейтенант. Вслед за ним через заднюю дверь вышли пятеро милиционеров в форме. Старший лейтенант осмотрелся вокруг и с хмурым видом пошел в сторону палатки, перепрыгивая через натянутые веревки, прибитые к земле алюминиевыми колышками. Он остановился у входа и злобно посмотрел сначала на Блашковского, а потом на пару, сидевшую на траве.

– Конярек! – крикнул он, рассматривая людей у палатки. Младший сержант подбежал к начальнику и вытянулся по стойке смирно.

– Упакуй всех в машину и запиши данные. Позови начальника наряда, нужно сказать ему, что он хорошо справился. А я загляну внутрь и посмотрю, что случилось. Если хотите, можете идти со мной посмотреть.

– Не так быстро, товарищ старший лейтенант.

Медушевский замер как вкопанный. Он не ожидал, что один из этих ярко одетых клоунов заговорит с ним таким тоном. Он медленно повернул голову и посмотрел на нахала. Он принял позу как будто собирался наброситься на человека, оказывающего сопротивление.

Перед ним стоял худощавый блондин в красной майке и джинсах. Старшему лейтенанту показалось, что он смотрит на него очень вызывающе.

– Конярек! – снова заорал старший лейтенант. – А этому, – он кивнул головой в сторону Блашковского, – организуй тропу здоровья, чтобы выбить из него дурь.

Но Блашковский не испугался, уверенный в своей правоте. Он знал, к чему могут привести необдуманные действия старшего лейтенанта. Там уже побывало несколько человек, очередная экскурсия милиционеров могла окончательно уничтожить все следы. Поэтому он проявил решительность. Он подумал, что сказал бы его старший коллега Бродяк, прибыв на место преступления, если бы узнал, что он разрешил входить туда всем любопытным. Мурашки пробежали по его спине, когда он вспомнил свою первую встречу со старшим лейтенантом несколько лет назад на берегу Варты, где рыбаки нашли обезглавленное тело женщины. Сейчас он решил действовать профессионально, хоть и вызвал гнев Медушевского, стоявшего перед ним и кипевшего от злости.

– Территория оцеплена, а внутрь лучше не заходить, – сказал Блашковский.

– Конярек! Дай мне дубинку. Сейчас я ему организую тропу здоровья. Прямо здесь, – зарычал старший лейтенант Медушевский, протягивая руку в сторону своего сержанта. Тот как раз собирался отстегнуть дубинку, но у него не получилось, потому что на всякий случай он всегда закреплял ее дополнительным ремнем, и сейчас этот ремень не хотел расстегиваться.

Старший лейтенант еще больше наклонился вперед и высунул нижнюю челюсть, на которой не хватало двух зубов. Мариуш не выдержал и рассмеялся.

Это было уже слишком. Не получив дубинку, Медушевский набросился на Блашковского как комбайн «Бизон» на полном ходу. Но не добрался до него, потому что как из-под земли перед ним выскочил Залевский, который схватил старшего лейтенанта за голову и придержал.

– Конярек! – заорал Медушевский. – Взять их! Они напали на сотрудника…

Он хотел еще что-то добавить, но Блашковский махнул перед его лицом черным удостоверением и сказал:

– Мы из воеводского комиссариата. Успокойтесь, старший лейтенант, потому что люди смотрят. Не мешайте работать.

Залевский еще минуту держал дергающегося старшего лейтенанта, а когда почувствовал, что слова Блашковского наконец до него дошли, ослабил хватку.

Красный как рак Медушевский вынул из кармана клетчатый носовой платок, снял фуражку и вытер вспотевший лоб.

– Почему сразу не сказали? – пробурчал он.

– Вы не оставили нам шанса, старший лейтенант, сразу хотели арестовать.

– Что вы собираетесь делать? – задал резонный вопрос Медушевский, постепенно приходя в себя.

– Что собираемся делать? – задумался Мариуш и немного запаниковал. Наверное, он слегка переборщил. Грозное название «Воеводский комиссариат» охладило пыл старшего лейтенанта, но что будет, когда он узнает, что в действительности все не так. Нужно срочно что-то придумать, чтобы справиться с этим толстяком, не производившим впечатления человека, разбирающегося в уголовных делах. Как выйти из этой ситуации? Он вспомнил о старшем лейтенанте Бродяке, который наверняка не потерял бы самообладания в любой ситуации. Спустя секунду он уже знал, что делать.

– Мне нужно как можно скорее связаться с воеводским комиссариатом, с майором Мартинковским. Мои люди уже проводят предварительный опрос свидетелей, а вас я прошу помочь обезопасить территорию, пока не приехали эксперты. Сейчас главное, чтобы никто не приближался к палатке, где произошло убийство.

– Убийство? – повторил мечтательным голосом Медушевский и подумал о том, как прекрасно было бы вести такое дело. А на его территорию влез этот говнюк, да еще раздает поручения. Но это ведь кто-то из воеводских и у него есть такое право. Пусть делают свою работу, а он со своими людьми доставит им подозрительные элементы на блюдечке.

Он надел фуражку и отдал честь.

– Так точно, немедленно приступаем к работе, а вы, Конярек, – он грозно посмотрел на своего подчиненного, – возьмите машину и отвезите старшего лейтенанта в комиссариат, чтобы он мог позвонить в Познань.

– А что с дубинкой? – спросил Конярек, который наконец смог ее отстегнуть.

– В жопу себе ее засунь, – проворчал Медушевский.

Названный старшим лейтенантом Блашковский посмотрел под ноги, а потом на Залевского, не скрывающего ироничную улыбку.

г. Познань

11:00

Лейтенант Теофиль Олькевич с самого утра чувствовал недомогание. Раньше с ним такого не случалось. Независимо от того, сколько он выпил накануне, на следующий день он всегда был в отличной форме. Но сегодня что-то изменилось. Голова раскалывалась, а во рту было сухо. Он уже выпил, наверное, два литра воды, но это не помогло. Он знал, что может поставить его на ноги, поэтому ему нужно было придумать повод, чтобы выбраться из комиссариата. Неподалеку, возле Ежицкого рынка, была забегаловка, где с утра продавали разливное пиво «Лех». У него были знакомства, поэтому для него, наверняка, нашлась бы охлажденная бутылка, потому что кроме разливного пива, которого иногда не хватало, там продавали и пиво в бутылках. Но ему не везло, он не мог выйти даже на минуту, потому что должен был ждать правонарушителя из следственного изолятора на Млынской. Все затягивалось, потому что в следственном изоляторе, как всегда, не хватало транспорта. Ему обещали часа два назад, что как только появится машина, они сразу отправят арестованного, но очевидно, это было лишь обещание, а он здесь невыносимо страдал.

Все из-за спирта, который он вчера получил от участкового Криспина Обрембского из Лазаря. Обрембский, с которым они были знакомы уже двадцать лет, несколько дней назад провел рейд в притоне и конфисковал более десятка литровых бутылок югославского спирта. Конфисковал без оформления, конечно, благодаря чему бабка, содержавшая притон, не отправилась за решетку, а спирт достался Обрембскому и его друзьям из милиции. Теофиль получил одну бутылку спирта, качество которого он сразу проверил. Вечером дома он закипятил воду и из одного литра сделал три пол-литровые бутылки первосортной медовой настойки. Она была превосходна на вкус, профессионально оценил свое изделие Теофиль, а если она настолько хороша, он не мог выпить всего одну рюмку. Он дал попробовать жене, но она лишь пригубила настойку, заявив, что для нее эта гадость слишком крепкая. Олькевич обиделся, что его способности не оценили. Он решил, что на это способен только настоящий ценитель. Поэтому он положил две бутылки в свою изношенную коричневую сумку и спустился этажом ниже, где жил Матушевский, способный оценить вкус хорошего алкоголя. С двумя пол-литровыми бутылками они быстро справились, потом была третья и в конце еще бутылка «Балтийской», которую сосед хранил в новом баре с зеркалом и подсветкой. Последнее, что запомнил Теофиль, это унитаз, в который он заглядывал с близкого расстояния.

Такого с ним тоже раньше не было. Он мог выпить море алкоголя, но чтобы его после этого тошнило…

Я старею или что-то не так с этим спиртом, подумал он, анализируя ситуацию. Нужно спросить у Криспина, какое у него было похмелье. Он был уверен, что его друг-участковый вчерашний вечер провел, дегустируя новый напиток.

Он хотел снять трубку, чтобы позвонить в отдел Познань–Грюнвальд на Рыцарской и подробно расспросить Обрембского, когда в кабинет вошел старший лейтенант Бродяк. Худощавый, веснушчатый и рыжеволосый мужчина старше тридцати, одевавшийся как валютчик. На нем была джинсовая рубашка, джинсы и белые кроссовки. Все в нем напоминало о «Певексе», в том числе побритое лицо, которое он обрызгивал настоящим «Олд Спайсом». Олькевич поморщился, ощутив в кабинете это веяние Запада. Он сам после бритья пользовался обычным одеколоном «Пшемыславка», а пару раз она пригодилась не только для наружного применения.

– Как можно американские баксы тратить на такую ерунду? – терпеливо объяснял он когда-то Бродяку. – Наши отечественные товары не такие плохие, а за доллары можно купить, например, водочки, не обязательно заграничной, лучше польской, потому что это лучший в мире товар и поэтому дефицитный, и его нет в обычных магазинах, чтобы люди с ума не посходили от счастья.

Но у Бродяка было другое мнение, и он покупал вещи в «Певексе», тем более у него всегда был доступ к иностранной валюте. Его лучший друг Ричи Грубинский, с которым они вместе выросли в Старом городе в Познани, уже несколько лет был важной фигурой в валютном бизнесе. На него работало большинство познанских валютчиков. Мирек всегда мог купить несколько баксов по курсу, о котором другие могли только мечтать.

– Приветствую, – сказал Бродяк, приблизившись к столу, за которым сидел грустный как орангутанг Олькевич. – Что за мировая скорбь на лице? Выглядишь, как будто тебя вытолкнули из очереди за дефицитным товаром. Заболел, что ли?

– Не заболел, но что-то меня мутит с утра.

Бродяк остановился рядом со столом и внимательно посмотрел на Олькевича. На первый взгляд лейтенант выглядел нормально. Круглое, гладко выбритое лицо с двойным подбородком, старательно зачесанные на лысину волосы, немного покрасневший нос, ну и мешки под глазами, но как будто темнее, чем обычно. Теофиль Олькевич, несмотря на возраст, выглядел вполне нормально.

– Ты не выглядишь больным, – вынес решение Бродяк, закончив осмотр. – Может, немного уставшим.

– Может, снаружи и не выгляжу, – махнул рукой Теофиль, – но внутри что-то печет, просто ужас. Я уже столько воды выпил, что не могу пошевелиться. – Сказав это, он похлопал себя по выступающему животу, который плотно облегал тесный пиджак.

– Даже курить не очень хочется.

Старший лейтенант улыбнулся и вынул из кармана своей джинсовой рубашки пачку «Кемел» без фильтра и предложил коллеге.

– Из «Певекса», – похвастался он. – Не то, что твои дерьмовые экстракрепкие. Такую можешь выкурить без вреда для здоровья.

Олькевич поморщился, как будто смотрел на что-то самое ужасное в своей жизни, но в конце концов протянул руку и вынул из пачки одну американскую сигарету.

Вскоре ароматный дым заполнил кабинет.

Бродяк сел за свой стол и включил радиоприемник «Тарабан», стоявший на полке рядом. Радиоприемник был монофонический, однако на работе старший лейтенант, любитель стереофонии, не обращал внимания на качество звука. Музыка нужна была как фон, чтобы разнообразить унылую обстановку. Вскоре раздались характерные звуки польки, которая уже много лет была заставкой «Лета с радио».

На столе Олькевича зазвонил телефон. Милиционер неохотно посмотрел на серый аппарат, но в конце концов снял трубку.

– Олькевич, – проворчал он.

г. Яроцин

11:05

– Держите его. Ладно, положите его на землю, лицом вниз.

Старший лейтенант Медушевский посмотрел в лицо парню в черной футболке и коротких спортивных шортах. Он увидел ужас в его глазах и почувствовал гордость. Вовсе не по причине задержания подозреваемого. Его гордость была связана с тем, что человек, которого он подозревал, настолько очевидно его боялся. Старший лейтенант, как опытный милиционер, был уверен в том, что боятся только виновные. Если кто-то невиновен, так чего ему бояться. Каждый день по пути на работу и с работы он встречал сотни невиновных людей, которые ему улыбались, здоровались и ничуть его не боялись. А этот тип, как только его увидел, решил дать деру. И если бы не Конярек и еще один его человек, младший сержант Мжиглод, тот не лежал бы сейчас здесь на земле.

Оба его подчиненных выполнили приказ и быстро перевернули задержанного на живот. Мжиглод сел ему на ноги, а Конярек стал на колени у головы задержанного, сунул ее между своими коленями и придавил обе руки, пальцы которых были сцеплены на затылке в замок. На всякий случай, чтобы не вырвался.

Оба знали свое дело и уже неоднократно участвовали в предварительном допросе, который проводил старший лейтенант. Они только должны были держать, остальное делал начальник.

Сейчас Медушевский спокойно подошел к лежавшему на земле парню и взял у Конярека белую дубинку. Он осмотрелся вокруг, чтобы убедиться, что случайные люди не наблюдают за его работой. Но рядом никого не было. Впрочем, кто здесь должен быть, в этих кустах? Именно здесь они нашли этого парня с бритой головой. Как только старший лейтенант увидел его, появилась уверенность, что с ним что-то не так. Во-первых, кто ходит с бритой головой? Только преступники, мысленно ответил на свой вопрос Медушевский. Во-вторых, какой нормальный человек будет лежать на траве с окровавленной рукой. В-третьих, если кого-то подобного нашли и завели с ним разговор, он должен спокойно отвечать на вопросы, а не убегать. А этот вместо того, чтобы поговорить, стал убегать. Вывод напрашивается сам собой: у него бритая голова, окровавленная рука, и в придачу ко всему он убегал, а это значит, что он преступник.

Довольный проделанным анализом, старший лейтенант Медушевский наклонился над лежавшим на земле парнем. Для полного счастья не хватало только чистосердечного признания.

Старший лейтенант Медушевский не был случайным человеком. Он читал профессиональную литературу и знал, что признание в принципе завершает расследование. Есть труп, есть подозреваемый и есть наконец признание. И дело закрывается после составления протокола. У него были все составляющие, кроме последней. Но это чистая формальность, думал старший лейтенант, который хорошо знал, как профессионально подойти к делу.

Этот подозреваемый сам подвернулся, и это не могла быть случайность. После оцепления территории по поручению того засранца из Познани – а вообще, что творится в Гражданской милиции, если он такой молодой, а уже офицер, не мог успокоиться Медушевский – так вот, по его поручению территорию оцепили, и он мог со своими доверенными людьми отправиться на поиски преступника. Долго не пришлось искать. Они отошли от палатки, в которой начали работать криминалисты, всего на двести шагов. Вблизи душа и уборной был небольшой сквер, где нельзя было ставить палатки. По замыслу организаторов это должно было быть место для приема пищи, потому что на траве стояли деревянные столы и скамейки. Никто ничего там не принимал, кроме алкоголя, конечно, и поэтому во время ежедневного обхода они всегда задерживали там пьяных правонарушителей. Они отвозили их в вытрезвитель или в изолятор, в зависимости от настроения сотрудников.

Старший лейтенант был уверен, а это подсказывало ему милицейское чутье, что если им нужно найти виновного, они могут на что-то или на кого-то наткнуться именно в этом месте. Они наткнулись на кого-то. На вытоптанном газоне лежал бритоголовый парень с забинтованной рукой. Медушевский заметил его издалека. Он приказал двоим сотрудникам окружить лежавшего на земле, а потом сам направился в его сторону. Правонарушитель, наверное, что-то почувствовал, потому что поднял голову, посмотрел на приближавшегося старшего лейтенанта, а потом вдруг вскочил на ноги и бросился бежать. Но ему не повезло. Он столкнулся с Мжиглодом, который профессионально его подсек, а когда парень падал, сзади на него набросился Конярек. Вскоре подозреваемый уже сидел в наручниках в «Нисе».

Медушевский решил довести дело до конца. Он приказал Коняреку заехать в лес по дороге к Острову-Великопольскому. Там милиционеры вытащили подозреваемого из машины и быстро подготовили его к допросу.

– Я сейчас спокойно спрошу, зачем ты это сделал. И жду правильного ответа. Это значит такого, чтобы мне не пришлось спрашивать еще раз. А я не буду спрашивать, если все будет понятно и рассказано начистоту. Ты меня понимаешь, лысое чмо?

Задержанный ничего не ответил, поэтому старший лейтенант с размаху ударил его дубинкой по ноге. Прежде чем допрашиваемый успел закричать, очередной удар пришелся по другой ноге.

– А-а-а! – заорал парень, а старший лейтенант посмотрел на Конярека.

– Заткни ему пасть.

Конярек повернул голову задержанного и приложил ладонь к его рту, плотно прижимая.

– Еще раз спрашиваю. Отвечай, говнюк, чтобы я остался доволен. Но сначала я помогу тебе освежить память, чтобы ты ничего не перепутал.

Он присел рядом с парнем, которого крепко держали милиционеры. Первый удар пришелся по спине, а затем удары посыпались по всему телу и ногам.

Спустя несколько минут старший лейтенант устал, а допрашиваемый согласился бы подписать даже признание в том, что это он несет ответственность за бойню на шахте Вуек. Но Медушевскому достаточно было признания в убийстве постояльца красной палатки. Старший лейтенант даже не знал, убили женщину или мужчину, он забыл спросить у того молодого офицера, а потом решил не усложнять ситуацию и ни о чем не расспрашивать. Главное – получить признание.

Глава 2

г. Познань

11:10

Теофиль Олькевич посмотрел на свои грязные ногти на левой руке. Он удивился, что под ними такой толстый слой грязи. Обычно он старался выглядеть прилично. Когда он чистил ногти перочинным ножом, конечно, оставался тонкий черный контур, но сегодня его руки выглядели ужасно. Все из-за огорода, на котором ему приходилось работать. Какое-то время назад его жена Ядвига пришла домой и сказала, что умер сосед Антковяк с пятого этажа, и подвернулся случай, чтобы купить его участок, потому что вдова едва передвигается на костылях, и огород ей не нужен. Если уж появилась такая возможность, стоит ей воспользоваться, потому что скоро набросятся другие и отберут. Теофиль был не против, чтобы набросились и отобрали, потому что был уверен, что участок ему ни к чему. Однако Ядвига считала иначе, тем более, когда узнала, что местоположение отличное, между Нижней Вильдой и Бема, то есть совсем недалеко от их дома, всего двадцать минут пешком. Она умела убеждать. Сначала Теофиль отказался и сказал, что ему участок не нужен, потому что у него нет времени на ерунду, то есть, что он не будет копаться в земле. Свободное время он хочет проводить у телевизора в тапочках, как культурный человек, а не в резиновых сапогах, как какой-то батрак. Но Ядвига не сдавалась. Она сказала, что на участке растет несколько кустов смородины, из которой можно делать домашнее вино. И это был аргумент, с которым трудно было поспорить. Он убеждал себя, что вино – это не самогон, но в конце концов и его можно пить, а если оно будет невкусным, то его всегда можно прогнать через дистиллятор, а спирт ведь все равно из чего сделан, из смородины или из картофеля. Вкус тот же, пришел к выводу Теофиль и поддался на уговоры. К сожалению, он не учел, что кроме сбора урожая смородины, придется делать и другую работу. Белить деревья, чинить забор и разваливающийся домик, а хуже всего было то, что ему приходилось копать грядки. И вчера он копал, прежде чем принялся за дегустацию югославского спирта. Он вспомнил, что хотел помыть ногти щеткой, но отложил это на потом, и так уж получилось, что не получилось. Утром он забыл о ногтях и помчался на работу, а теперь выглядел совсем нетоварно – грязный и страдающий от помелья.

– Что там у тебя? – спросил он, услышав в трубке голос Блашковского. Он минуту слушал, а потом начал громко смеяться.

– Подожди, – сказал он, когда приступ смеха уже прошел. – Расскажу Миреку, что к чему.

– Что случилось? – Бродяк оторвался от «Познанской газеты» и вопросительно посмотрел на коллегу.

– Блашковский звонит из Яроцина, – объяснил развеселившийся Олькевич. – Он там на задании со своей школой. И представь себе, что кого-то убили, а этот дурачок влип в расследование.

– Так это ведь хорошо, разве нет? – обрадовался Мирек, считавший Блашковского своим учеником, в придачу ко всему сообразительным и перспективным. Поэтому он был уверен, что парень знает, что делает.

– Но он отдал приказ какому-то начальничку из местного комиссариата, который чуть не затоптал место преступления и хотел сам вести расследование. И еще сказал, что расследованием занимается воеводский комиссариат из Познани.

– Молодец, – похвалил Мирек своего протеже.

– Только старший лейтенант, которого прогнал Блашковский, думает, что он тоже старший лейтенант. То есть он думает, что наш Блашковский тоже старший лейтенант, потому что он им командовал. Если он узнает, что слушал приказы курсанта, голову ему оторвет.

– Так и будет. Дай мне трубку.

Бродяк подошел к столу Олькевича и взял в руку трубку. Минуту он внимательно слушал то, что хотел рассказать Мариуш, и в конце концов принял решение.

– Охраняй место преступления и не разговаривай с этим старшим лейтенантом. Мы соберем группу и скоро приедем. Будем через два часа. Я поеду, Теофиля тоже возьмем и, наверное, Гжегож Коваль поедет.

Олькевич удивленно посмотрел на Бродяка. Этого еще не хватало, чтобы где-то шариться, в каких-то Яроцинах. У него не было ни малейшего желания двигаться. Единственное, о чем он мечтал, чтобы добраться до пива, выпить несколько кружек, а потом вернуться домой и спокойно выпить немного водочки.

У него была спрятана одна бутылка в шкафу, где ее не могла найти Ядвига. Она стояла в самом низу за банками. Но с другой стороны, если он вернется домой, жене может прийти в голову мысль, чтобы пойти сегодня на участок и закончить то, что они начали вчера, то есть снова копать грядки и Бог знает, что еще. Он ей объяснял, что копать надо весной и тогда готовить какие-то семена, чтобы посадить морковь и еще что-нибудь. Но она настаивала, что нужно навести порядок после предыдущих владельцев и сделать все по-своему. Поэтому ему пришлось копать. Он знал наверняка, что сегодня ему не хочется этого делать. А отъезд в Яроцин освобождал его от заботы о грядках и от нареканий Ядвиги.

– Ладно, если нужно, значит нужно, – сказал Олькевич, поднимаясь из-за стола.

Бродяк положил трубку на телефонный аппарат и посмотрел на коллегу.

– Предупрежу Фреда, что мы едем на рок-фестиваль. А ты, Теофиль, надень что-нибудь более подходящее. В этом костюмчике ты не похож на любителя такой музыки.

Теофиль посмотрел на свой живот, который тесно облегал пиджак, и на ноги в черных брюках с заутюженными стрелками. Он стряхнул невидимую пыль с лацкана и вызывающе посмотрел на Бродяка, который в своей джинсовой одежде выглядел как возрастной поклонник группы «Закрытое отделение».

– Я не слушаю эти вопли и не собираюсь вливаться в толпу сумасшедших. Мне нравится Ирена Сантор и тот, что поет о парнях с радаром, как его зовут, ну этот, Анджей Росевич, потому что они хотя бы умеют петь, а эти только вопят чем погромче.

г. Яроцин

11:50

– Вот так, старший лейтенант. Вы там, в воеводском комиссариате, думаете, что мы здесь ничего не умеем, а мы уже все сделали. Результат впечатляет, разве нет?

Мариуш Блашковский сидел за столом в комнате для допроса, которую ему предоставили милиционеры из комиссариата в Яроцине. Когда он вошел сюда полчаса назад, он удивился, что она ничем не отличается от тех, в которых он работал в Познанском воеводском комиссариате. Такой же зеленый линолеум на полу, покрашенные до половины стены и поцарапанный стол, лучшие времена которого прошли еще во времена Гомулки. Даже вонь была такой же, как в Познани, характерная смесь мастики для пола и сигаретного дыма. Единственное отличие – черный пластмассовый телефон без диска, по которому, как ему сказали, можно связаться с познанским комиссариатом.

Самодовольный старший лейтенант Медушевский подошел к столу и тяжело опустился на табурет, на котором обычно сидел допрашиваемый.

– У нас двадцать восемь задержанных. Все сидят в нашем изоляторе. На самом деле не сидят, а стоят, потому что места у нас маловато. У нас не то, что у вас в Познани, есть проблемы с квадратными метрами, – он посмотрел на Блашковского и улыбнулся. – Сотрудники продолжают задержания, но они уже не нужны, потому что главного мы задержали. Сукин сын признался во всем, даже хотел признаться в других преступлениях, но мы ему не позволили. Это может осложнить дело. В конце концов не стоит перебарщивать. Милиция – это не исповедальня, чтобы выслушивать все, что нам рассказывают…

– Кто признался? – удивился Блашковский, посмотрев внимательно на бордовое лицо Медушевского, довольного результатами своих действий.

– Один бритоголовый придурок, которого мы нашли на палаточном поле. Он хотел убежать, но мы его поймали. Получил по голове и рассказал все, как на исповеди. Осталось только подписать показания.

– Он еще не подписал? – удивился Мариуш.

– Сейчас он не в состоянии, – улыбнулся старший лейтенант. – Не удержит даже ручку в руке.

Мариуш подошел к окну и выглянул на улицу. Мимо проезжал серый «Стар» с прицепом, нагруженным ящиками с бутылками из-под молока. Громкое звяканье стекла и рокот старого двигателя еще были слышны, когда грузовик исчез из поля зрения. Блашковский скрестил руки на груди, посмотрел еще немного в окно, дожидаясь момента, когда тишина в комнате станет красноречивой. Он научился этому у своего начальника майора Мартинковского. Когда тот был недоволен объяснением или выводами подчиненного, он подходил к окну, смотрел вниз на улицу, а когда тишина в кабинете начинала звенеть, неожиданно поворачивался и задавал резкий вопрос, прибивавший собеседника к полу. Мариуш сам это испытал и вынужден был признать, что эффект был ошеломляющим. Сегодня он решил сам это опробовать. Он медленно посчитал в уме до десяти и быстро повернулся к Медушевскому.

– Вы его избили? – спросил он холодным тоном.

Улыбка, до этого сиявшая на круглом лице Медушевского, моментально исчезла. Милиционер удивленно посмотрел на Мариуша.

– Ну… Он не хотел сознаваться… Мы его немного того…

– Вы знаете, что бить задержанных запрещено? – продолжать атаковать Блашковский. Он с удивлением отметил, что метод Мартинковского действует и приносит результаты.

– Вы не читали директиву № 315/88 от мая текущего года, изданную Центральным комиссариатом Гражданской милиции, об ограничении средств принуждения и неприменении физического насилия?

Медушевский побледнел. Он никогда раньше не слышал о такой директиве. Он годами всех избивал, была такая необходимость или не было. Избивал за глупую улыбку, наглое поведение и даже за непонравившуюся внешность, и никто из его людей, и даже начальников, не видел в этом ничего предосудительного. В конце концов таким образом выбивали показания и сотрудники других комиссариатов, не только он. Но он не хотел признаваться, что не знает такой директивы, так как это означало бы неисполнение указания, согласно которому следовало читать все поручения и рекомендации, приходившие из столицы. Но этого было так много, что ни у кого не было на это времени, поэтому большинство указаний, отправленных в комиссариат в Яроцине, непрочитанным попадало в папку, чтобы в нужный момент их можно было найти.

– Что-то такое читал, – соврал Медушевский, посмотрев на свои начищенные черные ботинки.

Блашковский победоносно посмотрел на него, однако вскоре испугался своего успеха. Рано или поздно этот жирдяй узнает, что его обвел вокруг пальца курсант. Вся надежда на помощь из Познани.

Медушевский покраснел как рак, крепко сжал губы, которые даже побелели, и уставился в пол, покрытый зеленым линолеумом.

Было заметно, что он хочет что-то сказать в свое оправдание, но не знает, что именно сказать.

Если я сейчас ничего не сделаю, у него мозг взорвется, подумал Блашковский.

– Только если обстоятельства требуют защиты чести мундира при нападении на сотрудника.

Медушевский громко выдохнул и с благодарностью посмотрел на Блашковского, охотно принимая спасательный круг.

– Все так и было, как вы говорите… именно так.

Правда в том, что если бы этот придурок не убегал, его бы так сильно не избили.

– Ладно, – оборвал объяснения Блашковский. – Сюда уже едет группа из Познани, на палаточном поле и в местах, где проходят концерты, работают мои люди. Прошу вас, старший лейтенант, охранять место преступления до получения приказа офицера из воеводского комиссариата. А я, если это возможно, хотел бы поговорить с задержанным.

– Почему невозможно? – обрадовался Медушевский. – Сейчас скажу, чтобы его привели.

12:10

– Что ты нам сегодня споешь? – спросил капитан Фабиан Галась, высыпав на стол содержимое мешка задержанного. Мешок напоминал флотские, которые выдавали морякам, служившим в военно-морском флоте. Однако этот был дешевой имитацией военного снаряжения, сделанной из обычного льняного полотна, покрашенного в синий цвет. Из него выпала пачка листовок и книги. Чекист с триумфом в глазах посмотрел на владельца мешка, сидевшего у стены на металлическом стуле. Парню было лет двадцать. Светлые как лен волосы спадали на плечи. На нем был черный свитер, черные джинсы и велюровые серые ботинки. Казалось, его совсем не интересует то, что чекист делает с его мешком. Он уставился в покрашенную масляной краской стену, на которой кто-то повесил красивую белую тарелку с орлом без короны и надписью: «На службе народа, Гражданская милиция и Служба безопасности 1944–1984».

Чекист посмотрел на парня, подошел к нему и неожиданно ударил кулаком в лицо. Удар был настолько сильным, что парень упал на пол вместе со стулом. Галась спокойно вернулся на свое место за столом. Он наклонился над пачкой листовок и взял в руки толстую книгу.

– Что у нас здесь? – заговорил сам с собой офицер, краем глаза наблюдая за неуклюжей попыткой парня подняться с пола. Тот поднял стул, сел на него, а потом ладонью вытер струйку крови, стекавшую из уголка рта.

– «Война в эфире», автор Ян Новак, в скобках Здислав Езеранский, издано Свободным издательством «Комитива», в 1987 году где-то в Польше – говорил чекист, бросая взгляд то на книгу, то на парня. – Так у нас здесь новинка, еще пахнет типографской краской. Интересно, что это за птица, этот Новак, который пишет о… вот именно, о Радио Лондон… и о Свободной Европе. А это что? – он положил на стол «Войну в эфире» и взял в руки небольшую брошюру с названием «КНП – избранные документы». – Так ты из Конфедерации независимой Польши. Прекрасно.

Офицер уселся в кресло и начал листать брошюру. Спустя минуту он остановился и начал читать:

«Сегодня польский народ вновь пробуждается и поднимается с колен. Наступает новая эра нашей истории. От нас, прежде всего, от нас самих, зависит, когда Польша станет независимой, а польский народ сам сможет решать свою судьбу»…

Он закрыл брошюру и бросил на стол. Это резкое движение, по-видимому, напугало парня, потому что он отшатнулся, как будто хотел защититься от очередного удара, но чекист не собирался его сейчас бить. Он лишь улыбнулся, увидев реакцию задержанного, уселся в кресло поудобнее, скрестив руки на животе.

– Так ты, гнида, считаешь, что Польша, наша родина, не является независимой? Вы хотите свергнуть социалистический строй и построить Третью Республику Польша? Это значит, что мы все, государственные служащие, не служим свободной Польше? Когда меня принимали в органы, я присягал своей стране, которая является независимой. Может, я другой стране присягал? Скажи, говнюк. Я независимой Польше присягал или нет?

Галась был уверен, что со стороны парня не последует никакой реакции. Но тот повернул голову в сторону чекиста, смело посмотрел ему в глаза и твердо сказал:

– Не Польше, а советским оккупантам, которые держат свои войска в Польше. Это они здесь командуют, им вы и присягаете на верность…

Галась криво усмехнулся и внимательнее присмотрелся к наглецу.

– Как тебя зовут?

– Камиль Сова, – ответил тот, поправляя длинную челку, упавшую на глаз.

– Ты учишься или работаешь?

– Учусь на факультете социологии в Познанском университете. Я на последнем курсе.

– И ты можешь учиться бесплатно?

– Могу…

– И можешь пойти в кино, когда хочешь, или поехать на каникулы, или выпить пива, когда хочется?

– Конечно.

– И тебе не запрещают оккупационные войска?

– Нет.

– Так какая это оккупация?

– Не в этом дело.

– А в чем? Пиздишь про оккупацию, про отсутствие свободы, а кто несвободен в этой стране? Тебе не хватает свободы? Кто запретил тебе сюда приехать? Социалистическая родина дала тебе возможности, ты можешь учиться, получить работу, когда окончишь университет, можешь получить жилье и даже талон на машину. Можешь купить цветной телевизор…

Камиль посмотрел на чекиста с легкой иронией. Конечно, все это можно купить или скорее добыть, если есть знакомства, а в очереди на жилье или автомобиль можно стоять десять лет…

– Я знаю, что ты думаешь. – Галась понял, что немного увлекся. Насчет покупок он погорячился, но ход его мыслей был правильным. Он встал из-за стола и повернулся к зарешеченному окну. Открыл форточку, и внутрь хлынул поток теплого воздуха. Жара снаружи была невыносимой. Здесь, в здании городского комиссариата в Яроцине, от жары защищали толстые кирпичные стены. Однако сотрудник не обратил внимания на тепло, проникшее внутрь. Он посмотрел на парня сверху вниз, а потом, собравшись с мыслями, начал снова агитировать:

– Предприятия, которые дают работу всем желающим, решенная проблема безработицы, потому что у всех есть работа, а значит у всех есть хлеб и что-то к хлебу, отдых на море или в горах, и даже в Болгарии на Черном море, бесплатная медицина, бесплатное образование, полная ликвидация безграмотности… И это все дали этой стране оккупанты? Я знаю, что еще многое предстоит сделать, что существуют временные трудности с некоторыми товарами, но нам ведь приходиться сражаться с мировым империализмом, сражаться за мир, а это требует расходов на армию, на вооружение, на обучение солдат. Борьба за мирную жизнь стоит денег, средства нужно направлять в первую очередь на эти цели… Но правда в том, что людям живется все лучше, несмотря на временные трудности. А в будущем, когда принесет результаты наша экономическая реформа, у всех откроются глаза. Через десять лет это будет совсем другая страна, потому что мы двигаемся в правильном направлении. И вам этого не испортить, отморозкам вроде тебя.

Утомившийся речью Галась опустился в кресло, неохотно посмотрел на парня в поисках проблеска понимания на его лице.

– И что? – спросил он. – Ты по-прежнему ничего не понимаешь?

– Я все понимаю.

– Да?

– Я понимаю, что ваш мир, который вы так рьяно защищаете, долго не протянет.

– Что? – Галась не мог поверить свои ушам.

– Вы хвастаетесь тем, что доступно во всем мире: медицина, образование, промышленность… Поезжайте в ФРГ. У них все есть, и на каком уровне. Достаточно пойти в магазин, чтобы увидеть прилавки, забитые товарами, и все у них в порядке, на загнивающем Западе, и машины красивые.

– Потому что им помогает Америка…

– Так пусть и нам помогает. Зачем нам помощь Советского Союза, если все сводится к борьбе за мирное небо над головой, пустым магазинам и рваным штанам. У меня всего одна жизнь, и я хочу жить хорошо, хочу дом, машину и не хочу стоять в очередях за колбасой…

– Это материалистический подход к жизни, идеи важнее. То, что ты можешь сделать для всеобщего блага, для других.

– Для других я хочу, чтобы было право выбора, свободного выбора. Хочу, чтобы каждый сам мог решать, как он хочет жить, а не чтобы какие-то идеи решали вместо него. В жопу идеи.

– Я так понимаю, что ты хочешь свергнуть наш социалистический строй и ввести капитализм, – начал выходить из себя офицер, потому что разговор менял направление. Этот кретин был типичным представителем мира потребления, неспособным на жертвы во имя высших ценностей.

– Мне все равно, как этот строй называется, коммунизм или капитализм, хоть феодализм. Я хочу нормальности и поэтому разношу эти листовки, потому что люди, которые это пишут, хотят того же, что и я. Они хотят, чтобы в этой стране можно было нормально жить.

– И вы хотите влезть в головы молодежи, приехавшей на фестиваль, потому что это благодатная почва для экстремистов.

– Вы ничего не понимаете. Благодатная почва – это вся страна, которую вы уже задолбали. Вы сами подготовили поле, на котором прорастают новые идеи. Молодежь уже подрастает, она разнесет вас в клочья. Они уже кричат, они уже играют для вас похоронный марш на своих гитарах. Вы этого не заметили, но это не какая-то безымянная, безвольная масса, которой нужно дать пошуметь, чтобы потом их контролировать. Это думающие молодые люди, которые плевать хотели на ваш социализм. Они хотят хорошо и достойно жить. Но вы не в состоянии им это дать. Вы слышите барабаны? Это сигнал: вам-ско-ро-ко-нец, вам-ско-ро-ко…

Этого Галась не мог стерпеть. Он сорвался с места, схватил парня за длинные волосы и со всей силы ударил головой о стол. Когда он услышал хруст носовой кости, отпустил его. Задержанный снова упал на пол, а Галась с отвращением посмотрел на пятно крови, залившей экстремистские листовки. Он подошел к умывальнику у входной двери и начал мыть руки. Вода и мыло, это всегда его успокаивало. Часто в самые напряженные моменты он шел в ванную комнату, чтобы сунуть руки под холодную воду. Тогда приходило спокойствие. Сейчас тоже, когда он открыл кран и почувствовал холод, растекающийся по рукам, он быстро успокоился. Он оглянулся на лежавшего на полу парня. Он не двигался, но это Галася не беспокоило. Он знал, что ничего серьезного не могло случиться. Обычный удар в нос. От такого еще никто не умер, но многих это приструнило. Он надеялся, что этот засранец дважды подумает, прежде чем возьмет листовки в руки, чтобы распространять их среди молодежи.

Галась не мог понять, откуда в подростках берется такое упорство. Взять хотя бы этого. Его задержали сегодня утром на палаточном поле. У него был целый мешок литературы, которую он собирался раздать. Несмотря на то, что сюда приехали люди, интересовавшиеся музыкой, они охотно брали книги. Именно поэтому группу из десяти сотрудников Службы безопасности из соседних комиссариатов прислали сюда, в Яроцин. Его начальники в Познани, объясняя, в чем состоит суть задания, сказали, что в этом году на фестивале ожидается повышенная активность экстремистов. У них была оперативная информация, что приедут деятели подпольной «Солидарности», Конфедерации независимой Польши и движения «Свобода и мир». Нужно постараться задержать всех и конфисковать литературу, чтобы политика не мешала молодежи развлекаться. Молодым нужно веселиться, а не думать о всякой ерунде. Галась и его люди делали все, чтобы вычислить экстремистов. Им удалось добиться успеха. В последний день они задержали одного. Но на самом деле это было прикрытие для его настоящего задания. Задания по-настоящему важного и можно сказать исключительного, на выполнение которого он уже не мог повлиять, но он был уверен, что все должно получиться. В конце концов он сам придумал эту операцию.

Лучше синица в руках, чем журавль в небе, подумал капитан Фабиан Галась, усевшись за стол с книгой Яна Новака в руке. Пока задержанный не очнулся, ознакомлюсь, что эти деятели пишут…

12:15

Вокруг красной палатки собралась внушительная толпа зевак. Правда, нельзя было подойти так близко, как два часа назад, когда любой желающий мог заглянуть внутрь, но несмотря на запрет, красная палатка по-прежнему вызывала любопытство.

В конце концов не каждый день панки убивают попперсов.

– Я вам говорю, – убеждал своих друзей невысокий блондин в очках, на котором были только короткие джинсовые шорты и голубые кеды. – Сумасшедшие панки убили пятерых попперсов. Сначала их напоили, а когда те пошли спать, вошли в палатку и перерезали всем горло. Никто не выжил.

– И никто не звал на помощь? – удивился стоявший рядом парень в длинной красной тунике, пошитой из простыни.

– Они пьяные были, ничего не соображали. Ты кричишь, когда напьешься? – объяснил коллега очкарика в майке с надписью «Я люблю Войтека».

– Откуда ты все это знаешь? – спросил у очкарика парень в тунике.

– Мне рассказали пацаны, которые зашли туда первыми. Они их нашли и продавали билеты желающим посмотреть на этот ужас. А попперсы из Радома, у которых палатка рядом с нашей, говорили, что они уже собираются идти на панков, чтобы отомстить за своих.

– Откуда известно, что это панки убили? – настаивал хиппи.

– Ну ты даешь! – не выдержал очкарик. – А кто здесь, в Яроцине, самый чокнутый? Ты не знаешь, что делают панки, так посмотри, как они танцуют пого.

Харон стоял в стороне и курил сигарету в длинном стеклянном мундштуке, который от частого использования стал почти черным. Улыбаясь собственным мыслям, он краем уха слушал разговоры. Ему было жаль возбужденных идиотов, споривших о несущественных деталях и не знавших самого важного. Ну что ж, это ведь обычный сброд, который ничего не знает и ничего не понимает. Повторяют какие-то сплетни, говорят о панках, попперсах, глупых субкультурах. Ни один из них не знает правду, ни один из них никогда ее не узнает. Маленькие, ничтожные людишки. Они даже не в состоянии почувствовать, что среди них находится тот, кто знает больше других, кто обладает силой, недоступной другим. У них нет силы, чтобы посмотреть туда, где красная палатка, которую он сейчас прекрасно видит, не говоря о том, что у них нет таких способностей, чтобы проникнуть сквозь стены и заглянуть внутрь. Он мог сделать это без труда. Он мог увидеть больше, чем способны увидеть другие. Лишь он один, Харон, мог увидеть во рту девушки монетку, блестящий злотый. Она там была, он это знал. Она должна там быть, чтобы та, что лежит сейчас в палатке, могла спокойно доплыть до места назначения.

– Угости Зенека сигареткой, – послышался откуда-то снизу хриплый голос, прервавший размышления Харона. Он почувствовал, что липкая ладонь прикасается к его ноге. Он вздрогнул от отвращения. Он посмотрел на человека, сидевшего на траве и смотревшего на него, криво улыбаясь и показывая почерневшие зубы.

Харон наклонился и шепнул ему на ухо.

– Сегодня я не могу тебя забрать, но обещаю, что твой час наступит.

Сказав это, он ударил Зенека ладонью, разбив ему нос.

– Козел! – закричал Зенек, держась за окровавленный нос.

Однако Харон уже не слышал его крика. Он шел между палатками. Какое ему дело до какого-то Зенека, когда он столкнулся с чем-то великим.

д. Пенцково, рядом с г. Шамотулы

12:50

Скорый поезд Познань–Щецин, следующий через Криж, с грохотом проехал железнодорожный переезд и исчез за двухэтажным зданием станции Пенцково, чтобы через мгновение показаться за навесом, где пассажиры, вынужденные каждый день ездить на работу во Вронки или Шамотулы и Познань, оставляли велосипеды. Не прошло и десяти секунд, а от поезда, исчезнувшего из поля зрения, остался лишь затихающий постепенно звук. Воцарилась абсолютная тишина, прерываемая лишь кудахтаньем кур, копошащихся в придорожной канаве, и лаем собаки, доносившимся откуда-то издалека. Вдобавок ко всему монотонное жужжание мух, летавших над навозной кучей, украшавшей двор напротив магазина. Но это были естественные звуки, и никто не обращал на них внимания. А вот когда к деревне приближался поезд – пассажирский с черным локомотивом, выдыхающим клубы белого пара, или товарный, или современный электропоезд – все люди, которые находились рядом с железной дорогой, работали они в поле или шли по дороге в Каролин или в Гай-Малый, отрывались от своих занятий, останавливались и смотрели. Всего на минуту, просто ради развлечения, ведь это в любом случае интереснее, чем лошадиный зад. Франек Гвиздала тоже смотрел на скорый поезд, пока тот не исчез за стеной магазина, перед которым он сидел. Он не думал о том, почему смотрит на поезд. Поезд ехал, и он на него посмотрел. Если бы это был пассажирский поезд из Шамотул, он смотрел бы на него дольше, потому что он останавливался в Пенцково, и из него всегда выходил какой-нибудь знакомый, с кем можно было поговорить. Но это не был пассажирский поезд, и Франек перестал им интересоваться, он больше интересовался бутылкой пива «Нотецкое», которую держал в руке. Он сделал большой глоток, а потом закурил сигарету. В такой жаркий день не было ничего лучше пива для утоления жажды. Лучше, чтобы оно было холодным, но он ведь не мог требовать от продавщицы Чеси, чтобы она держала бутылки в холодильнике, потому что у кооператива их не было. Чесе хватало ума, чтобы не приносить ящики в магазин, на складе было хотя бы немного прохладнее. Это касалось не только пива, но и газировки, и минеральной воды. А для лучших клиентов у нее всегда находился ящик чернил. Сегодня лучшим клиентом был Франек. Он как раз ехал на участок за железной дорогой, где сын с женой вязали снопы пшеницы, потому что утром их два гектара обработал комбайн «Бизон» из Гая-Малого. Техника сделала свое дело, и теперь вся семья принялась за работу. Они работали в поле, а он на телеге, которую тянула лошадь Кася, отвозил снопы с поля в свой сарай. Они принялись за работу после восьми, как только комбайн уехал с поля. Франек сначала отвез зерно, а потом взялся за солому. Наверное, он ездил бы целый день туда и обратно, и совсем не думал бы о вине и пиве. Но произошло то, о чем он даже не мог мечтать.

В сарае рядом с курятником лежала целая скирда сухой маковой соломы, которую он обычно добавлял к корму для коров. Добавлял небольшое количество, ведь коровы становились грузными, если съедали слишком много. Добавлял немного, чтобы солома не пропадала, нужно же было что-то с ней делать. Но ее всегда оставалось так много, что весной он отправлял остатки в печь. В этом году он собрал много мака. Сдал мак в приемно-заготовительный пункт, оставив несколько килограммов жене на праздничный пирог. А соломы осталось столько, что сарай был забит до отказа.

Сегодня утром, когда он первый раз возвращался с участка, он с удивлением увидел, что в его дворе остановился белый «Фиат» с познанскими номерами. Рядом с машиной стояли двое мужчин. На вид им было лет тридцать. Они были одеты в джинсы и рубашки с длинным рукавом. Первый, низкорослый, коротко стриженный, обутый в сандалии, а второй, выше ростом, с длинными волосами и бородой, похожий на страдающего Христа, был в поношенных кроссовках.

Франек заехал во двор, остановил лошадь у сарая. Внимательно посмотрев на чужаков, он спустился на землю и закинул вожжи в телегу.

– Добрый день, – сказал длинноволосый, затоптав окурок, брошенный на землю.

Второй тоже бросил окурок, и оба двинулись в сторону хозяина.

– Добрый, – буркнул Франек.

– Вы Гвиздала? – спросил длинноволосый, протягивая руку в сторону хозяина, который отер потную и немного грязную руку о штанину, и только потом пожал руку гостя.

– Да, – подтвердил он, все это время настороженно глядя на чужаков.

– Мы от Янковяка из Познани, вы его знаете…

– Да, – подтвердил Франек, хоть и не мог припомнить никакого Янковяка из Познани или еще откуда-то. Хотя, если подумать, он когда-то знал одного Янковяка, когда служил в армии в Оструде. Но эти двое вряд ли имели в виду старого сержанта, который был его командиром в шестьдесят шестом…

– Он сказал нам, что у вас есть маковая солома на продажу, – сказал второй, в сандалиях, заметив неуверенный взгляд сельчанина.

Франек сразу все вспомнил. Это тот человек из Познани, с которым он разговаривал неделю назад на семенной станции в Шамотулах, когда сдавал мак. Он был в костюме, но несмотря на жару, не выглядел вспотевшим. Он тогда спросил его про солому, что он с ней делает, и много ли у него осталось. Франек честно ответил, что не знает, что с ней делать, а тот сказал, что есть способ переработать ее в какое-то энергетическое вещество, или что-то в этом роде, и что в Познани над этим ведутся работы, и если он хочет продать солому по сходной цене, могут найтись клиенты, то есть ученые, которые занимаются переработкой сырья. Он записал адрес Франека и сказал, что скоро отзовется. Но не отозвался, и Франек о нем забыл.

Он посмотрел на приезжих, они не были похожи на ученых. Может, длинноволосый немного, а этот в сандалиях ни капли.

Но кто их знает, как сейчас выглядят ученые, подумал Франек, почесав голову.

– Насчет соломы? – спросил он.

– Да.

– А где ваш транспорт?

– Вот. – Длинноволосый показал на «Фиат».

– Без прицепа?

Мужчины переглянулись и рассмеялись.

– Послушайте, – начал объяснять мужчина в сандалиях, – мы возьмем несколько мешков на пробу, чтобы проверить качество товара, а потом подумаем про следующую партию.

– Э-э-э, – махнул рукой сельчанин, – я думал, это серьезное дело, а вы на пробу.

В конце концов Франек запаковал четыре мешка, а приезжие положили их на заднее сиденье. Но заплатили ему неплохо, три тысячи, на две бутылки водки – подсчитал он в уме. Они договорились, что на следующей неделе они возьмут больше, и он даже помахал им на прощание рукой. Три тысячи, подумал он, за такую ерунду, они дали ему три тысячи злотых, не моргнув глазом. Это значит, что за все, что у него хранится в сарае, он может получить больше, чем за зерно, намолоченное с двух гектаров, на которых он вкалывал с самого утра.

Выгодное дело. Только бы приехали через неделю, думал он, глядя на коричневую бутылку пива из Чарнкова.

Он не собирался покупать сегодня пиво. Если бы не гости из Познани, он проехал бы мимо кооператива, даже не думая о том, есть ли у Чеси пиво. Но если уж в карманах много денег, можно их потратить. Когда он купил десять бутылок промочить горло во время работы, он подумал, что и после работы можно чего-нибудь выпить, особенно плодово-ягодного вина, как ему сказала Чеся, его только сегодня привезли, поэтому товар свежий. Он не мог устоять и взял две бутылки. Черт с ним, подумал он, выпью вечером за здоровье этих ученых. Только бы исследования прошли удачно, чтобы они вернулись. Если сказали, что вернутся, то скорее всего так и будет. Если ученые это сказали, так уж наверняка.

г. Яроцин

14:30

Седой, ростом сто шестьдесят сантиметров, очень худой милиционер внимательно осматривал территорию вокруг красной палатки. По-видимому, предварительный осмотр не был удачным, потому что офицер выругался сквозь зубы. Капитан Михал Лещинский отбросил брезент, накрывавший голову девушки, и выругался во второй раз. За годы работы в милиции он должен был привыкнуть к такому зрелищу, однако каждый раз, когда он смотрел на то, что сделал очередной вырожденец, не мог удержаться от эмоциональной реакции. Молодая красивая девушка, подумал он, нарвалась на какого-то козла, впустила его в палатку, а он воспользовался ее наивностью…

Он осмотрелся вокруг. Он увидел то, что искал. Погнутая алюминиевая стойка лежала на куче одежды. Он взял трубки и вышел наружу. Перед палаткой стоял Валишевский или Валевский. Капитан не запомнил фамилию районного прокурора из Яроцина. Прокурор посмотрел на офицера, ожидая объяснений.

– Я сейчас вас впущу, только установлю эту чертову стойку, чтобы хоть что-то было видно.

Он выпрямил согнутую трубку, потом соединил с остальными и исчез внутри палатки.

Спустя минуту красная крыша поднялась изнутри.

– Пусть кто-нибудь натянет тросы, чтобы стояла нормально, – крикнул Лещинский.

Двое милиционеров, помогавших проводить осмотр, натянули палатку снаружи с помощью тросов и алюминиевых колышков.

Спустя минуту следователь вышел из палатки и посмотрел на молодого прокурора.

– Можете посмотреть, но лучше не входите внутрь.

Валишевский или Валевский бросил на капитана злобный взгляд.

– Капитан, я знаю, как себя вести на месте преступления, чтобы не уничтожить следы, – огрызнулся прокурор.

– Следы вы уже не уничтожите, – криво усмехнулся милиционер. – Похоже, здесь прошел целый табун. Нам и так повезло, что вовремя появился Блашковский и навел здесь порядок. – Он посмотрел на толпу странно одетых зевак, стоявших в тридцати мерах от палатки.

Прокурор наклонился и заглянул внутрь. Однако быстро распрямился и отошел в сторону. Было заметно, что он побледнел. Он приложил руку ко рту, как будто его тошнило.

– Ну что, прокурор, не очень приятное зрелище? – сказал Лещинский, злобно усмехнувшись. Всегда одно и то же. Молодой и самоуверенный сотрудник, столкнувшись с жестоким убийством, теряет самообладание. Как этот неоперившийся прокурор Валишевский или Валевский.

Капитану Лещинскому на совещании у майора Мартинковского было поручено провести осмотр места преступления. В этом не было ничего особенного, потому что Лещинский чаще всего этим и занимался. Мартинковский, как и другие коллеги, считал, что он лучший в этом деле. Он был внимательным и дотошным, и не упускал из виду важные детали. Можно было не сомневаться, что если на месте преступления осталась какая-то улика, указывающая на убийцу, Лещинский ее найдет.

Расследование майор поручил старшему лейтенанту Бродяку, а в помощники дал ему лейтенанта Олькевича. По телефону он договорился с директором офицерской школы в Щитно насчет Блашковского, чтобы тот присоединился к группе на время расследования. Директор разрешил воспользоваться помощью всей команды курсантов, отправленных в Яроцин, потому что скоро фестиваль заканчивается, а там началось настоящее расследование, в котором они уже участвуют, так пусть научатся чему-то полезному, – сказал он Мартинковскому.

Прибыв на место, Бродяк и Олькевич сразу поехали в комиссариат в Яроцине, чтобы ознакомиться с собранной информацией, а на самом деле вытащить Блашковского, который, как им казалось, зашел слишком далеко.

Капитан Лещинский осмотрелся вокруг, проверяя, прибыла ли его следственная группа, но Бродяка нигде не было видно. Он махнул рукой Яблонскому, чтобы тот осмотрел труп. Патологоанатом в белом халате и с черной сумкой в руке подошел к палатке.

– Обрати внимание на левый висок девушки и скажи, что ты об этом думаешь, – сказал капитан. Патологоанатом молча вошел в палатку. Он вышел спустя несколько минут.

– Похоже на удар тупым предметом, несколько ударов. Преступник ударил несколько раз в одно место. Узнаем больше, когда она попадет ко мне на стол. Что касается времени смерти, прошло не менее двадцати четырех часов. Это тоже уточним в Познани.

– Скажи, чем ее могли ударить?

– Не могу сказать точно, – сказал Яблонский, замолчал на секунду, но потом посмотрел на следователя.

– Сообщу после вскрытия, но очень похоже на удар молотком, обычным молотком…

– Молоток? – повторил капитан. – Можно запускать криминалистов?

– Мне здесь больше нечего делать.

– Ну, тогда за работу, – сказал Лещинский сержанту Яцковскому, стоявшему рядом, с фотоаппаратом «Пентакс» на плече.

В этот момент к офицеру быстрым шагом подошел высокий мужчина в темном костюме. Ростом метр восемьдесят, с короткой стрижкой и аккуратно постриженной бородой.

– Вы проводите осмотр? – спросил он, подойдя к капитану.

Лещинский бросил на него холодный взгляд, предчувствуя проблемы. Он сразу определил, что это сотрудник Службы безопасности.

– Капитан Галась из Службы безопасности, – представился блондин, протягивая руку для приветствия. Лещинский протянул свою. Рукопожатие чекиста было на удивление мягким. Милиционеру это не понравилось.

– Сколько времени вам понадобится? – спросил Галась.

– Мы только начали, – неохотно ответил милиционер.

– Имейте в виду, – понизил голос чекист, как будто опасался, что их кто-то подслушает. – У меня приказ из центра, чтобы не было шумихи. Это ведь фестиваль, сюда приехало много людей, мы не должны привлекать внимание…

– Ну так и не привлекайте, а нам дайте делать свою работу.

– Вы не поняли, капитан, – Галась положил руку на плечо милиционера. – Вы должны как можно быстрее уйти отсюда.

Лещинский с недоверием посмотрел на чекиста.

– Я чего-то не понимаю.

– Сделайте все по-быстрому и исчезните.

– Я вам кое-что скажу, – Лещинский махнул рукой, чтобы собеседник приблизился. Галась наклонился, думая, что милиционер хочет сообщить ему что-то по секрету. – Пошел вон отсюда.

– Что? – резко отшатнулся чекист.

– Потеряйся и не мешай мне работать. – Сказав это, милиционер отвернулся и пошел к «Нисе», оставив одного капитана Фабиана Галася, на глаза которого от злости набежали слезы. Он почти десять лет работал в Службе безопасности и еще никогда не сталкивался с таким обращением.

Наверное, он не понимает, что делает, подумал Галась. Придется поговорить с руководителем следствия. Он поставит подчиненного на место. Он самодовольно потер руки, представляя, как офицер отчитает старика, когда узнает, как тот обошелся с сотрудником Службы безопасности. Он огляделся вокруг. Однако никого, кто был бы похож на следователя, не заметил. Вокруг, кроме нескольких милиционеров, были толпы молодых людей, идущих в сторону малой сцены, сооруженной на палаточном поле. Они были в очень разнообразной одежде, о которой многое можно было сказать, кроме того, что она элегантная. Многие с иронией смотрели на блондина в костюме, который в этой обстановке выглядел как пришелец из космоса.

14:42

– Тогда я сказал ему все, что думаю про такой допрос задержанного. Я даже больше ему сказал…

– Тебя, салага, наверное, нужно отправить в дежурку, чтобы ты вежливо общался с дамочками, от которых сбежала собачка, – сказал лейтенант Олькевич, рассевшись за столом, накрытым клеенкой. Он смахнул рукой какие-то остатки и крошки. В это время Бродяк отнес в буфет четыре пустые кружки, оставшиеся после предыдущих любителей светлого «Познанского». Он заказал три пива и вернулся к столику.

Блашковский не любил пиво. Если бы оно было сладким, может, ему бы понравилось, но, к сожалению, оно было горьким и теплым. Он сделал маленький глоток и признал, что оно отвратительное. Однако Олькевичу и Бродяку оно пришлось по вкусу. Оба сделали по большому глотку, а потом потянулись за сигаретами. Олькевич курил экстракрепкие, а Бродяк вынул из кармана джинсовой куртки помятую пачку «Радомских». Мариуш не курил, поэтому ни один из них не предложил ему сигарету.

В баре, куда они зашли, было немного посетителей. Были заняты всего три столика. За столиком у окна, завешенного пожелтевшим тюлем, сидели трое местных любителей вина. Потому что, кроме пива, здесь продавали вино из бочки. Оно было дешевле и крепче пива. Мужчины, которые, по-видимому, сказали друг другу все, что можно было сказать во время употребления чернил, сидели в абсолютной тишине. Они сидели спиной к залу, курили сигареты «Популярные» и смотрели в окно.

У стены, на которой висела репродукция «Подсолнухов» ван Гога, сидел спиной к залу длинноволосый парень, углубленный в чтение какой-то толстой книги. Он производил впечатление человека, которого совсем не интересует происходящее вокруг.

А вот в другом углу было шумно. За двумя столиками сидела компания молодых людей. Их одежда указывала на то, что они были поклонниками молодежной музыки. Похоже, пятеро парней и две девушки оторвались от своих обычных занятий на палаточном поле, чтобы провести немного времени в культурном месте.

– Вы с ума сошли! – крикнул парень в кепке с козырьком, из-под которой на спину спадал конский хвост. – «Зеленые лягушки» – отстой. Уже через несколько лет о них никто не вспомнит. Вот увидите, единственные, кого не забудут, это «T. Love» и Сойка, и еще заводной Овсяк.

Собеседники взорвались от смеха.

– Дурак ты, Кермит. – Рыжий панк с сережкой в ухе с грохотом поставил кружку на стол.

– «Зеленые лягушки» – тонкие натуры и хорошие музыканты. Они лучшие, а другие годятся только для того, чтобы чистить им ботинки. Они исполняют настоящий панк-рок, неприлизанный. Если уж кого-то называть виртуозами, так только их, потому что когда начинает завывать Сойка, меня начинает тошнить, а шепелявый солист «T. Love» может понравиться только каким-нибудь сопливым малолеткам.

Возгласы одобрения раздались за столиком, а рыжий чокнулся кружкой с друзьями из фан-клуба группы «Зеленые лягушки».

– Я тебе вот что скажу, – добавил панк, – Овсяк – однодневка. Лучше пусть займется чем-нибудь полезным.

– Может, благотворительностью? – бросила блондинка с прямыми волосами до плеч.

Снова раздался громкий смех.

– Слышишь, о чем говорит молодежь? – Олькевич криво усмехнулся Бродяку. –Какой-то детский бред.

– «Зеленые лягушки» – популярная группа, – сказал Блашковский. – Они исполняют панк-рок, и большинство участников фестиваля хочет, чтобы они победили в этом году.

– Подумать только, – сказал лейтенант. – Ну так выпьем за их здоровье, – Теофиль рассмеялся и вынул из внутреннего кармана маленькую плоскую фляжку с Мишкой, талисманом Олимпийских игр в Москве. Он не был на олимпиаде, а вот его шурин-железнодорожник был. Он работал на поезде дружбы, отвозившем польских молодежных активистов на Олимпийские игры в столицу международного пролетариата, и именно там он купил мужу своей сестры эту фляжку. Олькевич неоднократно оценил ее пользу. Он всегда брал ее с собой, когда приходилось куда-то ехать, ведь неизвестно получится ли что-то купить, когда захочется. А благодаря Олимпийским играм в Москве и, конечно, благодаря шурину он не зависел от местных магазинов.

Он протянул Бродяку открытую фляжку. Тот сделал большой глоток и вернул фляжку Олькевичу. Блашковского не угостили, потому что он был еще слишком молод.

14:49

Сейчас Харон не читал свою любимую «Мифологию». Он открыл ее для видимости, чтобы казалось, что он читает. У него не было времени на чтение. Он пришел в это убогое заведение лишь с одной целью. У него был план. Ничего особенного, он появился случайно. Два дня назад ранним утром на палаточном поле его разбудили странные звуки, долетавшие снаружи. Он сразу проснулся. Надел рубашку, сунул босые ноги в кеды. Выйдя из палатки, он увидел скорчившегося длинноволосого парня в кепке с козырьком, рыдавшего, как ребенок. Парень держался правой рукой за согнутую левую руку. Было достаточно светло, поэтому было видно, что из-под ладони течет кровь. Харон сразу заметил, что на земле лежит пустой шприц с остатками мутной жидкости. Все понятно. Этот идиот впрыснул дозу, и настолько неумело, что повредил вену.

Наркоман бросил затуманенный взгляд на Харона.

– Что уставился, лучше помоги мне.

Он действовал на автомате, анализируя позже эту ситуацию, он удивился, что поступил таким образом. Он нырнул обратно в палатку и вынул из сумки кожаный ремень. Этим ремнем он пережал парню руку выше раны.

– Это поможет ненадолго. Иди в «скорую помощь», чтобы зашили. Когда вернешься, верни ремень.

Парень ушел пошатываясь, даже не поблагодарив его. Ремень он, конечно, не вернул.

Сегодня, когда Харон, шел в сторону железнодорожного вокзала, он случайно заметил компанию и того парня с ней. Он инстинктивно пошел за ними. Они зашли в бар на рынке. Он подождал несколько минут и тоже зашел. Заказал пиво и сел у стены. Начал вести наблюдение. Ему это даже понравилось. Он сидел над книгой, делая вид, что читает, а сам краем глаза наблюдал за парнем. Спустя несколько минут он уже знал, что его зовут Кермит. Он терпеливо ждал, чтобы поговорить с ним. У него появилась такая возможность, когда тот встал и пошел в туалет. Однако он решил, что еще слишком рано. Он видел, что веселая компания только начала застолье, потому что их столик был заставлен кружками с пивом. Наверное, наученные опытом, они заказали сразу несколько кружек на случай, если бармен приостановит продажу, что часто случалось в питейных заведениях. Они больше не зависели от настроения бармена и спокойно могли выпить. Кермиту придется встать еще раз, чтобы облегчиться. Он действительно пошел в туалет во второй раз, но к сожалению еще с одним парнем.

В какой-то момент в заведение вошли еще трое посетителей. Один выглядел как валютчик, второй был в сером и немного тесном костюме, третий, самый молодой, не отличался от людей, приехавших на фестиваль. Харон внимательно их рассмотрел, но вскоре перестал ими интересоваться.

В конце концов Кермит, успевший со всеми поссориться из-за группы «Зеленые лягушки», встал из-за стола и пошел неуверенным шагом в сторону туалета. Он прошел мимо посетителя, читавшего книгу, и спустя минуту исчез за коричневой толстой занавеской, разделявшей туалеты и барный зал.

Харон подождал немного, потом забросил на плечо свою холщовую сумку и пошел вслед за ним. Вскоре он был уже внутри.

Внутри неприятно пахло мочой, рвотой и хлоркой. Стена с тремя писсуарами была покрашена зеленой масляной краской, отслаивающейся в нескольких местах большими кусками.

В небольшом помещении царил полумрак, потому что лампочка давно перегорела, а маленькое окошко, выходившее во двор, почти не пропускало свет. Кермит стоял у последнего писсуара. Он находился под воздействием алкоголя и вынужден был держаться за стену. Он был занят процессом и не обратил внимания на вошедшего. Харон передвинул сумку на живот и сунул в нее руку. Он быстро нащупал молоток.

– Что уставился, педик, – пробормотал Кермит, заметив краем глаза длинноволосого парня в метре от себя.

– Ты должен был вернуть мне ремень.

14:59

Следственная группа, возглавляемая старшим лейтенантом Бродяком, приехала в Яроцин час назад. Сначала они были на палаточном поле, чтобы осмотреть место преступления, а потом, оставив там лучшего специалиста, то есть капитана Лещинского, поехали в комиссариат. Бродяк знал, что не стоит околачиваться возле палатки, когда там работает Лещ, – так капитана называли коллеги. Он не любил, когда кто-то путался у него под ногами без надобности. Лучше оставить его с криминалистами и заняться своими делами. Тем более нужно было решить проблему Блашковского, тоскливо дожидавшегося помощи.

Кавалерия прибыла вовремя, в момент, когда Блашковский заканчивал предварительный отбор задержанных и большинство из них хотел отпустить. Однако натолкнулся на сопротивление старшего лейтенанта Медушевского, заявившего, что не для того их задерживали, чтобы сразу отпустить.

К счастью в момент, когда ситуация накалилась, в комиссариате появились Бродяк, Олькевич и водитель, почти два метра ростом и весом сто двадцать килограммов, сержант Гжегож Коваль.

Обрадованный Блашковский сразу представил Медушевскому группу из воеводства.

Бродяк немедленно взял на себя руководство. Когда Блашковский представил устный рапорт о предварительных результатах, он принял все к сведению и тоном, не терпящим возражений, приказал Медушевскому выполнить поручения Блашковского, старшего лейтенанта Блашковского, добавил он, не оставляя милиционеру из Яроцина ни малейшего шанса для объяснений.

Для более тщательного анализа информации Бродяк созвал совещание в узком кругу в близлежащем баре на яроцинском рынке.

– В этом комиссариате как будто время остановилось. Эти идиоты избили какого-то парня только потому, что он убегал, и так сильно, что пришлось вызывать скорую, – возмущался Блашковский.

– Если убегал, значит что-то было на его совести, – сказал Олькевич, допивая остатки пива из своей кружки.

– Я не об этом говорю, Теофиль, я о том, что здесь к людям относятся как к отбросам. А все эти задержанные, без всякой причины, это нормально?

– Ты молодой и ничего не понимаешь, – спокойно объяснил Бродяк. – Медушевский старался. Засадил всех, кто выглядел подозрительно, потому что хотел как лучше, только он тупой и не знает, что нужно делать в таких ситуациях. А что касается избиения задержанного, он действительно переборщил. Теперь из-за тебя у него будут проблемы…

– Почему из-за меня?

– Конечно из-за тебя. Ты ведь вызвал скорую. Еще несколько лет назад избитый засранец получил бы медицинскую помощь, и никто бы не спрашивал, что случилось, потому что все были бы уверены, что он поскользнулся на мыле, а сейчас могут заявить в прокуратуру. Прокурор решит, возбуждать дело или нет. Теперь такое время, что не все можно замять. У Медушевского будут проблемы, хоть он и хотел как лучше.

– Все из-за гласности и перестройки Горбачева. В Гражданской милиции уже не будет как раньше, – добавил Олькевич. – В такой ситуации мне остается только пойти в туалет, а ты, салага, закажи офицерам еще по кружке пива.

15:00

Харон выхватил молоток из своей сумки и ринулся в сторону Кермита. Он замахнулся, но неожиданно чья-то рука схватила его за запястье. Он почувствовал сильный рывок, а потом острую боль в руке. Молоток со звоном упал на пол. Вслед за ним на описанный выложенный потрескавшейся плиткой пол упал владелец молотка. Все случилось так быстро, что он даже не понял, что происходит. Рука сильно болела, а хуже всего, что он не мог подняться. Он хотел, конечно, но что-то ему не давало. Здоровой рукой он отбросил волосы с лица. Сначала он увидел Кермита, все еще стоявшего у писсуара. Он продолжал мочиться, но уже на пол.

– Не мочись на пол, придурок, – выкрикнул лысеющий толстяк.

Кермит послушно натянул трусы и быстро вышел из туалета.

Олькевич крепче прижал ботинком лежавшего на полу парня, пытавшегося сбежать.

– Еще раз увижу, что ты хочешь кого-то избить, ноги тебе поотрываю. Понимаешь, засранец, или объяснить еще доступнее?

Парень кивнул головой. Олькевич убрал ногу с его груди. Когда парень пытался неуклюже подняться с пола, милиционер дал ему мощного пинка под зад. Харон, который в этот момент перестал быть Хароном и стал обычным парнем, громко вскрикнул и снова упал на пол.

Олькевич спокойно расстегнул ширинку и начал мочиться, краем глаза поглядывая на парня.

Что за свинья, подумал он, как можно драться в туалете, да еще с молотком в руке. Совсем мозги набекрень. Все из-за этой сумасшедшей музыки.

– Знаешь, почему я дал тебе пинка под зад?

– Нет.

– Чтобы выбить дурь из головы. В следующий раз, когда захочется кому-то врезать, вспомни, как лейтенант Олькевич из воеводского комиссариата из Познани тебя проучил.

По пути к двери Теофиль наклонился и поднял молоток.

– Это я заберу, от греха подальше, – сказал он и вышел, хлопнув дверью.

г. Познань

15:10

Майор Альфред Мартинковский постучал в дверь, оклеенную самоклеящейся пленкой под дерево, и не дожидаясь приглашения, вошел внутрь. Его начальник, полковник Жито, сидел за столом и ел бутерброд с сыром.

– Товарищ полковник, – Мартинковский выпрямился, чтобы отрапортовать по уставу, но полковник только махнул рукой и указал на стул у конференционного стола, приставленного к его столу и образующего с ним букву Т. Во время совещаний полковник всегда занимал место во главе стола, оставаясь в своем любимом кресле, а его подчиненные садились по обе стороны. Благодаря этому начальник видел всех и мог со своего места наблюдать за реакцией на свои замечания. Мартинковский всегда садился на том же месте, слева от полковника. Прямо перед ним, на стене, покрашенной лет десять назад в желтый цвет, а сейчас заметно поблекшей, висел портрет главного чекиста с хмурым лицом, Феликса Эдмундовича Дзержинского. Мартинковский годами разглядывал лицо садиста. Сегодня, когда в кабинет проник яркий луч солнца, майор заметил, что портрет поблек. Наверное, мухи загадили, как Франца Иосифа, подумал майор, вспомнив момент из любимой книги «Похождения бравого солдата Швейка».

И взгляд Феликса, прежде резкий и хмурый, даже, можно сказать, бескомпромиссный, стал как будто мягче. Может, он чувствовал, что в Гражданской милиции на его родине что-то происходит, подумал майор. В последнее время в милиции, где он работал с семидесятых, чувствовалось, что грядут перемены. Все как будто было по-прежнему. Ведомством твердой рукой руководил генерал Кищак, по-прежнему безопасность граждан была второстепенным делом, все силы направлялись на контроль над людьми, потенциально опасными для социалистического строя, однако чувствовалось, что наступила легкая оттепель. Взять хотя бы поведение коллег из Службы безопасности, которые еще недавно считали себя элитой ведомства, хозяйничали в комиссариате, вмешиваясь почти во все аспекты работы милиции, а сейчас как будто поджали хвост. Они были менее заметны, а это означало, что они сами чувствовали, что в их мире что-то начинает меняться. Впрочем, достаточно было включить приемник, поискать Радио Свободная Европа, которое уже с января можно было слушать без каких-либо преград, потому что радиоглушилки, действовавшие в Польше с начала 50-х, были ликвидированы. И вовсе не таким радикальным способом, как в 56-м в Познани, когда рабочие завода Цегельского разнесли к чертовой матери всю аппаратуру. На этот раз решение о прекращении глушения приняли власти. Вдруг то, что было запрещено на протяжении десятилетий, стало общедоступным. Конечно, не дошло до того, чтобы радиоприемники в милиции стали транслировать программу из Мюнхена. Служебные были настроены на станции Польского Радио, но частные, в домах, в том числе многих сотрудников милиции, начали передавать прежде запрещенные программы.

– Угостить тебя чаем? – спросил полковник своего подчиненного. – У меня хороший чай, английский, называется «Earl Grey». Поверь, это совсем не то, что наш юньнань или мадрас. Такой аромат, что даже хочется попробовать.

– Откуда такое чудо?

– Моя жена была в своем приходе у священника, потому что прибыл гуманитарный груз от немецкого Красного Креста. Она получила шоколад, какие-то рыбные консервы, молотый кофе и этот чай.

– Ну тогда с удовольствием попробую, товарищ полковник, – сказал Мартинковский. Это тоже признак перемен, подумал он, наблюдая за тем, как его начальник насыпает ложкой чай в два стакана. Еще год назад Жито ни за что не признался бы, что его жена ходит в храм, а сейчас говорит об этом, правда, доверенному человеку, но сам факт, что он открыто об этом говорит, подтверждает, что времена, когда за веру можно было вылететь с работы, прошли безвозвратно. А ведь еще недавно Мартинковскому пришлось тайно крестить своего сына Филиппа в приходе под Познанью.

Полковник залил кипятком из электрического чайника два стакана с чаем, после чего один придвинул к краю стола. Мартинковский осторожно взялся за блюдечко и поставил перед собой.

– Сахар в сахарнице, – сказал полковник, указывая на стеклянную посуду.

– Так что там случилось, в Яроцине? Мне уже позвонили из Службы безопасности, чтобы мы быстрее свернули деятельность. Я говорю о месте, где произошло преступление. Они меня просили постараться избежать огласки.

– Невозможно замять это дело. Насколько мне известно, кто-то убил девушку, которую нашли в палатке, и это все, что известно на данный момент. На месте уже работает наша группа. Руководит процессом Мирек Бродяк, а осмотр места преступления проводит капитан Лещинский. В качестве помощника поехал еще Теось Олькевич, ну и молодой Блашковский, который первым прибыл на место.

– Блашковский? – удивился полковник. – А этот что там делает, он ведь на учебе в Щитно.

– Он по-прежнему учится в Щитно, с группой студентов поехал охранять участников фестиваля. Они должны были влиться в толпу. Блашковский наткнулся на труп. Насколько я знаю, он повел себя вполне профессионально, позаботился о месте преступления, даже не пустил туда замначальника местного комиссариата. И расследование перешло в наши руки.

– Молодец. Мы еще воспитаем из него настоящего милиционера, – обрадовался Жито.

– Еще немного и вы возьмете его обратно на работу в наш отдел.

Полковник почесал лысую голову и внимательно посмотрел на майора.

– Не я это сделаю.

– Почему?

– Скорее ты его примешь после окончания учебы, я уже ничем не помогу, скоро уйду на пенсию.

– Товарищ полковник, вам еще не 65!

– Еще нет, но приказ – это приказ, наступают новые времена. С приказом комиссара не поспоришь. Такая политика ведомства, как мне сказали. Но все не так плохо, потому что комиссар разрешил мне назначить преемника. Он спросил меня, кого я могу порекомендовать, а я сказал, что есть только один подходящий человек, то есть я тебя имел в виду.

Мартинковский с недоверием посмотрел на полковника.

Он никогда не думал о том, что его начальнику придется когда-нибудь уйти. Когда он начал работать в воеводском комиссариате в Познани, полковник Жито был его неотъемлемой частью. Старый милиционер, прошедший все ступени карьеры, от патрулирования улиц до начальника убойного отдела. Мартинковский всему научился именно у него. Он наблюдал за расследованиями, которые вел Фред. Он был защитным зонтиком, который позволял им спокойно работать. Если партийные власти особенно интересовались каким-то делом, он разрешал пускать пыль в глаза, чтобы они отстали. В начале расследования его люди всегда устраивали рейд по притонам и задерживали подозрительных людей. Когда Жито спрашивали о результатах, он всегда мог отчитаться, что первые подозреваемые уже задержаны, а расследование продолжается, и вскоре будут новые аресты. В это время его следственная группа занималась настоящим расследованием, чтобы установить виновных. А задержанных, чаще всего рецидивистов, в конце концов отпускали, конечно, если не могли им ничего предъявить.

Проверенная годами система может рухнуть, если полковник уйдет, подумал Мартинковский.

Он посмотрел на своего начальника, который замолчал на минуту, наслаждаясь импортным чаем. Лысый как колено полковник в очках в роговой оправе, одетый в темный костюм и белую рубашку, был похож скорее на члена кооператива, а не начальника одного из самых важных отделов воеводского комиссариата в Познани. Но внешность обманчива. За этим фасадом скрывался умный и начитанный человек, многие годы руководивший десятками милиционеров. Никто из подчиненных не позволял себе ничего лишнего по отношению к нему. Иногда он мог быть неприятным, иногда нервы его подводили, когда он сталкивался с человеческой глупостью, но никто не мог сказать, что Жито обошелся с ним несправедливо.

Теперь этот человек должен был уйти, потому что комиссар решил, что пришло время молодых. Только в этот момент до Фреда дошло, что это значит. Больше не будет защитного зонтика и помощи влиятельного человека. Ему придется всем заниматься самому, и это он должен будет заботиться о своих людях, чтобы посторонние не дышали им в спину.

– Я еще остаюсь до конца сентября. Так мы договорились с комиссаром, чтобы я мог довести все дела до конца. Завтра в девять утра ты должен быть у воеводского комиссара, чтобы он официально поручил тебе возглавить отдел с первого октября текущего года.

– Чем потом займетесь, товарищ полковник?

Жито задумался на мгновение, потом снял очки, протер их куском «Познанской газеты» и с улыбкой посмотрел на майора.

– Чем займусь? Мне ни на что не хватало времени все эти годы. Поеду наконец в Нотецкую пущу и буду спокойно рыбачить. Но я еще понаблюдаю за расследованием, которое вы сейчас ведете, очевидно, коллеги из Службы безопасности будут создавать нам проблемы.

Глава 3

г. Яроцин

15:52

– Это вы ведете расследование? – капитан Галась посмотрел с недоверием на худощавого, конопатого рыжего мужчину в импортных джинсах, черной майке и джинсовой куртке; он вообще не был похож на офицера. Кроме того, от него несло спиртным.

– Что? – неохотно посмотрел тот на гражданского, вынимая пачку «Радомских». Он не успел ничего ответить, потому что сзади раздался голос, который его отвлек.

– С ума сойти, что за бардак, – сказал низкорослый лысеющий мужчина. Не обращая внимания на Галася, он подошел к рыжему. Он был в сером поношенном костюме, а пиджак с трудом застегивался на выступающем животе.

Он стал сбоку и без спроса вытащил сигарету из пачки, которую рыжий держал в руке. Он сразу спрятал пачку в карман, не угостив Галася.

– Почему бардак? – удивился он, посмотрев на красную палатку, вокруг которой кружил фотограф.

Несмотря на послеобеденное время, солнце по-прежнему неимоверно жарило. Рыжий сунул сигарету в рот, снял куртку и забросил за левое плечо. Его не волновало, что он при этом раскрыл служебный секрет, то есть кобуру с пистолетом под мышкой.

– Лучше бы работой занялись, в каких-нибудь хозяйствах, а не наряжались как мартышки. Я бы их всех разогнал, – продолжал Олькевич.

– Теось, молодежи нужно где-то отрываться, разве нет?

– Так пусть отрываются на работе, лес сажают или собирают урожай, здесь просто Содом и Гоморра. Еще и подгребать за ними придется. – Олькевич указал на красную палатку, вокруг которой суетились криминалисты.

– Я Галась из Службы безопасности. Я обеспечиваю безопасность во время фестиваля, – напомнил о своем существовании гражданский в костюме, не понимая, как они смеют так демонстративно его игнорировать.

Оба как по команде повернулись в его сторону, как будто только сейчас заметили, что кто-то стоит рядом.

По взгляду рыжего вообще ничего нельзя было определить, это был равнодушный взгляд из разряда тех, которыми покупатель в продуктовом магазине одаривает зельц, уже две недели лежащий на прилавке. А вот второй, лысеющий, поправил остатки волос, сдвинувшихся на лоб, и внимательно посмотрел на мужчину.

– Извините, что вы сказали?

– Я Фабиан Галась из познанской Службы безопасности.

Лысый усмехнулся, после чего поклонился с грациозностью гиппопотама.

– А я Олькевич из познанской Вильды, – сказал он и громко икнул, а потом рассмеялся, как какой-то сумасшедший.

Прежде чем Галась успел прийти в себя, эти двое повернулись к нему спиной и пошли к «Нисе», где сидел старый и невоспитанный капитан. Такого неуважения Галась не мог простить. Он подошел к машине комиссариата в Яроцине и попросил соединить его с воеводским отделом.

Бродяк тем временем открыл дверь «Нисы» и заглянул внутрь. Лещинский сидел за столиком, установленным в машине криминалистов, и что-то писал в записной книжке. Он всегда подробно описывал место происшествия, потому что знал, что любая деталь, даже незначительная на первый взгляд, может помочь поймать преступника. Однако чем больше он углублялся в анализ деталей, тем больше чувствовал себя беспомощным. Он сразу понял, что немногим может помочь. Место преступления затоптали зеваки, появившиеся в палатке до того, как Блашковский навел там порядок. Напротив капитана сидел патологоанатом и тоже что-то писал в протоколе.

– Приветствую, господа, – сказал старший лейтенант. – Как обстоят дела на месте? – Он кивнул головой в сторону красной палатки.

– Рана на виске, нанесенная тупым предметом. Девушка, возраст 16–18 лет, смерть наступила 24 часа назад. Больше скажу после вскрытия, – сказал Яблонский.

Бродяк уселся за столиком, а вслед за ним, постанывая от усилий, в машину втиснулся Олькевич.

– Ей 17 лет, ее зовут Иоланта Гайдук, проживает в Познани, она учащаяся лицея им. Мартинковского. У нее был при себе кожаный кошелек, в котором был билет учащегося, немного денег, а еще этот блокнот. – Сказав это, капитан Лещинский положил на стол оформленные улики.

– Кроме того, в ее сумке мы нашли документы еще одной девушки. Она ее ровесница. Скорее всего они вместе приехали на фестиваль. Я уже передал приметы парням Блашковского. Они сейчас ищут ее на палаточном поле. У всех есть ее фотография. Один из курсантов из Щитно сделал копии у местного фотографа. Думаю, в ближайшее время они ее найдут. Если только она не…

– Мне при виде трупа обязательно нужно выпить, – сказал Олькевич, бесцеремонно перебивая капитана, который хотел продолжить разговор. Но Теофиль вынул из внутреннего кармана пиджака советскую фляжку с олимпийским Мишкой и протянул Бродяку. Тот сделал глоток, а потом передал фляжку патологоанатому. Все выпили.

Бродяк посмотрел на Яблонского, вернувшегося к заполнению бланка.

– Можешь хотя бы приблизительно сказать, чем ее убили? От чего дыра в голове?

Яблонский посмотрел на старшего лейтенанта поверх очков, которые сдвинулись на кончик носа, пока он писал.

– Буду знать точно в Познани, сейчас могу лишь сказать, что это был тупой предмет, которым убийца ударил несколько раз в одно место. Скорее всего это был молоток.

– Когда я был участковым в Хвалишево, у меня был такой случай, – сказал Олькевич. – У соседа был во дворе сарай, где он делал деревянную мебель: полки, столы, табуреты и все такое. Голон Владислав, так его звали, я давно его знал, потому что он жил через три дома от меня, так мы каждый день виделись, я иногда к нему заглядывал, чтобы выпить в культурной обстановке, под крышей, а не на улице. У него была очень вредная баба, вечно прибегала разгонять компанию и увести своего благоверного домой. Владик был спокойным выпивохой, она его годами терроризировала. Но однажды она, как обычно, пришла, чтобы он перестал пить и возвращался домой. А он уснул на столярном столе. Когда жена увидела, что он лежит в бессознательном состоянии, стала орать на всю улицу и обзывать по-всякому. Владик не реагировал, она начала его трясти. И он проснулся, но не понял, что происходит, подумал, что на него напали. Он схватил молоток со стола и как дал им.

Олькевич замолчал на секунду и, вынув молоток из кармана, замахнулся на Бродяка, отскочившего от неожиданности в сторону. Олькевич как ни в чем не бывало продолжил:

– И как дал ей по лбу, она и откинула копыта. Владик снова уснул, потому что уже никто ему не мешал. Но недолго лежал, потому что соседи, удивленные тем, что крики прекратились, заглянули во двор проверить, что произошло. Она лежала в луже крови и уже не дышала. Когда нам сообщили, мы забрали Владика, и он только на следующий день узнал, что убил свою жену молотком.

Наступила тишина. Олькевич закончил рассказ и осмотрелся вокруг. Никто не смеялся. Никто даже не смотрел на него. Все уставились на молоток, который Теофиль положил на стол после того, как закончил рассказ о Владике Голоне.

– Теось, откуда у тебя этот молоток? – спросил патологоанатом.

16:39

– Такого вы нигде больше не найдете. Восемьдесят первого года выпуска, не битый, в Польше его владелец ездил на нем всего несколько месяцев и уехал на ПМЖ в ГДР, поэтому продал его по сходной цене. Вам очень повезло. Такой «Гольф» – большая редкость. Есть радио с магнитофоном и колонки, вмонтированные в двери.

– Оно настроено? – поинтересовался мужчина в джинсовой рубашке с кожаной папкой для документов под мышкой.

– Уважаемый, оно все ловит, у нас низкие частоты, а в Германии высокие. Настоящий «Blaupunkt», и все входит в стоимость автомобиля.

– Большой расход?

– Пять–шесть литров на трассе.

– Не может такого быть, чтобы такая большая машина потребляла столько же, сколько экономный «Фиат».

– Экономный – верблюд в пустыне, а маленький «Фиат» – это вообще не машина по сравнению с «Гольфом». Он так мало потребляет, потому что двигатель хороший, а тот, что стоит в «Фиате», больше подходит для сноповязалки.

– А какой у нее пробег? – продолжал расспрашивать покупатель.

– Я уже говорил, она почти новая. Всего двести тысяч на счетчике. Проедет еще восемьсот, прежде чем понадобится ремонт. Это немецкое качество, – объяснил Ричард Грубинский, владелец автосервиса, которого все называли Толстым Ричи.

Он всего три месяца был владельцем автосервиса в Юниково. Он купил его вместе с прилегающим домиком, оставшимся после автомеханика, умершего год назад. Вдова продала Ричи полностью оснащенную автомастерскую с электроподъемником и двумя смотровыми ямами. В общей сложности три рабочих места, все выложено белой плиткой – выглядело почти так же профессионально, как в «Польмосбыте», а работники были лучше, чем в государственной компании. Для двух автомехаников и их помощников не было ничего невозможного. Они каждый день ремонтировали отечественные автомобили, «Фиаты» и «Полонезы», но раз в несколько дней прибывали автомобили из Германии. После автосервиса Толстого Ричи они выглядели как новые.

Неудивительно, что на такие автомобили находилось много желающих, которым надоело чудо отечественной инженерной мысли.

Однако ни один из них понятия не имел, что автомобиль, за который им приходилось немало платить владельцу автосервиса, прибыл в Польшу незаконно.

Бизнес организовала близкая подруга Грубинского. Несколько лет назад она уехала из Польши в Германию с сотнями долларов, спрятанными в бюстгальтере, и чемоданом, набитым российскими часами. Она начинала с торговли на рынке, но быстро организовала собственный бизнес. Сейчас у нее был цветочный магазин во Франкфурте-на-Майне, который был прикрытием для автомобильного бизнеса. Работавшие на нее люди, польские специалисты, покупали подержанные автомобили. Достаточно было найти поляка с немецким паспортом, согласного, чтобы автомобиль купили на его имя. Принять решение помогало солидное денежное вознаграждение. Он должен был поехать на своем автомобиле в Польшу и доставить его в автосервис Ричи. Там автомобилем занимались профессиональные автомеханики. Единственной проблемой была легализация в Польше. Ричи собственноручно выписывал техпаспорт на чистом бланке с фиктивными данными прежнего польского владельца. Документы он покупал у знакомых мошенников, однако заботился о том, чтобы они были из разных регионов Польши. Госномера, которые ничем не отличались от настоящих, производила одна небольшая частная компания под Оборниками-Великопольскими.

Автомобиль с перебитыми номерами и новым техпаспортом, перекрашенный и с новыми госномерами, попадал к новому владельцу. В это время человек, который перевез его через границу, спустя неделю заявлял об угоне, а вернувшись в Германию, со справкой, выданной польской милицией, сообщал о происшествии страховой компании, потому что все машины были застрахованы. В Польше милиционеры разыскивали красный «Пассат» с немецким госномером, а из гаража Ричи выезжал зеленый «Пассат» с польским госномером, который по документам уже два года находился в Польше.

Бизнес, которым Ричи занимался уже год, был настолько прибыльным, что он решил вести его на постоянной основе. Прежде автомобили прибывали в дружественные автомастерские во всей Познани. Это было рискованно, рано или поздно какой-нибудь автомеханик проболтается, и бизнес накроется медным тазом. Чем больше людей в этом участвовало, тем больше был риск. А бизнес развивался все лучше, и все больше иномарок попадало в Польшу. Поэтому Ричи пришел к выводу, что пора кончать с любительским подходом и построить солидный бизнес. Он хотел стать солидным бизнесменом. На рынке в Лазаре он купил свидетельство об окончании училища по специальности «Автомеханик». Такое образование позволяло открыть собственную автомастерскую. Теперь нужно было найти подходящее место, и удача вскоре ему улыбнулась. В апреле он узнал, что продается автомастерская вместе с домом. Дом ему был не нужен, потому что у него была красивая квартира в центре Познани, на Лампе, но что поделать, если по-другому не получится. Он долго не думал. Купил весь участок, зарегистрировал деятельность и нанял работников. То, что в начале было для него развлечением, переросло в настоящий бизнес, приносивший большую прибыль.

Он настолько увлекся делом, что решил переселится в дом рядом с автосервисом. Он обустроил свой офис, в котором занимался валютой. Грубинский уже много лет был одной из самых важных фигур на подпольном валютном рынке. Его люди стояли у большинства «Певексов» в городе, обменивая валюту. Каждый день люди, координировавшие работу валютчиков, приезжали к Ричи и отчитывались о прибыли. У Ричи не было проблем с деньгами на покупку очередных автомобилей. Пачки денег привозили из Германии те же люди, перегонявшие автомобили через границу.

Мужчина в джинсовой рубашке обошел вокруг автомобиля, а потом открыл дверцу и сел за руль.

– Можно прокатиться? – спросил он.

– Конечно, можно. Подождите, позову работника, чтобы он поехал с вами.

Он отвернулся и пошел в сторону автомастерской. Над двигателем сломавшегося «Полонеза» работали двое парней.

– Кшисек, возьми ключи от «Гольфа» из ящика, документы тоже там, и поезжай с клиентом, пусть сам посмотрит.

19-летний Кшисек, худой парень, на котором рабочий комбинезон висел, как на огородном пугале, работал в автомастерской с момента, когда Ричи основал компанию. Он вымыл руки и насухо их вытер.

– Хорошо, шеф, уже иду. Куда его отвезти, в Познань или в Плевиску.

– Поезжай в сторону деревни, там меньше милиции. Доедешь до магазина и потом дашь ему вести машину. Только осторожно, чтобы не разбить машину до продажи.

– Спокойно, шеф. Ничего не случится.

Грубинский посмотрел на отъезжающий автомобиль, а потом пошел по небольшому переходу из автомастерской в дом. Он должен был подождать, когда автомобиль вернется, и принять покупателя в своем офисе. Здесь он оформлял сделки, потому что знал, что в таком месте продавец выглядит солиднее, особенно если офис обставлен шикарной мебелью. Именно таким был офис Ричи. В центре стоял большой довоенный стол из темного дуба и кожаное кресло.

На стене висели пейзажи в массивных позолоченных рамах. Сразу можно было определить, что картины написаны настоящим художником, и каждая из них стоит больше, чем маленький «Фиат».

Справа стоял красивый дубовый шкаф с книгами. Это были не книги по механике, а художественная литература.

Напротив, у окна, стояли два кожаных кресла, а между ними солидная скамья. Этот комплект изготовили для него по спецзаказу на частной мебельной фабрике в Сважендзе. Здесь, за чашкой кофе, он оформлял документы на продажу автомобиля.

Он расселся за столом, взял в руки альбом с картинами Войтеха Коссака и стал его листать. На его столе лежали альбомы, а вовсе не автожурналы, как можно было ожидать от владельца автосервиса. Он ждал возвращения покупателя, уверенный, что сегодня «Гольф» будет продан. Если кто-то сам прокатится на немецком автомобиле, а до этого ездил только на польских, он сразу почувствует разницу.

Вскоре он услышал, что автомобиль вернулся. Он выглянул в окно. Кшисек показывал мужчине в джинсовой рубашке вход в дом шефа.

– Попался, – подумал Ричи и улыбнулся, направляясь в сторону двери, чтобы встретить покупателя.

17:43

Лейтенант Теофиль Олькевич стоял на перроне вокзала в Яроцине и курил сигарету. Он думал о том, как это возможно, что на всех вокзалах в Польше, где он бывал, пахнет одинаково. Однажды, когда он поехал в Варшаву, он очень удивился, убедившись в том, что на современном Центральном вокзале пахнет так же, как во Вронках или Ходеже. Такая специфическая смесь разных запахов – немытых тел, испарений из железнодорожных столовых и отходов на железнодорожных путях. И эта вокзальная вонь прилипала к вагонам, заполняла купе, коридоры и туалеты. Тогда Теофиль подумал, что пассажирские вагоны развозят по всей стране польский железнодорожный запах. И он только наш, характерный для Польских железных дорог. Он убедился в этом, когда в середине 70-х поехал на встречу с милиционерами в Восточный Берлин. Там тоже плохо пахло, но совсем по-другому, как-то не по-нашему, по-немецки.

В течение последнего часа он прошел яроцинский вокзал вдоль и поперек раз пятьдесят. Обыскал столовую и зал ожиданий, был у кассы и на перронах. Проверил туалет на вокзале, подземные переходы и все скамейки, на которых сидели пассажиры. Однако того, кого он искал, нигде не было.

Когда почти два часа назад он понял, что молоток, который он отобрал у парня в туалете в баре, мог быть орудием убийства, он чуть не потерял сознание.

Все указывало на то, что убийца был в его руках, а он его отпустил, отобрав лишь молоток. К счастью, он запомнил, как тот выглядит. Отсюда решение Бродяка, чтобы Теофиль поехал с патрульными сначала в бар, а потом поискал его в городе.

Сейчас он был единственным человеком, который мог его опознать. Сначала он удивился словам Бродяка, когда тот сказал, что в такой толпе трудно будет найти преступника. В конце концов он дал точное описание. Длинные волосы, козлиная бородка, фланелевая клетчатая рубашка, выпущенная поверх джинсов, военные ботинки. Однако когда он с патрульными начал объезд по городу, он вскоре убедился, что похожих парней достаточно много, он насчитал человек тридцать. Когда они подъезжали ближе, оказывалось, что они ни на кого не похожи, и ни один из них не похож на нужного им человека. В баре он не застал ни одного из тех молодых людей, которые были там в то же время, что и он. А вот трое местных, смотревших в окно, сидели по-прежнему, погруженные в свои мысли. Пришли новые молодые посетители, которые громко смеялись и пытались перекричать друг друга. Их было так много, что он едва протиснулся к барной стойке. Он подозвал бармена, но тот не запомнил длинноволосого парня в клетчатой рубашке. Разочарованный милиционер заказал пиво, быстро опорожнил кружку и пошел к ожидавшей его на рынке машине.

Он приказал водителю отвезти его на вокзал. Он был уверен, что тот, кого он встретил в баре, захочет покинуть Яроцин, если он еще этого не сделал.

Пассажирский поезд из Острова-Великопольского, о прибытии которого сообщил шепелявый женский голос, появился на перроне. Олькевич стоял у киоска Рух и смотрел на всех, кто ожидал, когда поезд остановится, чтобы пройти в вагоны.

Пассажиров было много, в основном обычные люди, жители Яроцина и окрестностей, не имеющие ничего общего с фестивальной публикой. Лишь изредка встречались странно одетые люди. Интенсивное движение на станции начнется ночью и утром до полудня, когда закончится фестиваль, и все участники хлынут к поездам. Тогда в сторону Познани и в обратном направлении отправятся дополнительные поезда, чтобы отвезти по домам гостей фестиваля.

Тогда появится шанс найти преступника, хоть это будет очень трудно сделать, задумался Теофиль. Когда он подумал о том, что хватит бродить по вокзалу и Яроцину, он даже обрадовался, потому что чувствовал усталость, проведя целый день на ногах. С другой стороны, он представил себе, что будет завтра, а точнее ночью и утром, которые он должен провести на вокзале, пытаясь найти преступника. Тогда он разозлился на самого себя за то, что он настолько невезучий, что оказался в туалете в то же время, что и этот придурок. Если бы ему не приспичило, он не отобрал бы молоток, и не было бы всей этой суеты. Конечно, он не подумал о том, что сегодня они могли бы искать убийцу двух человек, а не одного, и что его появление спасло жизнь парню, на которого напали с молотком. Он думал о том, что в конце концов убийцу как-нибудь поймали бы, и все обошлось бы без его участия. Он мог бы спокойно сегодня выпить, а ранним утром был бы уже в Познани. Но из-за этого молотка Бродяк приказал начать поиски. К тому же из воеводского комиссариата сегодня должен приехать художник, с которым Теофиль должен нарисовать портрет. Но была одна проблема. Олькевич уже не помнил, как выглядел парень. Только в общих чертах, ведь он его не рассмотрел как следует. Другое дело, если бы он встретил его на улице или на перроне. Тогда он наверняка узнал бы его, но нарисовать портрет вряд ли получится.

Перрон постепенно опустел. Олькевич вынул сигарету из пачки и зажег спичку.

– Начальник, угости Зенека сигареткой.

Удивленный милиционер посмотрел вправо, откуда доносился голос. Рядом стоял грязный и вонючий парень с заклеенным носом. Он посмотрел на него, потому что он был немного похож на того, кого он искал, но это был не он.

– Какого еще Зенека?

– Это я Зенек.

– Зенек, проваливай отсюда, пока я добрый, потому что я могу тебя так отделать, что мама родная не узнает. Ей, наверное, не нужен беззубый сын?

Улыбка моментально исчезла с лица Зенека. Парень сплюнул под ноги и ушел пошатываясь.

Теофиль с отвращением смотрел в след грязному Зенеку, а потом бросил окурок на рельсы.

Мир сошел с ума, подумал он, выродки пристают к нормальным людям средь бела дня. Милиции давно следует навести порядок. Всех их посадить на 48 часов, а потом вывезти в Жулавы, чтобы привить им уважение к труду.

Он прошел по залу к милицейской машине, припаркованной у вокзала. Он должен был вернуться к Бродяку доложить, что поиски не увенчались успехом. Он надеялся, что Бродяк успокоится и скажет прекратить сегодня поиски. Но Бродяк не успокоился. Хуже того, он решил, что поиски нужно продолжать. Пока не будет результата, а это означало бессонную ночь и весь следующий день на ногах.

18:21

Кася Матеевская не ночевала сегодня в своей палатке. Со вчерашнего вечера она появлялась там несколько раз, но ненадолго. Она приходила, чтобы кое-что проверить, и сразу уходила к своему новому парню. Два дня назад на палаточном поле она познакомилась с Яреком. Он был из Познани, ему было 19, и он учился в политехе. Он приехал в Яроцин с друзьями, но у него была своя палатка. Они провели вместе несколько часов, и этого было достаточно, чтобы Кася решила, что Ярек – классный парень, и она, кажется, влюбилась. Она была не против провести с ним не только день, но и ночь. В Яроцин на фестиваль она приехала с одноклассницей Иолантой. В первый день они всюду ходили вдвоем, до той ночи, когда та встретила парней из бывшей начальной школы. Они выглядели странно – бритоголовые, в черных куртках, камуфляжных брюках. Касе они сразу не понравились, но Иоланта была своей в этой компании. Девушки разошлись, потому что Кася сказала, что пойдет к знакомым, которых на ходу придумала, а Иоланта пошла на вечеринку к тем парням. Поздно ночью Кася вернулась в палатку и легла спать, завернувшись в спальный мешок. Утром она с удивлением обнаружила, что Иоланта не вернулась на ночь. Она пыталась ее разыскать, однако на огромном палаточном поле сделать это было непросто. В полдень она решила, что ей надоело ждать подругу, которая ее бросила. Она пошла в амфитеатр и там познакомилась с Яреком. Они провели вместе весь день и всю ночь. Она совсем забыла об Иоланте. Она вспомнила о ней только в пятницу утром, когда оказалось, что в ее сумке остались все деньги и билет учащегося. Поэтому она пошла в их палатку, но подруги нигде не было видно. Ее спальный мешок остался в чехле, а это значит, что Иоланта вторую ночь тоже провела у друзей, забыв о подруге. Она вернулась к Яреку и все ему рассказала, потому что была немного обеспокоена. Однако парень решил, что та достаточно взрослая и может делать, что хочет, и Кася не должна за нее переживать. В течение дня она несколько раз возвращалась в палатку, надеясь, что Иоланта наконец придет, но в палатке по-прежнему было пусто. Она подумала, что найдет ее на заключительном концерте. Она попросила Ярека, чтобы он пошел с ней в амфитеатр немного раньше, чтобы поискать подругу.

И они пошли. Но перед этим вернулись еще раз в палатку девушек, потому что Кася хотела переодеться на самый важный концерт всего фестиваля. Никто не знал, кто именно будет выступать, ведь это был концерт лауреатов, поэтому это был большой секрет. У Каси были свои любимцы, и она надеялась увидеть группу «Мальчишки с улицы Пала».

Она нырнула в палатку, оставив Ярека снаружи. Сразу было видно, что ничего не изменилось. Подруга так и не появилась.

Вот корова, подумала Кася. Нужно подумать, стоит ли дружить с таким человеком.

Кася надела длинное красное платье, купленное на рынке в Лазаре у продавца индийских товаров, натянула носки на ноги, а длинные светлые волосы, до того заплетенные в косички, распустила и повязала на лоб красный платок.

– Классно выглядишь, – сказал Ярек, посмотрев на нее с нескрываемым восхищением, когда она появилась перед ним с улыбкой на лице.

– Пойдем? – скорее подтвердила, чем спросила она. Она взяла его за руку и потянула в сторону амфитеатра.

18:46

Витя Залевский стоял, опершись о милицейскую машину, припаркованную у входа в амфитеатр. Проходившие мимо него молодые люди, спешившие на концерт, бросали в его адрес колкие замечания о том, что не стоит опираться о мусоровозку. Они думали, что небрежно одетый парень – один из них, поклонник рок-музыки, решивший пошутить над властями, опираясь о служебную машину. Все знали, что над властями лучше не шутить, потому что можно получить дубинкой по спине или загреметь на 48 часов за решетку. Тем более странно было видеть, что внутри сидит милиционер в форме, которому нисколько не мешал тот факт, что о его машину опирается какой-то лоботряс.

На самом деле он здесь стоял в служебных целях. Залевский стоял спиной к машине, скрестив руки на груди. В левой руке он держал фотографию из билета учащегося. Он не отвечал на шутки любителей музыки, он вообще на них не смотрел. Он внимательно разглядывал проходивших мимо него девушек. На противоположной стороне стоял другой курсант из группы Блашковского, с такой же фотографией в руке. Они здесь были уже два часа, однако удача до сих пор им не улыбнулась. У них было непростое задание. Фотография, которую им дали, была сделана, когда владельцу билета было 15 лет. Сейчас вместо пухленького ребенка им нужно было найти повзрослевшую 17-летнюю девушку. Нужно было сосредоточиться на чертах лица, форме губ, разрезе глаз, то есть на сравнительном анализе, который требует тишины и спокойствия. Здесь они не могли рассчитывать на хорошие условия. Лица, в которые вглядывались милиционеры, быстро мелькали и сразу растворялись в толпе. Можно было надеяться лишь на удачу.

Сначала Залевский увидел красное платье, потом длинные волосы с красной повязкой.

Везет некоторым, подумал он, посмотрев на худощавого высокого парня, которого девушка держала за руку. Он посмотрел на нее еще раз, и лицо показалось ему знакомым. Он смотрел на нее, пока она не прошла мимо него.

– Черт, это она.

Он быстро преодолел пять метров, которые их разделяли, и преградил ей путь. Его коллега, увидев, что Залевский побежал за какой-то девушкой, мгновенно оказался рядом с ними. Ее парень, думая, что начинается заварушка, отпустил ее руку и отступил на шаг назад, оставив Касю одну.

– Ты Катажина Матеевская? – спросил Залевский.

– Да, это я, а что? – огрызнулась девушка, а потом оглянулась назад, как будто искала помощи у своего парня, стоявшего в метре от нее.

– Мы из милиции. Прошу пройти с нами в машину. Это займет всего минуту. – Сказав это, он вынул из кармана брюк черное служебное удостоверение.

– Ты не задержана, мы только хотим кое-что выяснить.

– Что выяснить? – не сдавалась она.

Вокруг собралась небольшая группа людей, которые стали прислушиваться к их разговору.

– Где твой билет учащегося? – спросил второй курсант.

– У меня его нет, подруга его забрала…

– Он у нас, – сказал Залевский. – Мы его тебе вернем.

Девушка наконец перестала сопротивляться. Она повернулась. Она хотела сказать Яреку, чтобы он подождал ее, что она скоро вернется. Но среди людей, стоявших сзади, его не было. Он исчез. Она осмотрелась вокруг, но его нигде не было видно. Она заметила парня в свитере и джинсах, с рюкзаком на плечах. Их взгляды встретились, и он закричал:

– Отстаньте от нее! Она ничего не сделала!

Залевский оглянулся, но ничего не сделал. Это была ошибка, ему следовало подойти к нему и попытаться успокоить. Однако он взял девушку за руку и повел к милицейской машине.

Еще год или два назад это невозможно было себе представить. Кто стал бы оказывать сопротивление милиции, разве что какой-нибудь сумасшедший, или Джон Рембо. Однако этот парень не был похож на Сильвестра Сталлоне, не было в его глазах и сумасшедшего блеска. Но в нем была решительность человека, неравнодушного к чужой беде.

– Отстаньте от нее! – крикнул еще громче парень. Толпа, до этого проплывавшая мимо, вдруг начала собираться на одном месте. К группе наблюдателей стали присоединяться другие. Вскоре за спиной милиционеров собралось пятьдесят человек, готовых напасть.

– Люди, они забирают ее ни за что, а потом сделают с ней то, же что с Пшемеком, – орал парень в свитере.

– Парни, вперед! Не будут нами мусора командовать! – крикнул брюнет с длинной бородой, который тоже остановился, увидев происходящее.

– Человека убивают! – выкрикнул кто-то из-за спины. Толпа разрасталась с каждой минутой. Хуже всего, что и те, что ушли вперед, стали возвращаться, отрезав путь к отступлению. Залевский быстро оценил, что у них нет шансов пробиться, если он сейчас ничего не придумает. Его коллега, который шел впереди, остановился и беспомощно оглядывался вокруг. По-видимому, и он понял, что им никак не пробиться к машине. Людей вокруг становилось все больше, и они были решительно настроены.

– Вон отсюда, сволочи! Валите к русским! В Сибирь! На хуй коммунистов! – Отовсюду слышались лозунги, известные всем по уличным демонстрациям.

– Дарек, пробивайся влево, – крикнул коллеге Залевский, заметив брешь в толпе. До машины было метров пятьдесят. Если по левому краю, их путь будет в два раза длиннее, но стоит попробовать. Он крепко схватил девушку за руку и повел ее за собой. К счастью, она не сопротивлялась, напуганная тем, что происходит вокруг.

Первый милиционер пошел сквозь толпу, расталкивая всех локтями. Тогда вперед бросились наиболее агрессивные, остававшиеся за спиной.

– Бейте их!

В этот момент раздался громкий вой сирены, установленной на крыше «Нисы». Водитель включил фары и двинулся вперед, разгоняя людей, бросившихся врассыпную, чтобы не попасть под колеса. Этого было достаточно, чтобы добежать до машины. Первым внутрь запрыгнул Залевский, а Дарек передал ему девушку, подняв ее на руках как перышко. Потом сам запрыгнул в машину и захлопнул дверь. Нападавшие пытались пробиться внутрь, но не могли открыть машину снаружи, когда замок был заблокирован изнутри. Окна «Нисы» были зарешеченными, поэтому они не боялись что кто-то их разобьет. Машина медленно двигалась вперед, провожаемая яростными ударами.

– Ну что, салаги, еще немного и из вас сделали бы отбивные. – Сержант Коваль рассмеялся, показывая зубы.

– Спасибо, – поблагодарил Залевский. – Если бы не вы, у нас не было бы шансов. Они просто с ума сошли. Хотели убить нас голыми руками…

– Это не тебя они хотели убить, – сказал водитель, глядя на толпу. – Они хотят убить коммунизм. И кто знает, может, у них это когда-нибудь получится…

18:50

Капитан Галась из Службы безопасности вышел из необозначенного «Полонеза» и пружинистой походкой двинулся в сторону «Нисы», в которой, как он предполагал, сидели милиционеры, которые не хотели с ним разговаривать. Он собирался положить конец этому фарсу, которым он считал осмотр этого места. Тупые милиционеры ничего не понимали. Очевидно, им не хватает политического чутья. Однако Галась был ответственным сотрудником и поэтому решил, что это не сойдет им с рук. Кроме того, у него был личный мотив. Он считал, что его унизили, а это позволяло привлечь к ответственности за неуважение к сотруднику при исполнении. Он сообщил обо всем начальству из Познани, а потом поехал в комиссариат в Яроцине получить распечатку телетайпа с приказом о немедленном прекращении осмотра и ликвидации всех следов на месте происшествия. Для пущей уверенности, если эти бараны не захотят подчиняться приказу, он взял с собой троих местных сотрудников Службы безопасности. Сейчас все четверо приближались к фургону, а Галась одним резким движением открыл дверь. В лицо ударил сигаретный дым, смешанный с запахом алкоголя.

Как он и ожидал, старый милиционер, который первым его оскорбил, и те двое клоунов сидели внутри.

– О, господин Галусь, если не ошибаюсь, – сказал лысый толстяк. – А что вы здесь делаете?

Галась закусил губу от злости. Его снова унизили. Он офицер элитной службы и не позволит, чтобы с ним так разговаривали. Он решил позже посмотреть личное дело Олькевича и выяснить, что можно использовать против него.

– Капитан Фабиан Галась из Службы безопасности, – сказал офицер.

– Добро пожаловать, капитан, – вежливо сказал рыжий, широко улыбаясь. При этом он похлопал по свободному сиденью рядом и непринужденно подмигнул. Как будто приглашал девушку в ресторане. Это окончательно вывело из себя капитана.

– Я не пришел болтать. Я привез приказ о немедленном прекращении осмотра и зачистке этого бардака.

– Этот бардак, как вы его назвали, является местом преступления. А что касается осмотра, мы его уже закончили, – объяснил седой капитан, положив карты на стол. Потому что эти бараны, как отметил Галась, вместо того, чтобы работать, играли в карты. Он решил, что это тоже, кроме предыдущих выводов о безответственности и политической незрелости следователей, будет отражено в его рапорте.

– Ну так что, – он бросил на стол копию приказа, прикрывая денежные купюры, – вы собираетесь подчиняться приказам?

– Не знаю, какие у вас там приказы, капитан, – сказал рыжий картежник, – если бы вы посмотрели внимательнее, вы бы увидели, что все уже убрано.

Капитан с недовольным видом повернул голову, посмотрел вдаль и увидел, что палатка исчезла.

– Так что вы здесь делаете? – проворчал чекист.

– Разве не понятно? Играем в карты, – флегматично заметил Теофиль Олькевич из Вильды.

– Может, присоединитесь? – предложил Бродяк и еще раз похлопал по свободному сиденью.

Терпению Галася пришел конец. Он хлопнул дверью и вскоре исчез в толпе.

г. Познань

18:55

– Ну сколько тебя можно ждать? Я уже в семь должен быть в «Короне» на Старом рынке. Теперь не знаю, будет там клиент или нет. А он должен был сдать две тысячи марок. Надежный человек, от Франека Таракана с Пулвейской, но пугливый, сбежит, и не будет никакой валюты. Пойдет в какую-нибудь гостиницу, где его обуют. И он не получит денег, и я не заработаю, не говоря уже о Ричи. Счетчик уже полчаса работает… – Он кивнул в сторону белого «Полонеза», припаркованного на тротуаре. В это время он мог спокойно здесь стоять, потому что все парковочные места перед крупнейшим в Познани «Певексом» были уже свободны. Магазин закрыли полчаса назад, и покупатели давно разошлись. Не было и валютчиков, целый день дежуривших у входа в здание, предлагая обменять валюту.

– А что я могу, такая работа. Все из-за ресторана, – сказал Тунё Клык. – Я уже хотел идти с деньгами к Ричи, но набежали мусора из-за этой пьяни. Когда работника гардероба стали бить в морду, второй успел позвонить. Им с Кохановского через Театральный мост пять минут ехать. Образовалась пробка, потому что все хотели свалить оттуда, но не вышло. Выпускали по одному после предъявления документов. Хорошо, что не обыскивали, могли отобрать валюту и меня засадить на 48 часов. Пришлось тихо себя вести. Как только меня пропустили, я сразу прилетел сюда.

Тунё говорил правду насчет драки в ресторане, но он опоздал не из-за нее. Он заболтался с Каролем Великом с Лазаревского рынка. Он продавал новые складные велосипеды из магазина втридорога. У него был доступ к товару, так как его шурин был заведующим магазином в Ратаях. Когда приходила новая партия велосипедов, в продажу поступало всего несколько. Остальные сразу попадали к Каролю. Новые, еще пахнущие краской и смазкой, в заводской упаковке, на рынке в Лазаре они расходились как горячие пирожки. Кроме того, у Кароля были все необходимые запчасти и аксессуары. Бизнес шел хорошо, но не настолько, чтобы Кароль стал финансовым воротилой. Он зарабатывал на жизнь, не более того. Поэтому, как он объяснял Тунё, он решил сменить сферу деятельности, а самой доходной была валюта. Только вот у «Певекса» не могут стоять все желающие, потому что в Познани все места давно разделены. Нужны были знакомства и хорошие рекомендации. Их мог дать Тунё Клык, с которым они были давно знакомы.

За столиком в ресторане «WZ» они обсуждали, каким образом Кароль может войти в валютный бизнес, и что с этого получит Тунё. Он ведь должен что-то получить, если рекомендует нового работника своему шефу. Они сидели и спорили, потому что не могли прийти к согласию. Тунё выдвинул свои условия, а Кароль не соглашался, выпрашивал меньший процент. В конце концов стало совсем поздно, и именно тогда началась драка.

– Почему Франек Таракан сам не обменял валюту, а подсунул этого клиента тебе? – спросил Тунё.

– Он сказал, что клиент хотел договориться на вечер в ресторане, в приятной обстановке, а не на улице. Мне кажется, он боится и не хочет лишний раз светиться. Франек подумал обо мне, я все равно был бы там вечером, а у него какие-то свои дела.

Это объяснение, по-видимому, развеяло сомнения Тунё, потому что он перестал интересоваться этим делом и стал разглядывать здание «Балтики» на противоположной стороне улицы. Валютчик протянул в его сторону доллары, свернутые трубочкой.

– Ладно, Тунё, бери деньги, а я пошел, потому что не хочу упустить клиента, – сказал Марек Оспа, которого так прозвали из-за кожи на лице.

Марек руководил валютчиками, работавшими у «Певекса» на Грюнвальдской. Постоянно на него работали пятеро мужчин, которые каждый день продавали и покупали валюту. Всех, кто входил в эксклюзивный магазин с импортными товарами, останавливали валютчики и предлагали продать или купить доллары и марки.

«Певекс» закрывался в шесть вечера, и тогда здесь появлялся он. Он получал ежедневную выручку, оставляя валютчиками по десять процентов от заработанной суммы. Часть оставлял себе, а остальное отдавал курьеру, то есть Тунё.

Тунё Клык свое прозвище получил из-за тщеславия. Однажды он решил, что не должен тратить все заработанные деньги на выпивку и женщин. Он решил инвестировать в себя. Поэтому он пошел к стоматологу и заказал себе золотой зуб. Получилось красиво, но не слишком заметно. Тунё долго тренировался перед зеркалом и научился улыбаться одной стороной лица. Верхняя губа поднималась криво, но эффект был ошеломляющим. Все, с кем он разговаривал, могли оценить богатство убранства ротовой полости.

Тунё неплохо зарабатывал, поэтому появление второго золотого зуба было делом времени. Он посчитал, что в ближайшие два года, если все будет хорошо, он должен заработать на шесть золотых коронок. Тогда проблема кривой улыбки будет окончательно решена, потому что он решил украсить все передние зубы, а их будет видно даже без улыбки, во время обычного разговора.

Работа, благодаря которой Тунё хорошо зарабатывал, заключалась в том, что он сидел в ресторане и ждал клиентов. Клиентами были шефы нескольких групп валютчиков, которые сотрудничали с Ричи. Все они приезжали в ресторан, где заседал Тунё. В зависимости от дня недели это был «Смакош» на ул. 27 Декабря или бар при ресторане «WZ» на ул. Фредро. Он принимал дневную выручку, складывал в пакет и отправлялся в офис Ричи. Каждый день он шел пешком по Театральному мосту, пересекал ул. Домбровского, проходил мимо гостиницы «Меркурий», а потом кинотеатра «Балтика» и останавливался у «Певекса», где его ждал Марек Оспа. Он рассчитывался с ним в самом конце, потому что так ему было удобнее. С Грюнвальдской ехал трамвай, на котором он добирался в Юниково. Наверное, безопаснее было бы добираться на машине, ведь он каждый день возил в пакете несколько тысяч долларов, но Ричи считал, что никто не обращает внимания на невзрачного человека с обычным пакетом. Не нужно искать водителя, которому можно доверять, не нужны дополнительные расходы на машину, пришел к выводу Ричи, который был типичным примером экономного познанца.

Поэтому Тунё каждый день ездил на единице в Юниково. Он выходил возле ветлечебницы и пешком шел по ул. Серадской до характерных квадратных зданий автосервиса Ричарда Грубинского.

Тунё спрятал деньги в пакет Marlboro и пошел на остановку напротив книжного магазина в здании «Балтики». Он посмотрел на свои электронные часы. До семи оставалась одна минута. Через три должна приехать единица, поэтому можно не спешить.

г. Яроцин

19:00

Ей стало плохо, еще немного, и она упала бы со стула, на котором сидела. К счастью, Залевский вовремя заметил. Он схватил ее за плечо и помог положить голову на руки, которые аккуратно положил на стол. Он сказал ей дышать глубже, она сделала несколько глубоких вдохов, а он помог ей сесть прямо.

– Сможешь сидеть? – заботливо спросил он.

Она кивнула головой. Он дал ей стакан воды, которую она выпила.

Перед ней, по другую сторону стола, сидел огромный милиционер в форме с погонами старшего сержанта. Это он управлял «Нисой», которая вывезла их со стадиона. В комиссариате он представился и сказал, что его зовут Гжегож Коваль. Именно он показал ей два пластиковых мешка, в которых лежали билеты учащихся. Один принадлежал ей, второй – Иоланте. На вопрос, знакома ли она с владельцем билета, она ответила, что знакома. Это ее подруга, с которой она приехала в Яроцин. Потом этот Коваль стал расспрашивать, когда она видела ее в последний раз. Она спокойно рассказала о том, как Иоланта в первый же день исчезла с бывшими одноклассниками и больше не появлялась. Рассказывая об этом, она гадала, во что влипла ее подруга. Она злилась, что она ее бросила, а сейчас из-за нее ей приходится сидеть в милиции и оправдываться вместо того, чтобы веселиться на концерте. К тому же она расстроилась из-за Ярека. Она не знала, что ей обо всем этом думать. Вместо того, чтобы помочь ей, он испугался и сбежал. Она решила, что потом найдет его и скажет все, что она о нем думает. Он ведь бросил ее в момент, когда ей больше всего нужна была поддержка.

– Ты сможешь опознать тех парней, с которыми осталась твоя подруга? – спросил сержант.

– Не знаю, – колебалась она. – Они были такие странные. Все были одинаково одеты. В камуфляжных брюках, черных военных ботинках, черных куртках. И все бритые наголо.

– Скинхеды, – сказал тот, что задержал ее у входа в амфитеатр. Он сидел на стуле у стены и до этого не проронил ни слова. Он внимательно слушал и время от времени что-то записывал в блокноте.

– Какие еще скинхеды? – спросил сержант, посмотрев вправо на коллегу в гражданской одежде. Никогда прежде он о них не слышал. Он знал, что в Польше есть гитовцы, хиппи, панки и попперсы, но скинхеды? Это что-то новое.

– Это новое движение, от английского слова skinheads – бритологоловые. Я видел несколько человек в Яроцине. Это движение пока не очень распространено в Польше. На Западе с ними уже серьезные проблемы. Они исповедуют культ силы. Кроме того, их идеология схожа с фашистской. Это такие неофашисты.

– У нас, в Польше, есть неофашисты? – удивился Коваль. – Как это возможно? В стране, где фашизм считается позорным? – он не мог поверить.

– Говорят, что они очень агрессивные, но я точно не знаю. Так о них говорят. По крайней мере здесь, в Яроцине. Два дня назад несколько бритоголовых избили панка. Сначала обрезали ему ирокез…

– Это еще что такое?

– Гребень на голове. Волосы смачивают водой с сахаром, чтобы они стояли.

– Они побрили его наголо?

– Да. На него напали четыре скинхеда, побрили и избили так сильно, что его забрала скорая.

– Ну и компанию нашла твоя подруга, – прокомментировал новости сержант, обращаясь к Касе.

– Поэтому я переживаю за нее. Я все это время переживала, что она не вернулась на ночь. Я ее повсюду искала, но она как сквозь землю провалилась. Но сейчас я только злюсь, раз вы ее задержали. Не знаю, во что она влипла, но она неплохой человек.

Сержант Коваль не любил сообщать плохие новости. Он всегда старался переложить такие обязанности на других. Но сегодня не было никого, кто мог бы его выручить. Он ведь не мог поручить курсанту провести вместо него допрос. Он посмотрел на Залевского, разглядывающего свои ботинки, потом встал из-за стола и подошел к окну. Выглянул наружу. К комиссариату подъехала машина, из которой вышел Мирек Бродяк, а за ним неуклюже выкатился Теофиль Олькевич в своем тесном пиджаке. Коваль обернулся и посмотрел на девушку. Окинул взглядом кабинет, который ему предоставили, чтобы он мог с ней поговорить. Он удивился, потому что только сейчас заметил, что он ничем не отличается от тех, что были в их комиссариате в Познани. Такой же серый линолеум на полу, такие же наполовину зеленые стены, никаких картин, плакатов или календарей, то есть ничего, что отвлекало бы внимание во время допроса.

Он наконец решился.

– Твоя подруга… мы ее нашли, но… все указывает на то, что… – Девушка с беспокойством смотрела на сержанта. Наверное, она почувствовала, что что-то не так, что с Иолантой случилось что-то плохое.

– Дело в том, что она…

– Что она сделала? – спросила дрожащим голосом Кася.

– Она ничего не сделала, то есть я не знаю, что она сделала. Мы знаем, что она, наверное… мертва. То есть ее убили.

Прошло несколько секунд, прежде чем до нее дошло, что сказал милиционер.

Она вскочила на ноги и закричала.

– Это неправда. Она ведь должна была поехать через неделю в ГДР. Она получила путевку в международный лагерь. Все уже оплачено…

Она замолчала, поняв, что говорит чепуху.

Она шлепнулась на стул, и тогда ей стало плохо. Она вдруг почувствовала, что все вокруг начинает кружится, а она сама куда-то проваливается.

Залевский схватил ее крепкой рукой в последний момент.

г. Познань

19:01

Тунё Клык оперся о красно-белое ограждение, отгораживающее остановку от проезжей части. Он стоял лицом к зданию «Балтики». Напротив, со стороны ул. Звежинецкой, был популярный кинотеатр, название которого дало название всему зданию, а со стороны Грюнвальдской, там, где он стоял, на первом этаже был книжный магазин. Однако Тунё не смотрел на витрины, потому что там не было ничего интересного для него. Его не интересовали книги. Он считал, что можно читать разве что газеты, чтобы узнать, что происходит на чемпионате, и с кем играл «Лех», а в книгах не было ничего настолько увлекательного, как успехи и поражения познанской футбольной команды. Чтение книг отнимало время, а на хлеб от этого не перепадало. Поэтому Тунё читал только последнюю страницу «Познанского экспресса» и ничего больше. Не смотрел он и на экспозицию Центрального управления народных и художественных ремесел, в которой были красивые куклы в краковских костюмах, топорики горцев и ловицкие коврики. Народное искусство тоже его не интересовало. Если книги еще могли пригодится в трудных ситуациях, например, подпереть шкафчик на кухне, если ножка отломалась, или как он в прошлом году, сдал на макулатуру двадцать кило каких-то старых немецких книг, которые нашел на чердаке, за что получил пятнадцать рулонов туалетной бумаги, то народные сувениры ни на что не годились.

Тунё посмотрел вверх, на окна на втором этаже. В последней квартире слева была одна квартира с кухней и ванной. Тунё смотрел на завешенное шторами окно, и его распирала гордость, потому что это был солидный дом. Ему, наверное, сто лет, но такое здание еще и не то выдержит, даже штукатурка не осыпается, может, немного, но не такими большими кусками, как в домах на Красной Армии или Рыбаках. Вот где ужас. А этот дом такой презентабельный. До войны, если строили, то на века.

Тунё чувствовал себя как владелец всего дома, хоть он им не был, а все его имущество – это два костюма, две пары ботинок, картина с несуществующим мостом в Хвалишево и золотой зуб. Но ему было всего пятьдесят. Он был – так ему, по крайней мере, казалось – относительно молодым, и все у него было еще впереди, тем более в последние годы, когда он начал работать на Толстого Ричи, дела у него шли хорошо.

Он смотрел на окна на втором этаже, потому что он недавно был в той квартире, и она ему очень понравилась. Большая комната, в которой гордо стоял сважендзский гарнитур, круглый дубовый стол, а на нем большая хрустальная ваза с искусственными цветами. На стене висела красивая картина в позолоченной раме с изображением Святой семьи с агнцем, под ней стоял диван, накрытый бордовым покрывалом, у окна стоял цветной телевизор «Рубин», а на нем графин. Водки в нем не было, но Тунё живо себе представил, что этот графин обязательно должен быть полным, потому что пустой он бесполезный как народные сувениры. Если в нем будет водка, можно будет угостить гостей, когда они придут, и это будет красиво, не то, что просто поставить бутылку на стол, даже если это будет «Полонез» с серебристой этикеткой.

Второй комнаты Тунё не видел, но был уверен, что она тоже красивая и обставлена со вкусом.

Он видел кухню с белой газовой плитой, белым умывальником, столом с двумя стульями и кремовым буфетом.

В эту квартиру его привел друг Метя Рубец, который работал в гардеробе в ресторане «Смакош». Прозвище он получил из-за шрамов на левом предплечье, которые он сам себе нанес бритвой в Равиче на принудительных каникулах. Метя был светским человеком, всегда носил костюмы. У него были обширные связи благодаря работе в гардеробе. Его уважали в среде артистов, ученых, журналистов и официантов, потому что для каждого у него находился специальный товар из-под прилавка. Он подрабатывал, нелегально продавая сигареты, кофе и алкоголь в гардеробе и поставляя своему другу Тунё клиентов, которые хотели обменять валюту безопасно и по хорошему курсу. У Тунё всегда был хороший курс. С каждой сделки он отстегивал Мете небольшой процент, так что для обоих это было выгодное сотрудничество.

С квартирой вышло случайно. Тунё жил в съемной квартире на площади Молодой гвардии. Он не думал о собственном жилье, потому что оно не было ему нужно. У него не было особых требований, а все его пожитки умещались в одном чемодане.

Две недели назад, когда он выходил из «Смакоша», Метя подозвал его к себе.

– Тунё, послушай, есть на примете хорошая квартира.

– Мне не нужно, – отмахнулся Тунё. Он криво улыбнулся, показывая золотой зуб. Он уже хотел уйти, забрав свой клетчатый плащ, но Метя схватил его за рукав пиджака.

– О чем ты? Это редкая удача. Отличная квартира за небольшие деньги.

Тунё задумался. Может, пришло время подумать о будущем. Золотые зубы – это одно, а стабильность – совсем другое.

Метя объяснил ему, в чем дело. Одинокая вдова проживает в здании «Балтики». У нее красивая квартира, и ей уже недолго осталось. За пять тысяч долларов женщина готова прописать у себя кого-то, кто сможет жить в квартире, но только после ее смерти. Квартира государственная, поэтому прописанного никто не сможет выселить. Кроме того, она оформит у нотариуса все свое имущество в пользу того, кто заплатит ей пять кусков.

Сначала Тунё колебался. Пять тысяч долларов даже при хорошем заработке – это астрономическая сумма. Но Метя не сдавался и в тот же день потащил его в «Балтику». И правильно сделал, потому что Тунё сразу влюбился в эту квартиру, стол с хрусталем, сважендзский гарнитур и телевизор «Рубин» с графином для водки.

Он понял, что с этого момента его жизнь будет другой. Прежде он жил со дня на день и все заработанное сразу тратил. Его не волновало, что будет через неделю или через год. Была бы хорошая еда, чистая одежда, а вечером какое-нибудь развлечение. Из-за этой квартиры он вдруг осознал, что у него нет цели в жизни, а сейчас она появилась, а вместе с ней мечта о комфорте, о еженедельной ванне и просмотре телевизора в своей кровати.

Тунё нашел точку отсчета в своей жизни и решил, что сделает все, чтобы добиться своей цели.

Глава 4

г. Яроцин

19:02

– Привет от полковника Вороны, – сказал Галась, наклоняясь к Олькевичу, стоявшему перед зданием комиссариата в Яроцине и курившему сигарету. Он даже не заметил, что чекист подошел к нему. Он был настолько погружен в свои мысли, что не заметил, когда этот неприятный тип приблизился. Он думал о своем невезении, из-за которого в очередной раз попал в неприятности. Если бы не это, он бы уже сидел в машине и ехал в Познань. Он приехал бы в комиссариат, а потом пешком пересек Театральный мост, прошел мимо Окронгляка и площади Свободы, через Старый рынок дошел бы до Вроцлавской. Там была пивная, где он любил иногда посидеть. Не то, чтобы он был любителем пива. Он пил разливное «Познанское», но относился к нему как к вступлению к чему-то покрепче. Вот именно, водку покрепче можно купить по дороге в магазине напротив Польского театра…

К сожалению, ничего из этого не будет, а все из-за невезения, подумал расстроенный Олькевич. Как иначе назвать то, что случилось сегодня в баре на яроцинском рынке. Если бы он не пошел в туалет, ничего бы не произошло, кроме того, что не слишком его волновало. Но он туда влез и наткнулся на этого придурка с молотком. Следовало поступить иначе: обезоружить его, вызвать наряд, составить протокол и упрятать преступника за решетку. Но ему не хотелось лишних проблем и он ограничился тем, что отобрал молоток.

А ведь дело уже могло быть закрыто. С другой стороны, откуда ему было знать. Он старался оправдать себя, сваливая вину на невероятное стечение обстоятельств и невезение. Откуда ему было знать, что парень с молотком может быть связан с убийством на палаточном поле. Если бы он знал, ни за что не отпустил бы его. Или хотя бы внимательнее рассмотрел его. Он вообще его не разглядывал. А теперь ему надо идти искать какого-то длинноволосого отморозка на концерте, где будет как минимум пятнадцать тысяч таких длинноволосых отморозков.

– Вывезти бы их всех в Жулавы, на принудительные работы, сразу бы расхотелось беситься и вопеть дурацкие песни, – сказал он вслух самому себе.

Дурацкие песни доносились издалека, со стадиона и из амфитеатра, оседали на крышах домов XIX века, отражались от приземистой барочной башни церкви св. Мартина и плыли по яроцинским мощеным улицам, постепенно затихая как отголоски летней грозы.

Концерты продолжались, и нужно было идти искать убийцу. Он уже хотел уйти, чтобы сесть в «Нису», предоставленную местным комиссариатом, но с удивлением заметил, что еще не докурил сигарету. Погруженный в мысли, он забыл о сигарете, и она потухла. Он снова прикурил и посмотрел на ожидавшую его «Нису». Водитель уже сидел внутри, а на задних сиденьях расположились четверо милиционеров в форме, которых ему дали в качестве помощников. Они вместе с ним должны осмотреть территорию, где проходил концерт, чтобы найти подозреваемого. Теофиль пытался объяснить, что ничего из этого не выйдет, но Бродяк настаивал, так как всегда стоит надеяться на удачу. Теофилю придется поехать на концерт и провести там несколько часов. Он был уверен, что это не даст результатов, но у него не было выбора. Приказ – это приказ, нельзя его оспаривать. Он возлагал определенные надежды на людей, которых ему выделили. Он решил, что отвезет их на место, скажет, что делать, а сам договориться с водителем, чтобы он отвез его в кабак, где он сможет переждать несколько часов. Потом он вернется в комиссариат и сообщит, что разыскиваемого не удалось найти. Он поговорил с водителем и спросил про кабак, но тот, наверное, не понял, что Теофиль имеет в виду, потому что сказал, что, когда они завершат поиски, все заведения уже будут закрыты.

Перспективы были печальными, даже очень, еще и этот Галась нарисовался.

– Привет от полковника Вороны, – повторил Галась, а Олькевич втянул голову в плечи, услышав зловещую фамилию.

Капитан стоял перед Олькевичем и победоносно улыбался. Теофиль изменился в лице, значит, он попал в чувствительное место.

– У меня к вам личная просьба от полковника Вороны.

Когда он снова произнес «Ворона», Теофиль еще сильнее втянул голову в плечи. Было заметно, что он готов провалиться сквозь землю. Но не мог. Выложенный бетонной плиткой тротуар этому препятствовал. Понадобилась бы кирка, подумал Олькевич, посмотрев на бетонные шестиугольники под ногами.

– Полковник Ворона просит лично вас, лейтенант, – сказал он, подчеркивая слово «лично», – чтобы вы помогли нашему расследованию на яроцинском фестивале.

– Но у меня свое расследование, – неохотно отозвался Олькевич.

– Одно другому не мешает, – улыбнулся Галась. – Я имею в виду, чтобы вы информировали меня о ходе вашего расследования. Вам даже не нужно писать отчеты, достаточно устных…

– Зачем вам это? – пытался защититься Теофиль. – Это обычное расследование убийства. Там нет ничего для Службы безопасности, это не связано с политикой, обычное уголовное дело.

– Зачем, вас не касается. С чем это связано, и есть там что-то для Службы безопасности или нет, я сам решу. Делайте свое дело, как вы уже не раз делали…

Олькевич сжал губы, кровь прилила к лицу, он со злостью бросил окурок под ноги. Подловил меня, подумал он. Сегодня все наперекосяк, еще и этот козел прицепился.

Теофиль чувствовал себя, как будто ему набросили петлю на шею. Он думал, что это уже никогда не вернется, но не тут-то было, они снова вспомнили о нем. Все началось в 70-х, когда Служба безопасности обратила на него внимание. Он тогда был участковым в Хвалишево. Он родился и вырос в недружелюбном для чужаков районе. Он всех здесь знал и ориентировался в обстановке. Служба безопасности тоже хотела знать, но не могла пробиться сквозь недоброжелательность местного населения. Ему сделали предложение, от которого он не мог отказаться. Они перевели его к себе и приказали создать агентурную сеть из местных. Теофиль быстро смекнул, что к чему. Он нашел несколько оплачиваемых агентов, согласившихся сотрудничать. Это были представители криминальной среды, с которыми Олькевич давно вел дела, то есть собирал небольшую дань с их незаконной деятельности. Он предложил им дополнительный источник стабильного дохода из бюджета ведомства, конечно, оставляя себе часть всех выплат. Как сотрудник Службы безопасности он по-прежнему обеспечивал им личную безопасность и защиту, а они взамен сообщали не слишком важную информацию о настроениях среди местных жителей. Система функционировала без сучка и задоринки несколько лет, пока один амбициозный офицер не понял, что Олькевич занимается ерундой. Этот офицер был тогда старшим лейтенантом и его звали Ворона. К счастью для Олькевича тогда ввели военное положение и его направили на несколько дней в убойный отдел. Теофиль не был дураком. После первого разговора с Вороной он почувствовал, что земля горит под ногами и имитация бурной деятельности добром не закончится. Он воспользовался представившейся возможностью и попросил о переводе. Он очень удивился, что его просьба была немедленно удовлетворена. Однако при одном условии. Своему бывшему руководству из Службы безопасности он должен сообщать обо всем, что происходит в отделе. У него не было выбора, он вынужден был согласиться. Так он стал информатором, наблюдающим за своими новыми коллегами, хоть и без особого рвения. Еще в 71-м и 72-м он вынужден был передавать ежедневные отчеты, но потом писал все реже, и никто не настаивал, чтобы отчетов было больше. В конце концов его изредка приглашали на разговор, и он должен был рассказывать, что происходит в его отделе. В таких ситуациях он чувствовал себя зажатым в тиски. Он уважал коллег из отдела, ему было хорошо в их компании, он даже любил свою работу, однако помнил, что попал сюда только с согласия руководства Службы безопасности. На самом деле он был чекистом, о чем ему время от времени напоминали. Чаще всего с ним беседовал Ворона, которого расследования интересовали меньше, чем люди. Характеристики всех сотрудников, в том числе начальников, Теофиль должен был написать уже в самом начале, сразу после перевода в отдел. И должен был их писать каждый год. Он делал это без энтузиазма, пока в голову не пришла одна мысль, которая ему очень понравилась. Когда пришло время писать очередной отчет и характеристики, он не хотел придумывать ничего нового, поэтому взял прошлогодние, копии которых на всякий случай хранил дома. Он начал со своего начальника Мартинковского, слово в слово переписывая то, что написал год назад. Вдруг он заметил, что перепутал листы, а то, что он переписывает, касается Бродяка. Взбешенный, он уже хотел порвать характеристику, но немного подумав, решил, что черты Бродяка можно спокойно приписать Мартинковскому: добросовестный, трудолюбивый, требовательный и т.д. Он обрадовался, довольно потер руки и переписал до конца старую характеристику Бродяка как новую Мартинковского. Он немного боялся, что кто-то, кто будет это читать, поймет, что он халтурит, но прошло несколько дней, потом недель, и ничего не произошло. Характеристики приняли и положили в папки. В следующем году он списал все характеристики сотрудников отдела, поменяв только персональные данные. Снова ничего не произошло. Никто этого не читал или читал невнимательно. Это было эпохальное открытие. Все бумаги попадали в папки, и никто не интересовался тем, что пишет Теофиль. Ежемесячные отчеты он писал все менее старательно, а в конце вообще перестал их писать.

Оказалось, что никто его не подгонял, никто не морочил ему голову, им как будто перестали интересоваться. Он уже подумал, что о нем забыли, а сам он старался забыть о том, что когда-то работал в Службе безопасности. До сегодняшнего дня, когда Галась ему напомнил. Он, наверное, пожаловался руководству на то, что произошло на палаточном поле, а кто-то вспомнил, что у Теофиля до сих пор есть обязательства по отношению к Службе безопасности.

Теперь Олькевич, как всегда в таких ситуациях, склонил голову и уже хотел сказать, что он к его услугам. Он посмотрел на самодовольную рожу Галася и вдруг принял решение. Что-то в нем сломалось. Вся эта неразбериха вокруг сегодняшнего расследования, раздражение из-за осложнившейся ситуации привели к тому, что нервы Теофиля были натянуты как струна. В конце концов негативных эмоций накопилось слишком много. Еще эта чертова жара, из-за которой пиджак прилипал к телу, как будто его только что вынули из стиральной машины. Под влиянием какого-то необъяснимого импульса он принял решение. На мгновение он испугался, но потом высмеял себя в мыслях, потому что то, что он собирался сделать, было настолько же невообразимым, как и смешным.

– Послушайте, Галась. – Он махнул рукой, чтобы капитан приблизился, как будто хотел сообщить ему секретную информацию. Офицер послушно наклонился.

– Скажите полковнику Вороне, чтобы он перестал каркать. Идите на хуй!

Галась замер от шока. То, что он услышал было настолько ужасно, что он не должен был это слушать.

– Вы еще здесь, Галась? Валите отсюда всей своей шайкой.

Широко улыбаясь, Олькевич стряхнул невидимую пылинку с лацкана своего старомодного пиджака, после чего повернулся спиной к остолбеневшему Галасю и медленно пошел к «Нисе». На полпути он вдруг остановился и повернулся к офицеру, все это время стоявшему на том же месте.

Он еще раз подозвал его к себе. Галась послушно наклонился, и это была его ошибка.

Теофиль быстро замахнулся и со всей силы ударил его кулаком в лицо. Чекист зашатался и упал как подкошенный. Олькевич посмотрел на поверженного врага, потер левой рукой кулак, покрасневший от удара, сплюнул на тротуар, а потом спокойно пошел к ожидавшей его машине, провожаемый злобным взглядом капитана Галася.

г. Познань

20:12

Он открыл глаза и увидел над собой клубящееся облако. С левой стороны оно было светлее, чем с правой. Правая сторона облака, похожего на овечью шерсть, была серой, а левая почти белоснежной. Он подумал, что слева должен быть запад, уже вечереет, поэтому солнце на западе. Он удивился, что такие мысли приходят ему в голову. Откуда они берутся и почему он вообще смотрит в небо? Что я здесь делаю и где я?

– Что с вами? – Сначала он услышал писклявый голос, а потом облако исчезло, заслоненное головой женщины с химзавивкой.

– На помощь, милиция! – кричала другая женщина, которой не было видно. Он хотел проверить, кто так кричит и почему, но не смог встать. Он поднял голову и тогда почувствовал острую, пронизывающую боль от виска до щеки. Напуганный, он прижался к тротуару.

– Осторожно, лежите, я помогу вам встать, только дайте руку. – Он пошевелил правой рукой и убедился, что с ней все в порядке. Он протянул руку вперед и почувствовал крепкое пожатие, а потом его тело дернулось вверх. Тридцатилетний мускулистый мужчина в коротких шортах и майке в синюю полоску схватил его и прислонил к металлическому ограждению. Его окружили люди.

– Что случилось? – спросил он, дезориентированный. Он по-прежнему не знал, почему оказался на тротуаре.

– На вас напали, их было двое, пока мы сообразили, они уже бежали по улице в сторону «Иовиты». Если бы я не был в шлепанцах, – он посмотрел на свои ноги, – я бы их догнал, – объяснил поднявший его мужчина.

– А мой пакет? – Он нервно осмотрелся вокруг в поисках пакета.

– Один из них отобрал у вас пакет. Я видела, как он бежал и заталкивал его за пазуху, – сказала женщина с химзавивкой.

Тунё беспомощно посмотрел на женщину, а потом неуверенной походкой пошел к месту, где он недавно лежал. Мужчина в шлепанцах хотел ему помочь, но он лишь нервно отмахнулся, как будто отгонял назойливого комара.

– Пакет с деньгами украли. Со всей дневной выручкой. Твою мать, такую кучу денег!

Он беспомощно кружил на месте, не зная, что делать.

– Мы уже вызвали милицию. Они скоро приедут. Я позвонила из книжного магазина, – похвалилась пожилая женщина в синем платье с двумя тяжелыми сумками в руках. – Они их поймают. Где это видано, чтобы белым днем нападать на людей на остановке и отбирать покупки. Содом и Гоморра вместе взятые. Все из-за проклятых коммунистов.

– Вы правы. Если бы Валенса пришел к власти, сразу навел бы порядок, – поддержала ее женщина с химзавивкой.

– Сослать бы их всех в Жулавы, – сказал дед в белой кепке. – А лучше пусть русские вывезут их в Сибирь или еще дальше.

– Дальше только Япония, – сказал мужчина в шлепанцах.

– Пусть в Японию едут или еще дальше, только нас пусть оставят в покое.

– А дальше уже Америка.

– Рейган их не пустит, – сказал с уверенностью дед.

– Кому они нужны в Америке? Наши сами с ними разберутся. Пусть только «Солидарность» победит. За все наши страдания, за пустые прилавки. А у самих все есть, даже лучшая ветчина «Кракуса».

– Золотые слова. Валенса наведет порядок. Говорят, уже осенью будут забастовки. Посмотрим, кто сильнее, красные упыри или «Солидарность».

– Господи, что вы такое говорите, – вмешалась в разговор полная женщина низкого роста с холщовой сумкой на плече. – Ветчина «Кракуса» вовсе не лучшая, лучшая из Бушевко. Вчера выкинули на Худобы. Я четыре часа стояла в очереди, но получила полкило. И сухая краковская была, и зельц, и ливерная колбаса.

– Вчера на Худобы был товар? А я как дура ждала на Либельта, но там только обычная колбаса была, и давали немного, заведующая магазином совсем обнаглела. Вроде продают, но лучшие товары все равно прячут для своих под прилавком.

Тунё смотрел на них и не понимал, о чем они вообще говорят. В какой-то момент память к нему вернулась. Он вспомнил все, что случилось на остановке.

Он стоял спиной к рельсам, любуясь окнами на втором этаже, когда услышал звонок подъезжающего к остановке трамвая. Это была старая модель, из тех, где еще были деревянные сиденья. Он повернулся, чтобы войти в первый вагон через передние двери. Когда они открылись, изнутри вышли двое длинноволосых парней. Бородатый, в зеленой военной куртке, прошел мимо, задев Тунё. Он хотел крикнуть на него, разозлившись, что тот толкается, как вдруг почувствовал, что второй набросился на него.

Он потерял равновесие. Под весом парня в черной рубашке он упал спиной на землю.

Падая, он подумал о пакете с деньгами. Он крепко сжал ручки. Это все, что он запомнил, кроме некоторых деталей. Сначала он увидел лицо длинноволосого в зеленой куртке, с улыбкой наклонившегося над ним. Потом услышал голос второго: «Врежь ему, Гала, и валим!», а потом почувствовал удар и провалился в темноту.

г. Яроцин

20:20

– Подведем итоги, – сказал Мариуш Блашковский, сидевший во главе стола в небольшом конференц-зале городского комиссариата в Яроцине. – Скоро здесь должен появиться старший лейтенант Бродяк из воеводского комиссариата, и я хотел бы передать ему всю собранную информацию.

В помещении, кроме Блашковского, были еще шестеро курсантов офицерской школы в Щитно. Они целый день собирали информацию на палаточном поле и теперь все должны были поделиться ей с временным руководителем. Блашковский осмотрелся вокруг. Никто из них не выглядел как милиционер. Они были в невообразимой разноцветной одежде, и только коротко стриженые волосы делали их похожими на сотрудников милиции. Тишину, царившую в помещении, прервал наконец Залевский. Он вынул свой блокнот и, просмотрев записи, начал рассказывать.

– Катажина Матеевская, 17 лет, проживает в Познани, на данный момент она последний человек, видевший живой девушку, найденную в палатке. Убитую звали Иоланта Гайдук, она тоже из Познани. Обе учатся в одном лицее, они вместе приехали на фестиваль. На допросе Матеевская сообщила, что в первый же день Гайдук встретила четверых бывших одноклассников. Все бритоголовые, похоже, они скинхеды. Гайдук пошла с ними и больше не появлялась. Матеевская долго ее искала, но не нашла, ни на концертах, ни на палаточном поле. Говорит, она сделала все, чтобы ее найти, но мне так не кажется, потому что она познакомилась с парнем и все время была с ним вместо того, чтобы искать подругу. Самое смешное, что во время задержания, она была с этим бараном. Я ее задержал, а он сразу сбежал. Даже не пытался ей помочь.

Залевский, наверное, почувствовал, что вложил слишком много эмоций в последнюю часть своего рассказа. Он посмотрел на коллег и по их улыбкам понял, что сказал лишнее о трусливом парне. Пошел он, любовничек хренов!

– Я поговорил с парнями из соседней палатки, – сказал Януш Полешук, худощавый блондин в очках. – Они достаточно точно описали тех четверых. Они не знают их фамилий, но нам известны их клички. – Он заглянул в свой блокнот. – Капуста, рост 170 см, худой, шрамы на лбу слева и на виске тоже слева. Баца, 180 см, накачанный, лысый. Гонзо, 170 см, худой, нос с горбинкой, лысый. Фази, самый низкорослый, 160 см, полный, бритоголовый, как и другие. Все одинаково одеты: военные или милицейские ботинки, камуфляжные брюки, черные рубашки с коротким рукавом, тонкие куртки с резинкой на поясе и на рукавах.

– Значит, мы знаем, кого нужно искать, – подвел итог Блашковский. – А что с девушкой, кто-нибудь слышал о ней?

Полешук снова посмотрел в блокнот, перевернул страницу и продолжил рассказ.

– В первый день фестиваля скинхеды устроили вечеринку, впрочем, как все прибывшие на фестиваль. У них была гитара, они сидели у палатки и громко орали, один из соседей даже пошел их успокоить, потому что они мешали спать, но они сказали ему проваливать и не попадаться им на глаза, если он не хочет, чтобы они набили ему морду и сожгли палатку. Тогда этот парень, Мартин Пшеворский из Жешова, 17 лет, видел с ними девушку. Возможно, это была Иоланта Гайдук.

– Ладно, парни, что вы еще нарыли? – спросил Блашковский, внимательно вглядываясь в лица коллег.

Все по очереди представили в нескольких словах результаты опросов на палаточном поле, но ничего по-настоящему стоящего не было. Лишь один из них, Веслав Марчак, рассказал интересную историю о том, что во время разговора с обитателями одной из палаток, к нему привязалась какая-то вонючка, назвавшаяся Зенеком. У него был разбит нос, со слезами он рассказал, что его ударил длинноволосый парень только за то, что он попросил у него сигарету. В этом не было бы ничего примечательного, если бы Зенек не поклялся, что у парня был молоток за поясом.

– Он ударил его молотком? – спросил заинтересовавшийся этой историей Залевский.

– Нет, но у него был при себе молоток, а нос он ему кулаком разбил, – объяснил Марчак.

Мариуш сунул руки в карманы и прошелся по залу туда и обратно. Он хотел выиграть время, потому что не знал, что ему сейчас делать. Все уже рассказали, что могли, и он должен их отпустить. Но скоро здесь появится Бродяк, который захочет уточнить некоторые моменты. Поэтому всем лучше оставаться на месте и ждать, когда придет руководитель следствия. Он посмотрел на коллег и с удивлением отметил, что все смотрят на него. Для них он по-прежнему был руководителем операции. Он должен был что-то сделать. Но он не знал, что именно. Он старался припомнить, что в таких случаях происходило на оперативных совещаниях в Познани. Ими чаще всего руководил майор Мартинковский. Он спрашивал всех о проделанной работе, как Мариуш своих коллег. Позже, собрав все данные, майор вставал и прохаживался вдоль стола, чтобы в конце концов сесть и начать раздавать поручения отдельным участникам совещания. Мариуш не знал, какие поручения он может дать парням, но пройтись со скрещенными за спиной руками а-ля Мартинковский – это неплохая идея.

Он посмотрел на Залевского и вспомнил девушку, которую тот привел с палаточного поля. Он не знал, что именно, но было что-то странное во взгляде Вити, когда он вел ее в комнату для допроса. Этот большой парень вел красивую миниатюрную девушку с таким видом, как будто боялся, что может ее разбить как фарфоровую статуэтку. Неуклюжий Витя и фарфоровая балерина, подумал он тогда в коридоре, проходя мимо, когда спешил к машине. И вдруг его осенило. Он внимательно посмотрел на сидевшего напротив у стены Залевского.

– Витя, сколько лет девушке, которую вы допрашивали вместе с Ковалем?

– Семнадцать, – ответил, не задумываясь Залевский.

– Как ее зовут?

– Кася.

– А ты помнишь, какого цвета у нее глаза?

– Конечно, помню, голубые.

– Веслав, – посмотрел он на Марчака, сидевшего рядом с Залевским, – какого цвета глаза у Зенека?

– Ты с ума сошел? – удивился Марчак. – Откуда я знаю, какого цвета у него глаза? Наверняка, красного.

– А что ты помнишь о его внешности?

– Вонь, – ответил он и внимательно посмотрел на Блашковского. Он вдруг понял, что тот имеет в виду. – И молоток, – добавил он, радостно улыбаясь.

– Ты гений, – крикнул слишком громко Мариуш.

– О чем вы? – не мог понять Залевский. Удивленные лица других парней тоже говорили сами за себя. Они не понимали, о чем говорит Мариуш.

– Вы не понимаете? Все очевидно, – рассмеялся Блашковский. – Мы запоминаем то, что кажется нам необычным в тот момент. Витя запомнил цвет глаз девушки, потому что в нее влюбился.

– Что ты несешь, я не… – возмутился Залевский.

– Тише, мазурский медведь, – прервал его Блашковский. – Мы запоминаем то, что необычно. Тебе понравились глаза, а Марчак запомнил не красоту Зенека, а необычную деталь его рассказа, то есть молоток. Если бы Зенек рассказал историю о том, что получил по роже, вряд ли Веслав стал бы рассказывать нам об этом. Он рассказал из-за парня с молотком.

– Ладно, я понимаю твою теорию о том, что мы запоминаем, – сказал красный как рак Залевский, – только какое нам дело до молотка?

Блашковский остановился напротив него.

– Ты видел убитую девушку?

– Да, видел…

– А ты видел дыру в ее голове?

– Да…

– Как ты думаешь, чем ее можно проделать?

– Твою мать, молотком?

– Как вам кажется, сколько человек ходит по палаточному полю с молотком за поясом? По-моему, немного, а это значит, что другие люди могли его запомнить из-за этого молотка.

Нужно искать парня с молотком и четверых скинхедов из Познани.

г. Познань

20:50

– Где это случилось? – спросил Толстый Ричи.

– Недалеко от «Певекса», – объяснил Тунё. – Я попрощался с Рубцом и собирался, как всегда, отвезти бабло. Я стоял на остановке напротив «Балтики». Ждал трамвая. Когда он приехал, я хотел зайти внутрь. Но когда двери открылись, из трамвая вышли эти козлы. Один меня толкнул. Когда я уже лежал на земле, второй меня вырубил.

Рассказывая это, он приложил руку к посиневшему подбородку, как будто хотел таким образом доказать, что говорит правду.

– Сколько примерно денег было в пакете? – спросил сидевший за большим столом Грубинский. Он внимательно присматривался к своему курьеру, анализируя его рассказ. Тунё рассказывал то же самое уже во второй раз и не путался в показаниях. В первый раз он говорил достаточно хаотично и нескладно, но после того, как Ричи налил ему сто грамм, он выпил водку залпом, закурил сигарету и немного успокоился, а потом рассказал все еще раз, более подробно. Ричи заметил, что эта ситуация выбила Тунё из колеи настолько, что он забыл об отрепетированной улыбке и приличном способе изъясняться. Грубинский пришел к выводу, что Тунё говорит правду. Кто-то напал на него и забрал дневную выручку с шести «Певексов». Это могла быть приличная сумма. Интересно, кто настолько тупой, чтобы осмелиться напасть на моего курьера, задумался он. Тунё говорил, то это какие-то длинноволосые сопляки. Они скорее всего знали, что неказистый мужичок с пакетом – курьер, перевозивший деньги. Они должны были его выследить. Они ведь знали, в какое время он садится в трамвай, застали его врасплох, отобрали деньги и сбежали. Они не предвидели одного: что я вам этого не прощу и достану вас даже из-под земли.

– Пять тысяч восемьсот двадцать марок и тысяча двести долларов, – прочитал Тунё в своем блокноте. – Выручка ни больше, ни меньше, чем обычно, – добавил он, как будто уверяя шефа в том, что ничего особенного не произошло. Это действительно была средняя выручка по сравнению с рекордными доходами во время июньской Международной Познанской Ярмарки, когда каждому валютчику Ричи удавалось заработать по несколько тысяч. Иностранцы, приезжавшие в Познань на это мероприятие, предпочитали обменять валюту на черном рынке, а не официально, в банках, потому что они предлагали очень невыгодный курс, а валютчики платили в несколько раз больше, по реальному курсу, очень выгодному для клиентов.

В своем черном блокноте «Тено» Тунё каждый день записывал выручку с каждого «Певекса» и позже, прибыв к шефу, переписывал сведения в специальную тетрадь, указывая, откуда поступила каждая сумма. Благодаря этому Ричи знал, как работают его люди в городе.

Он встал из-за стола и подошел к окну. По улице проехала голубая «Сирена», оставляя за собой клубы вонючего дыма. Вскоре она исчезла за стеной живой изгороди, которую никогда не стригли. Ричи повернулся к Тунё:

– Действительно не очень много. Но это неважно, Тунё. Сам факт, что какие-то сопляки отобрали у нас деньги, абсолютно недопустим. Так не должно быть, чтобы на человека нападали средь бела дня.

– Золотые слова, Ричи, – горячо поддержал шефа Тунё, держась за ноющее от боли лицо.

Грубинский открыл окно и выглянул во двор.

– Зеленый! – крикнул он практиканту, курившему сигарету у ворот. – Пойди скажи своему шефу, чтобы он зашел в мой офис, он мне нужен.

Он закрыл окно и вернулся к столу. Он потянулся за бутылкой и налил еще водки в стакан Тунё.

Не прошло и минуты, как раздался стук в дверь. В кабинет вошел Чесь, брюнет спортивного телосложения, ростом более 180 см, со сломанным носом, на память о временах, когда он занимался боксом в клубе «Сокол Пила». Ему прочили успешную карьеру, но как многие молодые спортсмены, он не выдержал давления и начал пить. А так как все, за что он брался, он делал с душой и с полной самоотдачей, вскоре он стал пить очень много, ни в чем себя не ограничивая, даже во время тренировок. Хоть он и перестал тренироваться, любовь к боксу не исчезла бесследно. Он старался объединить оба увлечения. Каждый раз, когда он выпивал, он старался найти спарринг-партнера. Наверное, он плохо кончил бы, потому что у него были все шансы, чтобы попасть в плохую компанию, но к счастью для себя, он повстречал на своем пути Толстого Ричи. Когда они встретились впервые в «Адрии», эксклюзивном ресторане с танцполом, Чесь был уже в боевом настроении. Он присмотрел Ричи, спокойно пившего пиво, и решил ему помешать. Однако он переоценил свои шансы и недооценил противника. Когда Чесь напал, Ричи нанес ему удар в лицо массивной пивной кружкой, и нос захрустел с неприятным звуком. С тех пор, из-за сломанного носа, его прозвали Клювом. А Ричи оценил бойцовский характер Чеся. Он взял его к себе, дал работу за хорошие деньги и, что самое важное, уважение среди валютчиков. Благодарный Чесь быстро доказал, что шеф может ему полностью доверять. Сначала он бросил пить. Не вообще, конечно, он перестал пить официально, в рабочее время, а по вечерам по-прежнему выпивал, но не был уже таким агрессивным, потому что дома ему некого было избивать, ведь у его никого не было, кроме мамы, а ее он уважал и никогда в жизни не поднял бы на нее руку. Для Ричи он выполнял специальные поручения. В сложных ситуациях, когда нужно было прижать недобросовестных партнеров или убедить сомневающихся в том, что сотрудничество выгодно, Чесь был незаменим. Когда наконец Ричи решил всерьез заняться автомобильным бизнесом, он не забыл о том, на кого он всегда может рассчитывать. Чесь стал директором автосервиса.

– Садись, – Грубинский указал рукой на кресло у окна. – У нас возникли проблемы. Тунё расскажет тебе об этих проблемах и опишет, как они выглядят. Я хотел бы, чтобы ты объяснил этим людям, что путаться у нас под ногами опасно для здоровья.

Тунё посмотрел на Чеся Клюва немного испуганно, потому что недолюбливал этого человека. Он знал, что у того нечистая совесть, и что с ним лучше не связываться. Тунё хотел все подробно рассказать Чесю, чтобы ни у кого не было никаких сомнений в том, что он ни в чем не виноват.

Он описал происшествие, стараясь не упустить ни одну деталь. Закончив рассказ, он замолчал. Он посмотрел в холодные глаза Чеся и вдруг осознал, что не давало ему покоя все это время. Ощущение чего-то, что притаилось в подсознании. Сейчас под влиянием холодного взгляда Чеся он вспомнил. Такой же взгляд был у охранника ночного клуба, принадлежавшего Академии Физической Культуры. Он схватил пьяного Тунё за грудки и вытолкал из заведения на улицу. Там со всей силы дал ему пинка под зад и спокойно вернулся внутрь.

Когда Тунё упал на землю, он услышал громкий смешок: «Неплохой удар, Гала» – сказал кто-то, восхищаясь вышибалой.

– Черт возьми, – крикнул Тунё, вскочив на ноги. – Это Гала толкнул меня на остановке.

– Кто? – спросил Ричи.

– Охранник. Это он меня толкнул.

Грубинский внимательно посмотрел на Тунё.

– Ты уверен?

– На сто процентов, Ричи. Это он. Я его знаю, потому что два месяца назад в «Тропсе» он меня избил, когда я хотел потанцевать с одной девушкой. Я тогда был сильно пьян, но был в сознании. Гала вытолкал меня на улицу и ударил, хоть я и не нарывался.

Сразу было видно, что Тунё пришел в себя, потому что он перестал нецензурно выражаться.

Чесь поднялся с кресла.

– Так я пойду? – Он посмотрел на Ричи. Тот согласно кивнул головой.

– Подожди, – задержал он спортсмена. – Я хотел бы поговорить с Галой.

– Будет сделано, Ричи. Он не только будет говорить, но и охотно споет…

г. Яроцин

21:04

Старший лейтенант Медушевский стоял рядом с милицейской «Нисой» и курил сигарету. Обычно он не курил, но сейчас был особый случай, и он не удержался от одной. Взял у сержанта Конярека, курившего «Клубные». На самом деле Конярек не любил «Клубные», потому что они были слабее «Популярных». Но с момента, когда он стал сержантом, то есть полгода назад, он решил, что не пристало ему курить такое же барахло, как рядовой. Сержант не должен курить сигареты без фильтра. Как-никак должность обязывает. Когда он получил звание в конце февраля, он перешел на следующую табачную ступень. Он тогда подумал, что если станет старшим лейтенантом, начнет курить «Мальборо». Но с этим придется подождать, с другой стороны, может, это к лучшему, что он не старший лейтенант, потому что тогда ему пришлось бы тратить много денег на «Мальборо» из-под полы или из «Певекса». А обычные сигареты уже можно было достать в любом киоске.

Именно «Клубные» получил старший лейтенант Медушевский, который мог бы курить сигареты получше, но взял сигарету у Конярека.

Он сунул сигарету в рот и, закурив от огня Конярека, с удовольствием вдохнул дым.

– Вот видишь, Конярек, – он посмотрел на сержанта, тушившего спичку, – люди из Познани могут шариться по всему городу, и ничего из этого не выйдет. На нашей территории мы главные, а не они. Они целый день бегают по городу и не могут даже попасть пальцем в жопу. А мы? Сначала мы задержали парня в крови, который может быть главным подозреваемым, а сейчас нашли лысых отморозков из той палатки. – Сказав это, он кивнул головой в сторону «Нисы», в которой сидели четверо скинхедов в наручниках. Они сидели тихо, опустив головы, даже не переговариваясь между собой. Сразу было видно, что вся эта ситуация выбила их из колеи. Это им обеспечил старший лейтенант Медушевский.

Утром, когда после конфликта с молодым офицером из Познани, ему пришлось охранять территорию, он спросил у парней из соседней палатки, кто жил в палатке, где нашли труп. Они ему рассказали, что это палатка четверых скинхедов. Кто такие скинхеды, им не пришлось объяснять, потому что об альтернативных молодежных группировках, Медушевский знал с тех пор, как на его территории стали проводить этот ужасный фестиваль.

Он получил подробное описание всей четверки и приказал своим людям искать именно их. А сам поехал вечером на палаточное поле, чтобы немного осмотреться. Он кружил возле места преступления, надеясь, что наткнется на что-нибудь. И наткнулся раньше, чем рассчитывал. Он увидел их, когда с Коняреком и двумя рядовыми шел к машине, чтобы подъехать к амфитеатру, потому что на поле они никого не нашли. По центральной аллее шли трое бритоголовых парней и несли четвертого, очевидно, потерявшего связь с реальностью. Остальные тоже были нетрезвыми. Они тащили своего друга и орали во весь голос переделанную на собственный лад героическую песню:

Сквозь поле палаток несли его тело

Навстречу ментам, готовым на дело –

Братья-скинхеды, отмстите за друга!

Пал пьяный скинхед!

Вдруг компания остановилась недалеко от места, где до этого стояла красная палатка. Какое-то время они смотрели с недоверием на пустую площадку, а потом бросили пьяного и побежали. Их товарищ свалился на землю как мешок картофеля. Он вскрикнул, грохнувшись о землю, но они его не услышали. А даже если бы услышали, не обратили бы на него внимания. Взбешенные, они начали искать свою палатку, которая куда-то исчезла. Осталась лишь примятая пожелтевшая трава и круглый след.

– Твою мать, пацаны, кто-то спер нашу палатку, – крикнул парень высокого роста, вероятно, предводитель компании.

– Нужно спросить у пацанов, которые к нам цеплялись, – сказал низкорослый и полный.

– Я не буду ничего спрашивать, я их убью, – кричал высокий, впадая в бешенство. – Если сейчас же не вернут нам палатку, я убью всех вокруг. И сожгу их палатки!

– Может, лучше сначала спросить, что происходит, – предложил низкорослый.

– Вот именно, Баца, – поддержал его худой. – Нельзя всех убить.

– Заткнись, Гонзо, тебя никто не спрашивает, – отмахнулся от него Баца. – Ты, Фази, тоже заткнись. Испугались, засранцы? Какие вы после этого скинхеды? Снесем все палатки вокруг и найдем виноватых.

– Спокойно, ребята, сначала придется поговорить с нами в комиссариате. – Трое скинхедов повернулись как по команде в сторону, откуда доносился голос. Они увидели невысокого толстого милиционера с хмурым лицом.

– Что вы на меня смотрите, как будто привидение увидели. Всем на землю, лицом вниз, руки за спину и ждите, когда милиционеры наденут на вас наручники. И всем молчать, а то застрелю, – Медушевский наблюдал за ними уже несколько минут и предполагал, что с двумя не будет никаких проблем. Низкорослый Фази сразу лег на землю, за ним Гонзо. Проблемы могли возникнуть с высоким качком. Он был в замешательстве, не знал, что делать. Сзади подошел Конярек и со всей силы ударил его дубинкой под колено. Скинхед упал на землю как подкошенный.

– Если еще кто-то ослушается моего приказа, вы все получите дубинкой по голове, – сказал старший лейтенант Медушевский, наклонившись над задержанными. – И еще: если кому-то из вас захочется что-то скрыть во время допроса, лучше вам вообще не родиться, чем обманывать милицию. Милиция с вами честна до боли, и вы, бритоголовые отбросы, будете говорить как на исповеди. Вы меня поняли?

21:30

Папа, я стану, стану звездой!

Папа, ты знаешь: я не немой…

Папа, ты веришь в меня,

Как я верю в себя.

Но верим мы в разные вещи.

Папа, пойми, что я – не ты!

– кричал со сцены солист группы «Зеленые лягушки», а публика громко подпевала и свистела. Толпа ритмично двигалась под звуки барабанов, лишь кое-где спотыкаясь о панков, танцующих пого. Над городским стадионом разносился хриплый металлический звук гитар, сухой грохот ударной установки и кричащий голос солиста, которые по отдельности могли показаться какофонией. Однако когда они сливались в единое целое, вырываясь из больших черных динамиков по обе стороны сцены, они становились музыкой протеста для пятнадцати тысяч молодых людей, несогласных с мнением организаторов. Большинство считало, что «Зеленые лягушки» – посредственные музыканты, но они проголосовали именно за них, протестуя против того, что происходило во время фестиваля. Лозунг: «Свободу слону, Виндера на мыло» – был адресован организаторам, которые хотели превратить независимый фестиваль альтернативной музыки в фестиваль такой альтернативной музыки, которая нравится организаторам. Именно поэтому, выбирая из десятка достойных музыкантов, заслуживающих того, чтобы их отметили, большинство слушателей вопреки здравому смыслу проголосовало за «Зеленых лягушек». Парни, которых организаторы даже не собирались приглашать на большую сцену, а лишь позволили немного развлечь публику на палаточном поле, получили такое количество голосов, что стали победителями всего фестиваля. Назло любителю блюза Виндеру, который как художественный руководитель фестиваля хотел изменить его облик. Юрек Овсяк и его акция «Свободу слону» вызвала протесты против Виндера. А «Зеленые лягушки» праздновали успех, признанные лучшей группой фестиваля.

Теофиль Олькевич понятия не имел, что проносится над его головой и пытается пробиться сквозь затканные ватой уши, те ли это «Зеленые лягушки». Если бы вместо них играл «Пинк Флойд», «Дженесис» или даже польский «Перфект» с песнями, которые Теофиль изредка слушал, о том, например, что ради Полы Раксы можно умереть, даже тогда он считал бы, что эта музыка создана, чтобы его мучить. Этот фестиваль – наказание за мои грехи, думал Олькевич. Да, конечно, я не идеален, кое-что имеется на моей совести, но за что так меня наказывать? Подумав об этом, он посмотрел в небо в поисках понимания со стороны создателя. Я мог бы сидеть дома, смотреть телевизор или пить водку с соседом Марчаком, но вместо этого приходится искать какого-то придурка с разбитым носом и слушать крики этих обезьян. С ума сойти можно.

Он ходил позади толпы, внимательно присматриваясь к странно одетым людям, уверенный в том, что не найдет человека с разбитым носом. Это уже второе подобное задание в течение одной ночи, думал Олькевич. В первый раз я искал парня с молотком, во второй раз я должен найти того, кому он разбил лицо. Бродяк и Блашковский нашли друг друга. Набросились на это расследование как две собаки на одну кость, и каждый измышляет что-то новое. Сначала Бродяк приказал ему искать человека с молотком, поэтому он искал, но не нашел. Впрочем, его сейчас ищут сотни милиционеров, но видел его только Теофиль, поэтому он был согласен, что сможет его как-то опознать, если того найдут. Но не нашли. Когда Теофилю уже казалось, что он наконец сможет отдохнуть, появился Блашковский с новостью, что есть еще один человек, которого избил парень с молотком. Он запомнил его лучше, чем Теофиль, потому что получил от того в лицо. Олькевич, вероятно, пропустил бы это мимо ушей, потому что в мыслях уже был далеко отсюда, но когда он услышал, что человека с разбитым носом зовут Зенек, он не удержался и захохотал. Когда коллеги посмотрели на него с удивлением, он объяснил, что похожую вонючку видел на вокзале, тот выпрашивал у него сигарету. Когда он это сказал, то понял, что совершил ошибку.

Бродяк немедленно приказал осмотреть вокзал. Они туда поехали, но Зенека не нашли. Они обошли всю станцию за пятнадцать минут. Людей было немного, потому что никто из гостей фестиваля еще не уезжал. Все пошли на заключительный концерт, поэтому нетрудно было предположить, что придумает Бродяк. Как и опасался Теофиль, он придумал поездку на стадион. Из-за этого Теофиль крутился между участниками фестиваля. В конце концов он решил отдохнуть в верхнем ряду. Поднимаясь, он заметил несколько подростков, наклонившихся над чем-то и оживленно что-то обсуждающих. Он был слева от них, поэтому они его не заметили.

– Дай я открою, – услышал милиционер.

– Чем ты откроешь, разве у тебя есть штопор? – ответил второй.

– Может, я вам помогу? – спросил Олькевич, застав врасплох неудавшихся выпивох. Они резко повернулись. Один из них держал в руках бутылку виски «Johnnie Walker».

21:32

Вилли сидел перед молодым милиционером, одетым в гражданскую одежду. Милиционер за столом, а он на деревянном табурете напротив. Он смотрел на него отрешенным взглядом. Несколько минут назад его разбудили и сказали пройти в комнату для допроса. Допрос вел тот самый милиционер. Когда утром Вилли очнулся рядом с палаткой, он подал ему воды, а позже, когда Вилли немного пришел в себя, расспросил его о том, что случилось. Это из-за него он целый день провел в комиссариате. Не как задержанный. Ему объяснили, что он здесь на правах гостя. Пусть посидит в комнате и подождет, когда его позовут, потому что он еще будет нужен. Милиционер, который отвел его в комнату, сказал, что он может включить телевизор, а если ему что-то понадобится, например, захочется есть, пить или по малой нужде, пусть пройдет в конец коридора и скажет дежурному. Еще он объяснил, почему его не отпускают. Дело в том, что его нужно официально допросить, напечатать его показания, а когда задержат кого-то из владельцев палатки, он должен будет их опознать. Поэтому он послушно сидел целый день, посмотрел все, что показывали по телевизору, даже «Спокойной ночи, малыши!», пока не уснул от усталости. Его разбудил тот же милиционер, который привел его в эту комнату, пропахшую никотином.

– Подъем, – сказал он, наклонившись над ним. – Ты должен дать показания, а после составления протокола можешь идти.

Заспанный парень быстро встал и пошел за милиционером. Спустя минуту он оказался в небольшом кабинете, со столом посредине и печатной машинкой на небольшом столе у стены. Милиционер сказал ему сесть на табурет и подождать немного. Вилли сел, зевнул три раза, почесал голову и едва успел осмотреться, как дверь вновь открылась, и в кабинет вошли двое мужчин: один в гражданской одежде, известный ему по палаточному полю, и второй в форме, который сел за печатную машинку.

– Меня зовут Мариуш Блашковский, я из воеводского комиссариата из Познани, – представился милиционер в гражданской одежде, севший за стол напротив него. – Расскажи еще раз все по порядку, с момента, когда парни из красной палатки одолжили у тебя гитару, и что случилось потом, когда ты сам пошел в ту палатку. Мы все запишем, а ты подпишешь показания. После того, как подпишешь, можешь быть свободен, но ты должен помнить, что мы можем тебя еще вызвать, в Познани, когда ты будешь дома, если возникнут какие-либо сомнения. Ты ведь из Познани?

– Да, я из Познани, – ответил Вилли, едва сдерживаясь, чтобы не зевать.

Милиционер заметил, что Вилли сражается с сонливостью. Он усмехнулся, а потом спросил:

– Откуда такая кличка?

– Из «Пчелки Майи», – оживился парень. – Вилли полосатый, а у меня когда-то была футболка в полоску, вот меня и прозвали… Я еще в начальной школе стал Вилли, и кличка ко мне приклеилась…

Милиционер посмотрел в блокнот, разложенный на столе, а потом закрыл его, ничего не записывая. Он сделал это медленно, как будто полностью поглощенный этим занятием. Краем глаза он наблюдал за парнем. Когда-то он заметил во время одного из первых допросов, на которых ему разрешили присутствовать, что такой прием использует майор Мартинковский. Он не знал, зачем он это делает, но так как Блашковский был наблюдательным, он заметил, что в этот момент допрашиваемый внимательно смотрит на блокнот. На этот раз было так же. Медленное движение руки и закрывающийся блокнот привлекли внимание Вилли. Однако Мариуш не знал, для чего это можно использовать, он никогда не спрашивал об этом майора. Однако при первой же возможности воплотил этот прием в жизнь и с удовольствием отметил, что достиг того же результата, что и Мартинковский.

– Прежде чем мы начнем, я хотел бы, чтобы ты пошел со мной в соседний кабинет и посмотрел на парней, задержанных на палаточном поле. Все указывает на то, что это парни из красной палатки. Ты только скажешь нам, это они или нет.

– Если они меня увидят, что это я их опознал, они меня убьют. Это скинхеды, они не шутят.

Блашковский усмехнулся. Он предвидел, что парень может опасаться опознания, поэтому настоял на том, чтобы использовать кабинет с полупрозрачным зеркалом. Он снова нарвался на гнев Медушевского, державшего скинхедов в коридоре и хотевшего здесь провести опознание. Он считал, что Блашковский разводит лишнюю канитель, однако быстро сдался, поняв, что с молодым офицером из воеводского комиссариата невозможно договориться. Он отвел задержанных в специальную комнату и построил их напротив зеркала, ненамного большего окошка киосков «Рух». Он сказал скинхедам стать в шеренгу лицом к нему и послушно ждать. Потом вышел из комнаты, оставив с ними милиционера, чтобы у них не было возможности поговорить друг с другом. Речь шла о том, чтобы они не могли согласовать показания, пытаясь придумать свою версию событий.

Спустя минуту появился Блашковский с парнем. Медушевский открыл им дверь в комнату для опознаний и вошел за ними внутрь.

– Ну, что скажешь? Тебе знакомы эти лица? – спросил старший лейтенант, довольный собой и результатами своей работы.

– А где другие задержанные? При опознании нужно выбирать подозреваемых среди других людей, – занервничал Блашковский.

– Зачем нам другие, если есть те, которые нам нужны? – рассмеялся Медушевский, а потом похлопал Вилли по плечу.

– Скажи, ты знаешь этих бритоголовых?

– Да, это парни из той палатки. Высокий – это Баца, худой – Гонзо, низкий – Фази, а того, что еле стоит, не помню, как зовут.

– Вот видите, старший лейтенант, зачем лишняя возня. Все понятно…

– Это они одолжили у тебя гитару? – спросил Блашковский, не обращая внимания на старшего лейтенанта.

– Там были они и одна девушка, но гитару не они одолжили.

– А кто?

– Харон.

– Кто?

– Парень, который был с ними. Он пришел ко мне за гитарой и сказал, что будет играть по соседству, и я ему одолжил, потому что недалеко. Я даже пошел с ним, чтобы посмотреть, умеет ли он играть. Если бы он лупил по струнам, я бы отобрал гитару. Но он неплохо играл…

– Как этот Харон выглядел? – расспрашивал дальше Блашковский, сразу почувствовавший, что все, что говорит свидетель, важно.

– У него были длинные волосы и одежда хиппи.

– Значит, он выглядел как все хиппи в Яроцине, – злобно прокомментировал Медушевский, сразу заметивший, что эта информация может отвлечь внимание следствия от задержанных им скинхедов. А ведь это им принадлежала палатка, где произошло убийство. Сейчас нужно лишь найти связь между ними и задержанным утром, который уже во всем сознался. Если получится, все заслуги по задержанию виновных будут приписаны ему. Однако неожиданно нарисовался хиппи.

Вилли посмотрел на пол, как будто пытаясь что-то припомнить. Блашковский терпеливо ждал. Молчание затянулось, и старший лейтенант Медушевский уже хотел что-то сказать, но Мариуш остановил его жестом.

– Он отличался… – неуверенно произнес парень. – Он был какой-то странный, не знаю, как это выразить, как будто под кайфом…

– Под влиянием наркотиков? – подсказал Блашковский.

– Да, но он, наверное, сам по себе странный. Мне так кажется.

– Сумасшедший? – вмешался старший лейтенант Медушевский.

– Можно так сказать, немного не в себе. Никто ведь не ходит с молотком за поясом.

21:35

Теофиль мгновенно сообразил, с кем имеет дело. Четыре сопляка с бутылкой отличного алкоголя из «Певекса». Ни один из них не выглядел как совершеннолетний, поэтому все было просто.

– Что вы к нам цепляетесь? Идем, пацаны, – сказал парень с бутылкой и отвернулся от Олькевича.

– Не так быстро. Милиция просит. – Сказав это, он вынул служебное удостоверение и помахал перед их лицами. – Если уж я представился, сейчас ваша очередь. Предъявите документы.

Парни неохотно потянулись к карманам и вынули билеты учащихся. Оказалось, что они учатся в 8 классе.

– Алкоголь я конфискую, понятно? За билетами учащихся обратитесь завтра в комиссариат.

– Пожалуйста, не забирайте наши документы, мы ведь ничего не украли, – пытался убедить его бывший владелец бутылки.

– Да? А откуда у вас бутылка?

– Из дома…

– Папа подарил? – рассмеялся Олькевич, как будто сказал нечто остроумное. Он представил себе, как отец вручает бутылку сопляку.

– Нет… – ответил парень, упершись взглядом в землю.

– Думаю, ты увел ее из отцовского бара. Билеты учащихся сможете забрать завтра в комиссариате.

Парень не поднимал глаз, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать. Его друзья тоже притихли. Они оказались в безнадежной ситуации. Они вырвались из дома на концерт. Хотели послушать музыку и на мгновение почувствовать себя взрослыми. Им нужен был алкоголь, но в магазине его никто бы им не продал. Украденная из отцовского бара бутылка решала проблему. Они выпили бы немного, и началось бы веселье. Но увы, они попались. Если бы бутылку отобрал кто-то из старших парней, все могло бы закончиться парой тумаков. Они хотели этого избежать, поэтому поднялись наверх, чтобы спокойно выпить. Как на зло, подвернулся этот милиционер в гражданской одежде, и все пошло прахом. Изъятие документов – это худшее, что могло с ними случиться. Они получат свои билеты обратно, но обо все узнают родители и школа.

Олькевич посмотрел на бутылку, а потом на стоявших перед ним парней. Он сел на скамейку и задумался на минуту. Ему было их немного жаль, потому что он вспомнил, как он на матчах команды «Варта Познань», много лет назад, выпивал с друзьями дешевое вино. Тогда, как и сегодня, нужна была смелость, чтобы не бояться взрослых. Вдруг в голове пронеслась быстрая как Ирена Шевинская гениальная мысль:

– Может, вы знаете одного парня с заклеенным носом, Зенека? Такая вонючка с длинными волосами.

– Я его знаю, товарищ офицер, – быстро ответил низкий парень, стоявший слева, которого Теофиль оценил как хулигана. Парень поднял руку вверх, как будто собираясь отвечать в школе.

– Вы местные?

– Что?

– Откуда вы?

– Из Яроцина ли мы? – спросил низкий.

– Мы из Яроцина, – ответили они хором.

– Кто такой Зенек?

– Местный бич.

– Из Яроцина?

– Да, живет на ул. 1 Мая, – подтвердил один из парней, почуяв шанс получить обратно билеты учащихся.

– Вы его видели сегодня?

– Сегодня нет, но он точно здесь, выпрашивает сигареты.

– Если нет сигарет, он собирает бычки в городе, – добавил парень, которому принадлежала бутылка.

– И бутылки собирает, чтобы сдать, – рассказал молчавший все это время худощавый блондин, стоявший поодаль справа.

Олькевич поставил отобранную бутылку на бетон, уперся руками в колени и с улыбкой посмотрел на парней.

– Вот что я вам предлагаю. Если вы найдете Зенека и доставите ко мне, я отдам вам документы. Согласны?

– А если его здесь нет? – спросил низкий хулиган.

– Узнайте, где он живет, и напишите мне адрес. Это должен быть настоящий адрес, а не придуманный. Если он ненастоящий, я утром приду к вам домой в форме и хорошенько расспрошу. Ваши адреса я сейчас запишу в свой блокнот.

– Если мы его найдем, как мы его заставим сюда прийти? Плевать он на нас хотел. Зенек может нас побить, если мы потащим его сюда.

Олькевич радостно хлопнул себя по ноге, потому что эта идея ему очень понравилась. Ему не нужно никуда идти, он может спокойно попивать из конфискованной бутылки, ожидая результатов своих оперативных действий. Всю работу сделают за него юные следопыты.

– Послушайте меня. Зенек ведь любит выпить?

– Любит, – ответили парни в один голос.

– Скажите ему, когда его найдете, что здесь лежит мужчина, у которого есть бутылка водки и сигареты, и все это можно у него отобрать, потому что он в стельку пьяный, а сами вы не справитесь. Он точно не упустит такую возможность.

План явно им понравился, потому что никто не возразил. Зенек был гиеной и стервятником, можно не сомневаться, что он воспользуется ситуацией, чтобы раздобыть сигареты и алкоголь. Впрочем, во время фестиваля он ничем другим не занимался.

Парни уже хотели бежать, когда владелец бутылки нерешительно остановился. Сомнения, отразившиеся на его лице, Олькевич сразу заметил.

– Чего стоишь? – спросил милиционер.

– Вы вернете нам документы, когда мы найдем Зенека?

Теофиль посмотрел на парня, грозно нахмурив брови, а пальцем правой руки пригрозил ему.

– А ты как думаешь? Если сказал, что отдам, значит, отдам. Слово милиционера… – он замолчал на мгновение, а потом радостно улыбнулся.

Глава 5

г. Познань

22:50

Пространство между студенческим общежитием № 5 и столовой политеха заполняла громкая музыка. Песню невозможно было распознать, потому что мелодия осталась где-то внутри, а наружу пробивались лишь звуки ударных инструментов.

– Ну не будь ты таким, впусти нас! Мы приехали на дискотеку специально из Любони, – умолял длинноволосый блондин рослого охранника, стоявшего со скрещенными на груди руками в дверном проеме. У клуба собралась небольшая группа молодых людей, безуспешно пытавшихся победить цербера.

Вечером по пятницам и субботам у студенческого клуба «Тропс» на познанском Полигроде всегда было оживленно. Иногда в клубе, принадлежавшем Академии Физической Культуры, проводились дискотеки не только для студентов. Но не всем так везло, чтобы попасть внутрь. Клуб мог вместить лишь определенное количество человек, поэтому продавали ограниченное количество билетов. Столько, сколько человек могло втиснуться на танцпол и сесть за столики, чтобы не было давки. Опоздавшие могли рассчитывать лишь на милость охранника, который иногда мог сжалиться над стоявшими в очереди, или на то, что кто-то из посетителей уйдет раньше и освободит место.

– Все занято, яблоку негде упасть. Ждите, пока кто-нибудь не выйдет, тогда я вас впущу. Войдет столько, сколько выйдет, – объяснял качок равнодушным голосом.

– Я могу заплатить за билет двойную цену, – предложил парень из Любони. – Несколько человек еще могут зайти. Я не буду торчать здесь вместо того, чтобы веселиться.

– Я тоже могу дать больше, – заявила худенькая блондинка в джинсах и черной майке в обтяжку.

– Не нужны мне ваши деньги, – прекратил эти разговоры охранник. – Когда станет свободнее, тогда войдете.

Сказав это, он отер пот со лба. В этот вечер было особенно душно. В этом году начало августа было жарким, и все указывало на то, что так будет продолжаться еще долго. В прогнозе погоды вечернего выпуска новостей рассказали, что немного похолодает лишь во второй половине месяца. Охранник внимательно посмотрел на стоявшую в метре от него блондинку. Окинув ее с ног до головы ленивым взглядом, он представил себе, как она выглядит без одежды. Хорошо бы это проверить, подумал он.

– Ладно, ты можешь войти, – решил он, все это время глядя на девушку.

– С какой стати, я был первым, она пришла позже, – начал возмущаться парень из Любони.

Охранник бесцеремонно отодвинул его в сторону, освободив проход для девушки.

Девушка сразу воспользовалась предложением и спустя секунду была уже за стеклянной дверью, на которой висел старый плакат, сообщавший, что концерт фольк-группы «Старая добрая чета» состоится 6 июня. На мгновение наружу вырвались звуки песни «Strange love» группы «Depeche Mode».

В этот момент мимо столовой медленно проехала белая «Хонда». Машина остановилась рядом с общежитием. Когда двигатель затих, дверь со стороны водителя открылась, и из машины вышел коротко стриженный, одетый в темные вельветовые брюки и вельветовую куртку крупный мужчина. На вид ему было лет сорок. Он закрыл свой шикарный автомобиль, а потом уверенным шагом направился в сторону клуба.

Охранник подумал, что это кто-то важный. Это подтверждала хорошая одежда, а прежде всего автомобиль, которому позавидовал бы любой владелец отечественного транспортного средства.

Мужчина легко пробился сквозь неудавшихся участников веселья, потому что они расступились, освободив для него проход. Когда он приблизился к двери, он вынул пачку «Мальборо» и предложил охраннику. Тот воспользовался предложением и вынул из пачки сигарету. Мужчина в вельветовой одежде дал ему прикурить, потом сам закурил. Оба были одинакового роста и крепкого телосложения, они стояли друг напротив друга и молча мерились взглядами. Первым отвел взгляд охранник. Он правильно оценил посетителя. В схватке с ним у него не было ни малейшего шанса. От него исходила удивительная сила, которую профессиональный вышибала сразу почувствовал. Впрочем, сломанный боксерский нос говорил сам за себя. Спорить с ним – значит купить себе место на кладбище. Охранник знал, что если тот захочет войти, он войдет без разговоров, а он пойдет с ним, чтобы освободить для него место на танцполе. Но тот не собирался идти на дискотеку.

– Как тебя зовут? – спросил он охранника.

– Парни называют меня Котлетой, – усмехнулся Котлета. Это прозвище ему дали из-за любимого выражения. Когда кто-то выводил его из себя, он предупреждал, что сделает из него котлету.

– Делаешь из лохов котлеты? – догадался посетитель.

– Иногда. Такая работа, – скромно ответил Котлета.

– Послушай, Котлета, я ищу Галу, – сказал он и стряхнул пепел. – Ты его знаешь?

– Знаю, он работал здесь два года. Дольше, чем я…

– Работал?

– Уже не работает. Уволился еще перед каникулами. Сказал, что открывает собственный бизнес. Но не хотел рассказывать подробностей.

– Ты знаешь, где он живет, где его можно найти?

– Говорят, у него квартира в районе Пулвейской. Где-то на Рыбаках, но где точно, не скажу, мы с ним не друзья.

– Кто с ним дружит? Кто может сказать, где его найти?

– Наверное, директор все знает. Он брал Галу на работу…

– Отведи меня к директору. Как тебя зовут на самом деле?

– Рафал.

– Пошли, Рафал, у меня мало времени.

Рафал послушно открыл дверь. Наружу, кроме неприятного запаха потных тел и резкого запаха дезодорантов, вырвались звуки хита группы «Red Box» «For America».

Мужчины скрылись внутри, провожаемые злобными взглядами тех, кому не повезло настолько, чтобы переступить порог танцевального рая.

Охранник шел впереди, поднимаясь по лестнице на второй этаж. В узком коридоре у двери с надписью «Директор» он остановился. Он постучал и взялся за ручку. Дверь поддалась.

Директор, вечный студент, слегка полысевший толстяк, уже за тридцать, сидел за столом с выражением блаженства на лице. Он был так занят, что не заметил гостя. Все его внимание поглощала голова с русыми волосами, ритмично двигавшаяся между его ногами.

– Господи! – крикнул директор, а охранник Котлета, заметив, что происходит, мгновенно выскочил за порог. Он дернул за рукав мужчину, которого привел, но тот невозмутимо стоял и смотрел на директора и его юную подружку.

– Надеюсь, я не помешал, – сказал он наконец, усевшись в кресло у стены, обвешенной плакатами с музыкальными группами. Обе фигуры за столом замерли в ужасе. Первой отреагировала девушка. Она поднялась с колен и посмотрела на наглеца.

– Вали отсюда, козел!

– Вот именно! – проворчал директор, поднимаясь с кресла, но сразу упал обратно, потому что расстегнутые брюки свалились до колен.

– Попрошу повежливее, – сказал гость, после чего быстро встал, схватил девушку за руку и вытолкал из кабинета. Потом запер дверь изнутри и снова уселся. Директор воспользовался моментом, чтобы привести себя в порядок. Он подтянул брюки и сел, выпрямившись и повернувшись лицом к мужчине.

– В чем дело? – спросил он раздраженно.

– Служебный визит. Надеюсь, вы не обиделись, что я провел девушку. Ей не нужно слушать наш разговор.

– Черт с ней, – отмахнулся директор. – Я хочу знать, кто вы и зачем пришли?

Мужчина вынул пачку сигарет и предложил гостю. Тот принял «Мальборо» из «Певекса». Они закурили.

– Я Чесь. Фамилия ни о чем вам не скажет. Достаточно того, что я работаю на влиятельного человека. А вас как зовут?

– Беднарский. Я директор студенческого клуба.

– Вот и познакомились. А сейчас послушайте меня, Беднарский. Мой шеф хочет встретится с вашим работником, его зовут Гала.

– Домагала.

– Мне нужен Гала.

– Гала – это Домагала. Прозвище от фамилии, – объяснил Беднарский.

– Понятно, – рассмеялся Чесь. – Этот Гала-Домагала срочно мне нужен.

Директор Беднарский окинул взглядом Чеся. Было заметно, что он что-то прикидывает в уме. Он был неплохим комбинатором, раз занимал должность директора клуба в таком возрасте. Нужно было постараться, чтобы в 35 лет оставаться студентом. Руководителем студенческого клуба по правилам университета мог быть только студент. А Беднарский был студентом третьего курса на специальности «Строительство наземных сооружений». Он учился уже 15 лет, ничего не окончив. Он поступал четыре раза. На всех специальностях, на которые он смог поступить, он использовал все академические отпуска, чтобы как можно дольше оставаться на теплой должности, обеспечивавшей его не только солидными доходами от дискотек и концертов, но и отдельной комнатой в общежитии.

– Какая мне польза от того, что я скажу, где его найти?

Чесь молниеносно сорвался с места, схватил Беднарского за руку и дернул так сильно, что хрустнул плечевой сустав. Директор закричал от боли, однако нападавший зажал ему рот своей огромной рукой. Спустя мгновение он уже лежал на столе, полностью обездвиженный. Чесь наклонился над ним и шепнул на ухо:

– Во-первых, ты будешь рад мне помочь, а во-вторых, у тебя будут две руки, которые ты сможешь использовать, чтобы доставать член из штанов. – Сказав это, он отпустил Беднарского, а тот откинулся на спинку кресла, массируя поврежденное плечо.

– Рыбаки, 14, квартира 7. Там живет Домагала. Но я не знаю, дома он или нет. Он здесь больше не работает.

– Почему он уволился?

– Я его уволил, потому что он занимался не тем, чем надо. Он продавал соплякам наркотики. Я не мог это терпеть.

– Так он связан с наркоторговцами?

– Он сам готовит маковую отраву и продает. Какие это наркотики? Только детей травит.

– Вот видите, директор, можно было сразу все рассказать. Зачем создавать лишние проблемы?

23:30

Большая жирная муха как сумасшедшая носилась по комнате, подлетая к лампе, светившей в глаза сидевшему на табурете парню. Это его прозвища Вилли не мог вспомнить во время опознания. Может, потому что он был самым неприметным в компании. Парень больше похож на церковного прислужника, а не скинхеда, подумал Блашковский, как только того привели в комнату для допроса. Это старший лейтенант Бродяк решил, что скинхедов следует немедленно допросить, не оставляя времени для раздумий. Четверых задержанных отвели в соседние кабинеты, чтобы у тех, кто вел допрос, была возможность быстро обмениваться информацией. Мариушу достался парень, казавшийся самым мягкотелым. Руководитель следствия решил, что неопытный сотрудник сможет вытянуть из него всю информацию о жертве и убийстве.

Бродяк не ошибся. После нескольких вопросов, заданных холодным тоном, парень сломался.

– Фамилия, имя, имя отца… – начал стандартно Блашковский.

– Тепеля Збигнев, имя отца – Дамиан, – ответил дрожащим голосом скинхед.

– Дата рождения.

– 1 декабря 1972.

– Как тебя называют друзья?

– Тяпка.

– Ладно, – усмехнулся милиционер. Однако парню было не до смеха. Он не мог смотреть на яркий свет, наклонился вперед и закрыл лицо руками. Мариушу показалось, что он плачет. Он опустил лампу, чтобы свет падал на крышку стола, за которым он сидел. Ему не нужно было давить на допрашиваемого с помощью этого простого метода. Парень был готов рассказать все в мельчайших подробностях.

– Ладно, Тепеля, перейдем к делу. Расскажи все по порядку, не увиливая, потому что если начнешь врать, ты только усложнишь себе жизнь.

Парень выпрямился на табурете и заплаканными глазами посмотрел на милиционера.

– Я все расскажу, клянусь.

– Знаешь, почему ты здесь?

– Да, знаю. Я знал, что этим все закончится. Я говорил, чтобы они этого не делали, потому что это глупо, но они меня не слушали и только смеялись, говорили, что я ребенок и никогда не повзрослею, если этого не сделаю, если подвернулся случай, нужно им пользоваться. Но я не хотел, это они сделали и больше меня не уговаривали, они ходили в палатку, а Гонзо даже два раза, так ему понравилось. Я не мог это выдержать и пошел на стадион, и, когда я увидел милиционеров в форме, стоявших у входа, я им сказал, что происходит… Но они меня послали.

Парень замолчал. В комнате стало тихо. Мариуш не мог поверить своим ушам. Парень не произнес этого вслух, но он уже сам обо всем догадался. Ему нужно было время, чтобы собраться с мыслями, а потом он спокойно спросил.

– Они занимались с ней сексом, а она была согласна? – выбрал он самую мягкую версию событий.

– Она ничего не могла сказать, потому что была без сознания. Она так сильно напилась, что не соображала, что происходит. Когда ей стало плохо, Баца сказал ей идти в палатку отдохнуть. Она пошла, а он пошел за ней. Он сказал, что она когда-то была его девушкой. Когда он вышел из палатки, все и началось. Он смеялся и сказал, что поимел ее, а она даже не пошевелилась, и если мы хотим, так она без сознания, и можно делать с ней, что захочется. Я тогда им сказал, что они не должны этого делать, что я никого не впущу в палатку. Они набросились на меня втроем и избили меня. Я был пьян и не мог от них отбиться. Они меня держали, а Гонзо пошел, потом Фази…

Блашковский пристально вглядывался в него. Ничего более отвратительного он еще не слышал. Он, конечно, слышал о групповых изнасилованиях, потому что такое случалось, особенно среди маргиналов. Но то, о чем рассказывал этот парень, не укладывалось в его голове. Обычные парни, их одноклассница, доверявшая им, а они… нет слов. Все в нем кипело. Он знал, что как милиционер и в будущем офицер уголовного розыска он должен профессионально подходить к таким делам. Но он не мог. Он внимательно посмотрел на парня и заметил, что тот тоже не может к этому спокойно относиться. Наверное, поэтому он сразу стал обо всем рассказывать, чтобы облегчить душу.

– Я больше не мог выдержать, я как-то вырвался, потому что они сделали, что хотели, и уже так сильно меня не держали. Только смеялись надо мной из-за того, что я не хотел, – продолжил рассказ Тепеля, – я побежал позвать кого-нибудь на помощь, потому что хотел это остановить, они говорили, что еще будут к ней ходить. Но я был сильно пьян, когда я рассказал обо всем милиционерам, которых встретил, они не хотели меня слушать, один из них ударил меня дубинкой и сказал проваливать…

Блашковский встал из-за стола. Жестом он успокоил парня, испугавшегося резкого движения.

– Спокойно, мне нужно выйти ненадолго. – Он остановился на полпути и еще раз посмотрел на парня. – С вами был хиппи, которого называют Хароном. Он тоже в этом участвовал?

– Нет. Он пришел раньше, когда она еще с нами выпивала. Он сидел рядом и играл на гитаре, но мелодии были скучными, и Баца его прогнал, то есть сказал ему проваливать. Они чуть не подрались, тогда Харон вытащил молоток, который был у него за поясом, и сказал, что всех нас убьет, а потом убежал.

Бродяк вышел в коридор и подошел к заполненной окурками алюминиевой пепельнице. Он закурил сигарету, чтобы обдумать подход к Баце, который с самого начала допроса не собирался сознаваться. Мирек думал о том, не слишком ли он церемонится с этим скинхедом. Может, использовать более радикальные методы допроса. Он стряхнул пепел, который скатился по горе окурков и упал на пол. Черт, какая эта по счету сигарета сегодня? Он задумался, но на второй пачке сбился со счета.

Он курил сигареты с пятого класса начальной школы. Все из-за старших товарищей, от которых он не хотел отставать. Ему нравились парни из его двора, которые учились уже в восьмом классе. Для него они были героями, потому что могли свистнуть колеса припаркованных на улице автомобилей или вломиться на чью-нибудь дачу. К сожалению, никто из них не хотел рисковать и брать на дело рыжеволосого сопляка и его флегматичного друга. Мирек дружил с парнем из соседнего дома, его звали Ричи Грубинский. Они везде были вдвоем и вместе придумывали развлечения, которые могли довести до отчаяния родителей, конечно, если бы их родители интересовались, чем заняты их отпрыски. Но у них не было времени, чтобы заниматься воспитанием сопляков, поэтому их воспитывала улица и старшие товарищи.

Когда Мирек вспоминал те времена, в памяти всплывал ночной налет на киоск «Рух» на площади Весны народов, организованный ради того, чтобы произвести впечатление на других парней. Они почти час выжидали подходящего момента. Когда на площади никого не было, они подбежали к киоску. Ричи камнем разбил окошко, в которое пролез Мирек. Он стал передавать другу все, что попадалось под руку. Ричи держал сумку, они за несколько минут заполнили ее похищенным добром, а потом, никем не потревоженные, вернулись домой. В подвале, куда они пошли делить добычу, оказалось, что они украли четыре коробки сигарет «Спорт», несколько шампуней, две коробки спичек и коробку пластмассовых солдатиков. Солдатикам они обрадовались больше всего, но радость длилась недолго, потому что открыв коробку, они увидели, что они все одинаковые. Они стали счастливыми обладателями пятидесяти танкистов.

Никто никогда не узнал, что это они совершили налет. Тем более на следующий день милиция задержала четверых восьмиклассников, тех самых, на которых они хотели произвести впечатление. Оказалось, что сразу после того, как Мирек и Ричи покинули место преступления, у киоска появились их старшие товарищи. Они увидели разбитое стекло и, недолго думая, решили завершить начатое другими дело. Им не повезло, потому что их увидел один парикмахер, который работал на Пулвейской, а в то время как раз возвращался домой пьяный после празднования именин. Он пытался купить сигареты, но его подло оттолкнули. Он упал на газон у киоска и уснул праведным сном. Утром, после ночи, проведенной в вытрезвителе, он попал в комиссариат в качестве подозреваемого. Однако в его пользу говорил тот факт, что в его карманах не нашли ничего из украденного. Парикмахер Ратайчак, потому что так звали мастера ножниц, несмотря на то, что был пьян, хорошо запомнил нападавших, потому что был с ними давно знаком. Все хотя бы раз в месяц приходили к нему постричься. Он без труда узнал их прически и лица.

Все четверо в тот же день были задержаны. Милиция нашла все украденные вещи, кроме нескольких пачек сигарет «Спорт», нескольких шампуней, двух коробок спичек и одной коробки солдатиков. Следователи не поверили задержанным, что это не они разбили стекло и кто-то еще раньше ограбил киоск. Они решили, что недостающий товар воришки потеряли по дороге.

Четверых подростков приговорили к нескольким месяцам колонии. Этот приговор коснулся не только осужденных, но и начинающих воришек, переживших настоящий шок. Оба решили, что никогда больше не будут грабить киоски и станут законопослушными гражданами. Один из них сдержал слово и стал милиционером, второй не смог и стал шефом познанских валютчиков.

Возмущенный Блашковский вышел в коридор, чтобы все обдумать. В углу у окна было место для курильщиков. Там стоял и курил старший лейтенант Бродяк. Мариуш подошел к нему.

– Ну что, салага, как продвигается дело? – по-дружески спросил офицер.

– Найдется сигаретка?

Бродяк удивился, потому что знал, что Мариуш не курит. Но ни о чем не спрашивая, вынул из кармана открытую пачку «Мальборо».

Блашковский неуклюже закурил и сразу закашлялся. Однако пришел в себя и вдохнул дым осторожнее.

Только сейчас старший лейтенант заметил, какой он бледный.

– Что случилось, что тебя так разозлило?

Он не сразу ответил. Он еще раз затянулся, снова закашлялся и в конце концов решил, что не хочет курить. Он потушил сигарету в алюминиевой пепельнице, заполненной окурками.

– А вы что узнали?

– Все отрицает. Говорит, что ничего не слышал, и никакой девушки в их палатке не было.

– Вы допрашиваете Бацу?

– Так он представился. Считает себя крутым, но мы с ним справимся.

– Это он все начал. Это его вина.

– Что начал? Не говори загадками.

– Баца ее изнасиловал, а после него двое остальных. Они несколько раз изнасиловали девушку, прежде чем убили.

– Твой парень все рассказал? – спросил Бродяк.

– Минута за минутой. Сначала Баца, потом Гонзо, потом Фази и снова Гонзо, второй раз…

Бродяк решительным движением ткнул сигарету в гору окурков, часть которых посыпалась на пол. Но ни один из них не обратил на это внимания.

– Позови Гжеся Коваля и, как там его… Медушевского. Прерви допрос и расскажи всем, что ты узнал. Пусть прижмут говнюков. И скажи, чтобы через час подписанные признания были уже у меня. Я сейчас поговорю с Бацей.

– Старший лейтенант, – Блашковский окликнул Бродяка, и тот обернулся. – Проучите его, как следует!

23:35

Казалось, громкая музыка заполняет все пространство. Ночную тьму разрывали яркие полосы точечных прожекторов. Возвращаясь из поднебесья, они скользили по головам людей, танцевавших перед сценой и сидевших на трибунах. Между сидевшими в одиночку или небольшими группами ошивался Зенек и выпрашивал сигарету, глоток пива или уже ненужные консервы.

Юные следопыты Олькевича нашли его без труда.

– Где он? – спросил Зенек с блеском в глазах. Он учуял шанс и знал, как им воспользоваться. Это большая удача – наткнуться на пьяного. Во время фестиваля Зенек обчистил более десятка выпивших парней, оставшихся после всего пережитого лежать на палаточном поле. Но это была всякая мелочь: немного денег, часы, сигареты и недопитые остатки вина или пива. Иногда ему удавалось обчистить какую-нибудь палатку. Тогда он забирал все, что мог затолкать в вещевой мешок. Однако за все это время он ни разу не наткнулся на пьяного взрослого, да еще в костюме. Подростки рассказали, что мужчина хорошо одет, и у него алкоголь из «Певекса». Зенек сразу почувствовал запах денег. Непонятно почему, но он сразу представил себе толстый кошелек с валютой. В своем воображении он видел, как покупает в «Певексе» за найденные доллары ржаную водку с колоском и консервированные ананасы. Зенек никогда раньше не ел консервированные ананасы, но давно о них мечтал. Когда-то один его знакомый рассказывал ему, что он был на мероприятии, где подавали охлажденную ржаную водку с ананасовым соком, а на закуску были нарезанные кубиками ананасы на шпажках, чтобы не приходилось хватать фрукты пальцами. И этот знакомый сказал, что это было самое вкусное, что он когда-либо пробовал в жизни. С такой закуской не сравнятся ни шпроты в масле, ни щецинский паприкаш. Зенек хорошо это запомнил. Ему даже несколько раз приснилось, что он в хорошем костюме и белой рубашке присутствует на таком приеме, где подают охлажденную ржаную водку и ананасы на шпажках… Он верил, что когда-нибудь этот сон станет реальностью, и он тоже сможет все это попробовать. Он даже иногда приходил в «Певекс», чтобы проверить, есть ли в продаже ананасы, потому что насчет водки можно было не беспокоиться. Она всегда стояла на своем месте, на прилавке слева от кассы. Ананасы тоже были, только давай деньги, и они твои. Бутылка водки стоила 90 центов, а консервированные ананасы – 40 центов. Не очень дорого, но для Зенека это было целое состояние. Сейчас это состояние лежало неподалеку, где-то на трибунах. Нечего долго рассуждать. Нужно действовать.

Зенек вынул из кармана грязный клетчатый платок, вытер потное лицо и вспотевшие руки. Он сильно потел, потому что ночь была душной, а ведь его руки не должны быть влажными, когда он будет обыскивать клиента. Любое лишнее движение может его разбудить и все испортить.

– Пошли! – сказал обрадованный Зенек и пошел за своими проводниками. Парням повезло, они быстро нашли Зенека. Он крутился между людьми и выпрашивал сигареты. Фестиваль заканчивался сегодня, поэтому осталось немного времени, чтобы сделать запасы. Он приставал ко всем подряд, а выпрошенные сигареты прятал в жестяной коробке из-под конфет, которые носил в вещевом мешке, украденном в первый день фестиваля на яроцинском вокзале.

Сейчас вещевой мешок, заполненный трофеями, бил его по ноге, потому что Зенек ускорил шаг, чтобы не отстать от четверых подростков. Поднявшись наверх, они остановились.

– В чем дело? – спросил обеспокоенный Зенек. – Он исчез?

– Нет, – успокоил его худощавый блондин. – Лежит там, видишь? – Он указал рукой на что-то темное на скамейке вверху.

– Ладно, сопляки, оставайтесь здесь и наблюдайте за работой профессионала. Вы получите свою долю. Ждите меня. – Сказав это, Зенек перебросил висевший на плече вещевой мешок назад и медленно двинулся в сторону пьяного мужчины. Он подошел осторожно и остановился в двух метрах от остолопа, которого собирался обчистить. Действительно, все было так, как рассказывали подростки. Мужчина в костюме лежал без сознания на скамейке. Зенек был уверен, что тот храпит, но храпа не было слышно, так как все заглушала громкая музыка. Один из прожекторов, освещавших публику, скользнул по Зенеку и лежавшему мужчине. Свет отразился от бутылки, стоявшей под скамейкой. Зенек сразу заметил, что это виски. Он остался доволен результатами осмотра, а лучших условий и не придумаешь. Зенек подошел к мужчине и пощупал грудь с левой стороны. Он почувствовал, что там лежит что-то твердое, большого размера. Кошелек выглядел многообещающе. Он еще раз посмотрел ему в лицо и убедившись, что он где-то в своем мире, сунул руку под пиджак.

В этот момент случилось то, чего вор не мог предвидеть. Безвольно свисавшая правая рука спящего вдруг схватила его за горло. Так крепко, что глаза чуть не вылезли из орбит. Вдобавок ко всему Зенек почувствовал, что на его правой руке застегнулся металлический браслет. Спавший до этого мужчина резко поднялся и со всей силы ударил его головой в нос. Это было последнее, что запомнил Зенек, кроме сильной боли, мгновенно отправившей его во тьму.

Четверо юных следопытов мгновенно оказались рядом с Олькевичем. Они удивленно смотрели на Зенека, лежащего на земле. Милиционер, наклонившись над ним, спокойно приковал его наручниками к металлической трубе. Олькевич, довольный собой, посмотрел на подростков.

– Вы отлично справились. Можете идти домой. Вам здесь нечего делать.

– А наши документы? – спросил владелец бутылки.

– Как и обещал, возвращаю вам. – Он вынул из кармана четыре билета учащихся. – Но вы еще кое-что должны сделать.

Парни с беспокойством переглянулись. Они ведь выполнили задание, а этот милиционер еще чего-то от них хочет. Они так не договаривались.

Олькевич заметил их растерянность и радостно рассмеялся, хлопнув себя по ноге.

– Поклянитесь, что больше никогда не будете пить алкоголь, особенно принадлежащий отцу.

– Да, конечно, клянемся, никогда в жизни… – перекрикивали они друг друга, довольные, что события приняли благоприятный для них оборот.

– И еще, по дороге подойдете к первому попавшемуся милиционеру и скажете, что лейтенант Олькевич находится здесь и нуждается в помощи.

– Хорошо, товарищ лейтенант, – сказал предводитель компании.

Олькевич отдал им документы, и спустя минуту их уже и след простыл. Он вынул сигарету и закурил. Потом потянулся за бутылкой, которую почти опустошил, пока ожидал Зенека. Он недовольно посмотрел на остаток и выпил все содержимое.

– Выпивка что надо, – сказал он вслух. – Если капитализм такой плохой, почему у них такой хороший алкоголь?

г. Познань

23:40

– А что я мог сделать? Кто знал, что эти сопляки будут меня там ждать? Ричи сказал, чтобы я не переживал, но это моя вина. Если бы я не засиделся в «WZ», то пришел был вовремя к «Певексу» и ничего бы не случилось…

Тунё схватил наполовину полный стакан с водкой «Балтийской» и выпил залпом. Потом так жалобно улыбнулся, что даже не было видно золотого зуба. Было заметно, что он потрясен случившимся.

– Не переживай, все утрясется, – сказала пани Вероника, хозяйка публичного дома в старом особняке на ул. Калишской. Увидев, что стакан Тунё пуст, она повернулась в другую сторону. У окна сидела пани Геня, крупная женщина с большими руками, которыми она умела вышивать красивые салфетки, а когда нужно, дать в морду клиенту, не способному вести себя культурно. Женщина сразу догадалась, в чем дело. Она подошла к холодильнику «Полар» и вынула очередную бутылку «Балтийской». Она открыла ее и поставила на стол, за которым рядом с Вероникой сидел расстроенный Тунё.

После разговора с Ричи и его охранником он сел в трамвай и приехал сюда, в публичный дом, хозяйкой которого была пани Вероника. Он знал, что может здесь спокойно посидеть и все обдумать. Вероника была старой знакомой его шефа, у которой Грубинский регулярно бывал, особенно после того, как его невеста уехала в Германию. Но ее симпатия к Ричи была связана не только с материальным интересом. Два года назад он помог ей в одном деле, в которое Вероника по глупости ввязалась. Она хотела сама отомстить за смерть одной из своих девушек и наняла одного не очень хорошего человека. Однако дело приняло настолько скверный оборот, что пришлось вмешаться Толстому Ричи. С тех пор Вероника, которая вела независимый бизнес, стала относиться к Ричи как к своему патрону. Она не платила ему за охрану, но старалась удовлетворить его потребности и потребности его людей, которые в ее апартаментах всегда могли рассчитывать на солидную скидку.

Тунё приходил сюда достаточно часто и даже, можно сказать, дружил с Вероникой. Поэтому сейчас ему не нужно было заливать горе в гостиной, а в более семейной обстановке, на кухне, в компании хозяйки и ее домработницы.

– Выпейте еще, а потом я отведу вас к одной из девушек. Дам вам сегодня бесплатный абонемент до утра.

– Спасибо, Вероника. Только мне сейчас не до этого. Все из-за моей глупости.

– Мужчине иногда нужно отдохнуть на женской груди, – вмешалась в разговор пани Геня. – Выпейте и идите в комнату, выходящую окнами во двор. Я уже приготовила постель.

– Вот именно, – поддержала ее Вероника. – Идите отдохнуть, а если понадобится, одна из девушек поднимется наверх.

– Спасибо. – Тунё с благодарностью посмотрел на обеих женщин и выпил очередной стакан водки.

– Хуже всего, что я во всем виноват. Весь этот бардак из-за того, что я засиделся в кабаке. Если бы я пришел вовремя, они не набросились бы на меня, потому что я давно уехал бы в другом трамвае…

Вдруг Тунё вспомнил тот момент, когда хотел уйти из ресторана. Они вроде уже договорились с Каролем, но тот его задержал и попросил сесть. Тунё вернулся к столику, а тот отказался от ранее сказанного и сделал новое предложение, как разделить доход. Предложение, которое Тунё сразу отверг, потому что оно было невыгодным. Они спорили еще 15 минут и когда почти договорились, Кароль снова стал привередничать. Прошло еще полчаса, и когда раздраженный Тунё хотел прекратить весь этот разговор, вдруг собеседник согласился на все, что ранее предложил Тунё. Они обо всем договорились. Когда они встали из-за стола, началась драка в гардеробе, и спустя несколько минут прибыла милиция. Но это неважно. Тунё вдруг осознал, насколько идиотским был разговор с Каролем. Они могли договориться за две минуты, а потратили полчаса, после чего вернулись в исходную точку. В этот момент Тунё понял, что Кароль вовсе не хотел с ним договориться. Он хотел его задержать, чтобы он ушел в нужный момент. Когда его сообщники будут готовы действовать. Достаточно было проверить расписание движения трамваев и задержать Тунё в ресторане. В это время трамваи ездили каждые полчаса, поэтому можно было рассчитать, в какой трамвай нужно сесть, чтобы столкнуться с ним на остановке. Он должен был выйти из ресторана в установленное сообщниками время. И вышел именно тогда, когда они хотели, сразу после завершения разговора. Драка в гардеробе ему не помешала, потому что он разминулся с милиционерами на пороге заведения, а историю о проверке документов придумал лишь для того, чтобы объяснить свое опоздание.

Теперь все стало понятно. Тунё понял, что нападение на него было хорошо продумано и запланировано заранее, а Кароль замешан в этом деле.

– Я ему еще покажу, – проворчал Тунё, когда понял, что он стал жертвой хитроумного заговора.

– Что вы имеете в виду? – спросила Вероника, вглядываясь ему в лицо.

– Моя дорогая, – улыбнулся Тунё, демонстрируя золотой зуб, – я все понял. Я знаю, кто на меня сегодня напал. – Это открытие подняло ему настроение. – Если вы позволите, я хотел бы позвонить Ричи, у меня есть для него важная информация. – Сказав это, он встал из-за стола и грациозно поцеловал руку пани Вероники, поднося к своим губам.

г. Познань

23:50

Белая «Хонда» стояла на тротуаре на углу Рыбаков и Цветочной. Поодаль, там, где ул. Цветочная пересекалась с Пулвейской, находился «Певекс», где можно было купить импортную технику. Чесь Клюв, сидевший за рулем, хорошо знал это место. Именно отсюда в прошлом году ему пришлось убрать троих валютчиков, решивших захватить территорию, принадлежащую Толстому Ричи. Именно благодаря технике, которую здесь продавали, это место было особенно привлекательным для торговцев валютой. Люди, приходившие сюда за покупками, не обменивали мелкие суммы. Они покупали или продавали сотни марок или долларов, потому что техника стоила денег. Уже неоднократно «Певекс» на Пулвейской пытались захватить другие валютчики. С отдельными наглыми новичками люди Ричи разбирались мгновенно, избив в соседнем подъезде или в одном из дворов. Избитый и лишенный в наказание денег, неудавшийся валютчик чаще всего отступал и больше не появлялся на этом месте. Впрочем, в этой сфере все хорошо знали, что здесь всем заправляет Ричи, и предпочитали не нарываться. Однако в прошлом году произошел инцидент. Однажды утром подъехала группа качков и буквально за несколько минут разобралась с валютчиками Ричи. Их вывезли в окрестности Кекша, где избили до полусмерти и оставили голыми в лесу. К счастью, было не очень холодно, все происходило в октябре, и избитые не умерли от переохлаждения. Это их спасло. Но ничто не могло спасти тех, кто встал на пути Ричи. Все сделал Чесь Клюв. Один, без помощников. Он вел наблюдения на лестничной площадке в доме напротив захваченного чужаками «Певекса». Спустя час он уже знал всю систему. Двое стояли у магазина, а один выходил, когда намечалась более крупная сделка, из соседнего кафе. Через какое-то время те двое приносили ему выручку. Смысл был в том, чтобы ни у кого из них не было крупной суммы, которую в случае облавы могли бы конфисковать милиционеры. Эту систему применяли и люди Ричи. Она была безопасной, валютчики не рисковали большими потерями. Чесь пришел к выводу, что имеет дело с профессионалами. Однако это не были местные валютчики. Всех познанских он знал.

Они приехали в гости, наверняка, рассчитывая, что прежде, чем кто-то сможет их прогнать, они успеют хорошо заработать. Чесь просидел на лестничной площадке почти целый день. Незадолго до закрытия «Певекса» он увидел, как один из валютчиков идет в кафе. Он вышел на улицу и подошел к другому валютчику. Он сказал, что хочет продать тысячу марок. У валютчика загорелись глаза, и он сразу хотел их купить. Но Чесь изобразил пугливого клиента и предложил сделку в ближайшем подъезде. Он нанес несколько сильных ударов и оттащил валютчика за дворовые постройки. Чесь забрал все деньги, а потом в качестве дополнительного предупреждения сломал ему руку.

Не прошло и десяти минут, как второй валютчик лежал в соседнем дворе. Остался третий.

Чесь пошел в кафе и без приглашения сел за столик, за которым обеспокоенный валютчик ждал своих коллег. Он представился, сказал, что его прислал Толстый Ричи с просьбой покинуть принадлежащую ему территорию. Он подкрепил свои слова информацией о том, что его товарищи лежат в соседних дворах со сломанными руками. В этот момент мимо кафе пронеслась «скорая помощь». Она остановилась неподалеку, вокруг собрались зеваки.

Валютчик хотел вскочить и убежать, однако железная рука Чеся пригвоздила его к стулу. Не нужно было долго его упрашивать отдать дневную выручку. Он все отдал и исчез. Никто из них больше не появлялся на Пулвейской.

На Рыбаках было темно. В той части улицы, где припарковалась «Хонда», не горела ни одна лампа. Здесь не было уличных фонарей, только лампы на стальных тросах, натянутых между домами на противоположных сторонах. Так было безопаснее, потому что намного сложнее попасть камнем в подвешенную лампу, чем в фонарь. Но как видно, у противников уличного освещения это получилось, потому что лампа, которая должна была освещать пространство перед домом, за которым наблюдал из машины Чесь, была разбита. Немного дальше в направлении ул. Стрелецкой висели две целые. Они освещали дорогу клиентам пивной, которую местные любители пива называли баром «У Дуды». Дуда когда-то был владельцем этой пивной. Позже, еще в 50-х, государство отобрало у него заведение. Частник Дуда исчез с вывески, но местные, несмотря на перипетии истории и национализацию, по-прежнему приходили выпить к Дуде. В это время заведение было закрыто, однако на улице еще крутились подвыпившие люди в поисках оказии феерично закончить день. Чесь равнодушно смотрел на мужчин, время от времени собиравшихся небольшими группами, а потом исчезавших в одном из дворов обшарпанных, покрытых лишайником домов XIX века. Незапертые на ночь, не охраняемые сторожами подъезды были местом, где выпивали и справляли естественную нужду. За одним из подъездов, под номером 12, внимательно следил Чесь. Несколько часов назад он был там. Он поднялся по провонявшим мочой деревянным ступенькам на третий этаж. Он остановился у 7-й квартиры и постучал. Сначала тихо, а не дождавшись реакции, ударил несколько раз сильнее. Это тоже не принесло результатов. В квартире, по-видимому, никого не было. Он уже хотел спуститься вниз, когда открылась дверь справа. Сначала изнутри просочился слабый свет лампочки 40 Вт, а потом в дверном проеме показалась женская голова в бигуди и очках в толстой оправе.

– Что вам нужно? – спросила пожилая женщина.

– Я ищу одного человека. Его зовут Домагала. Он здесь живет, – объяснил Чесь, указывая на дверь.

– Да, он здесь живет. Но его нет и еще долго не будет. Обычно он приходит под утро. Он мне рассказывал, что работает в ночную смену. Лучше прийти в девять или позже. Он тогда спит. Потому что он утром возвращается… А сейчас он, наверное, вообще куда-то уехал. Я его уже четыре дня не видела.

– Вы, наверное, знаете все о жильцах дома, – Чесь усмехнулся, глядя в любопытные глаза женщины. Он сразу понял, что это за тип человека. Одна из тех женщин, которые целыми днями сидят у окна, опершись локтями о подушку, лежащую на подоконнике, и наблюдающую за всем, что происходит на улице, а при любом звуке на лестничной площадке сразу занимают место у двери, приклеившись к глазку.

– А чем здесь еще заняться, если не с людьми разговаривать. А когда со всеми поговоришь, так всех знаешь. Это лучше, чем смотреть телевизор целыми днями. С телевизором не поговоришь.

– Это правда, – поддакнул Чесь, но сказал это тоном, предполагавшим конец разговора, потому что у него не было желания болтать со старухой.

Но она не сдавалась, в конце концов ей не каждый день выпадала возможность поговорить с трезвым и хорошо одетым человеком. Ее единственным развлечением были попытки призвать к порядку сновавших под окном алкоголиков. Но такие разговоры быстро заканчивались упоминанием ее матери и оскорблениями по поводу возраста. Этот человек выглядел приличнее, хоть у него и был сломан нос. Его одежда явно была из «Певекса», так что это был кто-то важный.

– Но можно узнать много интересного. Особенно если хороший сериал покажут. Как о Тюльпане, который обманул много женщин. Как можно быть такими глупыми? Я бы такого балабола даже на порог не пустила. А они сами отдавали ему золото и даже машины. Что творится, страшно подумать…

Женщина посмотрела вперед, как будто в поисках поддержки, но мужчины уже и след простыл. Она даже не заметила, когда он ушел.

– Что за хамство! – сказала она и громко хлопнула дверью, выражая возмущение поведением человека, насчет которого так сильно ошиблась.

Он увидел его в три часа утра, когда сидя в своей машине, сражался со сном. Он уже хотел закрыть глаза, чтобы немного отдохнуть, как вдруг увидел крадущегося человека. Чесь ударил себя по лицу, чтобы прогнать остатки сна. Подействовало, даже слишком, потому что его пронзила острая боль. Чесь ничего не умел делать вполсилы. Если бил, так с душой. Человек, которого он ждал, шел со стороны Стрелецкой, сгорбившись под тяжестью рюкзака. Все совпадало: худощавый, высокий, длинноволосый. Если он зайдет в тот подъезд, у входа над которым висел характерный барельеф, представляющий бородатого старца, значит, это тот, кто ему нужен. Пять шагов, четыре, три, он осмотрелся вокруг, остановившись у нужного подъезда. По-видимому, он был доволен результатами осмотра, потому что зашел в подъезд.

– Боишься, гнида, – пробормотал Чесь. – Ты прав, тебе есть чего бояться.

Довольный собой, он затушил сигарету в пепельнице, а потом вышел из машины. Ему незачем было спешить. Он знал, что тот никуда не сбежит.

г. Яроцин

Суббота, 1:30

Мариуш Блашковский сидел за столом для совещаний рядом со старшим лейтенантом Бродяком. Напротив них сел подвыпивший и довольный собой лейтенант Олькевич. В зале собрались все, кто участвовал с самого утра в расследовании. Отсутствовал только капитан Лещинский, так как он после осмотра поехал с криминалистами в Познань. Ему предстояло работать всю ночь. Нужно было поторопиться, потому что до полудня следующего дня следственная группа должна получить предварительный анализ всех следов, найденных на месте преступления. Оставшиеся в Яроцине сотрудники занялись подведением итогов дня.

– Я вам говорю, он даже не пикнул. Получил удар в лицо и сразу упал. Мне нужно было как-то его обездвижить, чтобы не сбежал, потому что я не догнал бы его. Ноги уже давно не те. Главное, мы его задержали, – радовался Олькевич.

– Не только эту вонючку, но и тех четверых из красной палатки, которые изнасиловали и убили девушку, – сказал старший лейтенант Медушевский, стоявший у открытого окна. Из-за сигаретного дыма, заполнившего небольшой конференц-зал комиссариата в Яроцине, нечем было дышать. Несмотря на то, что он сам иногда курил, он не любил задымленных помещений. Поэтому он открыл окно, чтобы впустить немного свежего воздуха. К сожалению, с наружи воздух был душным, безветренным и неподвижным.

– Ладно, господа, – Бродяк встал из-за стола и пружинистым шагом прошелся по залу с сигаретой в зубах. Он не закурил, потому что за день прикончил уже две пачки сигарет и чувствовал себя не очень хорошо. Он отбросил с лица рыжую челку, остановился рядом с Блашковским и сказал:

– Твои коллеги, – он посмотрел на курсантов из Щитно, выглядевших как уличные хулиганы, – и ты, конечно, проделали хорошую работу. С самого начала, то есть начиная с оцепления места преступления, и заканчивая задержанием подруги убитой девушки. Правда, Залевский чуть не спровоцировал массовые беспорядки, но думаю, мы можем списать это на отсутствие опыта.

Залевский опустил голову и стал разглядывать свою обувь. Бродяк не собирался к нему придираться. Он хорошо знал, что тот сделал все, что мог.

– Однако стоит похвалить вас за то, что вы сохранили самообладание.

Он похлопал по плечу Залевского, а потом подошел к Олькевичу:

– Теофиль Олькевич в очередной раз блестяще справился с заданием, потому что разыскал в толпе Зенека, то есть человека, видевшего подозреваемого. Портрет уже готов и сегодня будет размножен. Его получат все сотрудники здесь, в Яроцине, а утром он будет уже во всех комиссариатах воеводства. Есть шанс, что мы скоро задержим преступника.

– А что с задержанными? – спросил надувшийся Медушевский, убежденный, что это его скинхеды совершили убийство.

– Как что, старший лейтенант? Посадим их в изолятор и будем выяснять, какую роль они сыграли. Двое уже сознались в изнасиловании, один отрицает вину, другой все нам рассказал. Будут вам ваши задержанные. Они соучастники убийства, это мы постараемся доказать. Пока у нас точно есть изнасилование. Остальных, задержанных в течение дня, я приказал отпустить.

Бродяк стал во главе стола и наконец закурил. Он почувствовал горький неприятный привкус во рту. Он преодолел отвращение и желание сплюнуть, а потом окинул взглядом всех присутствующих.

– Нам не осталось ничего другого, как начать поиски убийцы. Блашковский и Залевский продолжают участвовать в расследовании, в связи с чем завтра утром из Познани будет отправлен телекс руководству школы в Щитно.

Блашковский довольно посмотрел на Залевского. Перспектива дальнейшего участия в расследовании была соблазнительной. А прежде всего, Познань, где жила одна девушка, с которой Мариуш познакомился два года назад…

Он вдруг вспомнил, что здесь, в Яроцине, у него есть еще одно дело. Он совсем забыл, что должен был сегодня встретиться с сестрой. Уже в самом начале фестиваля он нашел ее на палаточном поле. Как она и сказала родителям, она приехала с одноклассниками. Мариуш был знаком со всеми и знал, что их компании можно не бояться. Забота родителей понятна, но в данном случае отец немного переборщил. Ася была со своими друзьями, среди которых не было никого с преступными наклонностями. Мариуш решил, что не будет ей мешать и проверять, как у нее дела. Они договорились, что в последний день фестиваля он зайдет к ним в гости. К сожалению, он забыл, поглощенный событиями. Он решил, что рано утром пойдет к ней, поможет собрать вещи, и тогда у них будет возможность поговорить.

Он посмотрел на Бродяка, закурившего очередную сигарету.

– Завтра утром мы соберем вещи, палатки и поедем в Познань. Если, конечно, сможем сесть на поезд.

– Вам не обязательно толкаться в поезде. Мы попросим старшего лейтенанта Медушевского выделить вам машину с водителем. Коллеги из Яроцина с радостью нам помогут. Правда, старший лейтенант?

Медушевский криво усмехнулся. У него не было выбора, если попросил коллега из воеводского комиссариата. Но он был не в восторге от этого. Он разозлился, когда узнал, что его обвели вокруг пальца. Оказалось, что приказы ему отдавал вовсе не старший лейтенант, а курсант офицерской школы. Он ему еще покажет, кто здесь главный, кипел от злости старший лейтенант.

г. Познань

Суббота, 6 августа

4:12

Владик Мровинский неожиданно почувствовал, что его правая нога стала теплой. Приятное чувство разлилось теплой струйкой по штанине до колена. Он открыл один глаз, но не увидел ничего, кроме светлеющего неба. Он удивился, что видит небо. Обычно, проснувшись утром, он видел потолок своей комнаты в доме на Пулвейской. Откуда это чертово небо? – задумался он, но ничего не приходило в голову. Он понятия не имел, что с ним происходит. Еще больше его удивила вонь, окружавшая его со всех сторон. Воняло разлагающейся пищей, грязной тряпкой и кошачьей мочой. Он решил осмотреться. Владик поднял голову и сразу упал обратно, ударившись о что-то твердое, наверное, бетон, догадался он. Он почувствовал и другую боль, тупую и сильную, где-то глубоко в мозгу. Эта боль была ему хорошо знакома, потому что много лет сопровождала его пробуждение. Она была связана с избытком впечатлений от предыдущего дня и слишком большого количества выпитого денатурата. Неважно, что пропущенного через буханку хлеба. Несмотря на все старания, это был денатурат, а не нормальные чернила. Сколько раз он обещал себе, что на чернилах все закончится. После них нет такого тяжелого похмелья, и голова не раскалывается на части. Но это были всего лишь обещания. Обычно он начинал утреннее угощение у магазина с чернилами в руках, а заканчивал день с денатуратом, потому что больше ни на что не хватало денег, а выпить хотелось. Он вспомнил, что ближе к полуночи пошел к старухе Гвиздал на Пулвейской, снабжавшей всех нуждающихся товарами первой необходимости. У нее было все, начиная с водки, дешевого вина и пива, и заканчивая денатуратом для отчаявшихся. Он купил бутылку, выгребая из кармана порванной куртки все деньги. Он заплатил 250 злотых, столько стоили туристические консервы в магазине, намного меньше, чем стоила бутылка столовой водки, которая в вино-водочном магазине стоила 1800, а на черном рынке – 2500.

Деньги он собирал целый день, приставая к прохожим на Пулвейской и выпрашивая мелочь на еду. Вечером он уже знал, что собранных купюр ему хватит на синюю жидкость. Он помнил, что выпил один стакан, а потом уже ничего не помнил.

Тепло, разлившееся по ноге, постепенно становилось холодным, поэтому он решил подняться и проверить, что это. Он резко дернулся и чуть не потерял сознание от боли. Собака, большая рыжая дворняга, быстро отскочила и скрылась за углом.

– Чтоб тебя! – крикнул вслед Владик, но не очень громко, потому что у него не было сил, и голос был какой-то хриплый и искаженный. Он понял, несмотря на затуманенный разум, откуда взялось тепло. Это чертова собака наделала на него…

Он с трудом сел и огляделся вокруг. Справа от него стоял ровный ряд четырех оцинкованных урн для мусора. Его окружала кирпичная стена. Он сидел посреди помойки. Он посмотрел внимательнее и понял, что это его помойка, во дворе дома, в котором он жил. Он узнал характерное выщербленное кирпичное ограждение и вонючие грязные урны, из которых часто выгребал пустые бутылки и остатки еды. Узнал он и собаку, выглядывающую сейчас из-за угла. Ее хозяйкой была Новак, соседка с четвертого этажа, у которой не было одной ноги, и она уже несколько лет не выходила на улицу, а собаку выпускала утром, чтобы она немного побегала. Владик огляделся вокруг в поисках камня, который он мог бы бросить в собаку. Он не нашел камня, но рядом лежал какой-то молоток. Недолго думая, он схватил его и со всей силы метнул в собаку. Она была быстрее и успела спрятаться, а молоток с грохотом упал на бетон.

Наклонившись для броска, краем глаза он заметил что-то странное за мусорными урнами. Что-то похожее на ногу в обуви. Но с этого расстояния он не мог увидеть ничего больше. Едва рассвело, а то, что казалось человеческой ногой, находилось в самом темном углу, куда даже в полдень не попадали солнечные лучи. Заинтригованный Владик встал на колени и медленно подполз к ноге. Он удивился, потому что это действительно была нога в хорошей фирменной обуви. И вельветовых брюках. Вторая нога была неестественно вывернута. Дальше была вельветовая куртка, неподвижные руки и голова, а точнее полголовы, потому что одна половина выглядела, как спущенный мяч.

– Мужик, – запричитал Владик, – как это тебя угораздило?

Забыв о похмелье и головной боли, он быстро вскочил на ноги. Он огляделся вокруг, но не увидел ничего опасного. Во дворе никого не было, даже рыжей собаки пани Новак. Он быстро принял решение. Нужно что-то делать с покойником. Потому что в том, что он обнаружил труп, он был уверен, никто не мог бы выжить с такой дырой в голове.

Спустя пять минут тяжелого труда на помойке осталось лежать совершенно голое тело с пробитой головой. Фирменная одежда и Владик бесследно исчезли. Зато прибежала собака пани Новак, соседки с четвертого этажа.

Глава 6

г. Познань

5:15

– Пани Новак терпеть не могла этих сопляков, которые носились по всему дому и шумели. Она столько раз просила их вести себя потише, но никто не обращал на нее внимания. Она так разнервничалась, что какая-то вена лопнула, и ей пришел конец. Ее нашли на полу, а рядом сидела собака. Никому не разрешала подойти. И так громко завывала, что мы сразу поняли, что случилось что-то нехорошее.

– Она уже была мертвой?

– Да.

– А кто ее нашел? – спросила женщина в платке на голове, сидевшая на парапете магазина ближе всех к Качмарек, полной 60-летней женщине с обесцвеченными волосами, уложенными в пучок.

– Как кто, пани Лавицкая, я же говорю, что это сопляки с пятого этажа, Фрончаки. Никакой управы на них нет. Если бы их старик был жив, он объяснил бы им, как себя вести. Но они без отца растут, бедная мать с ними не справляется.

– Они вломились в ее квартиру? – продолжала расспрашивать Лавицкая, сгорая от любопытства. Она видела вчера, как в полдень к дому напротив подъехала «скорая помощь», а потом катафалк. Соседи рассказали ей, что умерла Новак, которую она хорошо знала, потому что они много лет встречались в очереди в мясном на Рыбаках, где они и сейчас стояли. Они были знакомы, но недолюбливали друг друга. Новак на самом деле никто не любил, а в очереди в мясном особенно. Все из-за ее ноги, точнее из-за ее отсутствия. Чтобы занять хорошее место в очереди, нужно было встать уже в четыре часа утра, а иногда в три, прийти и отстоять несколько часов до открытия магазина, открывавшегося в семь. Так делали все нормальные люди. Однако были и такие, которые приходили в магазин незадолго до открытия и становились в другую блатную очередь. Все из-за распоряжения Министерства торговли, которое вывесили у всех на виду. В нем говорилось, что люди в форме, инвалиды, беременные женщины и женщины с детьми на руках обслуживаются вне очереди. Поэтому Новак могла приходить в магазин за минуту до открытия и становиться в другую очередь. К счастью, заведующая магазином пани Люция Матёнг была опытной женщиной и придерживалась принципов, позволявших снизить градус напряжения между враждующими очередями. Она написала на печатной машинке, подписала и поставила печать, а потом повесила рядом с распоряжением министерства информацию о том, что люди из двух очередей обслуживаются попеременно. Несмотря на это, женщины из настоящей очереди искренне ненавидели женщин из блатной очереди. Новак еще можно было стерпеть, она ведь инвалид без ноги, а вот другие. Большинство из них выглядело нормально, у них не было видимых увечий, но была справка об инвалидности. Наверняка, оформили их по блату, чтобы не стоять в очередях, догадывались их противники, но хуже всех были беременные и женщины с детьми. Молодые и здоровые женщины вместо того, чтобы стоять в очереди, как положено, приходили и становились в блатную очередь, выставляя напоказ живот или детей, лишь бы ухватить кусок получше. В разговорах у магазина появлялись гипотезы, что некоторые молодые женщины специально беременели, чтобы испортить жизнь честным покупателям.

Блатная очередь возникала незадолго до открытия, без ночного дежурства. А Новак приходила в шесть утра, поэтому она всегда была первой и покупала лучшие куски. Как и другие женщины, она покупала товар не только по своей карточке, но и для всех знакомых и соседей. Конечно, не бесплатно. Люди платили ей за услуги, как и всем профессиональным покупателям, которые таким образом зарабатывали на жизнь.

– Они бежали по лестнице вниз и, как обычно, шумели под дверью Новак. Они всегда звонили в ее дверь, а она кричала на них из окна. Когда они уже были на улице, они не увидели ее в окне. Они побежали обратно и еще раз позвонили в дверь, но в квартире было тихо, только собака завывала. Они побежали рассказать матери, что соседка впервые не накричала на них из окна, когда они позвонили, и, наверное, что-то случилось, потому что собака воет. Фрончак пошла на четвертый этаж, позвонила в дверь, но никто не открыл, она дернула ручку, и дверь открылась. Тогда она увидела, что соседка лежит на полу, а рядом сидит собака. Она подняла шум, но было уже поздно, Новак была мертва. А собака, когда хозяйку забрали, сбежала из квартиры, и никто ее больше не видел.

– Наверное, умерла от горя, – сказала Лавицкая, грустно посмотрев на место на парапете, где обычно сидела Новак. – Такие собаки после смерти хозяина умирают…

– Это правда, – поддержала ее низкая брюнетка с бровями, нарисованными черным карандашом. – Животное сильно привязывается. Когда мой свекор умер, вся пасека пропала. Все пчелы поумирали, настолько были к нему привязаны.

– Собака – это совсем другое, она умнее, потому что пчелы глупые, – сказала Лавицкая.

– Если бы они были глупыми, разве давали бы мед? Из-за чего они поумирали? Из-за глупости? – разозлилась брюнетка.

– Не из-за глупости, а потому что грустили, – сказала Качмарек. – А собака может целую неделю прибегать к дому и высматривать хозяйку.

– Раньше ее отловили бы, а сейчас она скорее всего где-то бегает. Никто ее не видел со вчерашнего дня.

– Кому мешало, что службы отлавливали бездомных животных? Когда-то был порядок, не то, что теперь. Собаки бегают по улицам. И милиционеров столько развелось, а порядка нет.

– Золотые слова, пани Лавицкая, – поддержала ее Качмарек. – Сплошной беспредел. Где это видано, чтобы человеку приходилось часами стоять в очереди. Был бы порядок, милиционер проверял бы документы тех, что стоят в другой очереди. Все из-за проклятых коммунистов… – Она не договорила, потому что в этот момент послышался звук двигателя, а через несколько секунд показался красный «Стар» с серым прицепом с синей надписью: потребительский кооператив «Сполем». Грузовик, которого ждали люди в очереди, остановился рядом с магазином. Из кабины выскочил худощавый помощник водителя, сопровождающий Крупа, а с другой стороны выкатился большой пан Зютас. Женщины хорошо его знали и уважали, потому что он любил поговорить и пошутить. Он не скрывал, что привез в магазин, в отличие от своего сменщика Марчака, необщительного и молчаливого.

– Приветствую, дамы, – улыбнулся Зютас, медленно шагая в сторону запертой двери. Он энергично постучал, чтобы сообщить заведующей о прибытии.

– Что сегодня привезли? – спросила Качмарек.

– Сосиски и ветчину «Кракус».

– Сосиски и ветчина, – распространилась информация среди покупателей, наполняя радостью сердца стоявших в начале и тревогой сердца стоявших в конце.

– Господи! – раздался вопль где-то в начале очереди. Стоявшие сзади всполошились, что могли объявить, что сегодня ничего не будут продавать.

– Люди! – кричала какая-то женщина, но не в очереди, а дальше, у подъезда 16-го дома. Все взгляды устремились в ту сторону. Оттуда выскочила женщина в розовом халате, с бигуди на голове. В руках она держала пластиковое ведро для мусора.

– Там, в мусоре, – она махнула рукой, – лежит мужчина с пробитой головой.

– Труп! – передавали друг другу люди в очереди.

– Совершенно голый.

На мгновение все оцепенели, а потом по очереди пробежала волна, как во время матча «Леха» перед пенальти.

Стройный как на первомайском параде ряд вдруг рассыпался, как будто его участники увидели угощение. Лавина женщин хлынула к подъезду, унося с собой Зютаса и Крупу. Даже сосиски и ветчина не могли соперничать с голым покойником.

г. Яроцин

6:10

Мариуш остановился у желтой палатки и огляделся вокруг. Палаточное поле еще было погружено в сон.

Лишь кое-где было заметно движение. Большинство гостей фестиваля отсыпалось после вчерашнего безумия. Молодые люди приехали сюда, чтобы оторваться. Власти разрешали им в надежде, что Яроцин – это своеобразный клапан безопасности, который может направить протестную волну в нужную сторону. Партия опасалась, что молодежь начнет интересоваться политикой, поэтому хотела дать ей зрелищ и отвлечь внимание от реальных проблем, бедности, дефицита, ненависти к властям, а в первую очередь от очевидной разницы между красивыми лозунгами о свободе и равенстве, преимуществах социализма перед капитализмом и реальностью, серой, грязной, никакой, в придачу контролируемой Службой безопасности. Однако власти не предвидели, что молодые люди способны думать самостоятельно, а Яроцин – подходящее место не только для обсуждения музыки, но и разных точек зрения. Власти не предвидели и того, что рок-н-ролл – не только веселая музыка, это рупор бунта, который с семидесятых звучал все громче в головах молодых людей. Сначала это был робкий бунт против действительности, потом все более осознанный, а вместе с созданием «Солидарности» превратившийся в уверенное сопротивление партийным невеждам и неудачникам, судорожно цепляющимся за социализм и Советский Союз в качестве союзника.

Неудивительно, что в этом месте встречались люди, желавшие перемен, они знакомились с другими, разговаривали и обменивались мнениями, запрещенной прессой и литературой. Потом разъезжались по всей стране под впечатлением свободной жизни. Они увозили с собой новые идеи и взгляды, распространяли по всей стране, делились с теми, кому не посчастливилось сюда приехать.

Мариуш все это видел собственными глазами и искренне радовался яроцинской атмосфере. Это было для него важно. Он хотел менять страну и в первую очередь милицию, хотел, чтобы люди уважали его труд, чтобы мундир, как тот, что носил до войны его дед, был поводом для гордости. Однако он знал, что это может произойти только тогда, когда все вокруг станет нормальным, а милиция займется своими непосредственными обязанностями, то есть защитой граждан от преступников, а не преследованием инакомыслящих. Если эти молодые люди, вдохнувшие глоток свободы в Яроцине, начнут думать по-другому, существовал шанс, что в будущем произойдет смена поколений, и право голоса получат люди, выросшие не на Марксе, а на рок-н-ролле.

На палаточном поле ощущалась влажность, поднимавшаяся вверх легким туманом. Это новая Польша, подумал Мариуш и тихо рассмеялся, потому что ему показалось смешным, что будущее нации еще спит, уставшее после бурной ночи.

Он постучал по палатке и стал ждать. Спустя минуту изнутри высунулось заспанное лицо. Ася посмотрела вверх и недовольно хмыкнула.

– Ты с ума сошел? Ты знаешь, который час?

– Шесть утра, – ответил он, посмотрев на часы.

– Исчезни, братишка. Я иду спать. Я легла всего час назад. Я совсем никакая.

– Через полчаса я уезжаю в Познань, – сказал он. – Если не поговорим сейчас, то уже не поговорим.

Ася посмотрела на брата как будто только сейчас его увидела. До нее стали доходить слова Мариуша. Она отбросила прядь светлых волос, упавшую на лоб, протерла заспанные глаза, а потом улыбнулась и исчезла в палатке.

– Что ты делаешь? Успокойся и иди спать, – раздался изнутри сонный голос Беаты, лучшей подруги Аси, с которой они учились в одном классе. Мариуш улыбнулся. Он убедился, что сестра спит в палатке с одноклассницей. По крайней мере в этом опасения родителей были преувеличены. Конечно, при условии, что между девушками в палатке не спит потенциальный жених его сестры. Но Мариуш решил не проверять, потому что это казалось ему маловероятным. При этом он посмотрел на палатку и прикинул, что она слишком маленькая для троих.

– Не бухти. Я только оденусь и уйду, – успокоила подругу Ася.

– Ты куда? С ума сошла, ночь на дворе.

– Мой брат пришел. Мне надо с ним поговорить.

Ася вышла из палатки и стала надевать кеды. Мариуш успел заглянуть внутрь и заметить, что там нет никого незапланированного.

– Умеешь ты эффектно появиться, – сказала Ася, завязывая оранжевые светящиеся шнурки. Такие шнурки были последним писком моды. Их привозили из Турции и продавали на рынках. Даже унылые серые кеды производства «Польспорт» с такими шнурками сразу преображались. Однако не все могли себе позволить импортное чудо. Одна пара таких шнурков стоила, как две бутылки водки. Это были серьезные траты, но если хотелось выделяться, нужно было постараться. Для Аси расстарался Мариуш. Он купил ей эти шнурки и еще четыре пары другой расцветки на познанском Лазаре. Девушка быстро завязала ценные шнурки и вскочила на ноги, смешно подпрыгнув. Как маленькая девочка, подумал Мариуш, улыбнулся и вдруг схватил ее и прижал к себе. Ася обняла его. Они стояли так несколько секунд, а потом отошли друг от друга, немного удивленные этим приступом нежности.

– Ты должен был прийти вчера, – сказала она с упреком.

– Я хотел прийти, но не смог. Ты ведь знаешь, как бывает…

– Ладно, я понимаю, что у тебя свои дела и своя компания. Хорошо, что ты сейчас не на службе, не в форме, а то я не знала бы, куда спрятаться от стыда. Ты слышал, что вчера перед концертом устроила милиция?

– Нет.

– Арестовали девушку, ни за что. Ее парень едва успел сбежать. Люди хотели ее отбить, чуть не произошла массовая драка… Говорят, вчера много людей арестовали. Поэтому милиция кого-то убила на палаточном поле, теперь сажают всех, кто мог что-то видеть. А палатку, где девушку из Познани убили, быстро убрали. И арестовали всех скинхедов, которые были поблизости. Скинхедов не жалко, они ужасные, но зачем девушку убивать…

– Все было не так, – возмутился Мариуш. – Я знаю, потому что был вчера в комиссариате, – он посмотрел на нее и уточнил:

– Я был там как свидетель. Я ведь не могу оставаться в стороне.

– Но ты ведь в отпуске.

– Я всегда остаюсь милиционером.

– И все равно хорошо, что ты не в форме. Иначе мне объявили бы бойкот. Милиционеры хуже всех для них. Ты слышал анекдот? Идет милиционер и думает.

Они прошли по аллее между палатками метров пятьдесят. Здесь пересекались две главные дороги палаточного поля. Под деревянным указателем с информацией, где находятся туалеты и душ, на земле лежал какой-то парень в военной куртке и черных брюках. Он крепко спал.

– Наверное, не нашел дорогу к палатке. – Мариуш с улыбкой указал на парня.

– Может, он любит природу и предпочитает спать на траве. Таких любителей матушки-земли здесь много. Ты и сам все видел. А почему у тебя не было времени встретиться со мной? Ты здесь с девушкой?

– Нет, что ты. Я здесь с парнями из офицерской школы, мы скоро уезжаем. Я захотел с тобой поговорить перед отъездом, потому что не знаю, когда я смогу приехать в Пилу, и когда мы встретимся…

– Захочешь, так встретимся. – Она посмотрела на него своими большими голубыми глазами. Этим взглядом она всегда могла его обезоружить. Сколько раз случалось, что она что-то натворила, но достаточно было посмотреть на него такими глазами, и все угрозы рассказать обо всем родителям теряли силу.

Теперь он почувствовал тоже самое. Что поделать? Она уже почти взрослая. В эту минуту он принял решение. Он хотел поговорить с ней об опасениях родителей, о том, что они переживают за нее, но вдруг подумал, что не нужно этого делать.

– Знаешь, Ася, – сказал он. – Я еду в Познань, если хочешь, в нашей машине найдется еще одно место.

– Ну что ты, – ответила она сразу. – Я поеду с друзьями. Я не могу их здесь бросить.

– Понятно. Когда я приеду в Пилу, может, будет больше времени поговорить. Мы давно с тобой не разговаривали…

– Когда приедешь, поговорим.

– У меня к тебе просьба. Когда будешь дома, обними маму и папу. Как меня сегодня. Мне кажется, им это очень нужно.

Ася посмотрела на него внимательнее, а потом обняла.

– Ты точно не хочешь поехать со мной? Прокатишься с комфортом. А из Познани ты легко доберешься до Пилы.

– Я не поеду в милицейской машине.

– Какая разница?

– Я тебе уже говорила. Если меня увидят в милицейской машине, со мной перестанут здороваться, – объяснила она, не обращая внимания на то, что обижает брата.

Мариуш посмотрел на свои руки, а потом криво усмехнулся.

– Со мной тоже не нужно здороваться?

Она наконец заметила, что немного переборщила.

– Я не говорю о тебе, но ты ведь знаешь, что милиция во всем виновата… – она запнулась, не зная, что еще сказать.

– Моя совесть чиста, – сказал он.

– Мариуш, зачем ты вообще пошел в милицию? Не мог поступить в нормальный университет? Зачем ты пошел в моторизованные отряды?

– Так было проще попасть в Щитно, – огрызнулся он, обидевшись. Но она продолжала гнуть свою линию.

– Все знают, что милиция – это бандиты в форме. Сборище дегенератов. Ты один из них. И тебе уже не отмыться.

– О чем ты вообще говоришь?

– О том, что ты был в моторизованных отрядах. Можешь говорить, что тебе все равно. Но мне не все равно. Мне пришлось краснеть перед людьми. Со мной не хотели разговаривать, меня не приглашали на вечеринки…

Он посмотрел на нее, как будто видел впервые в жизни. Что она несет? Он был в моторизованных отрядах всего три месяца.

– Поговорим в Пиле, когда я приеду домой. Подумай о том, что ты мне наговорила.

Он оставил ее одну и быстро пошел по аллее между цветными палатками.

– Сам подумай! – услышал он голос сестры. Но он не обернулся и не увидел, что из ее глаз полились слезы.

г. Познань

7:05

Синий «Фиат» остановился у тротуара. Дверь со стороны пассажира открылась и изнутри выскочил молодой офицер милиции. Он надел фуражку и быстрым шагом направился в сторону подъезда, у которого столпились женщины. Двое милиционеров, следивших за тем, чтобы никто не вошел во двор, увидев офицера, сделали проход среди зевак. Офицер спустя минуту был у мусорных баков. К нему сразу подошел тучный сержант с припухшими глазами. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что сержанта оторвали от застолья. Запах алкоголя следовал за ним, как облако дыма за грузовым «Жуком».

– Лейтенант Завадский из городского комиссариата, – представился офицер, протягивая руку сержанту. – Что у нас здесь?

– Участковый Качинский, – представился сержант, сдвинув фуражку на затылок. – У нас здесь труп, голый мужик, – сказал он, как будто докладывая офицеру, но так бесцеремонно, как может себе позволить только старый и опытный сотрудник по отношению к молокососу с офицерскими погонами.

– Что успели сделать? – спросил Завадский.

– Все, что могли. Женщины из очереди полезли сюда, но я их быстро турнул, чтобы не затоптали следы. Потом, когда приехали два наряда из комиссариата, мы всех из этого двора прогнали, и они сейчас стоят у подъезда. Оттуда они могут смотреть, но ничего особо не видно. Когда приедут криминалисты, машина полностью заслонит обзор.

– Криминалисты скоро приедут. Когда я выезжал, дежурный сказал мне, что они уже собираются.

Качинский внимательно посмотрел на лейтенанта, а потом усмехнулся в порыжевшие от сигарет, а когда-то черные усы. Было заметно, что молодой офицер возбужден и хочет отличиться. Ему кажется, что у него появился шанс, но он еще не знает жизни. У него, наверное, было утреннее дежурство, и, когда всплыло это дело о трупе на помойке, начальник приказал ему проверить, что произошло. Опытный офицер подождал бы криминалистов и только потом приехал бы на место преступления, когда эксперты уже изучат следы. Этот приехал первым, никого не дожидаясь. Так ему не терпелось начать расследование самостоятельно. Наверное, он его получит, кому еще захочется копаться в мусоре на Рыбаках.

Лейтенант оставил сержанта и подошел ближе к месту происшествия. Мужчина лежал на спине, он был раздет догола. Лейтенант остановился в двух метрах от него, чтобы не затоптать следы. Следовало дождаться криминалистов. Лейтенанту показалось, что он где-то видел этого человека, но, присмотревшись внимательнее, пришел к выводу, что он с ним не знаком. Он вздохнул с облегчением и пошел обратно. Он столкнулся с сержантом Качинским, курившим сигарету. Запахло «Популярными», и лейтенант, который был противником курения, замахал рукой перед носом. Не обращая на это внимания, участковый продолжал курить, выдыхая серый вонючий дым.

– Как осмотр? – спросил сержант.

– Пока нельзя ничего сказать – отмахнулся Завадский. – Нужно подождать криминалистов и патологоанатома. Когда они приедут, мы узнаем, что стало причиной смерти.

– Что было причиной смерти, я вам сразу скажу. Дыра в голове. Не нужно быть экспертом, чтобы понять, что с такой травмой головы человек не смог бы выжить.

Сержант резко повернулся и ударил ногой непонятно откуда взявшуюся собаку. Животное поджало хвост и с визгом убежало в сторону подъезда.

– Еще следы затопчет, – объяснил милиционер.

– Скажите, сержант, вы знакомы с этим человеком? На своем участке вы, наверное, всех знаете.

Качинский снял фуражку и почесал лысеющую голову.

– Если честно, лейтенант, мне кажется, что я его где-то видел, но кто это, не могу сказать. В одном я уверен, он не местный, то есть он пришел из другого района. Может, его сюда подбросили.

– Почему он голый? – задумался вслух лейтенант. – Может, кто-то хочет скрыть его личность. Чтобы мы не могли опознать его… Зачем они его раздели?

– Как зачем? Скорее всего это обеспеченный человек, – сказал сержант.

– Не вижу связи, сержант. Если у него были деньги, почему он голый?

– Все просто, лейтенант, – начал объяснять участковый. – Если у него были деньги, значит он был хорошо одет. У него была хорошая одежда, и больше ее нет. Элементарно.

– Вы хотите сказать, что его убили из-за каких-то шмоток? – удивился молодой милиционер.

– Это вряд ли. Из-за шмоток он мог бы по морде от местных получить, но никто не стал бы убивать. Это приличный район.

– Так зачем его раздели?

– Я ведь говорю, лейтенант, его раздели, потому что у него была хорошая одежда, а убили его совсем по другому поводу.

– Вы считаете, что сначала его убили, а потом раздели?

– Думаю, он получил по голове, помер, а потом кто-то его раздел на этой помойке. После того, как его сюда перенесли.

– Вот это уже интересно, – удивился лейтенант. – Вы даже знаете, что его раздели здесь, и кто-то его сюда перенес…

– Вы видели его травму?

– Да, видел.

– А крови нигде нет. Так что его нам подкинули. А убили в другом месте.

Лейтенант Завадский внимательно присмотрелся к участковому Качинскому, выкурившему очередную сигарету. Человек знает свое дело, подумал лейтенант. Нужно слушать, что говорят старшие сотрудники. Наверное, у них можно кое-чему научиться.

– Спасибо, сержант, за информацию. Очень интересные наблюдения. Они, наверняка, пригодятся во время расследования. Хочу вас попросить пройтись по квартирам и опросить жителей. Может, кто-то что-то видел.

Сержант окинул взглядом потрепанный временем дом.

– Если бы вы прошлись по центру, а я по левому крылу, до прибытия криминалистов мы бы уже всех опросили.

– Криминалисты скоро приедут. Я должен ознакомить их с ситуацией.

– Лейтенант, клянусь остатком своих волос, что они приедут не раньше, чем через час. Вам сообщили всего полчаса назад, что здесь труп. Пока они соберутся, пока запакуются в «Нису», пока приедут, пройдет много времени.

Лейтенант посмотрел на сержанта с недоверием, но, увидев хитрую улыбку на его лице, сам улыбнулся. В душе он вынужден был признать, что сержант Качинский прав. Эти тридцать с небольшим квартир можно обойти за час. В конце концов ничего не мешает, чтобы немного ускорить расследование, прежде чем приедут криминалисты.

7:15

У Ричарда Грубинского с утра было превосходное настроение. Намечался интересный день. Выспавшийся и довольный, он проснулся уже в шесть утра. Быстро побрился, надел любимые джинсы «Levis» и вышел с собакой на улицу. Рыжего кокер-спаниеля он купил два месяца назад. Он решил, что став солидным человеком с законным бизнесом, следует продумать имидж уважаемого жителя Юниково. Отсюда идея, чтобы по утрам гулять с собакой. Он купил в Селянке спаниеля, потому что часто видел собак этой породы у солидных людей. Ему казалось, что именно эта порода подходит владельцу автосервиса. Сначала он просто называл ее собакой, но его сотрудники убедили его, что ей обязательно нужна кличка. Он объявил конкурс на лучшую кличку для своей собаки. Он сразу отбросил банальные предложения типа Мерседес, Фиат, Пассат, Опель, и в конце концов сам пришел к мысли, что назовет собаку Трабантом. Сама машина была безнадежной, но в названии была какая-то мощь, решил Ричи. Так его спаниель получил кличку от ГДР-овского автомобиля.

Ежедневно с Трабантом на поводке он преодолевал четыреста метров до местного магазина. По пути здоровался с соседями, с некоторыми перебрасывался парой фраз о погоде, с другими владельцами собак разговаривал о собаках и их повадках. Добравшись до продуктового магазина, он привязывал Трабанта к поржавевшей стойке для велосипедов и заходил внутрь, чтобы сделать покупки. Обычно он покупал булочки, цельное молоко в бутылке и несколько бутылок кефира. В это время, сразу после открытия магазина, еще можно было купить кефир и цельное молоко, иногда даже голландский сыр. Для тех, кто приходил позже, оставалось обезжиренное молоко, плавленые сырки и хлеб, а свежих булочек тоже на всех не хватало. Однако товар был в наличии, без очередей, без борьбы за лучшие куски, а главное, был ежедневно. Некоторое время Воеводское предприятие внутренней торговли, на протяжении многих лет испытывавшее серьезные проблемы с поставками свежих продуктов в свои магазины, как будто стало работать лучше. Злые языки говорили, что упадочное предприятие может арендовать частник, но большинство считало, что это невозможно, чтобы государственного монополиста могли передать в руки частного лица. Администрация предприятия, опасаясь смены владельца, стала больше стараться, чтобы регулярно поставлять товар.

– Это все последствия перестройки Горбачева. Теперь, когда у них что-то стало происходить, и у нас станет лучше. Наконец проклятый коммунизм накрылся медным тазом. Сколько можно это терпеть? Валенса станет руководить с «Солидарностью», так и порядок будет. А Ярузельский пусть потеряется. Ни руководить не умеет, ни людям жить не дает, – говорила продавщица магазина, пани Майхерек. И говорила это громко, не опасаясь, ведь перестройка и гласность, как сказал Горбачев, а она, если уж сам первый секретарь коммунистической партии объявил гласность, точно не будет молчать.

– Вы правы, – сказал милиционер на пенсии Наперала, как и Ричи, приходивший утром в магазин со своей немецкой овчаркой Цивилем. – Ярузельский, хоть он и военный, руководить не умеет. И не знает, как найти подход к людям. Ему бы только муштровать и приказывать. Но с людьми так не получится. Нужно по-человечески. Как Герек, он мог и с людьми поговорить, и лицензию на «Фиат» получить. А в очереди на жилье при Гереке ждали пять лет…

– Перестаньте. Разве при Гереке было по-другому?

– Конечно, было по-другому. Вспомните, что в магазинах было все, о чем только можно было мечтать. Даже сардины и консервированные ананасы. А на первомайские праздники даже сосиски в тесте продавали прямо из машины. Разве плохо было? – разошелся бывший милиционер.

– Действительно, в магазинах все было, а в коммерческих магазинах даже кабаносы можно было купить без очереди, – мечтательно сказала продавщица.

– Вот видите. Все было и стало бы еще лучше, если бы не люди, которые хотели отстранить Герека от власти. И отстранили, Каня, Ольшовский и Ярузельский. Ради власти разорили страну, а «Солидарность» им еще помогла.

– «Солидарность» хотела перемен, – неуверенно сказала Майхерек.

– Они поспешили. Они хотели сразу свергнуть социализм, не только у нас, но и везде. Но так не получится, потому что у нас власть сильная. Мой знакомый, бывший чекист, говорит, что перемены нужны, но постепенно, шаг за шагом от них требовать, тогда они будут вынуждены уступать. Сразу ничего невозможно добиться. Нужно было переждать и снова схватить их за горло. Вот увидите, еще немного, и власть отдадут «Солидарности», потому что это рабочие люди, которые могут поддержать социализм. Польша может быть только социалистической. И страной может руководить только человек из народа. Валенса – настоящий предводитель рабочих. Он еще станет первым секретарем компартии, вот увидите. Попомните мои слова.

– Он же электрик, необразованный.

– А Герек образованный? Он был простым шахтером, а всей страной руководил. Я вам говорю, только рабочий человек может спасти эту страну, – заявил бывший милиционер, положив в сумку две бутылки молока, четыре сырка и булочки.

Ричи прислушивался к разговору, но не вмешивался. Он принципиально не участвовал в политических дискуссиях. Ему было все равно, кто руководит страной. Его интересовал только бизнес. Пока власти не мешают ему зарабатывать деньги, он был спокоен за свое будущее. Конечно, он говорил, что предпочитал бы жить в Польше, где торговцев валютой, называют банкирами, а не валютчиками, но такие изменения не намечались. К сожалению, всех, кто продавал и покупал доллары и марки, власти считали преступниками. Однако Ричи был оптимистом. Он верил, что когда-нибудь это изменится, и тогда он станет настоящим бизнесменом.

Однако для этого требовались политические перемены, а также порядок в его личных делах. А он был нарушен после нападения на Тунё Клыка. Ричи считал, что это случайное происшествие, которое больше не повторится. Однако для того, чтобы это больше не повторилось, следовало действовать решительно. На задание отправился его лучший сотрудник – Чесь. Ричи был уверен, что он доведет дело до конца. Такого еще не было, чтобы Чесь не справился. Однако он, шеф познанской валютной империи, на которую было совершено нападение, тоже не собирался сидеть сложа руки. Вчера поздно вечером к нему приехал Тунё и рассказал о своих подозрениях насчет причастности Кароля. Ричи решил поговорить с ним. Он не мог позволить, чтобы какой-то торгаш с рынка наносил ему ущерб.

Он купил цельное молоко, пять булок, голландский сыр и газету «Голос Великой Польши».

Он положил свои покупки в нейлоновую сумку и бодрым шагом пошел в сторону дома. У него еще оставалось время для завтрака. Машина с водителем приедет только в девять.

г. Плешев

8:10

– Дай мне рукоятку, попробуем завести.

– Какую еще рукоятку?

– Такая штука для вращения. Альтернативный стартер, – объяснил младший сержант, указав на багажник. – Должна где-то там лежать. Если ее нет, нам конец.

Милиционер с закатанными рукавами и испачканными маслом руками выпрямился и посмотрел с улыбкой на двоих гражданских, помогавших ему реанимировать двигатель. Старая милицейская «Варшава» проскочила отрезок дороги между Яроцином и Плешевом с головокружительной скоростью 60 км/ч. Очевидно, эта скорость была для нее слишком большим вызовом. Проехав еще пять километров, машина затряслась и заглохла. Первичный осмотр показал, что закипела вода в радиаторе, и пар вырвался наружу. С этим можно было справиться. Из ближайшего хозяйства Мариуш Блашковский, пассажир древней машины, принес воду в ведре, которое ему одолжили. Воду залили в радиатор, и уже казалось, что можно ехать, но машина не заводилась. Водителю, младшему сержанту, которому поручили доставить курсантов в Познань, пришлось взяться за ремонт. Но ему не хватало умений. «Варшава», лучшие годы которой прошли в начале 70-х, не поддавалась. На первый взгляд все выглядело нормально, ни одна деталь не была повреждена, все провода и шланги были на своих местах, что младший сержант проверил собственноручно. Несмотря на это, все попытки завести машину ни к чему не привели. У них был последний шанс.

Витя Залевский нырнул в багажник и радостно закричал:

– Есть. Наверное, это она. Я видел такое в «Четырех танкистах».

– Что ты видел? – спросил младший сержант.

– Янек Кос использовал такой прием.

Водитель посмотрел на Залевского, как будто тот перегрелся на солнце. Действительно, стало очень жарко. Несмотря на раннее время, зной струился с неба, а их злосчастная машина стояла в чистом поле, где не было ни одного дерева и ни малейшего намека на тень.

– Коллега, наверное, не смотрел сериал о четырех танкистах и Шарике, – бросил Залевскому Мариуш, опершись о машину.

– Конечно, смотрел. Его ведь каждый год показывают.

– Если бы смотрел внимательнее, запомнил бы, что в Сельцах, в первой серии, Янек заводит грузовик Вихуры с помощью такого устройства, – объяснил Залевский, став на колени перед автомобилем в поисках отверстия, куда можно вставить кривую рукоятку. Вскоре устройство было в нужном месте. Однако прежде, чем Залевский начал крутить, он посмотрел на младшего сержанта и сказал:

– Я смотрел этот сериал, наверное, сто раз, но как только я заработаю немного денег, я куплю себе видеомагнитофон, запишу все серии и буду смотреть, когда захочу…

Над неубранным еще полем пшеницы заливался жаворонок, а по обе стороны дренажной канавы, отделявшей дорогу от поля, носились кузнечики. Пахло травой, зрелым сухим зерном и перегоревшим топливом.

– Может, в автомастерскую отвезти этот труп? – предложил Мариуш, улегшись на обочине на своей куртке.

– Кто возьмется за ремонт такого барахла? – рассмеялся младший сержант. – Есть два варианта: машина доедет до Познани, и там я отдам ее в мастерскую воеводского комиссариата, где ей дадут еще один шанс, или она останется здесь, на дороге, и развалится от старости. В Яроцине никто не мог ее отремонтировать. Если в Познани ничего не сделают, придется сдать на металлолом.

Мариуш вспомнил прощание со старшим лейтенантом Медушевским сегодня утром. Как и договаривались, они с Залевским пришли в комиссариат в семь. На ступеньках их ждал улыбающийся старший лейтенант. Он сказал, что машина, которую он вчера обещал Бродяку, скоро подъедет, и младший сержант Шимура Роман отвезет их в Познань, в воеводский комиссариат. Он еще раз улыбнулся на прощание и потирая руки исчез за дверью комиссариата. Тогда Мариуш не знал, почему старший лейтенант такой довольный. Когда он увидел автомобиль, на котором подъехал Шимура, он начал подозревать, а сейчас, сидя у канавы в утреннем зное, понял, в чем дело. Этот завистливый придурок отправил их в дорогу на металлоломе, чтобы отомстить им. Формально он выполнил обещание. Отправил двоих курсантов на служебном автомобиле с водителем, как хотел руководитель следствия. Другое дело, что машина была старой, и никто не поставил бы ломаного гроша на то, что она доедет до Познани. Медушевский обо всем позаботился. У водителя была с собой бумага, что он везет машину в мастерскую воеводского комиссариата. Он воспользовался случаем и отправил на этой машине двоих курсантов. Все гениальное просто.

Двигатель чихнул два раза, но не завелся. Усилия Залевского, вложившего душу и все свои силы в попытку завести машину, не увенчались успехом.

– Может, ты попробуешь? – уставший Витя посмотрел с упреком на лежащего на траве Мариуша.

– Даже не подумаю. Как по мне, так этот музейный экспонат может здесь сгнить и развалиться на куски.

Залевский посмотрел на голубой поблескивающий на солнце капот «Варшавы».

– Вот увидите, когда-нибудь появятся клубы любителей этих автомобилей. Это ведь история польского автопрома.

– Но сегодня мы на этой истории до Познани не доедем, – прервал его Мариуш.

– Как ты собираешься добраться до Познани?

– Автостопом.

– Прекрасно, – вмешался в разговор младший сержант Шимура. – Вы уедете, а как же я? Что мне делать на этой дороге?

– Сделаем так, – Мариуш поднялся и стал раздавать поручения. – Включи радиотелефон и свяжись с комиссариатом в Плешеве, скажи им, что мы здесь застряли. Пусть пришлют машину для буксировки. Ты вернешься в Плешев, а мы поедем дальше автостопом.

– Тебе не пришло в голову, что радиотелефон не работает?

– Это все меняет. Значит остановим две машины, одну до Плешева для тебя и одну до Познани для нас. Останавливать будешь ты, потому что ты в форме. Водитель, наверняка, остановиться, увидев милиционера.

Не прошло и десяти минут, как младший сержант Шимура сидел в кабине «Жука», направляющегося в Плешев. В это же время на заднем сиденье маленького «Фиата» мчались в направлении Познани двое курсантов.

г. Познань

8:20

Громкий звук чуть не взорвал его мозг. Одна из соседок выбивала ковер во дворе, но Владику Мровинскому казалось, что это не звук выбивалки, а пушечные выстрелы. Голова болела так сильно, как будто его ударила копытом лошадь. Он открыл глаза и увидел свой родной потолок. Уже неплохо. По крайней мере, он дома, понял он благодаря большому пятну, оставшемуся с прошлого года, когда его затопил сосед сверху, Вацлав Тихий, в прошлом работник электростанции, а ныне алкоголик-патриот, решивший покончить с собой в ванной. Он вскрыл вены в воде и забыл закрыть кран. Вскрыл непрофессионально, перочинным ножом, а не лезвием, и поэтому не повредил вену. Кровь сочилась очень медленно, в отличие от воды. Это спасло ему жизнь. Его сосед лежал в постели, и в какой-то момент капли стали падать с потолка прямо ему на голову. Взбешенный Владик вскочил на ноги, побежал наверх, открыл незапертую дверь и вытащил Тихого из ванны. Сначала он отругал его за испорченный потолок, а потом пошел к соседке Яняк с первого этажа, единственной, у кого был телефон, и вызвал «скорую помощь».

С тех пор Тихий каждый день пил за свое чудесное спасение, а пятно на потолке осталось соседу на память.

– Ну, что еще? – проворчал Владик, а потом медленно выполз из-под старых одеял, сваленных в кучу на ветхом диване. Со стены на него смотрело с упреком Святое семейство, увековеченное во время домашнего труда. Святой Иосиф строгал какую-то доску рубанком, однако внимательно наблюдал за Владиком из-под нахмуренных кустистых бровей. Как и Дева Мария, как будто занятая Иисусом, но краем глаза наблюдавшая за ним, искренне обеспокоенная его состоянием. Даже агнец уставился на него глупым взглядом. То, что они все на него смотрят, Владик уже давно заметил, еще во времена, когда в этой комнате, кроме дивана, была и другая мебель. Однажды, сидя за столом, занимавшим центр комнаты, он почувствовал на себе их взгляды. Более того, когда он находился в другом месте, у окна или у двери, ему по-прежнему казалось, что они на него смотрят. Икона и Святое семейство как будто говорили: «Владик, изменись!» Но Владик не мог измениться, потому что больше никто не требовал перемен. Кроме того, икона смотрела на него только здесь, а он большую часть времени проводил вне дома.

По вечерам, когда он возвращался, он ничего не замечал, оставалось только отвратительное утро с похмельем и угрызениями совести. Он хотел продать икону, но каждый раз его что-то останавливало. Ведь это была память о бабушке. В конце концов он остался в комнате с одним диваном и иконой, всегда вгонявшей его в депрессию.

– Уже иду. Не горит.

Он медленно пошел к двери, в которую стучал кто-то очень настырный. Ему не нужно было одеваться, потому что он спал в одежде. Вернувшись в квартиру, он завалился в свою берлогу и сразу уснул.

Прежде чем открыть дверь, он заглянул в замочную скважину, чтобы проверить, кто его беспокоит в такую рань. Он приложил глаз, но ничего не увидел. Он вдруг вспомнил, что выкрутил лампочку на лестничной площадке на прошлой неделе и продал за пятьдесят злотых. Лампочки были дефицитным товаром, поэтому он без проблем нашел покупателя. Проблемы сейчас были у всех жителей дома, из которого при загадочных обстоятельствах исчезла лампочка. Владик жил в коммуналке, то есть в старом довоенном доме, в который местные власти заселили пять семей. У каждой была одна комната и общие кухня, туалет и прихожая. Владик, у которого не было семьи, получил самую маленькую комнату, когда был квалифицированным работником предприятия «Рембуд». Его уволили за пьянство, но комнату не отобрали. Хотя существовала реальная угроза, что когда-нибудь его выселят.

Он не платил коммунальные платежи уже пять лет и был готов к тому, что когда-нибудь в его дверь постучат и предъявят ордер на выселение. Поэтому сейчас он с опаской заглядывал в замочную скважину.

– Мровинский, открывай. Долго мне еще ждать? – За дверью раздался голос участкового Качинского. Владик сразу его узнал и даже обрадовался, что это участковый, а не кто-то из жилищной конторы.

– Уже открываю, начальник.

Он вставил ключ, повернул в замке и открыл дверь. На пороге стоял участковый и какой-то молодой офицер. Сержант молча вошел внутрь, не дожидаясь приглашения. Он сразу подошел к окну и открыл настежь. В комнате воняло, как в общественном туалете. Лейтенант оперся о косяк, вынул носовой платок и приложил к носу, еще не привыкшему к запаху притона. Вскоре сквозняк сделал свое дело, выталкивая затхлый воздух наружу.

– Послушайте, Мровинский, мы пришли из-за того, что нашли сегодня среди мусора, – сказал официальным тоном сержант.

Они быстро справились с опросом жильцов большинства квартир, остались только два этажа правого крыла. Качинский решил, что они пройдутся вместе, потому что здесь живут люди, с которыми лучше быть осторожнее. Мровинский относился к этой категории.

– Может, вы что-то видели ночью или утром?

Владик вернулся к дивану и сел на край. Он задумался. Что он должен был видеть ночью? Ночью он скорее всего спал. Но он не мог этого вспомнить, потому что в голове было пусто. Абсолютно. Он стал вспоминать, что произошло вчера, но несмотря на все усилия, последнее, что он запомнил, была покупка денатурата. Он даже не помнил, как его выпил и с кем.

– Я ничего не знаю, начальник, я спал и даже не понимаю, о чем вы говорите. Что я должен был видеть?

– Ты, Мровинский, должен был видеть голого мужика с пробитым черепом на помойке, где ты обычно проводишь инвентаризацию.

Когда милиционер сказал о трупе на помойке, в голове Владика мелькнула какая-то мысль, но тут же исчезла. Снова наступила пустота цвета денатуратного индиго.

– Ничего я не знаю. После вчерашней выпивки ничего не помню. Так что пардон, свидетель из меня никакой.

– Подумай хорошенько, Мровинский, – сказал сержант, вынимая из кармана сигареты «Популярные». Он подошел к лейтенанту и протянул ему пачку. Тот отказался, поэтому участковый закурил сам. Мровинский продолжал сидеть на диване, наблюдая исподлобья за святым Иосифом.

Вдруг лейтенант быстрым шагом приблизился к сидящему алкоголику.

– Встаньте! – сказал он тоном, не терпящим возражений.

Владик сразу встал.

– Что у вас в диване? – спросил офицер.

– Кто его знает. Какие-нибудь старые тряпки.

Участковый тоже подошел к дивану, заинтригованный действиями лейтенанта.

– Покажи, Мровинский, если лейтенант просит.

Владик посмотрел на сержанта, потом на лейтенанта:

– А ордер у вас есть?

– А в морду ты давно получал? – ответил сержант. – Если давно, то я сейчас тебе организую тропу здоровья. Запомнишь на всю оставшуюся жизнь.

Сказав это, он прикоснулся к рукоятке дубинки, подвешенной к полевой сумке. Этого было достаточно. Хозяин комнаты быстро наклонился и поднял крышку дивана.

Оказалось, что Владик был прав. Внутри лежала старая одежда, но некоторые вещи были новыми и отличались от остальных. Однако самое интересное лежало на ворохе одежды. Это был молоток с деревянной ручкой.

– Это еще что такое? – удивился Мровинский.

– Ничего себе! – прошептал сержант. – Откуда вы знали, товарищ лейтенант?

– Это чутье, сержант, – рассмеялся лейтенант. – На самом деле я увидел кусок вельвета, торчащего из дивана. Это была штанина.

– Прекрасно, Мровинский. У нас есть подходящая одежда и орудие убийства… Ты же был обычным алкашом. Почему сейчас пошел на убийство?

– Клянусь, начальник, это не я. Откуда эти тряпки и молоток, я понятия не имею… – пытался он оправдаться, но чувствовал, что факты свидетельствуют против него.

– Ладно, заглохни. У нас будет достаточно времени в комиссариате, – прервал его участковый, надев на него наручники. Когда стальные браслеты застегнулись на левом запястье, Владик неожиданно прыгнул вперед, сбивая с ног сержанта. Он не думал рационально. Он лишь хотел выбраться наружу и убежать как можно дальше. Он не хотел в тюрьму. Он ведь ничего не сделал, по крайней мере, он не помнил, чтобы сделал что-то плохое.

Ему уже казалось, что он сможет выбраться на лестничную площадку.

Однако его сбили с ног, и он со всей силы грохнулся на пол. Лейтенант в стиле Бонека набросился на него и всем телом прижал к полу. Не прошло и десяти секунд, как руки Владика были застегнуты наручниками за спиной.

г. Познань

8:30

Синий «Пассат» остановился у продуктового магазина, построенного в 70-х по частной инициативе. Он выглядел как коробка из-под сигарет, построенный в случайном месте, где мог бы быть приличный дом. Однако во времена, когда строили многоэтажки из больших блоков, не было места для уютных буржуазных домов. Не было буржуазии, а люди, у которых были деньги, могли себе позволить построить только коробки, похожие на клетки для кроликов. Этот магазин ничем не отличался от сотен таких же малогабаритных строений, появляющихся по всей стране. Строили просто и экономно, не заботясь об эстетике. Материалы, которые доставали по блату, не давали широких возможностей. Приходилось строить стены и крышу доступным способом. Действующие стандарты и архитектурные образцы определяли унылые многоэтажные дома из блоков, со строительных площадок которых увозили большинство материалов, позволявших построить частнику торговый павильон. Нельзя было купить материалы законным способом, приходилось ехать на ближайшую стройплощадку, договариваться с прорабом и покупать там все необходимое. У строителей был дополнительный заработок к маленьким зарплатам, а у частных владельцев был товар, недоступный на рынке. Неудивительно, что вокруг стройплощадок быстро вырастали одинаковые коттеджные поселки. И таким же образом возникали частные магазины, несмотря на недоброжелательность властей. Открытие магазина зависело не только от предприимчивости владельца, но и от хороших знакомств. Нужны были знакомства в местной администрации, где выдавали разрешение на строительство. Знакомства на достаточно высоком уровне, чтобы протолкнуть строительство, а потом получить разрешение на хозяйственную деятельность на всех этапах принятия решений. Всем чиновникам нужно было хорошо заплатить, не говоря уже о доле решальщика. Часто решение всех вопросов стоило столько же, сколько само строительство, но в итоге оказывалось, что это мелочь по сравнению с доходами, которые бизнесмен получал после открытия магазина. Однако и потом он не мог чувствовать себя в безопасности. Налоговая внимательно следила за частной инициативой, дожидаясь, когда частник начнет зарабатывать слишком много. В случае значительного прогресса бизнесмена облагали дополнительным налогом, который мог составлять до 80%. В Народной Польше не должно быть богачей. Поэтому все здравомыслящие бизнесмены старались скрыть свои реальные доходы как Густав Флёрчак, владелец кафе на Ледяной, рядом с Лазаревским рынком, и теплиц под Познанью, где выращивали цветы. Именины в течение года и такие праздники, как 8 марта, начало и конец учебного года, когда обязательно нужно было купить букет гвоздик, приносили солидную прибыль. А ведь были и другие события.

– Если бы не налоговая, жизнь была бы вполне сносной, – говорил Флёрчак, владелец виллы и годовалого «Мерседеса», который он заказал в фирме Ричи Грубинского.

– Как машина? – поинтересовался с порога Толстый Ричи, войдя в цветочный магазин. Флёрчак оторвался от кассовой книги, в которую вписывал взятые из головы цифры, никак не связанные с реальностью.

– Приветствую, – улыбнулся владелец цветочного магазина, увидев почетного гостя. – Машина – просто чудо. Ничего не дребезжит, не ломается, и расходует всего восемь литров на сто километров.

В магазине стоял характерный запах, как будто в теплице. Впрочем температура здесь была ниже, чем под стеклом, но влажность была такой же. В вазах стояли свежие гвоздики, тюльпаны и розы. Эти цветы лучше всего продавались, а на цветочные излишества не было спроса. Продавались еще хризантемы, но они были нужны, чтобы посетить родственников на кладбище.

– Чему тут удивляться? «Мерс» – солидная фирма. Модель хорошая, поэтому расход топлива небольшой. Ничего не должно ломаться. Достаточно регулярно проходить техосмотр. Главное не на государственной станции, а в нормальной фирме.

– Если понадобится масло или фильтры заменить, я приеду к вам. Предпочитаю больше заплатить, но получить оригинальные запчасти от «Мерседеса», а не какое-то барахло от народных умельцев.

– Приезжайте на первый техосмотр через два – три месяца. Проверим, нужно ли что-то менять. Все закажем в ФРГ. Никакой халтуры. Только не в моей фирме. Вы слышали, что в познанском «Польмосбыте» в отделе быстрого обслуживания очередь больше, чем в обычном, потому что некому работать?

– Не хватает работников?

– Есть несколько, но они в отпуске, если сейчас отдадите машину в ремонт, вместо недели будете ждать три.

– Дураки. Мало что выкручивают запчасти из машин, так еще заставляют так долго ждать.

– Если бы в моей мастерской работали в таком темпе, я не заработал бы даже на черствый хлеб. Я вам говорю, все это в конце концов накроется медным тазом. Это не система для нормальных людей.

– Золотые слова, Ричи. Загнется рано или поздно. Людям уже надоело. Должно что-то измениться, чтобы мы могли нормально вести бизнес, а не подделывать отчеты. – Сказав это, он кивнул головой в сторону кассовой книги, лежавшей на прилавке.

Ричи кивнул в ответ, прекрасно понимая, о чем говорит Флёрчак, потому что он сам занимался тем же.

– Может, хотите кофе? – предложил владелец цветочного магазина. – У меня есть хороший, австрийский, жена привезла из Вены.

– Не беспокойтесь. Я зашел всего на минуту…

В этот момент дверь цветочного магазина открылась и внутрь вошел тощий мужчина в помятой фланелевой рубашке с сеткой в руке. В ней была бутылка водки и туристические консервы. Они прервали разговор, потому что клиент – это святое. Ричи сел на стул, дожидаясь, пока владелец магазина обслужит клиента. Он же пришел не за цветами. Он вышел из машины, а его человек поехал на Лазаревский рынок, чтобы пригласить на разговор одного торговца велосипедами. Ричи предпочитал там не показываться, потому что многие были с ним знакомы. Береженого Бог бережет, часто повторял он, а осторожность не раз помогла ему уцелеть. Он подумал, что подождет в цветочном магазине.

Клиент минуту рассматривал вазы с цветами и наконец принял решение.

– Дайте какие-нибудь цветы для невесты. Могут быть красные гвоздики, три штуки, с аспарагусом, в целлофане.

Вскоре жених исчез с букетом, направляясь в сторону Лазаревского рынка.

– Польская любовь, – улыбнулся Флёрчак, вспомнив песню Млынарского. – Без цветов, водки и закуски нет отношений.

Он заметил, что к магазину подъезжает «Пассат». На пассажирском сиденье сидел какой-то мужчина, а за рулем, как всегда, был Влад, его водитель и охранник. Все получилось, подумал с удовлетворением Грубинский, поднимаясь со стула.

– Заболтались мы с вами о всякой ерунде, а я хотел купить букет, – решил он, посмотрев на красивые хризантемы.

– Без проблем. А по какому случаю? Свадьба, именины, помолвка?

– Какой там случай, – махнул рукой Ричи. – Отвезу цветы на могилу.

Глава 7

г. Познань

9:20

– А вам куда нужно? – спросил длинноволосый водитель «Фиата», поворачиваясь в сторону двоих пассажиров. – Потому что мы едем в центр.

Сидевший рядом парень повернулся к ним и объяснил:

– Нам нужны Рыбаки, рядом со Старым рынком.

Они как раз подъезжали к городу по широкой современной улице Кривоустого. Слева были многоэтажки района Просвещения. Мариуш сразу узнал дом, где жил майор Мартинковский, человек, которому он был многим обязан. Прежде всего, благодаря ему не пришлось продолжать службу в моторизованных отрядах милиции. Он попал туда, потому что не поступил, и его должны были забрать в армию, поэтому он решил, что будет служить в милиции. После учебы он все равно хотел работать в милиции, поэтому это решение могло лишь ускорить неизбежное. Однако в моторизованных отрядах он во всем разочаровался. Он думал, что там найдутся люди, которые, как и он, хотят изменить Гражданскую милицию, думают о добросовестной службе. Но их не было. В его казарме на Таборной в Познани собрались, наверное, худшие люди со всей страны. Они думали только о том, где выпить, где снять женщину и кому дать в морду. О наличии мозга не могло быть и речи.

За три месяца службы Мариуш ни с кем не подружился, наоборот, нажил врагов среди тех, кто не мог понять, зачем он вместо того, чтобы играть в карты, читает по вечерам скучную «Криминалистику» Холыста или «Судебную медицину» Манчарского. Один из особо одаренных сослуживцев, прославившийся своей глупостью и жестокостью в отношении подчиненных, младший сержант Фик, однажды конфисковал у Мариуша все книги.

– Не умничай. Здесь место для отдыха, а не библиотека, – объяснил младший сержант Фик свое решение и ушел с книгами под мышкой.

Он вернулся с ними через две минуты и швырнул на стол.

– Я передумал, Блашковский, забирай свои книги и читай, потому что это книги, которые могут пригодиться милиционерам. И вы, придурки, – он окинул взглядом помещение, в котором на койках лежали десять парней с лицами, не обезображенными интеллектом, – тоже читайте. Чтение – это… – он запнулся, подыскивая подходящее слово, но ничего не мог найти в пустой голове. – Чтение – ключ к знаниям! – сказал довольный собой младший сержант Фик, за всю жизнь не прочитавший ни одной книги.

На следующий день Мариуш узнал от рядового, мывшего полы в коридоре, что заставило младшего сержанта изменить свое мнение. Он столкнулся в коридоре с капитаном Лучаком, перед которым похвалился, что отобрал книги у рядового, решившего, что он самый умный.

Капитан прочитал названия книг и пришел к выводу, что имеет дело с идиотом. Он спросил, кто читал эти книги, а потом приказал Фику немедленно вернуть книги и сказать остальным тоже их прочитать. Пришлось вернуться и произнести красивую речь.

Вскоре после этого случая, когда Мариуш всерьез стал думать о том, как сбежать из моторизованных отрядов милиции, на него обратили внимание, совершенно случайно, двое офицеров из воеводского комиссариата, Бродяк и Мартинковский. Вместе с сослуживцами он охранял место на берегу Варты, где нашли обезглавленный труп. Он пригодился во время следственных действий. В качестве поощрения Мартинковский обеспечил ему перевод в убойный отдел. Закончились его мучения в моторизованных отрядах, а с казармой на Таборной его связывала только койка. Он старался как можно больше времени проводить в комиссариате. Вспоминая это, он задумался над тем, что ему сказала сестра. Он не сделал ничего плохого. Он ведь не может нести за всех ответственность. Это был короткий эпизод в его жизни.

Он был доволен своей работой в уголовном розыске. Он радовался, что ближайшее время проведет в Познани. Он верил, что пригодится во время расследования. Кроме того, ему нужно было решить свои вопросы. Он собирался объясниться с девушкой, которая иногда отказывалась его понимать…

– Довезите нас до центра, там сориентируемся. Нам нужно на ж/д вокзал, – соврал Мариуш, придерживаясь легенды о любителях музыки, возвращающихся из Яроцина.

Им пришлось как-то объяснить мужчинам, которые довезли их до Познани, как они оказались на дороге в компании милиционера.

«Фиат» остановил их водитель в милицейской форме, который сначала проверил документы, а потом, когда выяснил, что машина направляется в Познань, сказал отвезти двоих пассажиров в город. Владелец автомобиля и его пассажир были вынуждены согласиться. Их посадили сзади, а мешки, лежавшие на задних сиденьях, пришлось положить на колени.

Экстремальное путешествие, под мешками с соломой для кроликов, как описал содержимое мешков водитель, к счастью длилось всего час. Они смогли его пережить.

– Если хотите, можете выйти на Рыбаках, а со Стрелецкой любой трамвай отвезет вас в центр, – сказал друг водителя.

– Мы можем выйти раньше, возле академии, перед съездом на Стрелецкую, – предложил Мариуш.

– Не стоит возиться с мешками посреди улицы. Мы поедем к себе, а вы выйдете во дворе. По крайней мере, сможете отряхнуться от соломы.

– Ладно, пусть будут Рыбаки. – Блашковский улыбнулся сам себе. – Может, это какой-то знак. Это место как будто притягивает его к себе. Он не думал, что сможет в ближайшее время сюда попасть. Но что поделать. Чтобы попасть в комиссариат, придется свернуть на Цветочную и вскоре он окажется на Пулвейской, у дома, где на третьем этаже живет одна зеленоглазая Дорота.

Они остановились чуть раньше, недалеко от продуктового магазина. Во двор невозможно было попасть, потому что его загораживала милицейская «Ниса».

9:30

Теофиль Олькевич шел нога за ногу по улице Пулвейской в сторону своего дома в Вильде.

В это время на пешеходной улице было немного людей. Большинство крутилось рядом с продуктовыми магазинами. Больше пешеходов появится только через полчаса, когда откроются остальные магазины, надписи на дверях которых сейчас сообщали, что по субботам они открываются в десять. Однако Теофиль не интересовался ни продуктовыми магазинами, в которых не было ничего достойного внимания, ни тем более магазинами с одеждой или, не дай Бог, книжным с медицинской литературой, мимо которого он как раз проходил. Продвигаясь в глубь Пулвейской, он с беспокойством всматривался в витрины бара, находившегося справа. Он беспокоился, на месте директор заведения или нет. Он бывал здесь частым гостем, особенно после введения военного положения. Директором был его давний знакомый Владик Кайзерек, с которым у них были общие дела на протяжении многих лет. Когда Ярузельский ввел продажу алкоголя с 13 часов, Теофиль Олькевич придумал, как обойти идиотский запрет, за что все алкоголики должны поставить ему памятник. Несмотря на то, что он придумал это в Познани, в баре на Пулвейской, эту идею подхватили и быстро распространили по всей стране. Простой способ, однако нужно быть в теме, чтобы его изобрести.

Заведения открывались рано, а до 13-ти нужно было что-то пить. Теофиль подсказал своему другу, что можно подавать водку в бутылках из-под газировки. На случай неожиданной проверки водку смешивали с напитком. Такой коктейль в стаканах выглядел и пах как газировка.

Вскоре заведения по всей Польше заполнили веселые посетители, заправляющиеся с самого утра гектолитрами напитка со вкусом малины.

Приближаясь к бару, Теофиль надеялся, что директор уже на месте и впустит его до открытия. Ему нужно было сегодня выпить, после дня и ночи, полных переживаний. Утром он приехал в комиссариат в Познани. Он вошел в свой кабинет, нашел в столе остатки припрятанной водки «Балтийской», все выпил и уснул сидя. Очнувшись, он пришел к выводу, что должен как-то скрасить сегодняшнее утро, и пошел на Пулвейскую.

– Что это ты еле ноги таскаешь в моем районе? – вырвал Олькевича из раздумий знакомый голос. Он посмотрел влево, на улицу Цветочную, и увидел идущего в его сторону участкового Качинского.

– Ты уже на работе? А я иду с работы домой. Всю ночь был в Яроцине.

– Не знал, что ты любишь концерты, – удивился участковый.

– Не люблю, я был там по работе. Всю ночь искали одного отморозка, убившего девчонку молотком. Но он сбежал. Сейчас иду домой поспать, но перед этим хочу немного выпить, потому что мне хреново после этой ночи.

Участковый по привычке снял фуражку и почесал лысину. Оба посмотрели в сторону бара, а потом друг на друга. Им не нужно было ничего говорить. Они поняли друг друга без слов. Они пошли вдвоем в известном направлении.

– Надеюсь, директор уже на месте, – сказал Качинский, – потому что я не могу выпивать в форме.

– Должен, в это время он уже пересчитывает бутылки перед открытием. Он нас проведет к себе, – успокоил коллегу Теофиль.

– У меня тоже в горле пересохло, с самого утра бегаю по Рыбаках. Женщины из очереди нашли труп с разбитой головой. Мы уже нашли подозреваемого и отвезли в комиссариат.

– Повезло тебе. А я еще долго буду искать этого придурка с молотком.

– С молотком, говоришь? Ты знаешь, что мой задержанный Мровинский скорее всего убил того мужика молотком?

Олькевич посмотрел на сержанта с улыбкой.

– Что за страна! Если бы мы жили в Америке, люди убивали бы друг друга нормальным оружием, а не всем, что попадется под руку, даже молотками. Черт с ними. Пусть убиваются, мне нужно выпить.

– Это самое прекрасное в нашей работе, – рассмеялся сержант Качинский, похлопав Олькевича по плечу. – Черт с ними.

Они остановились перед заведением. Им не пришлось стучать, потому что директор Кайзерек, заметив их из-за витрины, сразу подошел к двери, чтобы впустить неожиданных, но все же дорогих гостей.

г. Познань

9:50

Воеводский комиссариат в Познани находился на улице Кохановского. В самом центре города. Отсюда было недалеко до вокзалов, железнодорожного и автобусного, а также, что достаточно важно для безопасности страны, до площадки, где проходила Международная Познанская Ярмарка. Это мероприятие имело высокий статус, если речь идет о национальных интересах, так как здесь каждый июнь представляли все лучшее, что произвела отечественная техническая мысль, и чем Народная Польша могла похвастаться на международной арене. Именно здесь менеджеры социалистической экономики могли наладить деловые контакты с представителями загнивающего капитализма, предлагающими свои технологии в обмен на польские товары. На самом деле польская техническая мысль не пользовалась авторитетом на международной арене. Как могло пользоваться спросом оборудование, сделанное из некачественных материалов, а кроме того, сделанное неаккуратно.

Все осознавали низкое качество польской продукции. Польское оборудование быстро ломалось, и его не всегда можно было починить. Потенциальные покупатели с Запада знали, что не стоит покупать в Польше красивые с виду, но сделанные недобросовестно товары. Это не мешало специалистам из разных отраслей приезжать на ярмарку, раз уж социалистическая Польша предоставляла такую возможность. Однако было больше продавцов качественной западной продукции, чем потенциальных покупателей в поисках шедевров социалистической технической мысли. Ярмарка была также возможностью для всех, кто хотел приехать в Польшу, чтобы под прикрытием экономических событий привезти в страну инакомыслие, а нередко идеологически враждебные материалы, которые могли поддержать экстремистское подполье, которое хотело силовым путем уничтожить социалистический строй. К счастью, Служба безопасности не дремала и делала все, чтобы не допустить нежелательные контакты посланцев капиталистических разведок с польскими экстремистами.

Одним из тех, кто на этой ниве добился значительных успехов, был капитан Фабиан Галась. Именно он в прошлом году, выдавая себя за деятеля «Солидарности», арестовал двоих шпионов из ФРГ, которые в роли представителей германского концерна Круппа хотели передать ему два копировальных аппарата для изготовления опасных для ПНР листовок. За эту успешную операцию Галасю было присвоено звание капитана, а от своего начальника он получил талон на большой «Фиат». Однако былые достижения не могли смягчить ярость полковника Вороны, перед которым капитан сейчас стоял, вытянувшись по стойке смирно.

– Я дал вам, капитан, конкретное поручение, а вы мне что рассказываете? Что наш давний сотрудник и информатор не только отказался сотрудничать, но и дал вам в морду? Я чего-то не понимаю. Вы справились с германскими шпионами и не справились с каким-то местным недоумком? – орал полковник хриплым голосом. – Олькевич – наш сотрудник, бывший офицер Службы безопасности, так почему он отказался сотрудничать? Отвечайте, Галась!

– Мне кажется, товарищ полковник, что он перешел на сторону врага. Он больше не наш сторонник, а экстремист в милицейской форме. Нужно проверить, кто его работодатели. Может, врагов в их отделе больше. Судя по тому, что я видел, могу предположить, что они враждебно настроены по отношению к Службе безопасности, а кроме того, к служебным обязанностям, значит, и к социалистическому строю.

Полковник Ворона шлепнулся в кресло и потянулся к бутылке «Полчинянки». Он налил немного минеральной воды в стакан и выпил.

– Что именно он сказал? – спросил еще раз полковник.

– Скажите полковнику Вороне, чтобы он перестал каркать, и чтобы мы все от него отвалили.

Полковник побледнел, услышав оскорбление. Это посмел сказать в его адрес какой-то баран из милиции!

Он посмотрел на висевший на стене слева портрет Феликса Дзержинского в золотой раме. Нарисованную рукой мастера картину он получил от воеводского начальника Службы безопасности в 81-м. Это было дополнение к большому конверту за ликвидацию подпольной типографии, которую устроили в подвале Факультета социальных наук на Шамаревского двое младших научных сотрудников. Операция была проведена блестяще, обоих печатников задержали с поличным, а также конфисковали весь тираж газеты и задержали четверых студентов социологии, которые должны были заняться распространением.

Что сделал бы Феликс Эдмундович на моем месте, подумал полковник, разглядывая хмурое лицо главного чекиста. Он усмехнулся, потому что знал: Феликс приказал бы поставить его к стенке. Но времена меняются. Вражеские элементы могут не бояться расстрела, а жаль.

– Слушайте, Галась, внимательно, что я думаю об этой ситуации, – начал спокойным тоном полковник. – Если кто-то является вражеским элементом, настроенным против социалистического строя, нужно им заняться немедленно, чтобы эта эпидемия не распространилась и не заразила милицейские структуры. Скрытый враг в наших рядах хуже открытого врага. Нужно действовать решительно и уничтожить его раз и навсегда, – решил полковник Ворона.

– Я им займусь, – Галась, задетый за живое поведением Олькевича, с радостью ухватился за слова начальника. Но он его не так понял.

– Галась, на ошибках, допущенных в деле Попелушко, мы кое-чему научились. Так было бы проще, в мешок и в реку. Но когда это всплывет, мы сядем, как Пётровский и Петрушка. Операция в Яроцине, которая должна была стать, как вы выразились, ювелирной работой, с треском провалилась. Неудивительно, что вы хотите отомстить. Но из-за такого тупого барана, как Олькевич, мы не будем мараться. Когда я сказал, что мы его уничтожим, я имел в виду, что мы дадим ему пинка под зад. Когда его уволят из органов, он поймет, что совершил ошибку. В этой стране многое позволено, но никто не может безнаказанно оскорблять Службу безопасности!

10:05

Несмотря на утреннее время, было тепло. Солнце на безоблачном небе предвещало очередной знойный день. Птицы суетились и шумели в ветвях хвойных деревьев. Издали доносился стук дятла, очень резкий на фоне всей этой птичьей какофонии. До дороги на Катовице было достаточно далеко, поэтому звуки живой природы не заглушали посторонние, кроме одного инородного элемента. Это был звук лопаты, размеренно вгрызающейся в песок.

Почва была песчаной и после расчистки верхнего слоя у подножия сосен копать было легко. Лопата вгрызалась в желтую почву как в масло, не встречая даже сопротивления корней деревьев. Несмотря на то, что копать было легко, копавший постоянно останавливался, вытирал пот со лба, оглядывался, как будто ждал, что кто-то из инициаторов этого занятия скажет ему остановиться. Сразу было видно, что эта работа ему не по душе, да и кому понравилось бы копать собственную могилу?

А главный инициатор стоял в пяти метрах от него и курил сигарету. Рядом стоял второй и держал в руках красивый, блестящий и еще пахнущий смазкой автомат Калашникова. Ствол был направлен вниз, однако, когда он переставал копать, чтобы посмотреть на своих обидчиков, человек с автоматом направлял на него ствол, и он продолжал копать.

Кароль подумал, что сегодня ему не везет. Его провели как ребенка, и из-за собственной глупости он стоял сейчас в этой песчаной могиле. Он не знал, на что нарывается. Он поверил своему племяннику Домагале, что это плевое дело и никто ничего не поймет. Он всего лишь должен был договориться о встрече со своим знакомым Тунё. Помурыжить его немного и в конце концов согласиться на все условия, без разницы. Главное, чтобы разговор закончился в определенное время.

За это ему обещали заплатить сто долларов. Столько денег ни за что, думал Кароль. Если бы не согласился, был бы дураком. Доллары на улице не валяются!

Он охотно согласился, не вникая в суть дела. Подробности он узнал, когда пришел в «Адрию».

Среди его знакомых, валютчиков и торговцев, мгновенно разлетелась невероятная новость. Все говорили только об одном, потому что это была мировая сенсация.

– Что слышно в нашей песочнице? – спросил он Эдди Барахольщика, присаживаясь за столик. Бородатый кучерявый Эдди был похож на пивную бочку, случайно кем-то оставленную на маленьком стульчике. Свое прозвище он, как и Кароль, получил из-за товара, который продавал. Раз в неделю он ездил на экскурсию в Стамбул и привозил оттуда огромные баулы, до отказа набитые вареными джинсами, куртками и модными в последнее время турецкими свитерами. Благодаря этому у него была квартира в доме на Космонавтов, небольшой «Фиат» цвета yellow bahama и прозвище.

Эдди посмотрел на Кароля Велика взглядом, замутненным тремя бутылками «Балтийской», и радостно улыбнулся, узнав коллегу с рынка.

– Ты не поверишь, что я тебе расскажу. Все на ушах стоят. Но сначала выпей.

Он налил водки из бутылки в стакан и подвинул в сторону товарища. Тот быстро выпил, потому что его разбирало любопытство. Не каждый день случается сенсация, всколыхнувшая все сообщество. Кароль почувствовал, что произошло нечто невероятное, как только переступил порог ресторана, так как все его знакомые, обычно апатично выпивающие водку, что-то оживленно обсуждали.

– Тунё Клык, курьер Толстого Ричи, получил по голове на остановке, а бандиты отобрали всю дневную выручку.

– Блядь!

– Блядь? Я бы сказал ёб твою мать или еще хуже.

– Еще хуже, – повторил эхом Кароль.

– Хуже, конечно, хуже, – посмотрел Эдди на побледневшего товарища, почесал голову и рассмеялся.

– Как можно быть такими идиотами, – сказал он, смеясь до слез. – Кому могло прийти в голову украсть деньги Толстого Ричи? Он их из-под земли достанет и накажет, чтобы другим неповадно было.

– Что ты говоришь? – До Кароля дошла страшная правда о предприятии, в котором он принял участие. Как он мог в такое вляпаться. За сто долларов, которые сейчас лежали в его кошельке, он добровольно положил голову на плаху. А Тунё Клык должен впасть в кому, чтобы не сообразить, для чего Каролю понадобилось его задерживать.

– Ричи не простит. Он найдет этих идиотов. Для него это дело чести… Нужно быть совсем безмозглым, чтобы так нарываться…

– Для меня это дело чести, – сказал Ричи, посмотрев сверху вниз на Кароля Велика, стоявшего в выкопанной яме.

Каролю ситуация, в которой он оказался, казалась абсурдной. Ему казалось, что это дурной сон, что это все происходит не с ним. Но это происходило наяву. Он злился на людей, которые вывезли его из Познани в лес, а он не был в состоянии сопротивляться.

Однако больше всего он злился на себя за то, что его так легко заманили. Он был на своем обычном месте на рынке. Он чувствовал себя в безопасности, потому что знал, что здесь его никто не тронет. Кроме того, он был уверен, что люди Толстого Ричи не станут сразу его искать, а сначала займутся поиском напавших на Тунё. Он не почувствовал подвоха, когда высокий, спортивного телосложения мужчина в бежевом пиджаке сделал ему предложение. Клиент сказал, что в багажнике его машины лежит велосипед из ФРГ, и он хочет его продать. Кароль сразу согласился пойти на стоянку, чтобы посмотреть товар. Но когда они подошли к синей машине, оказалось, что нет никакого велосипеда. А есть пистолет в руке этого клиента. Кароль даже пискнуть не успел. Спустя несколько секунд он уже сидел на переднем сиденье, прикованный наручниками к дверце.

– Сам понимаешь, – продолжал Ричи, – что у меня нет желания заниматься ерундой. Я знаю все о твоей роли в нападении на Тунё. Будь так добр, расскажи мне подробно, что произошло, и кому пришла в голову эта гениальная идея.

– Шеф, может пальнуть ему в колено, быстрее заговорит?

– Спокойно, Влад, он все расскажет.

– Одна пулька в колено не помешает. Язык сразу развяжется.

– У тебя в руках автомат. Выпустишь очередь, сам знаешь, что будет.

– Я никогда раньше не стрелял из автомата.

– Как это не стрелял? Чем ты занимался в армии?

– Я служил в роте почетного караула.

– Вот видишь, – Ричи прервал разговор с Владом и посмотрел на трясущегося как осиновый лист Кароля. – С кем приходится работать. Влад даже не знает, как обращаться с автоматом.

10:10

Дверь была старой, довоенной, сделанной из массива дерева, не то, что нынешние в многоэтажках, сделанные из дрянной фанеры. Нынешние можно было выбить ударом ноги. Мариуш вспомнил, как однажды его отец, вернувшись с работы, заявил, что входная дверь в их квартиру ни на что не годится и нужно обить ее сосновыми панелями. Хорошо бы укрепить листовым металлом, потому что деревянные панели непрочные. Но металл невозможно достать, а панели он где-нибудь раздобудет, тем более у одного его знакомого были связи в столярной мастерской – объяснял отец Мариушу. Он завел этот разговор из-за происшествия в одной из «зеленых досок» на ул. Рузвельта, где воры ограбили восемь квартир. «Зеленые доски» – так жители Пилы называли новостройки, стены которых были выложены зеленой керамической плиткой.

Эти восемь квартир ограбили в течение нескольких часов. Преступники даже не использовали ключи. Все двери выбили ногой, и этого оказалось достаточно для тонкой фанеры. Самое интересное, что никто из соседей ничего не слышал. Это значит, что удары не были сильными, а двери держались на честном слове.

Отец критично посмотрел на дверь в их квартиру и принял решение. Как только раздобуду панели, сразу все сделаем.

Но не раздобыл. Дверь в квартире родителей Мариуша не дождалась модернизации, потому что знакомый отца не смог договориться насчет сосновых досок. А вот дверь, перед которой сейчас стоял Мариуш, не нужно было укреплять. Солидная довоенная работа, подумал он, постучав по шероховатой поверхности, от которой отслаивалась коричневая масляная краска. Хорошо бы ее покрасить и вернуть ей былой блеск, оценил он по-хозяйски. Он не был владельцем квартиры, но в свое время часто здесь бывал.

Он постучал еще раз и тогда услышал какое-то движение, доносившееся изнутри.

Стоит починить звонок. Он посмотрел на черную пластмассовую кнопку слева. Насколько он помнит, он никогда не работал.

– Сейчас, уже иду. – Он услышал голос из-за двери, и сердце забилось сильнее. Дорота была дома.

Они не виделись почти год. В последний раз они встретились незадолго до его отъезда в школу в Щитно. Сначала они регулярно переписывались, но потом ответы из Познани стали приходить все реже, а тон писем девушки стал сухим, лишенным прежней симпатии. У Мариуша сложилось впечатление, что ей больше не нужны эти отношения, хоть она открыто этого не говорила… Он перестал писать, считая, что она поймет и передумает. Но она, по-видимому, не поняла, потому что совсем перестала писать. Наверное, она с кем-то познакомилась, думал он, а их отношения изначально были обречены на провал. Он анализировал прошлое, стараясь понять ее поведение и одновременно оправдать ее. Как он ни старался, все сводилось к одному слову: милиция. Хоть она с самого начала знала, что он милиционер, однако это ей мешало. Она была студенткой, вращавшейся в кругах объявленного вне закона Независимого союза студентов, а он был милиционером, когда-то служившим в моторизованных отрядах. Классический мезальянс в унылой ПНР-овской реальности. У этих отношений не было шанса с самого начала, но несмотря на это, и он, и она, не хотели в это верить. Лишь когда их разделили сотни километров, она первая сдалась. А потом Мариуш признал поражение и решил, что не будет навязываться. В последнем письме он написал о погоде и легкой простуде. Он не решился на более интимное содержание после нескольких равнодушных писем, которые получил от нее. Он еще надеялся, что ответ придет. Но ждал напрасно. Дежурный регулярно приносил письма от родителей, иногда от сестры, но письма в желтом конверте, купленном на Пулвейской, не было.

Только сейчас, когда он возвращался в Познань в этом маленьком вонючем «Фиате», заваленном мешками с соломой, он подумал, что если судьба направляет его к этому дому, он может зайти к ней и поговорить. Умом он понимал, что надеяться не на что, но сердце подсказывало другое. Когда он вышел из машины, он оставил Залевского на Пулвейской, предложив самостоятельно прогуляться по этой интересной улице. Он обещал, что как только решит свои дела, он вернется, и они вместе поедут в казарму на Таборной, где им выделили койки.

Он постучал еще раз, хоть услышал четкие шаги за дверью.

Заскрежетал замок, дверь открылась на длину цепочки. В проеме появилась голова с гладко зачесанными светлыми волосами и большими зелеными глазами. На лице девушки появилось удивление, которое вскоре сменилось неуверенной улыбкой.

– Привет, Дорота, – сказал он слишком громко и с преувеличенной радостью. Он старался скрыть беспокойство.

– Это ты? – сказала девушка. – Я не знала, что ты приедешь.

– Я тоже не знал. Я случайно оказался в Познани. Я даже не знал, что буду рядом, но так вышло, что я оказался на Рыбаках, поэтому решил зайти и спросить, как у тебя дела.

Дорота молча открыла дверь шире. Цепочка зазвенела и упала вниз, ударившись о деревянный косяк.

На ней было красное платье. Она не успела обуться, поэтому была босой.

– Я могу войти? – спросил он, собираясь переступить порог. Но чтобы это сделать, ему пришлось бы сбить ее с ног, потому что она стояла в проходе. Скрестив руки на груди, она подняла голову и посмотрела на него своими зелеными глазами, которые он хорошо запомнил еще с первой встречи.

– Знаешь, я не ожидала, что ты приедешь.

Он сделал шаг назад, только сейчас заметив, что она говорит каким-то странным голосом. Как будто она его боится. Они молча смотрели друг на друга. Она, вглядываясь в его лицо, он, медленно опуская глаза от груди до босых ног. Он понял, что на ней нет белья. Она только что встала и быстро надела платье, подумал он.

– Я не знала, что ты приедешь… – повторила она, как будто этим хотела на что-то намекнуть.

В этот момент из комнаты, которая была спальней Дороты, о чем он знал, вышел какой-то парень приблизительно его возраста. На нем были только спортивные брюки. Бородатый, на носу очки, а его длинные кучерявые волосы были растрепаны и сегодня еще не встречались с расческой.

– Что случилось, Дорота? – спросил растрепанный парень, поправляя очки, сползшие на кончик носа.

Она отвернулась в замешательстве, а потом опустила голову вниз, как будто хотела найти на полу какую-то подсказку.

– Я не знала, что ты приедешь… – повторила она в очередной раз.

Мариуш до крови прикусил губу, молча отвернулся и медленно стал спускаться вниз по лестнице.

Я дебил, подумал он, а старые деревянные ступеньки как будто вторили его мыслям и скрипели в такт его шагов: де-бил, де-бил…

Витя Залевский сидел на скамейке и ел мороженое «Бамбино», которое купил в соседнем ларьке. Это был шоколадный пломбир на палочке.

Мариуш заметил товарища, как только вышел из подъезда. Он быстро подошел и молча сел рядом.

– Решил свои дела? – спросил Витя без особого интереса, потому что на самом деле его интересовали две красивые девчонки в мини-юбках, сидевшие на скамейке рядом.

– В жопу все…

– В жопу туалетную бумагу, а все еще впереди, – ответил Залевский, не спуская глаз с девушек, которые давно заметили заинтересовавшегося ими соседа и только притворялись, что заняты друг другом…

Мариуш хотел что-то сказать, но Залевский как раз наладил зрительный контакт с сидевшей ближе к нему девушкой, поэтому быстро встал и сел на соседнюю скамейку.

Он убедил обеих девушек пойти с ним на пиво за две минуты. Расстроенному Мариушу пришлось присоединиться к веселой компании. Что ему оставалось делать? Он мог пойти с ними или поехать в казарму и провести остаток дня в койке, убиваясь от избытка чувств. Они пошли по Пулвейской. До ближайшего бара было всего сто метров.

10:15

Кароль сначала посмотрел на дуло автомата, которое Влад наставил на него. С этим лучше не связываться. Он понимал, что его единственный шанс – это Ричи. Он посмотрел на него умоляюще и всхлипнул, надеясь вызвать жалость к себе.

– Господи, я ведь ничего не знаю, клянусь. Ничего. Как я могу быть связан с нападением? Я продаю велосипеды и ни во что не вмешиваюсь.

– Ты оскорбляешь мои умственные способности, – сказал Ричи ледяным тоном.

Влад, услышав эти слова, перезарядил автомат.

Резкий металлический звук заставил Кароля сжаться, а из глаз полились слезы. Он хотел рассказать все, что знал, но что-то не то сказал. Он понял, что у него остался последний шанс, а Ричи, как оказалось, не любит неточных ответов на свои вопросы.

– Ричи, поверь мне. Но я догадываюсь, о чем идет речь. Я все скажу.

Легкий ветерок пробежал по верхушкам деревьев. Дятел подлетел ближе, потому что стук послышался почти над их головами. Ричи с любопытством посмотрел вверх. Он заметил красное пятно на голове птицы.

– Мой племянник по материнской линии, которого зовут Весек Домагала, пришел ко мне на прошлой неделе. Кажется, в воскресенье. Мы пошли выпить пива на Вроцлавскую, потому что это недалеко от моего дома. Я на Машталерской живу. А он живет на Рыбаках. К Дуде на Стрелецкой тоже недалеко, но там не было пива, и мы пошли на Вроцлавскую, потому что там продают пиво в бутылках, если нет разливного.

– Не рассказывай мне о пиве. Ближе к делу, – прервал его Ричи.

– Я по делу. Мы пошли выпить пива, и тогда этот недоумок сделал мне предложение. Речи не было о нападении. Он меня спросил, хочу ли я заработать сто баксов. Я ответил, что хочу, кто бы отказался. Он мне сказал, что я могу заработать сотню за час. Нужно только договориться о встрече с Тунё в определенное время и поговорить с ним подольше, чтобы он позже ушел из ресторана. Я тогда спросил его, какой в этом смысл, то есть в чем подвох. А Домагала сказал, что нет никакого подвоха. Я поговорю с Тунё и в тот же день получу деньги.

– И это не показалось тебе подозрительным? – спросил Ричи.

– Он мне сказал, что хочет купить рядом с «Певексом» большую сумму у одного валютчика и не хочет, чтобы об этом узнал Тунё, потому что этот человек хочет ему продать доллары дешевле, по государственному курсу, а Тунё не согласился бы на такой курс, у него другие указания на этот счет.

– Он продал бы доллары по цене ниже цены покупки? – удивился Ричи.

Он нахмурил брови, покачал головой, посмотрел на Влада, а потом громко рассмеялся. Влад тоже рассмеялся, потрясая автоматом. Кароль растерянно смотрел на них, ничего не понимая.

– Ты слышал, Влад, что он сказал? Это самое тупое объяснение из всех возможных. Он хорошо притворяется или он на самом деле дебил.

Я дебил, подумал Кароль.

– Какая разница, Ричи, грохнем его, – предложил Влад.

– Подожди, Влад! – остановил его Ричи. Он посмотрел на Кароля, нахмурив брови.

– Где живет Домагала?

– Рыбаки, 14, квартира 7.

– Точно?

– Могу поклясться.

Грубинский посмотрел на Влада и кивнул головой.

Тот быстро подошел к краю ямы и ударил Кароля ногой в лицо. Тот потерял равновесие и упал на землю.

Кароль услышал, как Влад перезаряжает автомат. Ему был хорошо знаком этот звук, потому что он два года служил в Валче. В этой части, которую солдаты называли цирком из-за постоянной боевой готовности, случалось, что ему приходилось много раз за день заряжать и разряжать свой калаш. Этот ужасный звук не раз снился ему по ночам. Сейчас он провожал его в последний путь. Он подумал, что мог бы сказать этому идиоту с автоматом в руках, как стрелять одиночными, потому что ему не очень-то хотелось выглядеть как тот пьяный парень из его роты, выползший на стрельбище во время учений. Серия, выпущенная из Калашникова, почти перерезала его пополам, выпустив наружу все внутренности. Но Кароль решил, что это ничего не изменит, какая разница, в каком виде он попадет в ад.

Он успел подумать о том, что на следующий день он должен был забрать в магазине пять новых складных велосипедов «Сокол» из «Ромета» в Быдгоще…

Прогремел выстрел, а потом наступила тишина. Даже дятел перестал стучать по дереву.

Выстрелил одиночным, подумал Кароль, и сразу почувствовал, что нервы не выдержали.

Минуту он лежал неподвижно, привыкая к сложившейся ситуации. И вдруг как гром с ясного неба до него дошло. Если я наложил в штаны, значит, я живой! Этот придурок промазал. Нужно лежать и притворяться мертвым, может, он не выстрелит во второй раз.

Действительно, никто не выстрелил. Но он испугался, не закопают ли его живьем. Он задумался, что лучше: пуля и мгновенная смерть или хотя бы призрачная возможность выбраться из могилы. Вскоре он услышал звук двигателя. Автомобиль медленно покатился, и вскоре наступила тишина, прерываемая лишь размеренным стуком, потому что дятел вновь принялся за работу.

10:30

В это время в субботу на ул. Кохановского в Познани было спокойно. Редкие автомобили – «Фиаты», «Полонезы» и грузовые «Жуки» – проезжали то в одну, то в другую сторону, чтобы исчезнуть за поворотом, вниз по Познанской или вверх по Домбровского. Водитель бордового «Вартбурга», выехавший на большой скорости на Кохановского, не заметил подъезжавший со стороны Садов трамвай № 2 и едва не попал под колеса. К счастью, он успел нажать на тормоз, и ГДР-овское чудо техники с визгом остановилось посреди проезжей части. Водитель трамвая, не успевший среагировать, потому что заметил автомобиль в последнюю секунду, вытер пот со лба и только потом затормозил, чтобы остановиться на остановке у Нового театра.

Что за идиоты ездят по нашим улицам. Гаишники должны за такое вождение отбирать права пожизненно, подумал майор Мартинковский, ставший невольным свидетелем происшествия. «Вартбург» быстро пересек улицу и скрылся на перекрестке Рузвельта, провожаемый злобным взглядом водителя трамвая.

PIR 54-95, запомнил майор госномер. Он не собирался сообщать ГАИ о нарушителе из Пилы. Он запомнил номера, потому что у него была такая привычка – запоминать детали происходящего. На работе это было полезно, но в повседневной жизни иногда утомительно. Он запоминал мельчайшие расходы домашнего бюджета, в том числе цены. Поэтому жена часто жаловалась, что в их жизни не хватает спонтанности, взять хотя бы покупки, потому что Фред считал каждый грош и анализировал расходы. Только после точных расчетов он решал, что они могут себе позволить в этом месяце. И это не было связано с великопольской экономностью, а с холодной расчетливостью человека, чей ум, как компьютер «Одер 1305», был настроен на анализ данных.

У майора Мартинковского сегодня был выходной. Однако ему нечем было заняться дома, потому что жена с сыном поехали отдыхать на море. Фред тоже хотел поехать, но ему пришлось остаться в Познани. Все из-за убийства в Яроцине, которым занялись его люди. Он не мог бросить это дело. Нужно было все подготовить, продумать действия, дать указания сотрудникам. Он был начальником отдела, поэтому должен был сам решить организационные вопросы. Он считал, что это займет день, максимум два, при удачном стечении обстоятельств он сможет сесть на поезд до Колобжега во вторник. Сегодня утром он посадил родных в «Полонез» и дрожащими руками отдал жене ключи и техпаспорт. Он немного опасался, что Гражина, будучи неопытным водителем и совсем не умея парковаться, может, не дай Бог, поцарапать или помять машину на стоянке санатория «Чайка» в Колобжеге. О побитых фарах он даже думать не хотел. Если она их разобьет, ему придется ездить с разбитыми, потому что новых запчастей в «Польмосбыте» не было уже несколько месяцев. Но что поделать? Путевка давно куплена, и от нее нельзя отказаться. Провожая семью, он обещал, что присоединится к ним как можно скорее. Он был уверен, что сможет. Однако предварительно собранная информация указывала на то, что расследование может затянуться. Поиски убийцы в многотысячной толпе участников яроцинского фестиваля напоминали поиски иголки в стоге сена. Однако майор надеялся, что они найдут эту иголку, учитывая тот факт, что за дело взялся его давний друг Мирек Бродяк.

Бродяк был хорошим следователем, умел рассуждать логически и связывать воедино все элементы, которые на первый взгляд не имели друг с другом ничего общего. Расследование в его руках гарантировало успех.

Был еще молодой Блашковский, который с 86-го работал в их отделе. Этот парень меня обязательно порадует, думал Мартинковский. Он уже участвовал в двух важных делах: «Охотника за головами» и «Отрезанных рук». Стоит признать, что в обоих случаях он помог найти преступника. У него было милицейское чутье, неудивительно, что Бродяк решил его привлечь еще раз.

Майор остановился на минуту перед ступеньками, ведущими в комиссариат. Он кивнул головой дежурному в форме с автоматом, заброшенным за плечо, поприветствовавшему его по уставу, а потом направился к двери.

– Как дела? – спросил он лейтенанта, сидевшего в дежурке за стеклом.

– Все в порядке, товарищ майор, – ответил тот, улыбнувшись.

– Кто сегодня работает? – спросил он, ожидая, пока его фамилию внесут в журнал и выдадут ему ключи от кабинета.

– Как обычно по субботам, тишина и спокойствие, товарищ майор. В вашем отделе сегодня дежурит старший лейтенант Адамский, а старший лейтенант Бродяк приехал час назад. Сказал, что должен подготовить бумаги на понедельник.

– Прекрасно, – обрадовался майор. Бродяк в комиссариате – это хорошая новость. Это значит, что вместе они смогут подготовить все на понедельник, а сейчас Мирек подробно расскажет о событиях в Яроцине. Правда, они уже разговаривали по телефону. Бродяк позвонил ему домой, как только вернулся в Познань. Он сказал, что постарается все написать и оставить бумаги на столе. Майор был уверен, что Бродяк составит служебную записку и уйдет домой, но тот задержался. Значит, сможет рассказать все в мельчайших подробностях.

Войдя в кабинет, в котором вместе с Бродяком работал Олькевич, майор убедился, что у Мирека сегодня, по-видимому, даже слишком много времени. Он сидел за столом, как всегда заваленным бумагами на грани приличия. Серые папки, какие-то записки и старые газеты были свалены в кучи, между которыми милиционер втиснул свои ноги в импортных кроссовках. В зубах он держал незаженную сигарету. Развалившись в кресле, он читал книгу небольших размеров. Наверное, она была интересной, потому что старший лейтенант громко смеялся, как будто читал свежий номер журнала «Шпильки». Увлеченный чтением, он даже не заметил, когда вошел начальник.

– Над чем смеешься? – спросил Мартинковский, приблизившись к столу.

Бродяк посмотрел на майора и тыльной стороной ладони вытер слезы.

– Ты не поверишь, Фред. Я читаю детективный роман.

– Не знал, что ты умеешь читать, – пошутил Мартинковский.

– Если ты умеешь писать, я должен уметь читать. Мы же милиционеры, – ответил старший лейтенант, намекая на известный анекдот.

– Я думал, ты разглядываешь картинки в комиксах, а ты читаешь профессиональную литературу. Вот так сюрприз. – Майор взял в руки книгу, которую Бродяк положил на стол.

– Ежи Эдигей «Убийства в алфавитном порядке». Ищешь вдохновения для своего расследования?

– Никакого вдохновения. Это книга для идиотов. Поэтому я ее читаю. Ты тоже обязательно прочитай. Я такого еще не видел.

– Настолько затягивает?

– Затягивает? Это просто бред. У этого писателя нет ни малейшего понятия о нашей работе. Представь себе, в маленьком городе мужик убивает людей в алфавитном порядке. Фамилия первого трупа начинается на А, второго на Б и т.д. И городской комиссариат в этом городе ведет расследование, а воеводский не хочет им помогать, потому что им не хватает людей…

Представь себе, что в нашем Стеншеве орудует серийный убийца, а мы им говорим, что они сами должны разобраться с этим делом. Самое смешное, что местный комиссар пишет письмо в воеводский комиссариат с просьбой, а они ему пишут в ответ, что не помогут. Как в девятнадцатом веке. Они не звонят по телефону, не пользуются телетайпом. Они пишут письма, а в это время маньяк убивает людей…

Мартинковский уселся в кресле, где обычно сидел Олькевич. На его столе в отличие от стола Бродяка не было следов бурной деятельности. Теофиль не держал у себя никаких бумаг. Он не любил бумажную работу, и все составленные протоколы сразу отправлялись из кабинета в соответствующие подразделения.

– Действительно как-то странно. Мы бы приехали уже после первого трупа, – сказал Мартинковский.

– В этой книге воеводский комиссариат даже отказывается прислать криминалистов.

– Значит, там работают какие-то саботажники.

– Саботажник – этот писатель. Когда люди читают такую ерунду, они думаю, что в милиции работают идиоты.

– А это не так?

– Парочка, конечно, найдется, – согласился старший лейтенант.

– Идиотов везде хватает. Слава Богу, в уголовных делах мы как-то справляемся. Правда в том, что тот, кто издает такие книги, считает, что помогает нам, но это не так. И все это издается огромными тиражами.

Бродяк открыл роман на первой странице. Там были выходные данные.

– Сто тысяч экземпляров. Значит, это прочитает как минимум вдвое больше людей. И все они решат, что милиция не справляется со своей работой.

– Но они решат, что милиционеры красиво изъясняются. Все сплошь вежливые и галантные, а самое крепкое выражение, которое они употребляют, это «черт побери».

– Ты читал эту книгу? – удивился старший лейтенант.

– Нет, но когда-то мне в руки попался «Чемодан с миллионами» Эдигея. До конца не дочитал, потому что не люблю фантастику.

– Хочешь почитать хороший детективный роман, могу посоветовать Чандлера.

– Шутишь? Я давно прочитал все, что было издано. Филипп Марлоу – мой друг. Мы вместе пережили будни в Щитно.

– Извини, не подумал.

– И я не думал, что ты уже перерос комикс «Титус, Ромек и А’Томек».

– Ну что ты, Фред, из такого не вырастают. Это лучшее развлечение, кроме водки, конечно…

– Раз уж мы заговорили о развлечениях, может, расскажешь, как вы развлекались в Яроцине, – сменил тему разговора майор.

– Веселья было много. Убийство, а до этого скорее всего групповое изнасилование. Мы задержали говнюков, изнасиловавших девушку. Но мы не уверены, что насильники совершили убийство. Одно мы знаем точно: они за решеткой, а на основании полученных нами сведений прокуратура выдаст санкцию на арест еще на три месяца. Это значит, что у нас будут три месяца, чтобы спокойно заниматься делом. Жито сможет доложить комитету партии, что у нас все под контролем. Задержанных вызовем в понедельник на очередной допрос и еще немного помурыжим. Их всего трое. Двое уже признались в изнасиловании. Третий не признается, а четвертый, который их сдал и в этом не участвовал, отпущен домой, но он должен прийти в понедельник. В общем, улов неплохой.

– Почему ты думаешь, что среди насильников нет убийцы?

– Девушку убили чем-то вроде молотка. И мне кажется, что мы должны искать парня с молотком. Самое смешное, что похожего человека почти задержал Теофиль. Он забрал у него молоток и отпустил.

– Твою мать! – выругался Мартинковский.

– Я тоже так подумал. Но у нас есть молоток и описание преступника. Начнем поиски в понедельник. Это вопрос времени, так как нам многое известно.

Майор Мартинковский поднялся с кресла и подошел к окну. Он распахнул его шире, чтобы впустить больше воздуха. В кабинет ворвалась горячая волна вперемешку с выхлопными газами. Внизу стоял «Стар» с включенным двигателем для перевозки арестантов. Пришлось закрыть окно.

– Значит до понедельника все будет спокойно. Можешь дочитать увлекательную книгу. – Сказав это, Мартинковский постучал пальцем по обложке детективного романа.

– Шутишь. Я уже наржался. Теперь можно пойти выпить.

– Если Мажена тебе разрешит.

– Спокойно, начальник, она поехала на море на прошлой неделе.

– А куда она поехала? Я как раз сегодня посадил Гражину и Филиппа в машину и отправил в Колобжег.

– Мажена получила путевку от кооператива «Сполем» в Хлопах.

– Может, встретимся где-нибудь в Колобжеге, потому что я поеду туда во вторник. Я должен был поехать сегодня, но вы мне подсунули убийство. А ты не собираешься ее навестить?

– А ты как думаешь? – улыбнулся Бродяк. – Я добровольно откажусь от двух недель тишины и спокойствия? Я лучше останусь в Познани. Если ты остался без своего надзирателя, может, сходим на пиво и обсудим свои дела?

Фред Мартинковский посмотрел на Бродяка, а потом на часы. Было еще рано, а у него не было никаких планов на сегодня. Правда, он думал о том, чтобы вечером погонять мяч на стадионе «Олимпия». Но в конце концов до шести было еще много времени.

10:35

Он сразу понял, что здесь нельзя заказать пиво. В баре было пусто. Были заняты всего два столика. За ними сидели грустные граждане нетоварного вида, смотревшие куда-то вперед мутным взглядом. Один, сидевший ближе к двери, уставился в висевшую на стене картину. Это была необрамленная рамой картинка, вырезанная из коробки «Гопланы». На ней были пять котят в плетеной корзинке. Поклонник кондитерского искусства оторвал взгляд от «картины» и посмотрел на дверь, в проеме которой появились две девушки и двое парней. Он едва на них взглянул и вернулся в мир котиков. Второй посетитель не обращал внимания на происходящее. Он смотрел в окно. Погруженный в собственные мысли, он, наверное, ждал, когда бармен начнет продавать пиво. Как бывалые посетители, они знали, что пиво не закончилось. То, что его не продают, не имеет ничего общего с временными трудностями на рынке. В этом баре пиво не продавали, потому что так решил владелец. У него здесь была неограниченная власть, и если он не хотел продавать, то не продавал. И ничего нельзя было с этим поделать. Владик Кайзерек не продавал пиво, потому что знал, что в это время невыгодно открывать бочки, ведь большинство выпивох сейчас сидит в соседних барах на Стрелецкой и Вроцлавской. Там пиво наливали с самого утра. Плохая стратегия, говорил Кайзерек своим близким друзьям. Он считал, что другие владельцы баров понятия не имеют о стратегии продаж. Они продавали пиво с утра, а после обеда уже нечего было продавать. Пиво расходилось мгновенно, а поставки приходили раз в два – три дня. Это небольшое количество можно было продать за несколько часов, а потом сидеть без дела и ждать следующей поставки. Кайзерек продавал пиво после обеда и всего два часа. Потом он закрывал кран. Благодаря этому у него было пиво каждый день. Любители пива со всей округи приходили каждый день ближе к обеду. Они пили, пока не был исчерпан лимит, а потом заказывали водку. Гениальный стратег смог завлечь всех алкоголиков к себе, а его доходы в несколько раз превышали доходы конкурентов. Когда-то широта мышления Кайзерека вкупе с творческим подходом Олькевича позволила продавать алкоголь в бутылках с самого утра. Однако такой коктейль могли заказать только знакомые, не стоило рисковать лицензией ради какой-то пьяни. Сегодня в баре сидели двое знакомых Кайзерека, но они не могли рассчитывать на фруктовый напиток. Это были алкоголики с низким социальным статусом в иерархии посетителей бара. Они выпивали каждый день, но не за свой счет. Своих денег у них не было, а выпить хотелось. Когда стартовала продажа, оба начинали свою общественную работу в баре. Они ходили от столика к столику, подгоняя посетителей, чтобы они быстрее допивали пиво. Как только кто-то из посетителей опорожнял кружку, они, зоркие как орлы, быстро хватали ее и относили в умывальник, наполненный мутной водой. Кайзерек быстро вытаскивал ополоснутую таким образом кружку и наливал в нее пиво. Нужно было поддерживать темп продажи. В баре стояла длинная очередь желающих выпить, а кружек было не больше сотни. Поэтому посетители, заказавшие пиво в числе первых, должны были выпить его как можно скорее и вернуться в очередь за следующей порцией. Но не было такой возможности, чтобы стоять в очереди с пустой кружкой. За это время кружка должна была обслужить двух – трех клиентов. Что самое интересное, никто не возмущался таким раскладом. Случалось, что ожидающие сами подсказывали волонтерам, за каким столиком засиделись. На самом деле им не нужно было говорить, кого атаковать. Они знали, что от того, как они справятся с доставкой кружек, зависит оценка их труда. Их, конечно, оценивал Кайзерек, который за помощь в организации процесса бесплатно угощал их пивом. Время от времени они могли рассчитывать на одно бесплатное пиво. Принцип был простой – принесешь девятнадцать пустых кружек, в двадцатую налью тебе. Этот эффективный способ обеспечивал бесперебойное поступление пустых кружек в умывальник с каплей моющего средства «Людвик». Сейчас двое помощников спокойно ждали начала продажи и ни один из них ни за что не покинул бы стратегическое место в баре. На такую работу нашлось бы много желающих. Если кто-то из них не появится на своем месте в нужное время, это место сразу займут другие. Единственная проблема – это время, когда Кайзерек начинал продавать пиво. Иногда в одиннадцать, иногда в двенадцать, а случалось, только после четырнадцати. Поэтому оба его помощника предпочитали занять свой пост сразу после открытия, чтобы случайно не выпасть из процесса.

Двое молодых мужчин с двумя девушками не представляли для них опасности. Достаточно было мимолетного взгляда, чтобы понять, что ни один из них не претендует на должность волонтера во время сегодняшней продажи пива. Неудивительно, что оба бывалых посетителя, отметив факт прибытия новых клиентов, сразу вернулись к своим прежним занятиям.

– Здесь мы пива не выпьем, – сказал Витя Залевский, окинув взглядом безлюдный бар.

– А газировку здесь продают? – спросила блондинка в красной мини-юбке.

– Можно заказать газировку, – поддержала ее подруга, брюнетка с волосами до пояса. – Сегодня так жарко, что после мороженого хочется пить, мне как-то нехорошо, – объяснила она. Залевский посмотрел на Мариуша, молча стоявшего за девушками.

– Мариуш, отведи девушек к столику, а я проверю, что продают в этом кабаке. – Сказав это, Залевский направился к барной стойке.

Компания заняла столик у окна.

Спустя минуту Витя присоединился к ним с четырьмя бутылками красного напитка. Он поставил их на стол и сразу объяснил:

– Стаканов нет. Бармен хотел дать мне кружки, но как бы это выглядело, если бы мы пили газировку из пивных кружек.

– Действительно глупо, – поддержала его брюнетка, которая по всей видимости понравилась Залевскому, потому что он схватил стул и поставил его рядом с ней.

– А вы сами откуда? Местные или проездом в Познани? – спросил Витя.

– Мы из Познани. Из Вильды, – ответила девушка, к которой Залевский придвинулся слишком близко. – Мы уже сдали экзамены, и сейчас у нас каникулы. А после каникул пойдем на работу.

– Так вы уже получили профессию, – обрадовался Витя. – Можно узнать какую?

– Продавец-кладовщик, – ответила Камилла, которая при таком раскладе должна была достаться Мариушу.

А он не проявлял к ней никакого интереса. На что не могла пожаловаться брюнетка, вскоре почувствовавшая, что Залевский положил руку ей на колено. По-видимому ей это не мешало, потому что она продолжала разговор как ни в чем не бывало.

– Меня распределили в Воеводское торговое предприятие, я буду работать в продуктовом магазине в Ратайях, а Камилла, – она кивнула головой в сторону подруги, – получила распределение в магазин одежды в Окронгляке.

– Значит, не надорвешься, – наконец отозвался Мариуш, все это время думавший о случившемся в квартире уже бывшей девушки.

– Почему нет? – рассмеялась блондинка. – Работы всегда много. В продаже почти ничего нет, но на складе совсем другое дело. Товар сначала попадает к продавцам, они выбирают лучшие вещи и покупают их, а остальное попадает в магазин. Знаешь, сколько на этом можно заработать? Это как вторая зарплата, если продать вещи на Лазаревском рынке. Но сначала сложно. Пока ты не в штате, а только на практике, эти стервы не подпускают к товару. Но потом это будет настоящая эльдорада.

– Эльдорадо, – поправил ее Блашковский.

– Я и говорю, не работа, а мечта. Доминике хуже, на молочке она далеко не продвинется…

Темноволосая Доминика не услышала этого замечания, занятая тем, что шептал ей на ухо Залевский. Было заметно, что оба в хорошем настроении, потому что рука парня с колена переместилась на бедро.

– А вы где работаете? – спросила Мариуша Камилла.

– Мы еще учимся.

– Такие взрослые и еще учитесь? Не жалко времени?

– Нет, нужно окончить учебку, прежде чем пойти работать.

– Учебку, говоришь? Так вы, значит, в армии? Доминика, ты слышала про учебку?

– Что?

– Они из военной части.

– Так вы неплохо устроились, – внимательно посмотрела Доминика на Залевского. – Вам дают служебное жилье, и зарплаты неплохие… А вы офицеры?

– Да, мы сейчас в офицерской школе, – пробурчал Мариуш.

– Класс, – обрадовалась Камилла. – Военные вообще классные. Я бы хотела попасть на выпускной бал. Одна моя подруга была и рассказывала, что это был самый красивый вечер, какой только можно себе представить…

– Малой, а ты что здесь расселся вместо того, чтобы работать? – рявкнул над ухом Олькевич, который недавно вышел из подсобки под руку с участковым Качинским. Теофиль заметил Блашковского и не мог не отреагировать на появление молодого коллеги.

Блашковский и Залевский подорвались на ноги, но не вытянулись по стойке смирно. Это ведь не была служебная встреча.

– Товарищ лейтенант, мы сейчас в увольнительной, – объяснил Залевский.

Олькевич махнул рукой и громко рассмеялся.

– Вот этого, – Олькевич ткнул пальцем в Мариуша, – я хорошо знаю, потому что он работал в воеводском комиссариате, а ты мне кажешься знакомым, но я не припомню, откуда я тебя знаю.

– Может, его разыскивает милиция, – сказал Качинский. – У меня в сумке как раз новые лица. Можем сравнить.

Сказав это, он начал искать свою сумку, но оказалось, что ее нет.

– Пардон, Теось, но моя сумка временно в другом помещении. А должна быть на правом плече…

– Товарищ лейтенант, мы были вместе в Яроцине, – объяснил Витя.

– А-а-а, – улыбнулся Олькевич и похлопал Залевского по плечу. – Это свой парень, милиционер. Нужно верить людям… Всех не посадишь.

– Мы зашли выпить газировки, – добавил Мариуш.

Олькевич взял в руку одну из бутылок и понюхал. Он глубоко вдохнул, а потом скривился и поставил обратно.

– А кто вам запрещает. Пейте на здоровье, потому что в понедельник мы беремся за дело.

– Только пить нечего, – бросил Залевский, показывая на газировку.

– Как нет? Почему люди из моей следственной группы пьют с девушками газировку? Что за беспредел, Ясек?

– Настоящий беспредел, – согласился участковый. – Так нельзя.

– Берите девушек и идите в подсобку к моему другу Кайзереку. Скажите, что вы от меня, и он вас обслужит. Мы скоро вернемся и поговорим, а сейчас нам нужно в туалет. Для молодежи у нас всегда найдется рюмка. Правда, Ясек?

– Золотые слова, Теось. Милиционер – тоже человек, и ему нужно выпить. Мы же не верблюды.

Оба подвыпивших милиционера отправились на поиски туалета. За столиком воцарилась неловкая тишина. В конце концов ее прервала Доминика.

– Так вы курсанты, но из милиции?

– А какая разница? Мы тоже в форме, но не стреляем из пушек, а ловим преступников, – пытался отшутиться Витя.

– И бьете всех дубинками, – добавила Камилла, вставая из-за столика. Ее подруга тоже поднялась со стула.

– Зачем вы так? Не уходите, – не сдавался Залевский, хоть было заметно, что настроение, как танк Т-54, задавил Олькевич.

– Нам здесь делать нечего, – сказала холодным тоном блондинка.

– С мусорами не пьем, – добавила брюнетка, и спустя секунду их уже и след простыл.

Зато появился радостный как жаворонок Олькевич в компании Качинского.

– Ну что, парни, девчонок уже сплавили? – обрадовался Теофиль. – Отлично, юбки не нужны, когда мужчины пьют. Пойдем в подсобку. Зачем вам здесь сидеть? Я прав, Ясек?

– Конечно, прав, Теось. Полностью с тобой согласен, – с энтузиазмом поддержал друга сержант Качинский.

Они пошли, а что им еще оставалось делать.

Глава 8

г. Познань

Понедельник, 8 августа

7:30

Толстый Ричи посмотрел на часы. Он только что открыл автосервис, куда его люди пришли, как всегда, пунктуально. Начался обычный рабочий день, но этот день все же отличался от предыдущих. Сегодня Грубинскому пришлось самому взять в руки внушительную связку ключей, открыть въездные ворота и впустить внутрь всех механиков. Обычно этим занимался директор автосервиса, а не владелец. Однако сегодня его не было на месте. Он впервые не пришел на работу, ни с кем этого не согласовав. Поэтому Ричи немного беспокоился. Что-то случилось. И что-то нехорошее. Более того, он должен был прийти еще вчера. А если он не мог приехать, должен был хотя бы позвонить. А от него ни слуху, ни духу. Чесь Клюв исчез, как туалетная бумага из киоска «Рух».

Единственное логичное объяснение, которое могло прийти в голову Ричи, это запой. С другой стороны, Чесь должен был понимать, насколько важное дело поручил ему шеф. Если вместо поисков грабителей, Чесь пошел выпить и потерял связь с реальностью, последствия для его дальнейшей карьеры будут плачевными. Ричи не терпел нарушений на работе. Одним из основных правил был запрет на алкоголь в рабочее время. Это было странное требование в стране, где, несмотря на запреты, ограничения в производстве и продажах, пили все и всегда. Никакие государственные запреты не помогали в борьбе с пьянством. Это был национальный вид спорта, массовый и любимый. Даже у футбола было меньше поклонников, не говоря уже о тех, кто им занимался. Впрочем, многие болельщики так же охотно смотрели выступление национальной сборной, как и пили водку «Балтийскую». Тем более оба занятия легко сочетать. Можно ведь смотреть и пить. Футболисты тоже не отказывали себе в удовольствии, а их активность на поле была ничуть не меньше, чем в гостиничных барах и ресторанах.

Ричард Грубинский любил выпить и как большинство соотечественников с пониманием относился к алкоголю. Однако он считал, и такой подход был нетипичным, что работу с выпивкой нельзя смешивать. Он, конечно, разрешал пить после работы, в конце концов это личное дело работника, как он проводит свободное время.

Однако он не разрешал даже глотка пива в рабочее время. Многие сотрудники убедились на собственном примере, что означает этот запрет. Раз пойманный с выпивкой, он получал последний шанс. Последний, потому что второго не было. Повторное нарушение означало немедленный отказ от услуг работника. Этот запрет касался как сотрудников автосервиса, так и валютчиков, работавших у «Певексов». Что самое интересное, никто не взбунтовался против таких правил. Это было невыгодно. Обычный валютчик, работавший на Ричи, зарабатывал за месяц больше, чем учитель польского лицея за год. Можно было потерпеть до вечера, чтобы выпить.

Сегодня человек, которому он полностью доверял, не пришел на работу, и этот поступок трудно было объяснить чем-то другим, кроме как пьянством.

Ричи потушил сигарету в хрустальной пепельнице, стоявшей на его красивом дубовом столе, встал с кресла и пошел к двери, ведущей во двор. Он открыл ее и сразу почувствовал удар волны горячего воздуха. В доме, построенном из солидного довоенного кирпича, доставшегося после демонтажа, было прохладно, потому что стены были покрыты толстым слоем штукатурки. Ричи, прежде чем въехать в дом, приказал оштукатурить не очень презентабельное здание. Благодаря этому он мог наслаждаться прохладой даже в самый жаркий день.

Он остановился на высоком крыльце, откуда открывался вид на весь участок. Напротив, по другую сторону забетонированного двора, находился склад запчастей и подсобное помещение. К этому зданию справа примыкала автомастерская, которую с домом соединяла небольшая котельная. Слева от Ричи были большие покрашенные в зеленый цвет въездные ворота и бетонное ограждение. Во дворе было несколько парковочных мест для автомобилей, которые следовало отремонтировать. Крайнее было не занято. Там всегда стояла «Хонда» Чеся.

Грубинский посмотрел в ту сторону, плюнул под ноги и медленно спустился вниз. Прямо у ступеней был припаркован его новый синий «Пассат», который пригнали всего два месяца назад из ФРГ. Влад, водитель и охранник в одном лице, стоял рядом. Сегодня он надел белую майку с черной надписью Modern Talking и изображением улыбающихся исполнителей. Он задрал голову вверх, чтобы лицо немного загорело. Влад был сторонником естественного загара. Он говорил, что только настоящее солнце придает коже и мускулам красивый оттенок. Как культурист с солидным послужным списком, поскольку Влад гармонично развивал мускулатуру с восьмого класса, он презирал всех, кто перед выступлением красился, чтобы лучше выглядеть, протравой для древесины. Солярии он тоже не любил. Он опасался этого современного изобретения с тех пор, как в молодости получил серьезный ожог от кварцевой лампы, которой пользовалась его сестра. В солярии таких ламп еще больше, значит, можно получить еще более серьезный ожог. Он говорил друзьям, что это для женщин, а не для настоящего культуриста. Он ценил естественную красоту тела, которую, как он считал, подчеркивали солнечные ванны. Поэтому он использовал любую возможность, чтобы позагорать. Если бы он мог, то все лето лежал бы на пляже и загорал, и иногда ходил в спортзал. К сожалению, он не мог себе этого позволить. Работа отнимала много времени. К счастью для него, Ричи в одном из помещений устроил небольшой спортзал, где поставил скамейку, обтянутую мягкой кожей, и штангу на стойке. Благодаря этому Влад в свободные минуты мог заниматься.

Ричи подошел к нему и похлопал по плечу.

– Хватит загорать. Есть дела в городе, – сказал он и открыл заднюю дверцу машины.

Влад улыбнулся, демонстрируя щель между передними зубами.

– Куда мы сегодня едем?

– Как куда? Едем на Рыбаки поговорить с говнюком, прикарманившим наши деньги.

– Автомат нужен?

– С ума сошел? Мы не на войну идем, Влад. Всего лишь напомним о себе. Достаточно обычного пистолета, который у тебя под сиденьем. Не будем шуметь, поговорим с ним культурно, потому что на Чеся не стоит рассчитывать, как я вижу. Наверное, лежит где-то пьяный и ни о чем не помнит.

– Шеф, – Влад уселся за руль и посмотрел на Ричи в зеркало, – что-то мне не верится, чтобы он променял работу на водку. Он, конечно, пьющий, но ответственный и исполнительный. После работы, не спорю, может выпить. Но времена, когда он напивался в хлам, давно прошли.

– Я тоже так думал. Ладно, поехали, нет времени на разговоры, а когда Чесь появится, послушаем, какую байку он нам расскажет. Надеюсь, я смогу в нее поверить.

Двигатель сразу завелся. Водитель включил магнитолу «Blaupunkt» и сунул в нее магнитофонную кассету. Устройство ожило. Сначала зажглись лампочки, а потом из стереофонических динамиков, установленных в дверях машины, послышались слова хита «Республики»: «Где же они все, мои друзья».

8:00

В конференц-зале сидели почти все члены следственной группы, которых на утреннее совещание вызвал майор Мартинковский.

Мариуш Блашковский и Витя Залевский остановились в дверном проеме, разглядывая зал. Майор указал на свободные стулья с краю. Сегодня утром они прибыли в комиссариат в семь. Они пришли раньше на всякий случай, хоть Мариуш знал, что в это время никого еще не будет. Когда он работал в Познани, он тоже приходил на работу примерно в это время, а первый из офицеров приходил только в восемь. Это время он использовал, чтобы просмотреть материалы дела, над которым работала группа, и входящую корреспонденцию. Раньше никто этого не делал, и в бумагах царила неразбериха. Войдя сейчас в кабинет, где он работал, он сразу заметил, что Бродяк и Олькевич вернулись к прежним привычкам. Олькевич ненавидел, когда бумаги лежали на столе, поэтому он складывал их стопками на полках в шкафу, а Бродяк с присущим ему разгильдяйством собирал все бумаги на своем столе. Разница была в том, что Бродяк читал адресованные ему письма, а Олькевич даже не вскрывал конверты. Это открытие нисколько его не удивило, однако он удивился, увидев за столом Олькевича, который что-то писал на листе бумаги.

Оказалось, у Теофиля проблема. Вчера он узнал от Мартинковского, что коллеги из Службы безопасности, а в первую очередь некий капитан Галась, требуют от него рапорт о каком-то происшествии, имевшем место в Яроцине. Мариуш не знал, о чем идет речь, а Олькевич не хотел рассказывать. Он сказал двоим курсантам проваливать и не мешать ему. Они пошли в буфет, а там неожиданно наткнулись на Мартинковского и Бродяка. Они сказали им позавтракать и в восемь прийти в конференц-зал. Они пришли точно в назначенное время.

Мариуш участвовал уже в нескольких оперативных совещаниях, но не помнил, чтобы обстановка на них была такой гнетущей.

Майор сидел во главе стола, накрытого зеленым сукном, слева от него, как всегда, развалился старший лейтенант Бродяк. Напротив сидел капитан Михал Лещинский, по привычке не обращавший внимания на происходящее вокруг, углубленный в чтение «Жизни Варшавы». Обычно Бродяк наперегонки с Олькевичем делали замечания капитану, уроженцу Варшавы, который, несмотря на двадцать лет службы в Познани, так и не переключился на местную великопольскую прессу. Если для Бродяка это был повод для шуток, то для Олькевича чтение варшавской газеты было провокацией и откровенной издевкой над чувствами местного патриота, каким он себя считал. На этот раз старший лейтенант Бродяк молчал. Он курил сигарету и был погружен в собственные мысли. Место Теося, слева от него, пустовало. В группе был еще старший лейтенант Веслав Адамский, неприметный, слегка поседевший 50-летний мужчина в очках в толстой оправе, которого Бродяк называл главным бухгалтером из-за дотошности и любви к порядку в бумагах, а также огромный сержант Гжегож Коваль и лейтенант Альбин Худецкий. Теофиль Олькевич говорил о нем, что это прыщ на заднице всего коллектива. Он присоединился к ним сразу после окончания вуза. При первой же встрече он произвел на Мартинковского впечатление напантованного засранца, не имеющего понятия о работе, но при этом уверенного, что он все лучше знает. Такой подход не мог понравиться опытным сотрудникам. Неудивительно, что он всех настроил против себя и воспринимался метеоритом, который скоро исчезнет из их поля зрения. Однако время шло, а Альбин продолжал умничать, нервируя коллег. Все из-за того, что лейтенант, несмотря на скверный характер, оказался полезным. С тех пор, как он пришел в их отдел, больше не было споров, кому выполнять самую скучную и рутинную работу. Когда нужно было опросить всех сапожников в Познани, это задание Мартинковский сразу поручил Худецкому. Лейтенант, напевая под нос, принимался за работу, и стоит признать, что поручения он выполнял дотошно.

– Касторку я тоже не люблю, но иногда приходится пользоваться, – сказал однажды Теось Олькевич, обожавший издеваться над Худецким, придумывая для него новые поручения. Сегодня Худецкий, единственный из всех присутствующих одетый в милицейскую форму, сидел на стуле, сложив руки на животе. Под темными ровно постриженными усами а-ля Кларк Гейбл читалась едва заметная усмешка. Сегодня лейтенант был в хорошем настроении, потому что у его мучителя были серьезные проблемы.

– Садитесь, коллеги, – сказал майор Мартинковский, увидев курсантов.

Они заняли места с краю, рядом с Худецким, который на них даже не взглянул. Для него они не были милиционерами, а только салагами, перспективы которых вовсе не были очевидными. Лейтенант знал Блашковского и как мог отравлял ему жизнь. Мариуш ничего не мог с этим поделать, ведь тот был старшим по званию. Он решил, что все стерпит и ответит этому типу, когда вернется с офицерскими погонами.

Мариуш огляделся вокруг, внимательно вглядываясь в лица присутствующих. Было заметно, что они чего-то с беспокойством ожидают. Он догадался, что это касается Олькевича. Без него совещание не могло начаться, а он был со своим рапортом у самого полковника Жито. Полковник был порядочным человеком и с его стороны Теофилю нечего было опасаться, однако было очевидно, что что-то не так, если коллеги были такими поникшими.

– У вас всегда так весело? – спросил Залевский шепотом, наклонившись к Мариушу.

– Что-то назревает, наверное, с участием Теофиля, он писал рапорт. Кажется, он во что-то вляпался. Но подробностей я не знаю.

– Он набил морду чекисту.

– Что? Ты откуда знаешь?

– Ты не знал? В комиссариате в Яроцине все это обсуждали. При свидетелях он так ему врезал, что тот упал на тротуар.

– Тогда понятно…

– Еще немного, коллеги, – сказал им майор Мартинковский, принявший их шепот за признак нетерпения. – Мы ждем Теофиля, который пошел кое-что объяснить полковнику. Он скоро должен прийти, и тогда мы начнем.

Спустя минуту дверь распахнулась, но вместо Олькевича, которого все ожидали увидеть, за ней стоял красный как рак полковник Жито. Воцарилась мертвая тишина. Жито подошел к столу, оперся о него кулаками, потом выпрямился и заложил руки за спину. Было заметно, что он не знает, с чего начать. Все молчали, было слышно, как тикают часы, висевшие на стене рядом с декоративной тарелкой с польским орлом без короны и надписью «Гражданская милиция. 30 лет на службе народа».

Полковник вынул из кармана кителя клетчатый платок и вытер вспотевший лоб, поправил очки, ссунувшиеся на кончик носа, а потом, откашлявшись, сказал:

– Коллеги, я вынужден доложить, что наш товарищ Теофиль Олькевич, по мнению Службы безопасности, вовсе нам не товарищ, а вражеский и опасный элемент. Так мне представили ситуацию коллеги из Службы безопасности, сообщив, что Теофиль избил сотрудника Службы безопасности Галася Фабиана во время исполнения служебных обязанностей, т.е. на работе. Ко мне поступила официальная жалоба Службы безопасности и рапорт Галася о случившемся…

Он замолчал, чтобы налить себе минеральной воды из бутылки. Он наполнил стакан, выпил, после чего вытер губы своим стильным платком.

– В данной ситуации я вынужден рассмотреть официальное письмо и дать ответ в течение двух недель, потому что коллеги из Службы безопасности требуют немедленно уволить Теофиля. Однако положенный срок рассмотрения жалобы – две недели. Я их использую, чтобы детально во всем разобраться. Я должен им ответить, какое я принял решение, а я решил, что могу отстранить сотрудника только после завершения расследования, в котором он участвует и обладает важной оперативной информацией. Поэтому я не увольняю Олькевича и не отстраняю, а отдаю в ваше распоряжение, а дальше будет видно.

И еще добавлю, что если Теофиль добьется успехов в расследовании, мне будет сложнее его уволить…

Закончив речь, он тяжело опустился на стул рядом с Мартинковским и громко засопел.

Атмосфера в конференц-зале стала еще более удручающей.

В конце концов майор прервал молчание.

– Товарищ полковник. Как отреагировал Олькевич? Он признался?

– Он не только признался, но и добавил, что если встретит Галася на улице, набьет ему морду еще раз.

– Он сказал, из-за чего все произошло?

– Сказал, что Галась хотел его завербовать, чтобы он докладывал обо всем, что происходит в отделе.

– Вот мудак! – ругнулся Бродяк. – Я бы его убил, если бы он ко мне подкатил с таким текстом. Неудивительно, что Теось не выдержал.

– Я тоже не удивлен, но что мне делать, когда полковник Ворона наседает, чтобы Олькевича уволили. Постарайтесь, чтобы Теофиль в ближайшее время отличился, тогда у меня будут аргументы в его защиту.

– Благодарю от имени всего коллектива, товарищ полковник, – сказал Мартинковский.

– Не за что меня благодарить. Поймай убийцу как можно скорее, чтобы я мог их заткнуть. А ты, курсант, – он посмотрел на Блашковского, – беги в кабинет за Олькевичем, пусть идет сюда, он там думает, что чекисты похоронили его заживо. В присутствии полковника Вороны мне пришлось его отчитать. Я его выгнал и сказал ждать решения в своем кабинете.

Мариуш сорвался с места и побежал наверх. Не прошло и двух минут, как в зале появились оба. У Теофиля было такое выражение лица, как будто он проглотил таракана. Он встал перед полковником, но не посмотрел на него. Он рассматривал свои изношенные черные ботинки.

– Послушай меня, Теофиль. Я допускаю тебя к расследованию, и во время этого расследования ты должен показать себя с лучшей стороны. Если сможешь отличиться, я как-нибудь справлюсь с кашей, которую ты заварил.

– Так точно, товарищ полковник!

Жито поднялся со стула и обратился к Мартинковскому:

– Ну что ж, майор. За работу, за работу.

Он направился к двери. Проходя мимо Олькевича, он задержался, посмотрел ему в глаза и наклонившись шепнул, чтобы никто не услышал: «В следующий раз, когда захочешь набить морду чекисту, постарайся, чтобы этого никто не видел».

– Так точно, товарищ полковник. Я обязательно поговорю с Галасем наедине.

Полковник подумал, что это прозвучало угрожающе, но посмотрев еще раз на Теося, пришел к выводу, что не всегда слова воплощаются в действие. Как угроза Чехословакии выйти из блока братских стран.

8:15

– Какой еще труп?

– Обычный, мертвый. В субботу нашли на помойке. Сторож сказал, что это кто-то чужой, не из местных. Что самое странное, он был голый, в чем мать родила. Его по голове ударили, говорят, полчерепа снесли.

Ричи посмотрел в окно автомобиля в направлении, куда показывал Влад. Обычный дом, обшарпанный не больше, чем другие, может, немного интереснее на первый взгляд, потому что над входом был барельеф с чьим-то лицом. С этого места Ричи не мог рассмотреть деталей, но он был уверен, что там был кто-то, вырезанный в камне. Он знал этот дом, но не мог вспомнить, кто представлен на барельефе. Он вырос в сотне метров отсюда, в окрестностях Старого рынка, и мог иногда сюда забрести, однако тогда он не обращал внимания на лепнину на старых домах, расположенных по обе стороны улицы. Сейчас он всматривался в этот дом справа и гадал, что здесь могло произойти. Факты говорили сами за себя. В этом доме жил человек, которого он искал. Домагала скорее всего напал на Тунё и отобрал у него деньги. Чесь, отправившийся на поиски, предположительно без труда нашел этот адрес и попытался встретиться с грабителем. Если встреча произошла, можно предположить, что Домагала вернул деньги. Куда тогда подевался Чесь? Самая большая загадка – этот труп. Может, кто-то стал свидетелем того, как его человек пытался забрать деньги, и его пришлось убрать. С другой стороны, это не было похоже на Чеся. Он, конечно, мог избить кого угодно, чтобы не лезли в его дела, но он не стал бы убивать. Если на помойке оказался Домагала, тогда черт с ним. Ричи простил бы Чеся, если бы тот переборщил во время допроса подозреваемого. Проблема в том, что это не был Домагала, ведь сторож узнал бы его.

– Это точно не Домагала? – спросил он Влада, севшего за руль.

– Сторож сказал, что он его не знает, что он не местный, значит, это не Домагала.

– А что с Домагалой? Ты спросил, где он живет?

– Конечно, спросил. Сторож сказал, что в этом доме, но его нет в квартире и не известно, где он, потому что его уже несколько дней не видели, и вообще он, вроде, редко здесь бывает.

– Пойдем, Влад, проверим, как он поживает.

Они вышли из автомобиля. К указанному Каролем дому было метров двести. Ричи предпочитал остановиться на некотором расстоянии от здания, чтобы его машина не бросалась в глаза на фоне серой массы «Фиатов», «Сирен» и «Трабантов».

В подъезде в нос им ударил характерный запах влаги вперемешку с мочой. Местные алкоголики часто использовали это место как публичный туалет, потому что в соседних домах, чтобы попасть в подъезд, нужно было сначала преодолеть дверь, а здесь гостей с переполненным мочевым пузырем радушно встречали ржавые петли без двери.

– Третий этаж, – сказал Влад, махнув на деревянные ступени. Спустя минуту они стояли у обшарпанной входной двери квартиры. Ричи оглянулся, внимательно рассматривая лестничную площадку, на которой были еще две квартиры.

На всякий случай он постучал, но никакой реакции не последовало. Он потянулся к карману и вынул универсальный ключ. Он сунул в замок тонкую металлическую полоску, а потом медленно вставил ключ. Замок быстро поддался. Через мгновение они уже были внутри.

Темная прихожая вела в глубь квартиры. Квартира была центральной, и окна выходили во двор. Неудивительно, что в двух комнатах и на кухне царил полумрак. Влад с пистолетом в руке, а Ричи с кулаками наготове быстро осмотрели все комнаты. Хозяина действительно не было дома. Чувствовался неприятный запах квартиры, которую давно не убирали и не проветривали. Этот затхлый воздух перемешивался еще с каким-то странным запахом, которого никто из них не мог сначала идентифицировать.

– Как будто гнилая солома вперемешку с ацетоном, – сказал Влад, войдя на кухню.

Ричи остановился в дверном проеме, а потом закурил сигарету. Кухня выглядела как помойка. На плите стояли кастрюли. В некоторых была какая-то темно-коричневая жидкость. На столе у окна валялись выщербленные тарелки с остатками еды и пустые бутылки из-под плодово-ягодного вина. Такой же беспорядок царил в шкафу, на откидной крышке которого только экстремал рискнул бы готовить еду. Над кучей отходов летали противные жирные мухи.

Дотошный, как всегда, Влад, открыл боковую дверь, ведущую в кладовку. Он хотел убедиться, что там никто не прячется. Но там никого не было. Даже если бы кто-то хотел это сделать, он не смог бы попасть внутрь. Небольшое помещение было доверху забито мешками. Влад вынул из кармана нож и разрезал крайний мешок. На землю посыпались мелкие куски мятой маковой соломки.

– Вот что пахнет соломой, – резюмировал Влад, показывая свою находку. – Это маковая соломка. На черта кому нужно столько соломы?

Ричи с сигаретой в зубах подошел к двери кладовки.

– Похоже, Домагала готовит наркотики. У этого бизнеса большое будущее.

– Наркотики – это дорога в ад.

– Ты прав, но наш дружок, похоже, плевать хотел на принципы. Он наладил в этой норе производство наркотиков, которые можно вводить в вену. На плите стоит уже готовый товар.

Влад подошел к кастрюлям и внимательно посмотрел на непривлекательное содержимое.

– Говнище! – Он сплюнул на пол с отвращением, потому что не мог спокойно думать об уколах, да еще таких, которые кто-то сам себе делает.

Вдруг оба замерли. На лестничной площадке, прямо за дверью, они услышали какое-то движение. Влад быстро и тихо вышел из кухни и исчез в комнате по другую сторону прихожей. Ричи не собирался прятаться. Он спокойно сел на табурет рядом с кухонным столом.

Сначала раздался звук ключа, поворачивающегося в замке, потом дверь скрипнула и широко распахнулась.

Вошел один человек, подумал довольный Ричи и затянулся дымом сигарет «Мальборо».

– Ты дома? – послышался вопрос из прихожей. – Я чувствую запах сигарет. Ты куришь «Мальборо», а мне приходится окурки подбирать. Я тебя с субботы везде ищу…

Недавно прибывший хотел еще что-то добавить, но замер от испуга. Он не мог поверить тому, что видел. На табурете сидел незнакомый толстяк и улыбался. В первую секунду он подумал, что ему почудилось. Если одеть его в австро-венгерскую форму, он вылитый солдат Швейк из чешского фильма.

– Не стесняйтесь, проходите.

Когда Швейк заговорил, он хотел уйти, но не смог. Что-то тяжелое опустилось на его плечи. Он потерял равновесие и упал на грязный пол. Кто-то вскочил на него сверху и заломил руки за спину. Прежде чем он успел сообразить, что происходит, на его запястьях сомкнулись наручники. Он подумал, что все на этом, но вдруг почувствовал сильный удар ногой в бок, от которого у него перехватило дыхание. Еще несколько ударов, и он потерял сознание.

Влад поднял безжизненное тело и посадил его на стул со спинкой, который поставил посреди кухни. Он отстегнул наручники и застегнул их за спинкой стула, чтобы мужчина не упал на пол.

Ричи с одобрением наблюдал за происходящим.

– Ладно, приведи его в чувство, нужно поговорить, – сказал он Владу. Тот беспомощно посмотрел на него. Он знал, как лишить кого-то чувств, но не особо представлял, как это работает в обратную сторону.

– Может, еще ему врезать? – спросил он, глядя на шефа.

– Зная тебя, у него голова отвалится. Полей его водой.

Влад, недолго думая, схватил первую попавшуюся кастрюлю и вылил зловонное содержимое на голову мужчины. Тот закашлялся, как будто только что вынырнул из воды, и в полубессознательном состоянии огляделся вокруг.

Он увидел довольное лицо Швейка и подумал, что окончательно свихнулся.

Однако Швейк не дал ему шанса прийти в себя. Он медленно встал, все время усмехаясь, подошел очень близко и с размаху ударил по лицу. Мужчина на стуле почувствовал соленый вкус во рту.

Этого хватило, чтобы вернуть его к реальности.

Улыбчивый Швейк сел обратно на табурет.

– Ну что, Домагала, поговорим?

– О чем?

– О моих деньгах, родной.

– О каких деньгах? Я ничего об этом не знаю.

– Не оскорбляй мои умственные способности. Ты и твой дружок отобрали у Тунё пакет с дневной выручкой с нескольких «Певексов». Вы глупо поступили, потому что оставили кучу следов и, как видишь, тебя не сложно было найти. Это мои деньги. Понимаешь, Домагала?

– Но я ничего не украл. Я понятия не имею, о чем вы говорите.

– Может, врезать ему, чтобы вспомнил? – предложил Влад.

– Еще успеешь. Ну что, Домагала, будешь и дальше прикидываться дурачком?

– Клянусь, я ничего не знаю. Я в такие дела не лезу.

– Нам о тебе рассказал твой родственник Кароль Велик.

Услышав это, допрашиваемый опустил голову. Длинные мокрые волосы заслонили лицо. Ричи подумал на секунду, что он потерял сознание, но вскоре он встрепенулся и посмотрел прямо перед собой.

– С Каролем поддерживает отношения старший брат, а не я. Это вообще его квартира, а не моя. Я зашел на минуту, потому что надеялся его застать…

– Можно ему врезать? – потерял терпение Влад.

Ричи отмахнулся от него и встал. Он начал внимательнее разглядывать прикованного к стулу парня. На кухне, где окна были заклеены газетами, было темно, он толком не рассмотрел, кого они задержали. Сейчас он подошел ближе и убедился, что тот говорит правду. Он выглядел моложе тридцати лет.

– Спокойно, Влад, он сам скажет, где искать его брата.

8:50

Владик Мровинский сильно потел. Пот стекал по вискам и спине, и даже по таким местам, о которых лучше не упоминать. Он отер тыльной стороной ладони лоб, но со спиной ничего не мог поделать. Если бы у него была возможность, он бы снял с себя одежду. Но сейчас он не мог ничего сделать и поэтому чувствовал себя все хуже. Не только из-за пота. Он потел, потому что было жарко, но еще и потому, что повышенная потливость была реакцией организма на отсутствие ежедневной порции спиртосодержащих жидкостей. Он потреблял их ежедневно более тридцати лет. С субботы прошло уже два дня, а он не выпил ни грамма алкоголя. И организм почувствовал себя обманутым. Он отреагировал общей слабостью и сухостью во рту еще в воскресенье, а сегодня с самого утра началась странная дрожь и обильная потливость. Каждая клеточка его тела требовала алкоголя, но его хозяин ничего не мог сделать. Хуже всего, ничто не указывало на то, что в ближайшее время что-то изменится. Милиция, хоть и называлась гражданской, не была настолько дружелюбной, чтобы приглашенных на разговор граждан угощать выпивкой, даже если им нехорошо. Если бы Владик знал такое слово, он сказал бы, что испытывает дискомфорт, но он не знал, поэтому был убежден, что чувствует себя как уж на сковородке. Сейчас дрожь прошла, и проблемой была зудящая от сплывающего по ней пота спина. Он не мог почесаться, потому что руки были скованы наручниками спереди. Если бы он сидел не на табурете, а на стуле со спинкой, тогда он мог бы как-то потереться о нее спиной. Но удобные стулья не были предусмотрены в комнате для допроса. Та, в которой оказался Владик в городском комиссариате, не отличалась от сотни других по всей стране. Стены, окрашенные до установленной высоты метр сорок серой масляной краской, а выше до потолка – белой побелкой. На полу темно-зеленый линолеум. У окна простой стол, на котором не было ничего, кроме серебристой лампы на гибком металлическом штативе.

К столу приставили табурет, на который несколько минут назад Владика усадил какой-то сержант, приказавший ему сидеть тихо и не дергаться, если не хочет получить по голове.

Мучения несчастного продолжались минут пятнадцать. В конце концов в комнату вошел офицер, который приходил в субботу утром в его квартиру.

– Ну что, Мровинский, поговорим? – спросил милиционер, усаживаясь за стол.

– Мне нечего скрывать, начальник. Я хороший человек, меня хоть к ране прикладывай. Только снимите наручники, я копыта отброшу, если сейчас не почешусь.

Лейтенант Завадский рассмеялся, а потом подошел к задержанному и снял с него наручники. Мровинский задрал рубашку на спине и стал чесаться так интенсивно, как будто хотел содрать кожу. Вскоре он успокоился, а трясущиеся руки положил на колени.

– Благослови вас Господь.

– Господь, Мровинский, поблагодарит, когда вы предстанете перед Страшным судом, а пока народная власть отблагодарит вас за все, что вы наделали.

– Ничего я не наделал. Я ни в чем не виноват.

– Ладно, Мровинский, я изложу факты, а потом мы обсудим, в чем ваша вина.

– А можно сначала закурить сигаретку, потому что мне очень нехорошо. Я со вчерашнего дня не курил. Надзиратель ко мне так плохо относится, что даже окурки на пол не бросает.

Милиционер снова усмехнулся, а потом вынул из кармана пачку «Клубных» и спички, после чего положил на край стола. Трясущимися руками Владик вытащил сигарету и закурил. На его лице появилось выражение блаженства. В конце концов он поел, поспал, а сейчас мог покурить, хоть подсасывание в желудке, требующем водки, не утихало ни на минуту.

– Ладно. – Благостное настроение, в которое постепенно стал погружаться Владик, прервал резкий голос милиционера. – А сейчас слушайте меня внимательно.

Владик кивнул головой.

– В субботу утром на помойке во дворе дома на Рыбаках рядом с домом, в котором вы живете, то есть можно сказать в вашем дворе, был найден раздетый догола труп.

– Ничего себе! – удивился Владик. – В моем дворе?

– Так точно, где ты каждый день копаешься в мусоре в поисках бутылок. – Милиционер забыл о вежливом обращении и перешел на «ты».

– Не копаюсь, просто проверяю на всякий случай. У нас бутылки редко можно найти. Соседи все продают. Бутылки только возле новостроек можно найти. А здесь говноеды живут, никогда с другими не поделятся. В мусоре только картофельные очистки, банки из-под селедки и заплесневевший хлеб. А все, что можно продать, сами продают. Говноеды, начальник, сплошные говноеды.

Завадский посмотрел на допрашиваемого, а потом снова рассмеялся.

– Ты прав, не очень приятное место для проживания.

– Конечно, нормальному человеку приходится нелегко. Все пьют с утра до вечера. Я бы уже давно переехал оттуда, но некуда. А ночью лучше вообще не выходить, потому что можно бутылкой по голове получить или ножом в ребра. Неудивительно, что там кого-то убили. Он сам виноват, разве нет? Зачем пошел туда ночью?

– Откуда ты знаешь, что он пришел ночью? – спросил милиционер.

– Ну что вы, начальник, сами сказали, что его утром нашли. Так когда он мог прийти? Если бы его днем грохнули, кто-нибудь увидел бы и нашел его раньше.

– Вернемся к фактам.

– Давайте, – поддержал его Владик, потянувшись за следующей сигаретой. При этом он посмотрел на лейтенанта и, увидев его кивок, быстро воспользовался возможностью.

– Труп нашли, а позже нашли его одежду. Как она оказалась в твоем диване? И что самое интересное, там же мы с сержантом Качинским нашли окровавленный молоток.

– Подкинули, мамой клянусь, подкинули!

– Кто?

– Нехорошие люди.

– Какие нехорошие люди?

– Откуда я знаю?

– Ладно, говоришь, подкинули. Как в таком случае ты объяснишь тот факт, что на молотке нашли твои отпечатки пальцев. Тебе не кажется это странным?

– Действительно странно, – согласился Мровинский. – Очень странно.

– Не поддакивай, Мровинский. Говори, откуда в твоем диване взялись эти шмотки и молоток.

– Откуда мне знать, товарищ лейтенант?

– Это ведь твой диван в твоей квартире?

– Да, конечно, мой. Мне его дал Витчак с первого этажа, когда купил себе новую мебель. Он его хотел разрубить на куски во дворе, но я его уговорил, проставился, а он мне даже помог его наверх затащить.

– Мне все равно, откуда взялся диван, Мровинский. Расскажи мне про одежду и молоток, пока я не вышел из себя! – крикнул лейтенант Завадский.

Мровинский втянул голову в плечи. Сейчас он на самом деле испугался, потому что милиционер изменился до неузнаваемости. От спокойного и приятного собеседника не осталось и следа. Было очевидно, что он начинает терять терпение, а милиционера, потерявшего терпение, стоит опасаться. Владик уже не единожды сталкивался с потерявшим терпение милиционером. Это всегда заканчивалось для него весьма плачевно, чаще всего синяками на спине от милицейской дубинки. Он сразу вспомнил ощущения от избиения дубинкой и стал говорить лишь бы отдалить этот момент. Он не мог себе представить, что молодой офицер даже на минуту не подумал о том, что можно отдать допрашиваемого в руки садистов из моторизованного отряда. Завадский даже удивился, что сорвался, и ему сразу стало стыдно за свою реакцию. Он подумал, что должен извиниться перед Мровинским за свое непрофессиональное поведение, но не успел. К Владику неожиданно вернулась память.

– Кажется, я вспомнил, откуда взялся молоток, я его сам домой принес вместе со шмотками, потому что подумал, зачем добру пропадать, если их владельцу вещи больше не нужны. А мне хватило бы на пару пузырей…

– Но сначала вы ударили человека по голове молотком.

– Нет, начальник. Клянусь. Когда я очнулся, он уже там сидел, то есть лежал.

– Хотите сказать, что вы проснулись, спустились вниз к мусорным контейнерам и наткнулись на убитого?

– Нет, мне не нужно было спускаться. Я проснулся там из-за чертовой собаки.

– О чем вы говорите? – Лейтенант ничего не понял. – Из-за какой собаки?

– Обычная, рыжая, пришла на помойку и меня разбудила, потому что я там остался на всю ночь после того, как выпил.

– То есть, – попытался прояснить показания Мровинского лейтенант, – вы ночью пришли на помойку…

– Так точно, я хотел облегчиться и споткнулся, а когда упал, то уже не смог подняться… Когда я проснулся из-за этой собаки, я увидел лежащего человека. Ну и черт меня дернул взять шмотки и обувь, а когда увидел молоток, тоже его взял, потому что полезная вещь.

– Так ты говоришь, что это не ты его ударил молотком, а кто-то другой?

– Так точно, начальник, я и мухи не обижу, не то что такого бугая. Он бы меня одной левой прихлопнул, куда мне с таким тягаться…

– То есть ты не виноват?

– Невинный как младенец.

– Ладно, сейчас запишем показания и оставим тебя в покое, Мровинский.

– То есть я могу идти домой?

– Конечно, но домой на Млынской.

– Начальник, я же ни в чем не виноват.

– Значит, будешь в хорошей компании, потому что на Млынской сидят только невиновные.

Владик Мровинский почувствовал, что подсасывание в желудке сменяется чем-то другим, чего он в первую минуту не мог осознать. Ему казалось, что в его животе летает целый рой бабочек, которые щекочут его изнутри. Но это не было приятное ощущение. Вскоре он понял, что это за чувство. Ему было страшно.

8:55

Теофиль Олькевич открыл шкафчик в своем рабочем столе, наклонился и заглянул внутрь. Внутри не было никаких документов, а лишь несколько стаканов и две бутылки «Балтийской».

Одна была полной и закрытой, а вторая была наполовину пустой. Он улыбнулся и потянулся за открытой бутылкой.

– Ну что, друзья, есть повод выпить. – Он посмотрел на лица троих мужчин, находившихся в кабинете. Бродяка можно было не спрашивать, он всегда охотно присоединялся к дегустации. С Блашковским тоже все было понятно. Он никогда не пил на работе, хотя в субботу в баре на Пулвейской он опрокинул несколько рюмок. Как потом оказалось, слишком много, потому что он уснул на столе. А вот его могучий однокурсник, сидевший сейчас рядом с Блашковским, был подходящей компанией. Он приятно удивил Теофиля и участкового Качинского, а после застолья взял под руки Блашковского и отвел его в казарму.

Сейчас Теофиль посмотрел на него вопросительно и ему хватило секунды, чтобы понять, что Залевский с удовольствуем воспользуется случаем.

Он вынул три стакана и разлил остатки водки, наполняя их поровну.

– Выпьем, – он поднял стакан, когда остальные взяли в руки свои стаканы. – За облом Галася и за нашу удачу, – произнес он тост и выпил до дна.

– А ты, салага, хорошо, что не пьешь, потому что нам бы не хватило, – рассмеялся Олькевич и по привычке хлопнул себя по колену.

– Мне, лейтенант, даже сегодня нехорошо после субботней встречи. Я так отравился, что сейчас при одной мысли мне становится еще хуже.

– Так вы выпивали в субботу? – спросил Бродяк, развалившись в кресле и забросив ноги на стол.

– Какое там. Я зашел опрокинуть рюмашку к Кайзереку на Пулвейской и представь себе, как мы с участковым Качинским удивились, когда увидели в баре двух салаг с какими-то телками. Они сидели и пили газировку. Пришлось взять их в компанию, чтобы они могли выпить чего-нибудь приличного. В конце концов им полагалось за Яроцин. Им там пришлось немного попотеть, как и нам.

– Интересное стечение обстоятельств, – усмехнулся Бродяк. – Так твой друг Качинский тоже ходит туда выпить? Я думал, участковому не стоит в своей песочнице…

– Еще как стоит. Это его территория, и он обязан знать владельцев всех заведений, чтобы держать руку на пульсе. Он культурно выпивает, не в зале с синяками, а в подсобном помещении, как наша компания в субботу. Мы встретились на улице, когда я шел домой, а он шел с работы. Он с самого утра был на месте убийства на Рыбаках. Там какого-то мужика молотком убили, совсем как нашу принцессу в Яроцине. И она была голой, также как труп на Рыбаках…

После этих слов воцарилась тишина. В конце концов молчание прервал Блашковский.

– В субботу на Рыбаках кого-то убили молотком?

– Так мне сказал Качинский. Но его, кажется, ночью убили, а утром нашли на помойке, то есть в субботу утром.

– Два человека были убиты таким же способом в течение сорока восьми часов, и оба трупа были раздеты догола, – подытожил Мариуш.

– Кто расследует убийство на Рыбаках? – спросил Бродяк.

– Черт его знает, там был участковый Качинский, а кто ведет расследование, понятия не имею, он мне подробности не рассказывал. Сказал только, что он с каким-то молодым лейтенантом ходил по квартирам. Наверное, это кто-то из городского комиссариата.

– Товарищ старший лейтенант, мы можем узнать подробности, – предложил Мариуш, кивая в сторону Залевского. – Проверим, что и как, и сообщим, что случилось.

Бродяк на мгновение погрузился в собственные мысли. Только что во время совещания вместе с майором Мартинковским они распределили задания между членами группы. Старший лейтенант Адамский, как всегда, должен был заняться бумагами, то есть проверкой материалов дел и поиском похожих случаев. Альбину Худецкому поручили опрос всех знакомых убитой девушки. Все были уверены, что это ничего не даст, потому что она скорее всего была случайной жертвой кого-то, с кем раньше не была знакома. Однако Мартинковский был очень дотошным и предпочитал изучить все обстоятельства. Бродяк должен был отправиться в институт судебных экспертиз, чтобы участвовать в процессе вскрытия трупа девушки. Он хотел точно знать, что стало причиной ее смерти. Вместе с ним при вскрытии должны были присутствовать Блашковский и Залевский. Бродяк хотел познакомить их с наименее приятной частью милицейской работы. Сейчас, глядя на них, он решил, что это может подождать.

– Ладно, вы оба сначала узнайте, кто в городском комиссариате ведет дело голого покойника, а потом поезжайте в тот дом на Рыбаках и поспрашивайте жителей. Я не имею в виду ничего конкретного. Просто походите и присмотритесь к этому месту. Черт его знает, на что мы можем наткнуться. – Последнее предложение он сказал Олькевичу, которого нисколько не заинтересовал переполох, вызванный его рассказом. Он успел открыть вторую бутылку и как раз наливал водку в стаканы.

– Товарищ лейтенант, с меня достаточно, спасибо, нам пора в город, – сказал Залевский, увидев что Теофиль собирается наполнить третий стакан.

– Если есть работа, нечего думать о выпивке, правда, Мирек? – Он многозначительно подмигнул Бродяку. Тот улыбнулся Теофилю и протянул руку за своей порцией. Сегодня ничего больше не должно было случиться, поэтому они могли выпить. Тем более Мирек решил обсудить с Олькевичем один очень деликатный вопрос, но наедине, когда молодежь уйдет.

Оба курсанта попрощались и довольные тем, что получили отдельное задание, вышли из кабинета.

Офицеры остались одни. Бродяк встал и подошел к окну. Он посмотрел на папоротник на подоконнике. Цветок, принесенный уборщицей год назад, каким-то чудом выжил и даже хорошо выглядел, несмотря на то, что сначала ему не давали никаких шансов. Его редко поливали, если так вообще можно назвать заливание остатками кофе и чая из стаканов после рабочего дня. А может, это из-за окурков, которые Теофиль с удовольствием втыкал в землю? Мирек отвернулся и посмотрел на Олькевича. Он хотел о чем-то его спросить, но не знал, с чего начать. В конце концов он решил, что не стоит кружить вокруг да около.

– Я тебе кое-что скажу, Теось. Когда ты пришел сюда из Службы безопасности, тогда, тринадцатого декабря, я всего несколько дней работал в отделе. Я только окончил учебу и еще ничего не знал о работе в органах. Эти двое сейчас знают больше, чем я тогда, потому что они уже участвуют в расследованиях, а меня тогда сразу посадили в «Нису», помнишь, и мы поехали задерживать кого-то из «Солидарности».

– Конечно, помню, длинная тогда выдалась ночь, а закончилась утром в притоне на Стрелецкой…

– Не на Стрелецкой, – поправил его Бродяк, – а на Гарбарах. Но не в этом дело, я хочу сказать, что мы все тогда знали, если тебя прислали из Службы безопасности, ты будешь за нами шпионить. Но тогда ни у кого не было к тебе претензий. Мы знали, что так происходит повсеместно. Ты быстро стал своим, и мы не относились к тебе как к чекисту. Но сейчас я должен тебя спросить, и ответь мне честно, все это время ты на нас доносил?

Улыбающийся Теофиль Олькевич посмотрел на Бродяка, а потом вновь наполнил стаканы.

– За то, что мне дали эту работу, я должен был писать рапорты, но я писал всякую ерунду, и поэтому меня оставили в покое. О том, кто и что сказал, я не писал. От меня отстали, потому что я был бесполезен. Была еще одна причина. У чекистов не было никаких вопросов к уголовному розыску. Они не требовали, чтобы им кто-то докладывал, что здесь происходит. Я уже думал, что они забыли обо мне, и вдруг этот Галась, которого ты послал в Яроцине. Они почему-то хотели знать все об этом деле, вот и вспомнили, что я был их сотрудником, и по-прежнему им являюсь, только внештатным. Поэтому он меня вызвал и приказал докладывать о каждом шаге, потому что это не обычное дело, оно может быть связано с политикой. Когда он сказал мне доносить и пригрозил, что если я этого не сделаю, он пожалуется полковнику Вороне, я не сдержался. Врезал ему по роже, потому что он меня взбесил.

– Ты правильно сделал. Я только не понимаю, зачем им знать, что мы делаем. Они могли все узнать официально. Могли ознакомиться с материалами дела.

– Они узнали бы не все, только то, что есть на бумаге. Сам знаешь, что в материалах дела есть только то, что нам захочется написать, то есть немного.

– Тебе не кажется странным, что чекисты вмешиваются и даже пытаются повлиять на нас, чтобы мы быстро все убрали? Они как будто собираются замять это дело. Не нравится мне все это.

– Все, к чему они прикасаются, превращается в навоз.

– В любом случае, Теось, я хотел бы, чтобы Галася кто-то поставил на место, и я тебе с большим удовольствием помогу. Встретим его в темном переулке и передадим привет.

– Ха, ха, – обрадовался Олькевич. – Я все время об этом думаю, как бы этого говнюка хорошенько отделать, чтобы он знал, что это привет от меня, но никому не мог об этом рассказать. Нужно все продумать.

– Начни думать, а я узнаю по своим каналам, какими дорогами ходит эта гнида. Ничего, Теось, не переживай, рано или поздно мы с ним разберемся.

Теофиль снова наполнил стакан, однако они не успели произнести очередной тост за близкий конец Галася и всей Службы безопасности.

Это приятное занятие прервал телефонный звонок. Теофиль, ругнувшись, неохотно снял трубку и проворчал:

– Что надо? С кем поговорить? А кто говорит? Какой Ричи?

9:00

– Это Ричи Грубинский. Можно поговорить с Миреком Бродяком?

– Старший лейтенант Бродяк сейчас занят, – услышал он грубоватый ответ.

– Скажите ему, что звонит Толстый Ричи.

– Какой Ричи?

– Толстый Ричи. А с кем я говорю?

– Теофиль Олькевич. – Ричи сразу вспомнил невысокого толстячка в поношенном костюме, с зачесанными на лысину волосами.

– Теофиль, черт возьми, мне нужен Мирек. Дело срочное, и не говори, что его нет, потому что я слышал…

Тишина.

– Ричи, ты чего горлопанишь? Теось всем подряд трубку не передает. Он думал, что это очередной сумасшедший. Ты же знаешь, как много больных нам звонит, причем конкретному человеку, называют фамилию, а потом сообщают, что на Бедруске приземлился НЛО…

Ричи стоял в телефонной будке на пересечении Рыбаков и Краковской. Он звонил Миреку Бродяку, своему старому другу, потому что только он мог ему помочь в сложившейся ситуации. Ричи вообще-то никогда не пользовался таксофонами, но ситуация была критичной. Он побежал к ближайшей будке и схватил трубку. Оказалось, что нужны жетоны. Он мог пойти и купить их в киоске, но он спешил. К счастью, у него была зажигалка. В продаже были два вида зажигалок, одноразовые кремниевые и более дорогие с электрическим разрядом. Последние умели взаимодействовать с телефонным аппаратом. Достаточно было снять модуль зажигания, приложить к диску и щелкнуть при наборе номера, и можно было звонить бесплатно хоть в Америку. Разобранные зажигалки можно было купить на Лазаревском рынке, где в отличие от государственного сектора торговля шла навстречу потребностям клиентов. Когда выяснилось, что электрический разряд выполняет такую же функцию, как падающий в аппарат жетон, сразу нашлись предприимчивые люди, скупавшие зажигалки, вынимавшие из них магнето, а потом продававшие их на ранке.

Ричи побежал к ближайшей будке, потому что решил, что только лучший друг, по стечению обстоятельств работавший в милиции, поможет ему выяснить одно обстоятельство. Ему нужно было знать, что за труп нашли на Рыбаках.

– Мирек, мне нужна помощь.

– Скажи, в чем дело, а я подумаю.

– На Рыбаках нашли голый труп. Тебе это о чем-то говорит?

– Не только говорит, но и очень интересует. Если хочешь рассказать, что тебе известно, рассказывай.

– Мирек, это не телефонный разговор. Давай встретимся. Мне нужно задать тебе пару вопросов. Я тебе все объясню. В конце концов я ведь ваш, как там его, оперативный источник.

– Ладно, давай встретимся. Скажи мне, где ты сейчас, я к тебе подъеду.

– Я на Рыбаках, почти на Рыбаках.

– Значит, тебе ближе на Пулвейскую или Стрелецкую. – Бродяку не нужно было объяснять, что речь идет о ближайшем баре. Оба выросли в Старом городе и хорошо знали эти места.

– Куда ты предпочитаешь пойти? Мне все равно. Буду через полчаса.

– Пусть будет Стрелецкая, – решил Ричи. – Через полчаса.

Грубинский повесил трубку, вытер тыльной стороной ладони пот со лба и вышел из будки. Сначала он посмотрел на свой автомобиль, стоявший у тротуара, за рулем которого сидел Влад, а потом бросил взгляд вдаль.

Если бы не водитель, он не обратил бы внимания на одну деталь, которая напугала его не на шутку. Несмотря на то, что он несколько месяцев работал в автобизнесе, он не слишком интересовался автомобилями, даже иномарками. Он их продавал, занимался ремонтом, но он ими не увлекался. Поэтому не обращал внимания на машины, припаркованные на улицах. Однако на них обращал внимание Влад. Когда они отъехали от дома, в котором поговорили с младшим Домагалой, и проехали метров сто, Влад вырвал Ричи из раздумий.

– Такая же машина, как у Чеся, здесь стоит. Такую же «Хонду» кто-то пригнал, даже такого же белого цвета…

– Что ты сказал?

– «Хонда» справа, такая же, как у Чеся.

– Стой! – закричал Ричи, а испугавшийся водитель резко нажал на тормоз. Машина остановилась, двигатель затих. Ричи быстро открыл дверь и вышел из «Пассата». Он пошел в сторону стоявшей у тротуара «Хонды». Влад завел двигатель и въехал на тротуар, а потом побежал за шефом.

– Я же говорил, что похожа, – сказал он, приблизившись к Грубинскому, наклонившемуся над машиной и заглядывавшему в салон.

– Она не похожа.

– Разве нет? Мне кажется, очень похожа.

– Она не похожа, это и есть машина Чеся.

– Откуда вы знаете?

– Посмотри, что висит под зеркалом. Видишь?

Влад подошел ближе и наклонился к стеклу. Через мгновение он выпрямился и ткнул пальцем в куклу.

– Голая пластмассовая баба.

– Эту голую бабу Чесь получил от меня в подарок на именины. Это его машина.

Они вернулись в квартиру Домагалы, но там уже никого не было. Парень исчез. В воздухе еще витал сигаретный дым, указывавший на то, что он ушел совсем недавно. Если бы они поторопились, если бы вместо того, чтобы искать телефонную будку, они сразу вернулись, они могли бы его застать. Он привел бы их к брату. Но Ричи его отпустил. Он не знал почему, но он решил его отпустить. В конце концов это все лишь деньги. Однако неожиданно оказалось, что деньги – это лишь одна сторона медали. Для кого-то они оказались настолько важными, что толкнули на убийство. Неужели из-за этих денег погиб его человек? Ричи беспомощно огляделся по сторонам и вспомнил о своем друге. Сейчас только он мог ему помочь.

9:05

– Это его оперативный источник, товарищ капитан. Он сам так сказал.

– Черт, у них есть оперативный источник на Рыбаках. Я знал, что мы влезли в осиное гнездо, но не знал, что все так запущено. Скоро они могут узнать то, чего им знать не положено. Они не должны знать, что мы там…

– Чего не должны знать?

– Тише, я думаю.

Капитан Галась оперся кулаками о стол и посмотрел в открытое окно. На небе не было ни облачка. Снаружи было очень жарко, а Галася трясло. Все должно было сложиться удачно, а на самом деле он мог лишь наблюдать за тем, как все, над чем он трудился, ускользает из его рук и расползается как свитер горцев из овечьей шерсти с солидной примесью ваты. Хитроумный план, который мог привести его к успеху и званию майора, становился проблемой. Началось уже в Яроцине, а сейчас намечались очередные неудачи. Сначала подвел исполнитель плана, несмотря на то, что его тщательно выбирали, и он знал, что нужно делать. Однако он сделал нечто неожиданное: убил случайного человека и исчез. Тогда на палаточном поле можно было избежать худшего, убрать все по-быстрому и замять дело. Это можно было сделать, но Галась опоздал и появился на месте происшествия после того, как туда прибыла милиция. Он надеялся, что припугнет их, и они свернут свою деятельность, но все опять пошло не так. Если бы это были местные милиционеры, достаточно было бы прикрикнуть и пригрозить звонком в Познань. Но к сожалению, кроме местных, появились сотрудники из воеводского комиссариата. А они плевать на него хотели и даже не стали с ним разговаривать. И наконец Олькевич, который обошелся с ним как с отбросом. Еще тогда можно было все замять, но ничего не вышло. Все из-за Олькевича. Это он во всем виноват и он должен за все ответить.

– Нам известна фамилия источника, товарищ капитан. – Прервал размышления Галася сержант, занимавшийся прослушкой телефонных разговоров воеводского комиссариата. Теоретически для этого нужно было разрешение воеводского комиссара. Но кто станет заморачиваться разрешением, когда государственному строю угрожает опасность.

– Ерунда, – отмахнулся Галась. – Фамилия ненастоящая. Вы же не думаете, Мокрицкий, что Бродяку звонят знакомые и называют свою фамилию? Они называют свои оперативные позывные. Трубку снял Олькевич и что он сказал? Он не сказал «алло» или «здравствуйте». Он спросил «что надо?» Как вы думаете, много людей так разговаривает по рабочему телефону?

– Полковник Ворона так говорит.

– Он полковник и говорит это по внутренней линии, когда знает, что звонок от нас, а когда звонят из города, он вежливо говорит «алло». Он никогда бы такого не сказал по городской линии, потому что он воспитанный человек. Я тебе говорю, что никто так себя не ведет. Так разговаривают только хамы с хамами, у пивного ларька, а по телефону нужно соблюдать приличия. Если он так сказал, значит, это знак, что можно говорить. И этот толстый говорит, понимаете, Мокрицкий? Нам повезло, и мы сейчас знаем, за кем нужно наблюдать.

– Зачем им шифроваться? В комиссариате? – не мог понять сержант Мокрицкий.

– Как зачем? Чтобы тот, кто их подслушивает, не мог понять, о чем речь.

– Так они знают, что мы их прослушиваем?

– Черт их знает, они осторожничают, может, и правда, догадываются. Они готовы к неожиданностям, а если готовы, значит, их операция в Яроцине не была случайной. Они не случайно там оказались. Они знали про нашу операцию и хотели нам помешать. Нужно будет сообщить полковнику Вороне. Мне кажется, не только Олькевич – антисоциалистический элемент. Их намного больше. Весь уголовный розыск – рассадник вражеской идеологии. Бродяк – один из них. Хуже всего, что они знают о наших планах. Черт знает, как они узнали.

Галась умолк под впечатлением настолько точного анализа. Его вдруг осенило. Все было тщательно продумано. Но что-то пошло не так, и вместо успеха получился громкий пшик. И сейчас до него дошло. Ничего не получилось, потому что им помешал уголовный розыск. Почему? Потому что у них был приказ. Понятно, что без приказа ни один милиционер не стал бы нарываться на межведомственный конфликт.

Кто-то из руководства вступил в антисоциалистический заговор. И сейчас он, капитан Галась, близок к открытию, кто в воеводском комиссариате решил создать подрывную организацию.

– И что сейчас будет, если они знают? – спросил сержант, вырывая из раздумий Галася, погруженного в творческий анализ.

– В первую очередь нужно поехать на Рыбаки, найти нашего человека и прибрать за ним. Если мы не успеем, у нас будут проблемы. Они используют это против нас.

– Там наши наблюдатели, со вчерашнего дня, у них приказ привезти объект, как только он появится, у него позывной Хаммер.

– Не нужно его никуда доставлять, он должен исчезнуть навсегда.

Капитан Галась похлопал сержанта по плечу и почесал свой нос. После последней встречи с Олькевичем, его нос все еще плохо выглядел. Ничего, подумал Галась. Скоро нос заживет, а Олькевич всю свою поганую жизнь будет помнить его, Галася. Такая судьба ждет всех, кто не верит в праведное дело. Не для того товарищи из СССР придумали гласность и перестройку, чтобы такие, как Олькевич мешали. Тем более в обществе чувствовалось недовольство, примером чего была весенняя приостановка работы, которая, как говорили в ведомстве, может повториться осенью и будет еще более масштабной. Обнаружение фактов, связанных с делом, которое ведет Галась, может дать козыри в руки протестующих и экстремистов, а в результате нанести непоправимый урон репутации Службы безопасности.

Глава 9

9:30

Бар на Стрелецкой был забит людьми до отказа. Посетители сидели за столиками, стояли у барной стойки и даже в проходах между столами. Хоть пиво продавали не более получаса, в зале стоял тяжелый спертый воздух, смешанный с запахом немытых тел и непастеризованного пива, а в придачу к этому добавлялся запах сигарет «Популярных». Владелец, пан Чесь Гельза, наполнял кружки беспрерывно, а двое его помощников, сотрудников бара, все время подносили пустые кружки, почти силой отобранные у клиентов, и бросали их в большой умывальник, наполненный грязной водой. Несмотря на толчею, один столик был свободен, и никто из посетителей не смел за него садиться. Все хорошо знали, что это служебное место, которое могли занять лишь помощники в те редкие минуты, когда шеф делал перерыв и закрывал кран, чтобы спокойно покурить или опрокинуть кружку пива. Никто не возмущался, потому что владелец бара – тоже человек, и ему нужно иногда отдыхать, тем более у него все равно не было возможности пить без остановки как посетители. Он вынужден был все время наливать. Перерыв как раз подошел к концу, и подача пива возобновилась.

Столик опустел, но в этот момент дверь бара открылась и внутрь вошел Ричард Грубинский.

Гельза при виде важного гостя улыбнулся и выкрикнул:

– Мое почтение, пан Ричи. Столик для вас зарезервирован, то есть предлагаю занять служебный. Сейчас вам принесут пиво.

Владелец бара огляделся по сторонам и замахал рукой своему помощнику. Когда тот появился, шеф наклонился и достал из-под стойки красивую литровую кружку. Несколько таких кружек ему недавно привез друг из ФРГ. Они были слишком ценными, чтобы подавать в них пиво рядовым посетителям, поэтому он берег их для почетных гостей. А Ричи, которого хорошо знали все бизнесмены в окрестностях Старого города, принадлежал к категории почетных гостей.

Спустя мгновение на столе перед Ричи стояла большая кружка. Многие посетители из-за соседних столиков смотрели на нее с завистью, но ни у кого из них не было ни малейшего шанса на такое угощение.

– Разве что наступит капитализм, тогда литровые кружки станут обычным делом, как в Германии, а в барах можно будет выбирать из нескольких сортов пива, – фантазировал пан Чесь, когда клиенты расспрашивали его об этих кружках. – Думаете, я не хотел бы целый день продавать пиво, да еще подавать в красивой таре? Конечно, хотел бы, но что поделать, если больших кружек всего шесть, а пива хватает только на два часа в день. Когда проклятый коммунизм загнется, пиво разных сортов будет литься рекой, – говорил владелец бара, мечтая о светлом будущем. Но кто мог поверить в такие сказки. Все знали, что социализм в Польше держится изо всех сил, и ничто не указывало на то, что в этой стране что-то может измениться.

Едва Ричи успел пригубить пиво, как в баре появился Мирек Бродяк. Он похлопал Грубинского по плечу и указал на улыбающегося Олькевича, который захотел его сопровождать.

– Теося ты, кажется, хорошо знаешь, – улыбнулся Мирек, усевшись напротив.

– Конечно, знаю, – проворчал Ричи, не слишком довольный присутствием Олькевича. Они познакомились два года назад, при неблагоприятных для Грубинского обстоятельствах. Теофиль тогда арестовал его в ресторане «Смакош» по обвинению в убийстве. Только благодаря вмешательству Мирека ему удалось выпутаться из неприятностей. Если бы дело об отрезанных руках пошло по тому пути, на который его пытался вывести Олькевич, Ричи загремел бы в тюрьму на двадцать пять лет.

– Здравствуй, Ричи. Я должен был прийти сюда с Миреком, потому что этот труп идеально подходит к нашему делу, которое мы с ним сейчас ведем, – объяснил свое присутствие Олькевич.

– У нас действительно похожее дело. Расскажи, что тебе известно, может, нам это чем-то поможет.

– Шеф сказал вам это принести, – объяснил помощник, поставив перед милиционерами литровые кружки.

– Мое почтение, – обрадовался Теофиль и сразу обмакнул губы в пене. – Рассказывай, Ричи.

– Дело вот в чем, – начал свой рассказ Грубинский. – В субботу парочка отморозков напала на улице на моего человека, который вез наличные. Они отобрали у него деньги и исчезли.

– Много было денег? – поинтересовался Бродяк.

– Дневная выручка. Несколько тысяч баксов.

– Неплохо вас ощипали, – рассмеялся Теофиль. Ни ему, ни тем более Бродяку не нужно было объяснять, о какой выручке идет речь. Они хорошо знали, каким родом деятельности занимается их собеседник.

– Они знали, что ничем не рискуют, когда напали на мужика с левыми деньгами. Для Гражданской милиции дела нет, если деньги нелегальные, ты не можешь пожаловаться. Единственное, чего им стоит опасаться, это твоя месть, – резюмировал Мирек.

– Вот именно, я ведь не могу заявить, что у меня украли деньги. Мне пришлось начать поиски, и поэтому я отправил в город своего человека – Чеся. Ты его знаешь, Мирек, это тот боксер со сломанным носом.

– Я его видел у тебя несколько раз. Он их нашел?

– В том-то и проблема, что я не знаю. Он отправился в город в субботу и до сих пор не подает признаков жизни.

– Он мог загулять. Выпил и где-то отлеживается, – предположил Теофиль.

– Какое там, – отмахнулся Ричи. – Если бы загулял, отгреб бы по полной. Мои люди хорошо это знают. Сначала работа, потом развлечения. Тем более Чесь выпивал только дома. Так мы с ним договорились. Есть работа, неплохой заработок, конец похождениям. Раньше он любил выпить и пошуметь. Он уже давно отправился бы на кладбище. Но я вовремя им занялся и вернул его к жизни. Поэтому я не могу понять, почему он не возвращается. Я взял дело в свои руки и достаточно быстро узнал фамилию и адрес одного из тех отморозков, что меня обокрали.

– Это кто-то, кого мы можем знать? – спросил Бродяк.

– Если ты интересуешься местными наркоманами, то да. Его зовут Домагала, и он живет на Рыбаках. Я сегодня туда поехал и наткнулся на производство наркотиков. Домагалу там не нашел, но встретил его младшего брата, который ничего не знал. Он мне сказал, где я могу найти его брата. Я уже хотел поехать на Глоговскую, в один притон, где он мог затихариться, но не доехал. Мне пришлось позвонить тебе.

– Хочешь, чтобы мы поехали с тобой? – Миреку не слишком хотелось вмешиваться в личное расследование друга-валютчика.

– Нет, Мирек, не в этом дело. Я позвонил тебе, потому что на той улице стоит машина Чеся. Когда я увидел ее, меня вдруг осенило. Как будто в голове зажглась лампочка. Он не появлялся два дня, его машина стоит неподалеку от дома, где живет Домагала, а в соседнем дворе в субботу нашли труп с пробитым черепом. Все это сложилось в единое целое. Может, мой человек нашел того, кто украл деньги, и нарвался. Его могли убить и выбросить на помойку. Разве нет?

– Все сходится, – пришел к выводу Олькевич. – В точь как было в Хвалишево, когда я был участковым. Эта пьянь Качмарек убила своего ребенка. Как будто случайно. Потом рассказывала, что хотела только наказать, потому что он капризничал. Но она была пьяная и не соображала, что делает, схватила первое, что попалось под руку, и ударила по голове. Это была кочерга, а ребенку было всего пять лет. Она ему череп пробила. Но она этого не знала, когда в доме стало тихо, она уснула. Только когда проснулась утром и пошла по малой нужде, увидела на полу мертвого сына, и вместо того, чтобы сообщить в милицию, она завернула его в одеяло и отнесла на помойку. Думала, что никто не сообразит, и ей за это ничего не будет. Но она не учла, что коммунальщики, прежде чем выбросить мусор, внимательно все проверяют, вдруг повезет найти что-то ценное. Ну и они нашли ребенка.

– Теось, твою мать, зачем ты это вспомнил?

– Она его ударила, потому что он вывел ее из себя. Сейчас тоже могло так быть. Он пришел в квартиру, как там его, Чесь, и наткнулся на вора. И что тому оставалось делать? Он схватил первое, что было под рукой, например, молоток и ударил его по голове. А так как он не был к этому готов, что ему придется кого-то убить, он сделал то же, что и Качмарек. Выбросил его на помойку, потому что не знал, что делать с трупом.

– Могло так быть, – согласился с Теофилем Ричи. – Поэтому я должен знать, кого нашли. Может, это мой человек.

– Сделаем так. Ты, Ричи, возвращайся домой и жди звонка. Я узнаю, кто в городском комиссариате занимается этим делом и постараюсь получить разрешение на опознание. Ты сможешь его опознать.

– Подожди, Мирек, – вмешался Олькевич. – Зачем Ричи ждать? Мы ведь должны сейчас ехать в институт судебных экспертиз на Свентицкого, чтобы осмотреть принцессу. Можем поехать вместе. Доктор Малиновский не станет возражать, если мы приведем Ричи на опознание.

– Наверное, нет. – Бродяк задумался на мгновение. – Не знаю, там ли этот труп.

– А где еще может быть жертва убийства? Никто не повезет тело на Школьную или Лютицкую. Оно только туда могло попасть. Когда мы объясним Малиновскому, в чем дело, что с нами человек, который может опознать труп, мы быстро все решим без разрешения городского комиссариата. А у Ричи отпадут все сомнения.

10:00

Фотоателье на Пулвейской работало с десяти. Залевский надеялся, что пленку, которую он сдал в субботу, уже проявили. Они с Мариушем решили, что прежде чем пойдут на Рыбаки, в тот дом, где нашли голого покойника, они заберут фотографии. Речь шла о снимках из Яроцина. Когда они оказались на месте преступления, на палаточном поле, Мариуш попросил друга сфотографировать зевак, столпившихся у красной палатки. Он не рассчитывал на то, что это поможет, но всегда стоит проверить, не упустили ли они какую-то деталь. Залевский использовал всю пленку «Орво», то есть у них должно быть тридцать шесть цветных фотографий. Как оказалось почти все, кроме первых двух засвеченных, получились очень хорошо.

Скучающий лысый немолодой фотограф искал нужный конверт почти десять минут, объясняя клиентам, что это не он принимал заказ и он не обязан знать, где лежат проявленные фотографии, и вообще, сделали ли их, если они сдали пленку в субботу.

– Ваш коллега сказал, что пленку проявляют в субботу и в понедельник утром фотографии точно будут готовы, – рассердился Блашковский.

– Если мой коллега так сказал, пусть он сам их найдет, потому что я не знаю, где они могут быть. В этой коробке их нет. – Сказав это, фотограф беспомощно раскинул руки, а потом бросил их квитанцию на стойку.

– Фотографии нужны сегодня. Они нужны по работе, – пытался убедить его Залевский.

– Ну так сами их ищите.

– А в этой коробке вы проверяли? – Мариуш указал на коробку с фотографиями, стоявшую на подоконнике.

– Это фотографии, которые не забирают уже две недели. Новые в этой коробке.

– Ну так проверьте везде, где они могут лежать, потому что без фотографий мы отсюда не уйдем, – не сдавался Витя.

– Ладно, – махнул рукой фотограф, убедившись, что эти двое от него не отстанут, пока не получат то, что им нужно. Одна морока. Человек мог бы спокойно сидеть и читать газету, так ведь нет, приходят и достают, вместо того, чтобы чем-нибудь полезным заняться, подумал фотограф Марчак, неохотно начав поиски, которые считал потерей времени. Как будто больше нечем заняться. Он ведь не родит им эти фотографии.

Но поиски продолжались недолго. Первый конверт, который он взял в руки, был тем самым, который он безуспешно искал уже несколько минут.

– Вот он, говорил же, что он где-то здесь, – обрадовался фотограф. – У нас еще ни одна фотография не потерялась. Надежность – наш девиз. Ничего не пропадает, ничего!

Клиенты заплатили и вышли на улицу, а Марчак вернулся к изучению некрологов в «Голосе Великой Польши». Он всегда искал фамилии бывших одноклассников. Если кого-нибудь находил, он радовался, потому что подтверждалась его гипотеза, что только размеренный образ жизни, такой, как у него, без сигарет и алкоголя, ведет к долголетию. Но сегодня он никого не нашел, и это окончательно испортило ему настроение, уже подпорченное настырными клиентами.

– Если бы у меня был телескопический объектив, можно было бы попытаться сделать портреты. Но у меня нет возможности купить это чудо техники, – сказал Залевский, передавая конверт с фотографиями Мариушу.

– Можно попробовать заказать у кого-нибудь, кто ездит на экскурсии к русским. У них можно купить такие вещи в магазине.

– Шутишь? Я был на экскурсии в Вильнюсе в прошлом году и сразу пошел в магазин с фотоаппаратами. Когда я вошел, думал, у меня сердце остановиться, потому что в витрине было все, что только можно себе представить: объективы, фотоувеличители, даже бинокли. А цены просто смешные. Я подумал, что сейчас скуплю полмагазина. И вот я подхожу и говорю, что мне нужно, а продавец смотрит на меня, как на идиота. Я ему показываю объектив, новый «Зенит-TTL».

– И что? – прервал его Мариуш. – Он сказал тебе, что товар с витрины не продается, а другого нет?

– Точно, ты как будто там был. Я ничего не купил.

– Дурак. Я тоже в 84-м был в лагере в Сочи и купил «Зенит-Е», который был только в витрине.

– Тебе его продали?

– Куда там, продавец отвел меня в сторону и сказал, что если у меня есть американские доллары, он продаст мне свой фотоаппарат. У меня, конечно, были доллары, я не поехал бы к русским без валюты. Он мне продал типа свой фотоаппарат за десять долларов, в заводской упаковке, абсолютно новый. Если бы ты договорился с продавцом, ушел бы с товаром.

– Я дурак, – признал Залевский.

– Не переживай, у меня есть знакомая в Пиле, которая работает в «Ювентуре». Они организуют поездки в социалистические страны, и она ездит с экскурсиями к русским. Я спрошу, когда она поедет, и попрошу, чтобы она привезла тебе все, что нужно. Только она берет комиссионные за свои услуги.

– Понятно, всем хочется заработать.

Они сели на скамейку в небольшом сквере на улице Пулвейской. За их спинами была возвышенность, поросшая сорняками и кустами. Наверху были видны руины промышленных зданий из красного кирпича.

– Что за развалины? – спросил Залевский, который ничего не знал о Познани.

– Старый пивоваренный завод.

– Здесь варят знаменитое познанское пиво?

– Ну что ты? Это старый завод. Здесь варили пиво давным-давно, а сейчас здесь только развалины. Туда ходят пить чернила. Стоит все это разобрать и построить новые дома. В самом центре такой развал!

– Могли бы в старом здании сделать бар, если люди привыкли, что там можно спокойно выпить. Я где-то читал, наверное, в «Перспективах», что на Западе такие старые промышленные здания переделывают в торговые центры, бары, квартиры…

– Бар на старом заводе? Звучит неплохо, но у нас это нереально. Знаешь, сколько денег нужно, чтобы привести в порядок такие развалины? Если бы за это взялся Рокфеллер, может, у него получилось бы. Но у нас нет миллионеров, только сорок миллионов нищих.

– Ладно, – прервал эти размышления Залевский. – Давай посмотрим, что за нищие на этих снимках.

Они быстро просмотрели все фотографии, но не нашли ничего интересного. Залевский уже хотел сунуть снимки в конверт, но Мариуш его остановил. Он взял в руки всю пачку и стал медленно разглядывать каждую фотографию. Очевидно, фотограф разбирался в своем деле. Он хорошо настроил диафрагму и подобрал время экспозиции. То, что он использовал цветную пленку «Орво» производства ФРГ, тоже повлияло на качество фотографий. Изображение было четким, и можно было различить лица зевак.

Мариуш, который с первого раза ничего толком не разглядел, увидел знакомое лицо. Это был парень, которого звали Мишей и который по его поручению позвал милиционеров в форме. Но сейчас Миша не был ему нужен. Вдруг, когда Залевский начал заталкивать фотографии в конверт, до него дошло, что на одной из них есть что-то, что он упустил. Он не знал, что это, но чувство было настолько сильным, что он захотел еще раз просмотреть снимки. Он вырвал их из рук друга и стал снова разглядывать. Сейчас он смотрел внимательно. Он анализировал всех людей, вглядывался в их лица. Ничего особенного не бросалось в глаза. Он просмотрел уже половину фотографий, передал очередную Вите, как вдруг засомневался и посмотрел еще раз.

– Черт, посмотри! – вдруг выкрикнул он, увидев то, что должен был сразу заметить.

– Ты чего? – спросил Витя.

– Посмотри внимательно на этих людей, ты видишь?

– Какие-то отморозки. Двое панков, какие-то две девчонки, парень, похожий на Христа, и еще один сидит на земле, а там какая-то троица в кожанках, наверное, металлисты…

– Смотри на длинноволосого Христа.

– Ничего особенного. Таких было полно в Яроцине. Обычный хиппи.

– Смотри на его ремень. Видишь, чем подвязана его туника? – пытался он подтолкнуть друга на правильный след. Но он не хотел говорить, что он увидел. Залевский сам должен увидеть, чтобы подтвердить его догадку.

– Черт его знает, что там может быть. По-моему, обычный ремень, только немного обвисает с левой стороны.

– Так посмотри, почему он обвисает. Видишь? Он что-то прицепил к поясу.

– Черт! Ты гений! Я этого не заметил. Ты думаешь, что это…

Блашковский вскочил со скамейки. Он встал перед Залевским и махнул рукой в сторону фотоателье на противоположной стороне улицы.

– Мы должны убедиться, что не ошибаемся, – решил Мариуш.

Они побежали.

Когда Марчак увидел их в дверном проеме, он знал, что о спокойствии во время своей смены можно забыть. Только он не знал, что эти двое не только могут лишить его возможности ничего не делать, но и его dolce far niente превратить в рабочий кошмар.

Худощавый подошел к стойке и положил на нее конверт. Большой закрыл дверь, а висевшую на ней табличку с надписью «Открыто» перевернул обратной стороной, закрыв фотоателье для других клиентов.

– В чем дело! – крикнул испугавшийся Марчак. Он недавно смотрел американский фильм об ограблении банка, и в нем один из бандитов тоже перевернул табличку, чтобы другие клиенты не входили внутрь. Он испугался, что его ограбят, только не мог представить, что эти двое могут украсть.

– Вы умеете делать фотографии? – спросил тот, что бросил конверт на стойку.

– Конечно, умею. Вы в фотоателье, а не в прачечной.

– Сделайте нам срочно фотографию номер двадцать.

– Срочно я могу справить малую нужду, а не сделать фотографию. Это не завод гвоздей. Я художник, работаю головой, а не руками. Снимок будет готов в среду, и это зависит от формата, если нужен побольше, то у меня нет бумаги…

Блашковский вынул из кармана служебное удостоверение и положил рядом с конвертом.

– Гражданской милиции срочно нужна помощь. Эта фотография может быть доказательством в важном деле, поэтому не создавайте проблем следствию. Нам нужен большой и четкий снимок. Справитесь?

– Чего только не сделаешь для народной власти! – ответил Марчак, довольный, что ограбление закончилось, когда в дело вмешались милиционеры.

Прошло полчаса, когда распахнулся зеленый занавес, отделявший мастерскую от магазина. Марчак вышел с фотографией в руке. Он положил ее на стойку, еще влажную, только что проявленную.

Оба клиента одновременно склонились над фотографией.

– Ты был прав. Как ты это заметил? – Залевский не мог скрыть удивления.

– Черт его знает. Что-то меня насторожило, и я решил посмотреть еще раз. И оказался прав. Сейчас можно догадаться, что это, а когда передадим снимок нашим экспертам, никаких сомнений не останется.

На самом деле никаких сомнений не осталось после просмотра фотографии размером с половину газетной страницы, сделанной Марчаком. Бородатый Христос в тунике смотрел уставшими глазами прямо в объектив. Но не это было главным. Внимание Мариуша привлек обвисший ремень. Он обвис под тяжестью молотка.

– Ты случайно не знаешь, кто это? – спросил Блашковский, всматриваясь в лицо парня с молотком.

Только сейчас Залевский оторвал взгляд от молотка и посмотрел на лицо.

– Как будто я где-то его видел. Может, тогда на палаточном поле он попался мне на глаза?

– Может, ты его заметил, а потом видел еще раз вблизи. Даже разговаривал с ним.

Залевский наморщил лоб. Было заметно, что он интенсивно думает, но не может отыскать этого человека в лабиринтах памяти.

– Когда, черт возьми?

– Ладно, я тебе скажу, потому что твой мозг скоро вскипит, – сжалился над другом Мариуш, заметив, что Витя не может вспомнить это лицо.

– В «Фиате», который нас подвез из Яроцина в Познань.

10:10

– Черт! – вздрогнул Толстый Ричи, когда санитары отбросили белую простыню с лица покойника. Бродяку не пришлось спрашивать. По побледневшему лицу друга было понятно, что на столе в морге лежит человек, о котором Ричи говорил полчаса назад. Старший лейтенант придвинулся ближе и с интересом стал рассматривать рану на голове покойника. Он с удивлением обнаружил, что она очень похожа на ту, что он видел в Яроцине.

– Думаю, удар нанесли молотком, – объяснил доктор Малиновский, заметив, что Бродяк внимательно разглядывает голову покойника.

– Что?

– Обычный молоток для забивания гвоздей. Как и в случае с девушкой. С полной уверенностью смогу сказать после вскрытия, – сказал доктор. Бродяк был знаком с ним несколько лет и хорошо знал, что к его мнению стоит прислушаться. Малиновский редко ошибался. Этой профессии он отдал более тридцати лет и многое повидал.

– А что насчет вскрытия девушки из Яроцина? – спросил милиционер.

– Я уже его провел. Пройди в мой кабинет. Я должен тебе кое-что показать.

Бродяк кивнул головой.

– Хорошо, только проведу товарища.

Он похлопал Ричи по плечу. Тот выглядел как будто только что очнулся.

– Выйдем в коридор, здесь нам нечего делать.

Они вышли наружу. На одном из стульев, поставленных в ряд вдоль окрашенной в зеленый цвет стены, сидел Олькевич. Он не пошел с ними, потому что не выносил запаха формалина, которым был пропитан весь морг. Но на самом деле вовсе не формалин был причиной, почему он избегал осмотра. Теофиль боялся трупов, но скрывал это от коллег. Когда-то его родная бабушка сказала ему, когда он рвался на улицу посмотреть на человека, попавшего под трамвай, что чужой труп может бросить проклятье на того, кто смотрит на него из любопытства. Он тогда принял это близко к сердцу и запомнил на всю жизнь.

При виде Бродяка с другом Теофиль встал и потушил сигарету в металлической пепельнице.

– Ну что, это тот, кого вы искали? – спросил он у Бродяка.

– Это мой Чесь, – подтвердил Ричи, опустившись на стул, который только что освободил Олькевич.

– Значит, ситуация начинает проясняться, – обрадовался Олькевич.

– Только мне ничего не ясно, – проворчал Грубинский, закурив сигарету.

– Ричи, подожди нас здесь, а мы с Теофилем заглянем к доктору.

Они оставили Ричи и пошли в конец коридора, где находился кабинет Малиновского. Дверь была приоткрыта, поэтому они вошли без стука. Доктор сидел за столом. Бродяк улыбнулся, увидев его развалившимся на стуле. Малиновский был не более ста семидесяти сантиметров ростом, но был круглым как мяч. Он, наверное, весил сто двадцать килограммов, а первое, что бросалось в глаза, был огромный живот. Все это дополняло круглое лицо с двойным подбородком и коротко стриженные светлые волосы, старательно зачесанные на бок. В белом халате он выглядел как мясник, а не врач.

– Садитесь. – Он указал рукой на кресла у стены, между которыми стояла шведская скамейка, накрытая ловицким ковриком.

– Угостить вас кофе? – предложил он.

– Кофе вредно для здоровья, – сказал Теофиль. – Я только чистый продукт признаю.

Малиновский улыбнулся. Он прекрасно знал, что имеет в виду милиционер. В его хозяйстве имелось неограниченное количество неочищенного спирта, который использовался для дезинфекции. Никто не контролировал его расход. Неудивительно, что большинство сотрудников института освоило разные способы очистки. Малиновский не только занимался очисткой спирта, но и делал из него прекрасные медовые настойки.

Это был магнит, притягивавший Олькевича на осмотр трупов. Малиновский, как и Олькевич, был любителем крепких напитков, поэтому их встречи всегда заканчивались дегустацией лечебной медовой настойки.

– В таком случае, – врач довольно потер руки, – вы должны попробовать мой последний изыск. Говорю вам, пальчики оближешь!

Он открыл бар в мебельной стенке. Внутри было несколько бутылок. Он взял крайнюю и три хрустальные рюмки. Он сразу налил в них золотистую жидкость. Теофиль встал и подал рюмку Бродяку.

– Выпьем за встречу, – предложил доктор.

– Высший класс, – похвалил настойку Олькевич, облизываясь. Довольный похвалой Малиновский радостно хлопнул себя по ноге.

– Ну так на вторую ногу, – предложил он.

Теофиль подставил свою рюмку. Бродяк сделал то же самое, но у него не было настроения для посиделок. В коридоре их ждал Ричи, поэтому он сразу перешел к делу.

– Что ты хотел рассказать нам о девушке?

Малиновский посмотрел на него как на предателя, испортившего праздник. Потом молча еще раз наполнил рюмки. Они выпили в тишине. Он налил еще и только после этого уселся в кресле с полной рюмкой.

– Вы когда-нибудь слышали о Хароне? – спросил он милиционеров.

– Конечно. Турки держат там своих баб, то есть у султана есть такой харон, где он выбирает себе женщину на ночь, и у него все время может быть другая, – блеснул глубокими знаниями Олькевич.

– Ну что ты, Теось, это гарем, а Харон – это, кажется, какой-то греческий бог, – возразил Бродяк. Но это не сбило с толку Теофиля.

– Гарем или Харон, без разницы, правда в том, что турецкому султану хорошо живется. Ему не нужно всю жизнь терпеть одну женщину.

– Харон – это перевозчик, который согласно верованиям древних греков, этрусков и римлян перевозил души умерших через подземную реку Стикс в царство мертвых.

– Я же говорил, что это какой-то бог, – обрадовался Бродяк, который когда-то в школе читал «Мифологию» Парандовского, точнее начал читать, потому что она показалась ему скучной и запутанной, и он так всего и не узнал. – Но зачем нам это знать?

– Древние люди верили, что их души после смерти отправляются в царство мертвых, но чтобы туда попасть, нужно переправиться через Стикс. Перевозчику нужно заплатить за услугу, поэтому все умершие брали с собой в путь на тот свет один обол, мелкую монету, чтобы заплатить Харону.

– И куда только они девали деньги? – заинтересовался Олькевич. – Они ведь одевались черт знает во что, у них даже карманов не было. Вы смотрели сериал о хромом императоре Клавдии? Они ходили в таком белом тряпье, как будто в простынях.

– С этим у них проблем не было, – рассмеялся Малиновский. – У них были специальные мешочки, которые они носили на поясе или на шее. А на тот свет их отправляли, положив монету в рот.

Доктор потянулся к ящику стола, вынул из него пластиковый мешок и бросил на стол.

– Я думал, это древняя монета, – Олькевич не скрывал разочарования, – а это обычный злотый.

– Это обол, по крайней мере, мне так кажется.

– Что ты хочешь этим сказать? – Бродяк наклонился над монетой, а Теофиль воспользовался моментом, чтобы в очередной раз наполнить свою рюмку.

– То, что эта монета была во рту девушки.

– Она могла сама положить ее в рот, – Олькевич не впечатлился открытием доктора.

– Теофиль, черт возьми, сам подумай, зачем ей это делать? – рассердился Малиновский. – И главное, когда она могла это сделать? Во время изнасилования, потому что ее точно несколько раз изнасиловали, или когда ее убивали молотком? Тогда она положила в рот монету? Я вам вот что скажу. Это кто-то другой положил монету ей в рот. Кто, на этот вопрос может ответить дактилоскопическая экспертиза, потому что на монете могут быть отпечатки пальцев.

– Зачем кому-то это делать? – спросил Бродяк.

– Этого я не знаю, но скажу вот еще что. Ее убили ударом молотка по голове. Знаете, как древние этруски изображали Харона? У него в руке был молот, которым он разбивал головы умершим.

В кабинете воцарилась тишина. Малиновский триумфально посмотрел на милиционеров, а потом вновь наполнил рюмки.

– Значит, мы ищем чертова Харона с молотком в руке, – с присущей ему легкостью резюмировал выводы врача Олькевич и потянулся за рюмкой.

– А у того второго с разбитой головой, тоже была монета во рту? – спросил Мирек Бродяк.

– Я тоже сразу об этом подумал, – усмехнулся доктор. – Проверил сегодня утром. Монету я не нашел.

Спустя минуту Бродяк с захмелевшим Олькевичем вышли из кабинета доктора. Толстый Ричи их не ждал. Стул, на котором он сидел, опустел, а в пепельнице медленно догорала сигарета Ричи.

10:15

У Тунё был напряженный день. Несмотря на тяжелое похмелье, он рано проснулся и сразу побежал в город поговорить с людьми. Он хотел расспросить знакомых о человеке, отобравшем у него деньги. Он решил сначала поговорить с Каролем. Он поехал на трамвае на Лазаревский рынок. Он был уверен, что без труда найдет человека, принимавшего участие в афере. Зеленый трамвай № 5 остановился на остановке напротив широкой улицы, ведущей на рынок. В это время жизнь здесь била ключом. Рынок овощей и фруктов, находившийся чуть левее, постепенно затихал, потому что свежий товар уже был продан, а вот на вещевом рынке с правой стороны шла бойкая торговля. Вдали были видны толпы людей, занятых процессом купли – продажи. Здесь продавали все, чего нельзя было достать в государственных магазинах. В последнее время спросом пользовались любительские пункты видеопроката. Принцип их деятельности был простой. У владельца была коллекция видеокассет с фильмами, записанными в низком качестве, но с польской озвучкой. Достаточно было купить одну кассету и подтвердить таким образом свое членство. На следующий день можно было за меньшую оплату обменять ранее купленную видеокассету на очередную, на этот раз взяв ее на прокат. Бизнес был прибыльным, потому что интерес к западным фильмам, таким, как «Рэмбо» или «Конан-варвар», был огромный. В конце концов люди заметили, что достаточно инвестировать в видеомагнитофон, чтобы перестать зависеть от унылого и однообразного предложения государственного телевидения.

На Лазаревском рынке, кроме привезенных из Западной Германии и Австрии видеомагнитофонов, телевизоров и магнитофонов, продавали бытовую технику, импортные продукты питания и даже западную прессу. Лазаревская барахолка постепенно становилось окном в большой мир, сквозь которое проникало живительное дуновение разных возможностей.

Тунё не интересовался современными достижениями западной инженерной мысли. Обходя стороной видеопрокат и несколько точек с техникой, он пошел в сторону ограждения, где обычно продавали велосипеды.

Новые складные велосипеды быдгощского «Ромета» стояли в ряд, прикрепленные друг к другу железной цепью. Продавец таким образом защищал себя от любителей покататься, желающих без спроса проверить качество товара. Цепь снимали только после оплаты. Точка Кароля была там, где и всегда, были и заинтересованные клиенты, только продавца не было.

– Утром я его видел, – сообщил Тунё сосед, торговавший рядом б/у запчастями, о предназначении которых он сам иногда был не в курсе.

Сейчас сосед караулил велосипеды, потому что их владелец куда-то исчез. Тунё походил немного вдоль прилавков, покрутился по рынку и в конце концов остановился у киоска «Рух», откуда мог наблюдать за точкой Кароля. Наконец его терпение было вознаграждено. На противоположной стороне улицы по тротуару вдоль старых домов бежал Кароль Велик со стороны Глоговской. Тунё недолго думал. Он побежал в сторону Кароля. Он подсчитал в уме, что их пути пересекутся у открытого подъезда серого дома рядом с продуктовым магазином. В стычке с Каролем, крепкого телосложения и моложе на двадцать лет, у Тунё не было никаких шансов. Нужно было проявить смекалку. Он рассчитывал сбить его с ног с разбегу.

Кароль, бежавший легкой трусцой по направлению к рынку, вовремя не заметил опасности. Он смотрел вперед, не оглядываясь по сторонам, и это дало преимущество Тунё. Когда Кароль поравнялся с подъездом, он вдруг почувствовал, как что-то с большой силой толкнуло его с тротуара в подъезд. Он потерял равновесие и упал на цементный пол. Прежде чем он понял, что случилось, он почувствовал, как что-то свалилось ему на живот. Он громко вскрикнул, потому что колено нападавшего придавило ему ребра. Он уже понял, что стал жертвой нападения. Он почти потерял сознание от боли, потому что Тунё ударил его коленом в то же место, куда его ударил в лесу прикладом автомата охранник Толстого Ричи.

– Козел! – крикнул Тунё и ударил кулаком в нос. Это не был сильный боксерский удар, но все же эффективный, нанесенный со всей страстью, на которую был способен Тунё Клык. В носу что-то хрустнуло, Кароль закричал как резаный, а по лицу потекла кровь.

– Ты меня подставил! Я тебя убью! Выпотрошу как свинью! – Сказав это, он вынул перочинный нож и приставил лезвие к горлу Кароля.

– Тунё! – Кароль наконец узнал нападавшего и вздохнул с облегчением, потому что это не был настоящий бандит, а всего лишь Тунё Клык, никогда не отличавшийся жестокостью и агрессивностью. – С ума сошел? Я и так еле дышу, а ты еще добавить решил.

– Говори, кто сказал тебе меня подставить, не то я горло тебе перережу.

– Тогда ничего не узнаешь, а я и так уже все рассказал Ричи.

– Ричи Грубинскому? – удивился Тунё Клык.

– Ему самому. Он меня в субботу утром увез с рынка, и его чертов Влад меня чуть не застрелил. Я им все рассказал, а если хочешь, тебе тоже все расскажу, только слезь с меня, я не могу дышать из-за тебя.

Тунё минуту анализировал то, что услышал от Кароля, и по-видимому поверил его словам, потому что спрятал нож, а потом поднялся с земли и старательно отряхнул брюки.

– Если бы ты культурно подошел, мы бы поговорили. У меня нет никаких секретов.

Кароль сначала повернулся на бок, а потом неуклюже, держась за стену, встал. Тыльной стороной руки он вытер кровь. Посмотрел на окровавленные руки и потянулся за носовым платком. Он не нашел его в кармане. Успокоившийся Тунё, увидев его неуклюжие движения, вынул свой красно-белый клетчатый платок и протянул Каролю. Тот вытер нос и руку.

– Я уже все рассказал Ричи, под страхом смерти, мне нечего скрывать. Меня тоже обманули. Человек, который попросил меня задержать тебя в ресторане, не сказал мне зачем, а только предложил денег. Только дурак отказался бы провести время в кабаке за оплату. Я посидел, поговорил, а сейчас из-за этого одни неприятности…

– Кто это был? – прервал его Тунё, закурив сигарету.

– Его зовут Домагала, и он живет на Рыбаках. А по жизни он занимается наркотиками.

– Поганое это дело – наркотики.

– Меня это не касается, я над ним свечку не держу. Он уже большой мальчик и может делать, что хочет. Но в одном он точно виноват. Из-за этого придурка меня чуть не застрелили, и если Ричи его найдет, я только порадуюсь.

Тунё подошел к Каролю и угостил сигаретой. Он улыбнулся, демонстрируя золотой зуб. Он вдохнул сигаретный дым, а потом сказал:

– Главное не попадать в плохую компанию, потому что это может плохо кончиться. Внимательнее нужно выбирать знакомства, Кароль.

– Семью не выбирают. Это наказание на всю жизнь.

– Что здесь происходит? – заорала тучная женщина в нейлоновом халате, с ведром в правой руке и мокрой тряпкой в левой.

Она вошла в подъезд со двора и увидела двоих избитых мужчин, поэтому отреагировала очень нервно.

– Вон отсюда, алкаши проклятые. Я вызову милицию. На улице пейте, нечего в приличный подъезд лезть.

Нервы Кароля не выдержали. Слишком многое на него сегодня свалилось, чтобы еще какая-то противная баба безнаказанно на него орала. Он подошел к уборщице, вырвал ведро из ее рук и плеснул ей в лицо грязную воду, а пустое ведро надел ей на голову.

– Заткнись, старая дура!

10:40

– Он у нас, – сказал лейтенант Гжибек в трубку радиотелефона.

– Кто? – отозвался с той стороны линии капитан Галась.

– Тот, кого мы должны были поймать. Наш объект попал в ловушку.

– Вы уверены, что это он? – спросил капитан Галась, который все еще не мог поверить, что его проблемы скоро закончатся.

Лейтенант Гжибек повернулся и посмотрел на мужчину, лежащего без сознания на полу «Робура». Это была специальная оперативная машина. Снаружи она выглядела как обычный грузовик с металлической будкой сзади. На бортах для отвода глаз было написано «Доставка продуктов питания». Это было сделано для того, чтобы не привлекать внимания к машине, часто припаркованной в разных частях города. Поэтому машина внешне выглядела обычно, а изнутри можно было вести наблюдение за тем, что происходит на улице. Наблюдатели не были видны снаружи.

Внутри, у стены с правой стороны находился специальный стол с радиотелефоном и два катушечных магнитофона для прослушки, а записи сразу передавались в управление через установленную на крыше машины антенну. Слева был оборудован отсек для арестантов, который изредка использовали. Специально оборудованную машину чаще использовали для других целей. Когда разведывательной группе приходилось вмешиваться и кого-то задерживать, арестованного обычно увозила арестантская «Ниса». Однако на этот раз в операции на Рыбаках участвовали всего трое сотрудников Службы безопасности, так как это была секретная операция, и в нее нельзя было посвящать большое количество людей. Двумя опытными разведчиками руководил лейтенант Иренеуш Гжибек, служивший всего один год, но на его счету было уже несколько успешных операций по борьбе с экстремистами из «Солидарности». Благодаря его усилиям удалось ликвидировать подпольную типографию. Правда, операцией руководил капитан Галась, и это ему достались все лавры, но основную часть рутинной работы, связанной со слежкой за подозреваемыми, проделал Гжибек и его люди. Капитан полностью ему доверял. Неудивительно, что именно ему он поручил поиски объекта.

Однако на этот раз операция чуть не провалилась. Наблюдение за квартирой разыскиваемого должно было начаться на рассвете. К сожалению, несмотря на то, что Гжибек и его люди прибыли в гараж в четыре утра, дверь оказалась запертой. На месте не было сотрудника, который должен был подготовить грузовик и выдать им ключи. Им понадобилось два часа, чтобы этот человек прибыл на место. Однако вскоре оказалось, что документа, согласно которому следовало выдать им машину, нет.

– Как обычно в таких делах, кто-то не уследил, а бумага затерялась где-то в канцелярии, – нервничал лейтенант Гжибек, понимавший, что из-за этой задержки все их усилия могут оказаться напрасными. В восемь утра пришла начальница отдела и спустя полчаса отыскала нужную бумагу. Она лежала на столе подчиненной. Вчера она забыла передать ее дальше.

После того, как документ нашелся, нужно было подождать еще час, чтобы машину подготовили к операции. На служебной автозаправке тоже можно было заправиться только после предъявления приказа. В десять разведывательная группа отправилась в город с шестичасовым опозданием.

К счастью, все закончилось удачно, подумал лейтенант Гжибек, посмотрев на лежащего на полу человека.

– Выглядит как на фотографии, товарищ капитан. Но он не успел подтвердить личность, нам пришлось его вырубить.

– У него есть при себе документы? – спросил капитан Галась.

– Докладываю, что нет, но мне кажется, что это он. И он как раз собирался войти в квартиру, за которой мы наблюдали. Когда он открывал дверь, мы его взяли.

Они припарковали «Робур» прямо напротив входа в подъезд, где жил человек, которого им нужно было взять. Сначала один из его подчиненных, сержант Войтасик, переодевшийся в рабочий комбинезон, с монтерской сумкой на плече, пошел в квартиру проверить, есть ли кто-то внутри. Спустя минуту он вернулся и доложил Гжибеку, что в квартире никого нет. Он тщательно проверил, обыскав все углы. В квартире было пусто. Возможно тот, кого они ищут, больше не вернется. Галась приказал им вести наблюдение с самого утра, потому что получил наводку, что сегодня этот человек может появиться в квартире, поэтому так важно было не упустить шанс и начать слежку на рассвете. Но неразбериха в бумагах отняла у них более пяти часов. В это время могло произойти все, что угодно. Поэтому лейтенант Гжибек был в бешенстве. Он хотел снова отличиться, а вышел такой прокол. Однако он решил не сообщать Галасю о том, что они приехали слишком поздно. Что поделать? – подумал он. Или он придет, и все будет хорошо, или мы будем ждать до ночи и вернемся с пустыми руками.

Он уселся поудобнее на раскладном стуле в автомобиле и принялся за чтение «Народной трибуны». У окна, из которого был виден подъезд дома, сидел Войтасик, а хорунжий Коневка стоял на улице. Опершись о стену, напротив дома, за которым они вели наблюдение, он внимательно вглядывался в лица проходивших мимо людей. Если среди прохожих встретится кто-то похожий на разыскиваемого, он должен подойти к «Робуру», ударить два раза кулаком и не дожидаясь помощи, двинуться в след за объектом. Из машины должен выскочить Войтасик, а за ним Гжибек. Лейтенант должен подстраховать, пока его подчиненные пытаются обездвижить мужчину. Все знали свои обязанности, поэтому операция не должна провалиться. Для них, опытных сотрудников Службы безопасности, это было простое задание. Но чтобы все получилось, нужен был человек, за которым они охотились. Они были вынуждены ждать.

Гжибек первым его заметил. Совершенно случайно. Он посмотрел в окно, потому что как раз встал, чтобы взять пепельницу, стоявшую на техническом столе. Войтасик его не видел, потому что смотрел на противоположную сторону улицы. К счастью, Гжибека не подвело чутье. Небольшая фигура росла по мере приближения. Он шел медленным шагом со стороны улицы Стрелецкой. Лейтенант убедился, тот ли это человек, которого они разыскивают. Он посмотрел в бинокль, а потом посмотрел на фотографию. Не было никаких сомнений, что разыскиваемый Домагала шел по направлению к подъезду дома. В этот момент послышались два удара. Коневка тоже его заметил. Теперь он приступил к действиям.

Войтасик быстро выскочил из грузовика, а лейтенант в след за ним. Однако он не побежал за остальными. Согласно инструкции № 22/80, подробно описывающей порядок задержания, он стоял рядом с машиной, наблюдая за местностью. Его люди вошли в подъезд спустя несколько секунд после того, как в него вошел объект. Лишь тогда лейтенант Гжибек подошел к дому и остановился у входа в подъезд, продолжая наблюдать за двором.

Вся операция длилась минуту. Вскоре мимо Гжибека прошли трое мужчин. Двое держали под руки третьего, едва державшегося на ногах, а точнее не державшегося на них. Его кеды едва касались тротуара. Гжибек быстро перебежал на противоположную сторону улицы и открыл боковую дверь «Робура». Вскоре рядом оказались двое сотрудников с задержанным. Они передали его Гжибеку, который схватил мужчину под руки и затащил внутрь. Вскоре задержанный, скованный наручниками, лежал в отсеке для арестантов, а лейтенант по радиотелефону сообщил Галасю об успешном завершении операции.

– Ладно, Гжибек, теперь гоните в девятку, повторяю, в девятку. Когда очнется, проведите предварительный допрос. И не миндальничайте с ним. Он больше не наш человек. Он дегенерат и предатель, попутавший берега. Допросите его с пристрастием, когда я приеду вечером, хочу получить предварительные показания.

– Будет сделано, товарищ капитан!

– И помните, что это секретная операция, никаких протоколов. Никаких записей, вы должны запомнить все, что он скажет, чтобы пересказать мне.

Черт, подумал он, сделав первый глоток алкоголя, почему мне так не везет. Операция «Смертельный удар», провалившаяся в Яроцине, близится к концу. Это значит, что закончилась уборка после операции. Осталось лишь ответить на вопрос, почему ничего не получилось. Это выяснится сегодня вечером. А потом тот, кто знает ответ, и тот, кто все испортил, умолкнет навсегда. К сожалению, не будет повышения и премии, но будет хотя бы спокойствие. Никто об этом не узнает. Как будто ничего не произошло. Как будто никто никогда не разрабатывал план операции «Смертельный удар», которая могла изменить ход истории.

10:45

Им повезло с этим такси. Сначала все складывалось неудачно. Когда они поняли, что человек на фотографии тот самый, который привез их в Познань и высадил во дворе на Рыбаках, они побежали в направлении того дома. Когда они прибежали на место, то увидели странную картину, как двое мужчин тащат третьего, а потом быстро загружают в будку продовольственного «Робура». Они сразу узнали, кого тащат. Это был их разыскиваемый. Они почти добежали до машины. Они хотели остановить ее, но грузовик помчался в сторону Стрелецкой. Залевский поравнялся с машиной и ударил по ней. Он надеялся, что она остановится. Однако водитель как будто его не заметил, а звук удара принял за обычный шум, который создает ГДР-овская машина во время движения. Он лишь прибавил скорость, двигатель взревел, и «Робур» помчался вперед, оставив двоих преследователей посреди улицы.

– Черт возьми, Мариуш, что это было?

– Машина для доставки продовольствия.

– Я спрашиваю, кто эти люди? Они выглядели как будто арестовали длинноволосого или что это было, странно все это.

– Арест по-другому проводится, и никто не сажает арестованного в грузовой автомобиль.

В этот момент рядом с ними остановился белый «Фиат» с шашечками такси. Из машины вышел невысокий мужчина в бежевом костюме. В спешке он чуть не сбил стоявшего близко к проезжей части Мариуша.

– Что стоите? – проворчал он, блеснув золотым зубом. – Заняться нечем? – Сказав это, он побежал в сторону дома, из которого недавно вывели длинноволосого парня.

Шумный наглец не привлек их внимания. Их больше заинтересовало такси. Прежде чем водитель успел тронуться, Блашковский открыл заднюю дверь и сел на сиденье. Залевский оббежал машину и вскоре сидел рядом с товарищем.

– Куда? – отозвался тощий таксист в белой майке.

– Прямо, – объяснил Мариуш. – Видите этот грузовик? – Он указал на исчезающий из виду «Робур».

– Куда вы лезете, я спрашиваю? Я никуда не еду. Моя смена уже закончилась.

Залевский посмотрел на товарища, а когда увидел в его глазах одобрение, наклонился к невежливому таксисту. Он положил свою огромную руку на его плечо и сказал:

– Эта машина поедет туда, куда нам нужно. С тобой или без тебя, но точно поедет.

Мариуш вынул служебное удостоверение и махнул им перед носом удивленного и напуганного водителя.

– Машина поступает в наше распоряжение.

– Нужно было сразу сказать, что вы милиционеры. Мне проблемы не нужны. Если нужно, я вас отвезу.

Он двинулся с места уже без всяких нареканий. В районе Старого рынка они заметили грузовик.

– Вот он. – Блашковский указал на взбирающийся вверх «Робур».

– Да вижу я эту неуклюжую корову. Вижу.

– Не потеряйте его из виду.

– Как я могу потерять эту черепаху? Она больше шестидесяти не потянет.

– Только не подъезжайте слишком близко, чтобы они не поняли, что мы за ними едем, – предупредил водителя Блашковский.

«Робур» свернул вправо, на Мартинковского, проехал мимо Национального музея, почты и ряда домов, а потом свернул на Сольную. Такси держалось на безопасном расстоянии.

Грузовик проехал под железнодорожным мостом и свернул вправо, оставляя за собой величественные ступени, ведущие к обелиску с красной пятиконечной звездой, увековечивающему героизм красноармейцев, погибших в сражении за Познань. Проехав около километра, «Робур» свернул влево, на улочку с частными домами.

– Куда он едет? Там уже ничего нет, только взорванные русскими форты, – удивился Генас, таксист, минуту назад представившийся милиционерам.

– Езжайте на эту улицу, там посмотрим, – ответил Блашковский.

«Фиат» пересек проезжую часть и остановился в начале улицы, потому что дальше стоял «Робур». Отсюда была видна только задняя часть машины.

Мариуш быстро принял решение.

– Витя, отправляйся с Генасом в комиссариат и доложи о ситуации Бродяку. Я останусь здесь и постараюсь узнать, что происходит.

– Ты что? Я должен остаться с тобой, потому что неизвестно, что может случиться. Я могу пригодиться. – Залевский продемонстрировал бицепсы. – Пан Генас может привезти сюда Бродяка.

– Если нужно, привезу, – сказал равнодушным тоном Генас.

Блашковский быстро обдумал предложение друга. В своем воображении он увидел пана Генаса у окна дежурки. Может пройти час, прежде чем дежурный его выслушает и сообщит старшему лейтенанту. А действовать нужно быстро и решительно.

– Спасибо, но я сам справлюсь, ты должен объяснить Бродяку, что происходит, потому что Генас понятия не имеет.

– Ладно, – сдался Залевский. – Ты оставайся, а я сообщу обо всем начальству. Пан Генас, гони в воеводский комиссариат, сам видишь, дело срочное.

Мариуш вышел из машины. Вскоре он исчез за углом. На улице никого не было. Он остановился у первого особняка, оглядываясь вокруг, но в глаза ничего не бросилось. Он медленно пошел вперед. Прошел мимо следующего особняка. Все дома были построены в стиле раннего Герека. Приземистые здания отличались только расположением окон и балконов. Третий особняк был похож на остальные. Машина загородила въезд в гараж. Она была слишком большой, чтобы там поместиться. Задняя часть оставалась на улице. Мариуш обошел машину и двинулся вдоль металлического ограждения. Вскоре дорога оборвалась, дальше к развалинам крепости вела протоптанная людьми и собаками тропа. Он пошел по тропе, но вскоре свернул с нее вправо, чтобы под прикрытием кустов попасть в сад. Спустя минуту он был на месте. Отсюда была видна боковая стена здания с одним окном, выходившим в сад. Мариуш внимательно осмотрел местность. Оказалось, что к дому можно подойти незамеченным благодаря разросшейся растительности. Декоративные кусты, давно заброшенные и неухоженные, заслоняли обзор. Мариушу это было на руку. Он без проблем перебрался через ограждение и вскоре был у стены дома. Подоконник находился немного выше его головы. Он огляделся вокруг. В нескольких метрах от него была терраса, выходившая в дальнюю часть сада. Рядом Блашковский заметил сложенные стопкой кирпичи. Он решил взять два и встать на них, чтобы заглянуть внутрь. Он тихо двинулся в том направлении. Он подошел к террасе, присел, чтобы его никто не заметил. Он протиснулся в нишу, где были кирпичи и садовый инвентарь. В этот момент дверь, выходившая на террасу, распахнулась. Отчетливо послышались шаги кого-то, кто медленно обходил территорию. Прямо над головой Мариуша шаги затихли. Человек остановился. Вскоре Мариуш увидел в траве перед собой окурок, упавший сверху. Мужчина закончил курить и медленно пошел в дом.

– Что там? – спросил кто-то.

– Ничего. Все спокойно. Здесь никого нет, – услышал Мариуш.

– Ладно, спустись в подвал. Мне кажется, наш гость уже должен был очнуться.

Подвал, услышал спрятавшийся под террасой милиционер. Окошко в подвал там, под тем окном, где я хотел положить кирпичи. Чуть не попался, дурак. Они сразу заметили бы мои ноги. Он оставил в покое кирпичи и выбрался из-под террасы. Вскоре он был уже у маленького окошка с разбитым стеклом, в десяти сантиметрах над уровнем узкой дорожки, опоясывавшей все здание. Мариуш лег на бетон и заглянул внутрь.

В помещении было темно и почти ничего не было видно. Вскоре глаза привыкли к темноте, и Мариуш стал различать отдельные предметы. Справа были какие-то полки, слева, похоже, дверь, а посредине стоял стул. Он не сразу его увидел. Сначала ему показалось, что это сваленный в кучу хлам, но присмотревшись внимательнее, понял, что это стул, на котором сидит человек. Дверь распахнулась, и в подвал проник луч света. Мариуш увидел, что на стуле сидит длинноволосый парень, которого они разыскивали. Он не пошевелился, когда дверь открылась. Голова спадала на грудь, длинные волосы заслоняли лицо. Наверное, он без сознания, подумал Мариуш. Он заметил, что его руки связаны сзади, поэтому он не падает со стула.

В помещение вошел мужчина, одетый в рабочий комбинезон. За ним вошел второй, в деловом костюме.

– Пора привести его в чувство, – сказал человек в костюме.

– Пора, так пора, – ответил ему рабочий. Он подошел к полке на противоположной стене и взял оттуда белую длинную дубинку.

Мариушу было хорошо знакомо это орудие еще со времен службы в моторизованных отрядах милиции, когда их отправляли разгонять демонстрации. Он участвовал в такой операции всего один раз в жизни, а дубинку использовал не против демонстрантов, а в стычке с ненавистным командиром, младшим сержантом Фиком. Он знал, насколько болезненным может быть удар такой дубинкой.

Человек в комбинезоне спокойно закатал рукава, просунул ладонь в ремень, взмахнул рукой, и дубинка сама легла в ладонь.

Профессионал хренов, подумал Блашковский. Мужчина тем временем встал за спиной сидевшего на стуле. Он резко замахнулся, и дубинка со свистом опустилась на затылок парня. Раздался громкий крик. Удар был таким сильным, что стул перевернулся, и избиваемый упал лицом вниз.

– Коневка, блядь, ты его убьешь прежде, чем он что-то скажет! – крикнул человек в костюме.

– Товарищ лейтенант, первый удар, чтобы он понял, что все серьезно. Теперь мы будем осторожнее.

Мариуш с ужасом отскочил от окна. Он сел на дорожку, прислонившись спиной о стену. Он не мог поверить в то, что услышал. Человек в комбинезоне назвал второго лейтенантом. Скорее всего они из Службы безопасности. Черт бы их побрал! Они с самого начала мешали их расследованию, а теперь оказались на шаг впереди, потому что им каким-то образом удалось разыскать этого парня. Он не мог только понять, зачем им все это. Если речь идет о том, что делал он, а кроме него, Бродяк и Олькевич, ему все было понятно. Их целью был арест убийцы девушки, а вот Служба безопасности делала то, чего он не мог понять. Если они поймали преступника, они должны передать его милиции. А вместо этого они скрывают человека, который может быть убийцей. Нужно как можно скорее рассказать обо всем Бродяку. Он должен знать, как действовать в сложившейся ситуации. В этом момент он почувствовал себя совершенно беспомощным, дело явно было ему не по зубам.

Он решил, что вернется тем же путем, которым пришел. Он поднялся с дорожки и уже хотел нырнуть в кусты, как вдруг что-то ударило его по спине. Мариуш потерял равновесие и упал на траву, не понимая, что происходит. Он лишь почувствовал, что нужно отсюда убегать. Он хотел подняться, но очередной удар пришелся по голове. Дикая боль пронзила тело. Он почувствовал, что проваливается в темную бездну. Он хотел позвать отца, чтобы он помог ему, вытащил его отсюда, как тогда, во время каникул в деревне, когда он упал в колодец. К счастью, он тогда упал туда вместе с ведром, привязанным к цепи. Он судорожно держался за него, и это его спасло. Напуганный, он кричал, плакал, звал на помощь, и в конце концов его услышали. Отец спустился вниз, сунул его ноги в ведро, а дядя медленно вытащил наверх. Он тогда уцелел, потому что мог кричать. Сейчас он не мог выдавить из себя ни звука, а отца не было рядом.

Глава 10

10:50

– Кто это? – Гжибек не знал, что теперь делать. Этот человек скорее всего видел, как они допрашивают задержанного. А этого никто не должен видеть. То, что происходило в подвале, было тайной. Неважно, что он не понял, в чем дело. Никто не должен видеть, что происходит в этом особняке, а этот видел и поэтому сейчас лежит с разбитой головой на траве. Наверняка, капитан Галась будет недоволен, когда узнает, что кто-то проник на территорию и увидел, что происходит в доме. В том, что он что-то видел, Гжибек не сомневался. К счастью, он, лейтенант Гжибек, проявил бдительность и в момент удара не смотрел на падающего задержанного, а по привычке посмотрел в сторону окна, единственного места, откуда могла прийти опасность. И она пришла, потому что лейтенант заметил движение снаружи. Кто-то другой подумал бы, что это ветка или кот, но только не Гжибек, который был настоящим разведчиком. Ему любое движение казалось подозрительным, поэтому он сразу побежал наверх, взяв с собой ничего не понимавшего Коневку. В кризисных ситуациях он предпочитал иметь при себе кого-то, кто способен приложить как следует. А Коневка еще как был способен. Парень как раз поднялся с дорожки, когда они вышли во двор. Они сразу заметили, что тот не знает, что делать. Очевидно, он был в шоке. И этим шоком воспользовался Гжибек. Достаточно было кивнуть головой, и Коневка понял, что пора действовать. Когда нарушитель спокойствия встал, большая дубинка опустилась на его спину. Второй удар лишил его сознания.

– Думаю, это грабитель, хотел обчистить дом, – сказал Коневка, приглядываясь к лежавшему на земле человеку. – Наверное, он думал, что особняк заброшен, и его будет легко ограбить. Он проник сюда, увидел, что происходит в подвале, и ему стало плохо. Поэтому мы его поймали. Другой на его месте давно сбежал бы.

Коневка был прав, убеждал себя Гжибек. На самом деле он не анализировал ход событий. Единственное, что его сейчас волновало, это мнение капитана Галася, а оно, наверняка, не будет положительным, если этот грабитель помешает их планам.

– Мы не будем возиться с этими отбросами.

– Этого тоже в подвал? – Коневка не обсуждал приказы. Он всегда был готов.

– Давай. Узнаем, кто он такой, хотя мне все равно. Он никто, но посмел нам помешать.

Коневка схватил человека, не приходящего в сознание, и понес в дом. Гжибек решил, что нужно сообщить обо всем капитану Галасю. В конце концов он начальник и пусть сам решает, что делать. Когда Коневка спускался по крутой лестнице в подвал, лейтенант пошел в гостиную, где был защищенный телефон, связанный кабелем с управлением, однако по нему нельзя было позвонить в город. Впрочем, весь этот дом был лишь иллюзией. На первый взгляд он казался обычным, хорошо обставленным жильем, но присмотревшись внимательнее, было очевидно, что в нем нет главного – души. Здесь не было признаков нормальной жизни. Была мебель, на полках стояли книги, был даже цветной телевизор «Рубин» и стереосистема «Diory», но не чувствовалось присутствие людей. Не было цветов и милых мелочей, фотографий в рамках, сувениров, привезенных из отпуска, по которым можно многое узнать о владельцах. Семья, построившая этот дом, несколько лет назад уехала в Германию, вынужденная эмигрировать из-за Службы безопасности. Жильцы забрали то, что поместилось в «Полонез», который им снисходительно разрешили увезти с собой. Мебель и дом пришлось оставить. Чекисты присвоили здание себе. Кого волновали права людей, обвиненных в антигосударственной деятельности? В конце концов они должны быть довольны, что не попали за решетку, а социалистическое государство позволило им покинуть страну, которой они вредили. Особняк чекисты использовали для секретных операций.

Гжибек устроился поудобнее в кресле, обитом черной имитацией кожи, и потянулся за красной пластмассовой трубкой телефона, стоявшего на маленьком деревянном столике. Ему не нужно было набирать номер. Достаточно было снять трубку.

– Управление, слушаю, – послышался милый голосок Мариолы, молодой телефонистки с огненными волосами, при виде которой Гжибеку становилось жарко. Он много раз представлял, что мог бы делать с Мариолой в постели, если бы ему улыбнулась удача. Ему особенно нравилась ее задница, упругая и большая, обычно упакованная в облегающие джинсы. Но все ограничивалось фантазиями, потому что когда он оказывался с Мариолой наедине, вся его самоуверенность куда-то улетучивалась. На самом деле он чувствовал себя уверенно только во время операций. Он всегда знал, что делать, конечно, получив соответствующие указания от начальства.

– Девятка, Гжибек, соедини меня с начальником.

– Уже соединяю, – ответила Мариола, понятия не имевшая, что мужчина с той стороны линии по ночам мечтает о ее заднице. Впрочем, почему это должно ее волновать, ведь капитан Галась хватал ее за задницу каждый день на работе, а иногда и после работы, когда ему удавалось вырваться из дома под предлогом ночной операции.

– Галась, – отозвался капитан.

– Гжибек.

– В чем дело?

– У нас проблема.

– Какая?

– Проникновение с задержанием.

– Когда?

– Пять минут назад.

– Результаты?

– Пока нет.

– Понятно.

Молчание длилось минуту. По-видимому, капитан анализировал ситуацию. Вскоре он отозвался.

– Приберите все!

– Так точно!

– Я уже еду, – сказал Галась и прервал разговор.

Как хорошо, когда есть нормальный начальник, подумал лейтенант Гжибек. Капитан Галась всегда знал, как действовать в трудных ситуациях. На этот раз он тоже знал. Гжибек был в этом уверен, а Галась мог рассчитывать на Гжибека.

11:15

– Давайте подытожим, что мы имеем на данный момент, – начал майор Мартинковский последнее перед отпуском совещание. В конференц-зале за длинным столом сидели шестеро милиционеров, участвовавших в расследовании. В 14:30 его поезд отправляется в Колобжег, поэтому он рассчитывал на то, что быстро разберется со всеми вопросами и официально передаст руководство Бродяку. Однако перед отъездом он хотел уточнить детали, чтобы быть уверенным, что все будет в порядке.

– Мирек, – обратился он к Бродяку, – доложи, как обстоят дела.

Старший лейтенант потушил сигарету в пепельнице из стеклоблока, сделал глоток кофе из стакана из темного стекла «Duralex» и начал излагать факты.

– Сначала групповое изнасилование на палаточном поле, потом убийство с применением молотка. Насильники уже за решеткой, однако с большой долей вероятности можно сказать, что это не они совершили убийство. На данный момент они являются главными подозреваемыми и нельзя исключить на сто процентов, что это не один из них. Но я думаю, что убийца – тот человек с молотком, которого видел Теофиль и у которого он отобрал молоток в баре в Яроцине. Молоток уже отправили на экспертизу, через несколько дней мы узнаем, является ли он орудием убийства. И у нас есть монета, которую доктор Малиновский нашел во рту девушки. На ней могут быть отпечатки пальцев убийцы.

– Что за монета? – спросил капитан Лещинский, проводивший осмотр места преступления в Яроцине. Несмотря на тщательный осмотр, он не догадался заглянуть в рот убитой.

– Малиновский нашел монету во время вскрытия, – объяснил Бродяк. – И рассказал миф о Хароне, древнем перевозчике душ умерших, который за переправу через Стикс, реку в царстве мертвых, брал один обол, то есть одну монету. Древние греки клали монету покойнику в рот. Доктор говорит, что тот, кто убил, может считать себя таким перевозчиком, и поэтому положил эту монету, и на ней могут быть отпечатки его пальцев.

– Осталось его найти, и дело можно закрывать, – обрадовался Олькевич, который не мог усидеть на одном месте после выпитой с утра порции медовой настойки. Совещания никогда ему не нравились, а сегодня особенно, он думал только о том, чтобы выбраться из душного зала и заскочить в бар чего-нибудь выпить. – Я разошлю приметы преступника и рано или поздно его задержат. Потом сравним отпечатки пальцев и посадим, – решил быстро подвести итоги потерявший терпение Олькевич. Однако Бродяк продолжил.

– Мы расспросили Малиновского о покойнике, найденном на Рыбаках, раздетом догола, как наша девушка, с пробитым черепом, но можно смело утверждать, что эти два дела не связаны между собой.

– Откуда такая уверенность? – спросил Мартинковский.

– У него во рту не было монеты, а кроме того я знаю, почему его убили. Я объясню тебе после совещания.

Мартинковский кивнул головой.

– Главное, – продолжил Бродяк, – мы задержали виновных в изнасиловании девушки, поэтому всем наверху, кто будет спрашивать о результатах расследования, можно доложить, что подозреваемые уже за решеткой. Думаю, уже можно написать рапорт полковнику. Он будет доволен, а мы спокойно продолжим расследование.

– В таком случае попрошу тебя написать рапорт, чтобы он как можно скорее был на столе Жито, – довольный результатами расследования Мартинковский улыбнулся Бродяку, а потом посмотрел на Олькевича.

– Теофиль, разошли описание подозреваемого во все комиссариаты. Сам тоже держи ушки на макушке, посети все места, где можно найти этого Харона. В конце концов ты единственный, кто его видел.

Дверь распахнулась и в зал энергично вошел Залевский. Он огляделся вокруг и среди присутствующих заметил Бродяка. Это ему по просьбе Блашковского следовало сообщить о происшествии, но он заметил также майора Мартинковского, поэтому подошел к нему.

– Товарищ майор…

– А где Блашковского потерял? – рассмеялся Олькевич, как обычно отозвавшийся без разрешения начальника. Если бы на месте Мартинковского был кто-то другой, вероятно, Теофиль давно усвоил бы хорошие манеры и сидел тихо, как мышь под метлой, но Фред Мартинковский не обращал на это внимания. Однако Залевский не собирался вступать в разговор с Олькевичем. Он хорошо знал свое место в иерархии.

– Товарищ майор, мы с Блашковским его нашли! – доложил он, не скрывая при этом радости.

– Кого?

– Подозреваемого в убийстве.

– Где? – Бродяк вскочил со стула. – В Познани?

– Так точно, товарищ старший лейтенант. То есть сначала на фотографии, а потом рядом с домом на той улице.

– На какой фотографии? Расскажи все по порядку.

– Так точно, – сказал Залевский. – Мы его нашли, но его забрали какие-то люди, он у них.

Мартинковский приказал ему сесть и рассказать все подробнее. Витя сначала выпил полбутылки стоявшей на столе «Полчинянки», а потом, переведя дыхание, начал рассказывать. Он объяснил все за пять минут.

– Где фотографии? – спросил Бродяк, когда курсант закончил свой рассказ.

– Они у меня. – Он вынул конверт из заднего кармана джинсов и положил фотографии на стол. Изображение парня с молотком и увеличенный снимок молотка он положил отдельно. Олькевич подошел ближе и стал внимательно разглядывать фотографии.

– Ну что, Теофиль? Это он? – нетерпеливо спросил Бродяк, которому было жаль каждой секунды.

– Похож на того, кого я видел, но черт его знает. Там, в Яроцине, были толпы людей с длинными волосами, – объяснил он неуверенно, надеясь, что удастся отложить выезд на задержание. План выпить в ближайшем баре оказался под угрозой, потому что на фотографиях был тот самый человек, у которого он отобрал молоток. Он надеялся, что его неуверенность повлияет на отказ выезжать на место задержания. Он посмотрел на Бродяка и заметил в его глазах характерный блеск, появлявшийся всякий раз, когда Мирек забывал о выпивке, если ухватил след. Все пропало, подумал он. Нужно быстро это дело решить, потому что по-другому не получится. Чем быстрее мы туда поедем, тем быстрее все закончится, убеждал он себя. Он вынул из внутреннего кармана пиджака очки, надел их на нос, а потом вновь наклонился над фотографиями. Внимание всех было сосредоточено на нем.

– Да, это он, у него я отобрал молоток, – вынужден был признаться Теофиль.

Мартинковский посмотрел на Бродяка, а потом на Олькевича.

– За работу, потому что Блашковский нас там уже ждет. Нужно ему помочь.

Он вынул сигарету из пачки и сунул в рот. У него не было шансов попасть на поезд в 14:30, но в 17:25 вполне реально. Конечно, если они поторопятся.

11:45

Он услышал крик, потом шаги на бетонном полу и глухой удар, отголоски которого растворились в очередном отчаянном крике.

Он сначала не мог понять, где он. Он открыл глаза, но вокруг было темно. Он даже испугался, что потерял зрение, но когда глаза привыкли к темноте, он начал различать контуры предметов. Он осмотрелся и заметил тонкий луч света. Он понял, что свет проникает из соседнего помещения. Именно оттуда доносились звуки шагов и крики. Он вспомнил парня на стуле в подвале. Наверное, это он так кричит, подумал он, а те двое избивают его дубинкой. Наверное, я тоже получил дубинкой по голове и потерял сознание. Они притащили меня в подвал и заперли здесь.

Он хотел встать, но оказалось, что руки скованы наручниками за спиной, ноги тоже. Он был совсем беспомощным и беззащитным.

Снова крик из-за двери.

– Что вам от меня нужно? – крикнул парень.

– Заткнись! Нам уже ничего не нужно, – послышался спокойный мужской голос.

Затем посыпались очередные удары, один за другим. Это продолжалось пять минут, пока избиваемый не перестал кричать. Стало тихо.

– Ну как? – послышался новый голос.

– Он уже готов. Даже не кричит. Если продолжать бить, он ноги протянет.

– Ладно, хватит. Подождем капитана.

– А что с тем вторым? Будем допрашивать?

– Зачем? Он никак не связан с этим делом. Это случайный свидетель, которого придется убрать вместе с этим.

Услышав это, Мариуш стал дергаться, однако вскоре понял, что ничего не может сделать. Его единственным шансом был Залевский. Он надеялся, что Витя поднял кавалерию, и они скоро будут здесь.

Капитан Галась огляделся вокруг, но не увидел на улице ничего подозрительного. Если бы кто-то наблюдал за домом, он был бы как на ладони. И все же кто-то проник на их территорию, а это не сулило ничего хорошего. Нужно быстро принимать решение. Галась обдумал все за и против и пришел к выводу, что есть только одно решение. Нужно как можно скорее прибраться и делать вид, что ничего не произошло. Его агент, который должен был выполнить задание в Яроцине, не только его не выполнил, но и такого натворил, что проблем не оберешься. Нельзя допустить, чтобы этот идиот попал в руки милиции, потому что все сразу станет известно: вся операция и роль, которую играл в ней он и его люди. А тот, кто это видел, по собственной глупости попал в неприятности. Нельзя его отпускать.

Сначала Галась хотел поговорить с Домагалой, чтобы понять, что случилось, но сейчас был уверен, что это ничего не даст. Что ему может сказать этот торчок? Одно он знал наверняка. Это из-за него начались все проблемы, а хуже всего, что милиционеры неслучайно разговаривали со своим информатором о Рыбаках. Они вышли на след и могли все усложнить. Нужно спешить, решил он. Будет урок на будущее, чтобы не прибегать к услугам наркоманов, потому что они слишком непредсказуемые.

Он повернул ручку, и дверь открылась. Он пошел по узкой прихожей в гостиную. Гжибек сидел в кресле, читал «Познанский экспресс», а Коневка лежал на диване, положив руку под голову, и смотрел телевизор, по которому в это время показывали лекции телевизионного политеха. Трудно было придумать что-то более скучное, но как-то нужно было скоротать время.

Заметив Галася, они вскочили с места.

– А где сержант? – спросил он Гжибека.

– Копает в саду.

– Ладно, расскажите, что случилось, – потребовал Галась решительным тоном, усевшись в кресле. Его подчиненные стояли, а он не сказал им, что они могут сесть.

– Когда мы вели допрос, я вдруг заметил какое-то движение за окном подвала. Мы с Коневкой сразу побежали на улицу, а там какой-то молодой парень, он уже собирался сбежать, но Коневка приложил его дубинкой пару раз, и он потерял сознание. Мы принесли его в подвал, он сейчас там в наручниках.

– При нем есть документы?

Гжибек и Коневка переглянулись. Никому из них не пришло в голову обыскать его.

– Мы не проверяли, зачем это нужно? – сказал лейтенант. – Это какой-то грабитель, проникший сюда, чтобы обчистить дом. Кто еще может влезть в чужой двор?

– Хорошо, что вы его заметили, – похвалил их Галась.

Дверь, ведущая на террасу и в сад, распахнулась, и в комнату вошел Войтасик. Увидев капитана, он выпрямился и доложил:

– Товарищ капитан, все готово.

– Хорошо. – Галась встал с кресла. – Пора заканчивать.

– Вот тот дом, последний справа. Там, где стоит «Робур», в который они затащили парня, – объяснил Залевский. – Не знаю, куда подевался Блашковский. Он должен быть здесь. А может, он сидит в кустах за домом и оттуда за всем наблюдает.

– Спокойно, скоро найдется, – сказал Мартинковский. – Остановимся возле соседнего дома. Мирек и Залевский выходите и идите к тем кустам. Оттуда вам нужно как-то перебраться через ограждение в сад и отрезать путь к отступлению. Мы с лейтенантом Худецким пойдем в соседний сад и зайдем оттуда, со стороны террасы. В это время Гжесь Коваль перегородит «Нисой» путь «Робуру» и вместе с Теофилем войдет внутрь. Сверим часы, начало операции через пять минут, в 11:55. Сейчас на моих 11:50.

Все сверили часы, в соответствии с указаниями майора.

Сначала из машины вышли Бродяк и Залевский. Оба спокойным шагом преодолели расстояние от автомобиля до леса. Вскоре Мартинковский с Худецким исчезли во дворе, находившемся по соседству с интересовавшим их особняком.

– Ну что, Гжесь, ты пойдешь первым, а я сразу за тобой, чтобы тебя подстраховать, – Теофиль пытался замаскировать беспокойство смелым выражением лица. Он не любил такие операции. Никогда не знаешь, на что можно нарваться. В доме могут быть вооруженные люди, а в толпе и неразберихе легко поймать пулю.

– Спокойно, Теось, – усмехнулся могучий водитель, вытаскивая из-под сиденья автомат Калашникова со складным прикладом. После стрельбы в районе Лазарь, когда пуля оцарапала ему висок и не хватило всего пары миллиметров, чтобы пробить ему череп, Гжегож Коваль распрощался со своим служебным пистолетом и взял на складе калаш. С таким оружием он чувствовал себя увереннее.

– Ладно, Теось, я пошел, как только увижу чей-то ствол, грохну из автомата все, что движется.

Теофиль немного успокоился после заверений коллеги. В конце концов Коваль был такой большой, что полностью заслонял его собой. Тот посмотрел на часы, а потом включил первую передачу. Машина медленно покатилась вперед и остановилась, заблокировав выезд.

Коваль снял автомат с предохранителя, а Теофиль сделал тоже самое со своим старым ТТ. Они молча двинулись вперед. Вскоре они были у входной двери. Оставалось 60 секунд.

Это еще что такое? – подумал Залевский, чуть не свернув шею. Они легко преодолели ограждение со стороны крепостных развалин. Осмотрев внимательно двор, они решили, что лучше всего пройти к дому вдоль кустов. Бродяк с пистолетом в руке пошел первым, а за ним двинулся Залевский. На полпути они решили разделиться. Старший лейтенант подал знак, чтобы Залевский отошел влево и они подошли к дому с двух сторон. Он сразу понял, чего от него хотят. Он пробежал два метра и нырнул в кусты. Однако он не знал, что в том месте, которое он выбрал, чтобы приземлиться, нет травы, зато есть недавно выкопанная яма. Он упал в нее, больно ударившись. Однако быстро поднялся и выбрался из ямы. Он посмотрел на нее сверху – она была похожа на могилу.

Что здесь происходит? Кто-то явно готовится к похоронам. – В этот момент он вспомнил о Блашковском, которого нигде не было видно. Он еще раз посмотрел на могилу и ему стало не по себе.

Он высунул голову из кустов и посмотрел вправо, туда, где должен находиться Бродяк. Он там был. Стволом пистолета он указал на боковую дверь, которая скорее всего вела на боковую лестницу. Это может быть путь в подвал и на второй этаж. Им нужно было решить, куда идти. Лучше пойти в подвал, потому что второй этаж проверят их коллеги.

Залевский посмотрел на часы. Оставалось 30 секунд.

– Терраса наша. – Мартинковский указал пальцем на приоткрытую дверь. – Перебираемся через ограждение и бегом под террасу.

Перед ними было пять метров открытого пространства и потом терраса. Мартинковский побежал первым. С пистолетом, снятым с предохранителя, он присел у стены, а потом подозвал Худецкого. Тот вскоре был рядом с майором.

– Что дальше? – лейтенант неуверенно посмотрел на командира. Сразу было видно, что он боится. Он еще ни разу не принимал участия в операции с применением оружия. Впрочем, все это время он думал, правильно ли они поступают, проникнув в чей-то дом без ордера. Такое решение должен принимать прокурор. А его начальник, майор Мартинковский, не позвонил в прокуратуру. Более того, он даже не поставил в известность полковника Жито. А сейчас без всякого разрешения, с оружием наготове, они собираются напасть на дом как какие-то бандиты. Может, здесь живут самые обычные люди. Если бы решал он, лейтенант Альбин Худецкий, известный глубоким анализом каждой ситуации, он предпочел бы соблюсти все формальности, а потом отправил бы наряд ознакомиться с местностью, составить схему и только после этого окружить дом и потребовать от тех, кто находится внутри, покинуть помещение. Все по закону и без угрозы для жизни людей, и его самого, конечно. Как можно устраивать такой бардак, основываясь на словах двоих практикантов. Откуда им знать, как выглядит похищение человека. То, что кого-то заносят в машину, еще ни о чем не говорит. Из раздумий его вырвал Мартинковский.

– Вперед! – приказал он. – Я захожу первым, ты за мной. Если увидишь вооруженного человека, сначала стреляй, потом спрашивай, в чем дело, понял?

– А предупредительный выстрел в воздух?

– Предупредительный выстрел может быть последним в твоей жизни.

Они тихо взобрались на террасу и присели под окном, рядом с приоткрытой дверью.

– Двадцать секунд, – прошептал Мартинковский.

Харон лежал, скорчившись от боли, на полу. Болело все тело. Боль разрывала голову и живот. Однако именно из-за боли он очнулся. Он открыл глаза и боль прошла. Он успокоился. Он ждал того, что должно было случиться. Он даже был счастлив, потому что знал, что скоро все закончится. Ему было жаль издевавшихся над ним дураков. Они не знали, что делают. Они не знали, с кем имеют дело. Они не знали самого главного, что они помогают ему покинуть это бренное тело, в котором он оказался случайно здесь, среди людей. Еще недавно он и сам об этом не знал и был обычным парнем, увлеченным греческой мифологией. Это был первый знак, позволивший ему открыть свое настоящее «я». А потом наступил момент истины, весной, на одной вечеринке. Он вколол слишком большую дозу. Он тогда чуть не умер, попал в больницу в критическом состоянии, но его спасли. Совершенно зря, потому что в тот момент он понял, кто он такой на самом деле и каково его предназначение. Он становился настоящим только после очередной дозы. Он делал это все чаще и чаще, потому что только так мог попасть в настоящий мир, а не тот, что окружал его на серых и грязных улицах.

Сейчас, лежа на грязном вонючем полу, залитом кровью и его собственной рвотой, несмотря на боль, он был счастлив, так как сделал открытие, что и без наркотиков он может приблизиться к перерождению. Потеряв сознание, он увидел огромный черный тоннель, который сразу узнал. Он уже видел его раньше. Это был вход в подземное царство, а за ним был Стикс. Туда он должен попасть, там его миссия. Поэтому теперь он ждал, когда избивавший его человек вернется и поможет ему отправиться в путь. Жаль, что этот дурак не знает, какую роль определил для него Харон. Он не знает, что его провели, но чего еще можно ожидать от обычных смертных.

Он услышал шаги и улыбнулся. Они идут своей дорогой. Скоро будут здесь. Вновь примутся за свое.

– Ты меня подвел, а я никогда не прощаю. Если бы ты сделал все, как мы договаривались, не было бы никаких проблем, и ты мог бы и дальше колоться, но увы, оказалось, что ты всего лишь поганый наркоман. Знаешь, Гжибек, я думаю, избавляясь от такого дерьма, мы оказываем услугу обществу.

Гжибек немного неуверенно кивнул головой. Ему не очень нравилось то, что хотел сделать капитан, но он начальник и лучше знает, что делать.

– Ладно, дай сюда свой старый Vis.

Гжибек вынул из кармана незарегистрированный пистолет, когда-то конфискованный у преступника. На всякий случай Галась предпочитал не пользоваться служебным оружием.

Он зарядил пистолет и прицелился в голову лежавшему на полу Домагале. И тогда он заметил, что на кровавом месиве появилась улыбка.

– Подонок! – выкрикнул Галась и нажал на курок.

Звук выстрела раздался во всем доме.

– Черт, – вздрогнул майор, – кто-то выстрелил. – Он быстро вскочил на ноги и побежал в гостиную. Худецкий побежал за ним, но упал, споткнувшись о ковер. Он вытянулся на полу во весь рост, а пистолет выпал из руки и полетел под шкаф. Он огляделся в панике, но майора уже не было в комнате. Как мне его подстраховать, если у меня нет оружия, пронеслось в его голове. Он быстро подполз к шкафу и начал ощупывать рукой место, где должен был лежать его ТТ.

Мартинковский в это время выбежал в небольшую прихожую и столкнулся с Гжегожем Ковалем с автоматом Калашникова в руках. Из-за его спины выглядывал испуганный Олькевич.

Они услышали какое-то движение внизу, поэтому единственно правильным было только такое решение.

– Теофиль, ты остаешься наверху, Гжесь со мной в подвал. – В этот момент под ними раздался громкий звук, но это не был очередной выстрел.

В момент, когда раздался выстрел, Залевский вскочил на ноги и быстро преодолел расстояние до боковой двери. Вскоре к нему присоединился Бродяк. Он дернул ручку, но дверь не поддалась. Не было времени на раздумья. Залевский разбежался и со всей силы навалился на препятствие. Покрашенная в зеленый цвет дверь из двойной фанеры развалилась на части, а милиционер приземлился на полу. Бродяк не дожидался, пока он поднимется, перескочил через него и побежал вниз по ступенькам, ведущим в подвал. Он попал в сени, где стоял какой-то мужчина. Одним ударом в лицо он отбросил его к стене. Он не стал с ним возиться и побежал дальше. Оглушенный мужчина не успел упасть на пол, когда Залевский на всякий случай пнул его со всей силы и побежал за старшим лейтенантом.

Они оказались в небольшом подвале. Бродяк сразу заметил лежавший на полу труп. Он мгновенно оценил ситуацию. За дверью слева горел свет. Там кто-то был. Однако прежде, чем он успел что-то сделать, Залевский выбил дверь, как и предыдущую. Он с грохотом ввалился внутрь и покатился по полу. Падая, он заметил троих мужчин. Один из них держал в руке пистолет. Залевский перевернулся на спину, целясь в вооруженного мужчину. Препятствие, на которое он наткнулся, зашевелилось. Это был Блашковский, которого он собой заслонил.

Галась замер с пистолетом в руке. Его замешательством воспользовался Бродяк. Почти не целясь, он выстрелил в руку с пистолетом. Он не промазал. Пистолет упал на пол, а державший его чекист упал на кучу угля.

Гжесь Коваль, воспользовавшись неразберихой, мощным ударом в челюсть сбил с ног мужчину, стоявшего у двери, и бросился к третьему. Ему не пришлось стрелять. Коневка, увидев, что происходит, поднял руки вверх.

– Ну что, уже успел попрощаться с жизнью? – Залевский подмигнул испуганному товарищу.

– Я был близок к этому, – подтвердил Мариуш.

В помещение ворвался майор Мартинковский. Он остановился и огляделся вокруг. Он сразу узнал Галася, и недобрый блеск появился в его глазах. За его спиной послышалось пыхтение, а потом появился лейтенант Олькевич. Он заглянул внутрь, увидел скованного наручниками Блашковского, а потом его взгляд остановился на лежавшем на угле Галасе.

– Твою ж мать, наш бравый капитан Галась с простреленной рукой, – обрадовался как ребенок Теофиль Олькевич.

12:15

Теось сидел в кресле у экрана телевизора. Этот «Рубин» по сравнению с его импортным «Sony» – жуткое дерьмо, подумал он. Цвета не имеют почти ничего общего с действительностью. Он убедился в этом много раз, потому что у некоторых его знакомых были «Рубины», и в зависимости от партии, в одних все было розовым, в других зеленым или синим. Тот, который он смотрел сейчас, был, наверное, каким-то особенным, потому что он никогда раньше не видел телевизора, где преобладал желтый цвет. У преподавателя телерадиоуниверситета, объяснявшего какую-то задачу по физике, было желтое лицо, и на нем был желтый халат, который на самом деле был белым.

– Смотрите, какое все желтое, – потешался Теофиль, но ни Бродяк, ни Мартинковский не обращали на него внимания. Они уже несколько минут обсуждали важный вопрос: как выйти из сложившейся ситуации, не потеряв лицо.

Ситуация на самом деле была непростой. Они находились в секретном месте Службы безопасности и, как уверял капитан Галась, они вмешались в их операцию. Но он недолго вопил. Теофиль с удовольствием заехал ему кулаком в лицо, и капитан замолк. Мартинковский оставил чекистов под присмотром Коваля и Худецкого, а Блашковского и Залевского отправил на улицу, чтобы они караулили въезд, ведь неизвестно, что еще может произойти. Он с Бродяком и Олькевичем пошел наверх, чтобы обсудить ситуацию.

С одной стороны, у них прерванная операция Службы безопасности с трупом человека, которого они разыскивали по делу об убийстве. Все указывало на то, что парня застрелил Галась. Потом этот же Галась собирался застрелить неудобного свидетеля, то есть Блашковского.

– Нам нужно знать, в чем дело, прежде чем мы примем какое-либо решение, – сказал майор.

– Вот только Галась нам ничего не скажет, – Бродяк уже пытался его расспросить обо всем, но чекист молчал.

– Мирек, Теофиль, послушайте. У нас единственный шанс, чтобы узнать, что случилось и почему. Нам нужно сделать это здесь и сейчас, потому что потом будет поздно. Он у нас в руках!

Бродяк усмехнулся и хлопнул майора по колену.

– У тебя есть яйца, майор. – Он поднялся со стула и посмотрел на Олькевича. – Теось, у тебя, наверняка, есть вопросы к капитану.

Теофилю не нужно было повторять два раза. Тем более телевизионная лекция была такой скучной, что он с удовольствием выключил телевизор, чтобы заняться чем-то более полезным.

Они спустились в подвал. Гжегож Коваль сидел с калашом в руках на стуле в центре. У окна, опершись о стену, стоял лейтенант Худецкий. В углу по-прежнему лежало тело убитого, а у противоположной стены сидели четверо чекистов. Галась выглядел не лучшим образом, он был бледным как стена или даже как бинт, которым ему перевязали простреленную руку.

– Как там наши бандиты? – спросил Бродяк.

– Смирные как агнцы, – усмехнулся Коваль.

– Мы не бандиты, мы из органов, – возмутился Гжибек.

– Это мы из органов, – ответил Олькевич.

– Лейтенант Худецкий, отведите двоих наверх, к майору на допрос, а мы побеседуем с господином Галасем.

Худецкий вынул пистолет из кобуры и махнул им перед носом Гжибека.

– Давай, пошел! – крикнул он грозно.

Чекисты послушно стали подниматься по лестнице.

– Гжесь, будь так добр, посади капитана на этот стул, нам нужно с ним поговорить.

Галась сел, придерживаемый Ковалем.

– Мне нужно немедленно связаться с полковником Вороной, – сказал он сквозь сжатые зубы.

– Скоро ты с ним свяжешься, но сначала расскажешь нам, что вы здесь делали и почему убили нашего подозреваемого, почему хотели убить нашего товарища.

– Ничего я вам не скажу. Это секретная операция Службы безопасности. Вы все сядете за то, что нам мешаете. Уж я-то об этом позабочусь.

– Это мы сейчас позаботимся о тебе, – сказал Бродяк и со всей силы ударил его кулаком в лицо. Галась упал со стула на пол, но Коваль посадил его туда обратно.

– Нужно его привязать, чтобы он не падал со стула, – сказал практичный, как всегда, Олькевич. Он потянулся за наручниками и сковал руки сзади, за спинкой стула, не обращая внимания на простреленную руку. Он заметил, что у стены лежит милицейская дубинка. Он поднял ее и несколько раз взмахнул в воздухе.

– У нас даже есть профессиональное средство допроса.

Галась вздрогнул при виде дубинки. Он знал, что не переживет побоев, потому что не выносил боли. Его единственный шанс – запугать этих людей.

– Полковник Ворона всех вас выгонит из милиции и посадит за решетку, вот увидите. Я всю Службу безопасности подниму против вас. Вы еще будете меня умолять на коленях…

Теофиль подошел ближе и тыльной стороной ладони ударил его по лицу. Галась замолчал, а на глаза набежали слезы.

– Да ты уже обосрался от страха, – сказал Бродяк. – Что-то мне подсказывает, что мы быстро справимся. Ты нас своей Вороной не пугай, потому что закон на нашей стороне, а ты обычный убийца, разве нет?

– Ладно, не будем терять время. Гжесь, закрой дверь, – приказал Бродяк, закатав рукава рубашки. – Теось, дай мне дубинку. Поговорим по душам, так ведь, Галась?

12:35

– Если бы мы не поспешили, ты бы уже лежал здесь с простреленной головой, присыпанный землей. – Залевский плюнул в могилу, выкопанную чекистами для своих жертв. Мариуш посмотрел под ноги и вдруг ему стало холодно. Перед глазами всплыла картина случившегося. Сначала раздался выстрел за дверью, а потом в помещение с углем, где он лежал совсем беспомощный, вошли двое. За дверью остался третий. Они включили свет, и тогда он их увидел. Вошел человек в костюме, которого он видел в окне, и второй, с пистолетом в руке. Мариуш сразу его узнал. Это был Галась из Службы безопасности, которого он встретил в Яроцине. Галась посмотрел на него и тоже его узнал.

– Твою мать, это милиционер, – сказал он Гжибеку.

– Вы уверены? – побледнел лейтенант.

– Что ты здесь делаешь, придурок? – спросил капитан.

– Слежу за бандой убийц, – ответил Мариуш.

– Недолго осталось следить. – Чекист вытянул вперед руку с пистолетом, целясь в голову.

В этот момент вдали послышался грохот, а потом дверь разлетелась на части и внутрь ввалился Залевский. Он покатился по полу и всем телом прижал Блашковского к полу. В этот же момент раздался выстрел, и Галась упал на кучу угля. Его пистолет пролетел над Залевским, попал в голову Мариуша и упал на пол рядом с ним.

О, настоящий Vis, подумал Блашковский и расплакался. Вскоре сержант Коваль снял с него наручники, а потом взял на руки и отнес наверх. Он осторожно положил его на диван, а потом носовым платком вытер заплаканные глаза.

– Сержант… – Мариуш хотел что-то сказать, но Коваль его перебил.

– Не переживай, салага, слезы – это нормально, даже для мужчин. Я знаю, что ты был на волосок от смерти. Скажу тебе кое-что по секрету. Когда в меня выстрелили и чуть не попали в голову, а врач сказал, что у меня больше везения, чем мозгов, я подумал, что я везучий. А позже, когда остался один, я расплакался. Никто не знает, но это с каждым может случиться.

– Серьезно? – Мариуш не мог поверить. Он не мог себе представить плачущего Коваля.

– Серьезно. Это нормально. Только никому не рассказывай, ладно?

– Конечно.

В комнату вошел Залевский. Он подошел к лежащему на диване Мариушу, внимательно посмотрел на него, а потом улыбнулся.

– Ну что ты уставился? Я жив и еще немного поживу, в том числе благодаря тебе.

– Да ладно. – Залевский махнул рукой. – Майор сказал проверить, как ты себя чувствуешь и вывести на свежий воздух, если ты в состоянии.

Со стороны крепостных развалин подул легкий ветерок, зашумевший в листьях деревьев, растущих на склоне, а на небе появились первые тучи. Знойная Познань ожидала перемены погоды и дождя, который смоет пыль с улиц и тротуаров, а тучи могли быть предвестником этих перемен.

– Наверное, дождь пойдет, – сказал Мариуш, глядя в небо.

– Это к лучшему, – улыбнулся Залевский.

– Мне кажется, что это конец нашего расследования. Если отпечатки пальцев на монете совпадают с отпечатками этого парня, значит, мы приехали.

– Бродяк сказал, что мы все узнаем уже сегодня и сегодня же получим экспертизу по молотку, который Олькевич отобрал в Яроцине.

– Одного не пойму, – высказал мысль вслух Блашковский, – зачем он ее убил?

– Кто поймет этих наркоманов? – сказал Залевский.

13:30

Полковник Жито сел напротив Фреда Мартинковского. Минуту назад милицейская машина привезла его из комиссариата в дом рядом с крепостью. Он очень удивился, узнав, что особняком распоряжается Служба безопасности, точнее распоряжалась, так как после сегодняшней операции это секретное место было раскрыто и здесь можно устроить разве что милицейский детсад, но никак не оперативную базу. В телефонном разговоре Фред рассказал ему, что случилось, поэтому Жито приказал им оставаться в особняке и решил сам приехать на место.

– Полный бардак. А что говорит этот чертов Галась?

– Что это секретная операция Службы безопасности и он будет говорить только с полковником Вороной.

– И поговорит, потому что нам придется вызвать сюда Ворону, чтобы он посмотрел, что натворили его люди. Жаль, что мы не узнаем, чего они хотели. Они ничего нам не скажут, наоборот, захотят еще больше замылить глаза.

Мартинковский загадочно усмехнулся и посмотрел на своего начальника.

– Мы все знаем полковник. Галась нам все рассказал.

– Не может быть, – удивился полковник. – Он рассказал, зачем они похитили и убили человека?

– Рассказал.

– Сам, по доброй воле?

– Мирек и Теофиль смогли его убедить.

Полковник громко рассмеялся. Он хорошо знал, какими методами эти двое могли убедить Галася. Ему тем более понравилось, что в этом участвовал Олькевич, которого еще недавно Галась хотел выжить из милиции.

– Расскажи мне, в чем дело, чтобы у меня были аргументы против Вороны.

Мартинковский вынул сигарету из пачки и закурил. Он не угостил начальника, потому что тот давно бросил, утверждая, что сигареты вредят здоровью, а он хочет умереть относительно здоровым.

– Операция, разработанная Галасем, – начал рассказ Фред, – получила название «Смертельный удар». Ее целью было наведение порядка в стране. По мнению некоторых деятелей, порядок нужно наводить силой. Служба безопасности получила информацию, что после каникул на больших заводах снова начнутся забастовки. Галась хотел разжечь искру, которая взорвала бы пороховую бочку. Этой искрой должен был стать парень, который сейчас лежит в подвале с простреленной головой. Чекисты искали наркомана, согласного на все за деньги. И нашли. Он должен был приехать в Яроцин и убить известного человека. В качестве жертвы выбрали этого буйного, как его, – Фред заглянул в блокнот, – Ежи Овсяк, клоун, устраивающий разные флешмобы. Галась хотел, чтобы Овсяка убил на глазах всей толпы этот парень. Молоток – тоже идея Галася. Это должно было отвести подозрения от Службы безопасности, так как она не прибегает к таким орудиям. Молоток мог использовать только сумасшедший. Если бы все получилось, толпа набросилась бы на убийцу и разорвала бы его в клочья. Произошла бы массовая драка и тогда вмешалась бы милиция. А такое происшествие привело бы к войне милиции с молодежью. Представьте себе несколько тысяч молодых людей, набросившихся на милиционеров. Приехали бы моторизованные отряды милиции и устроили погром, началась бы стрельба с участием людей Галася.

Жито отер пот со лба своим большим носовым платком. Это был поистине дьявольский план, который мог родиться только в больном воображении, а ведь Галась не был похож на сумасшедшего.

– Есть раненые, убитые, избитые милиционерами, арестованные, – продолжал Фред. – Остальные разъезжаются по всей Польше, ведь на фестиваль приезжает молодежь со всей страны, они распространяют информацию буквально повсюду о жестоком подавлении сопротивления и жертвах. Настроения становятся более радикальными, ведь речь идет не об избиении рабочих, а о стрельбе по детям. Происходят беспорядки, подавляемые милицией и армией. Снова вводится военное положение и одновременно усиление власти.

– Почему ничего не получилось? – тихо спросил полковник, шокированный планом Галася.

– Парень подвел. Галась дал ему наркотики и деньги, поэтому был уверен, что все получится. Но парень решил сначала порепетировать. Он выбрал беззащитную жертву и разбил ей голову. Потом сообщил Галасю, что он сделал и что он готов убить Овсяка. Тогда Галась, поняв, что имеет дело с сумасшедшим, должен был дать отбой, но он был слишком увлечен своей идеей. Он приказал приступить к операции. Однако исполнитель исчез. Может, испугался, переборщил с наркотиками или что-то еще. Одно точно: не получилось разжечь искру и взорвать бочку. Зато остался бардак после неудачной операции. Поэтому Галась любой ценой хотел контролировать расследование в Яроцине. Однако произошел конфликт с Бродяком и Теофилем, который набил ему морду. Он ничего не смог сделать, поэтому ему нужно было найти и убрать парня, чтобы он не попал в наши руки. У него почти получилось, если бы не Блашковский и Залевский.

– Придется эту кашу, которую заварили чекисты, нам расхлебывать. Мы должны сделать все, чтобы об этом случае не узнали. Если бы получилось то, что эти подонки запланировали, могла бы произойти катастрофа.

– Я все понимаю, полковник. Я думаю, дело можно представить следующим образом: благодаря совместным действиям Службы безопасности и Гражданской милиции удалось задержать виновного в убийстве девушки в Яроцине. К сожалению, убийцу пришлось застрелить при попытке бегства. Так напишут в своих рапортах Галась и Бродяк. Не будет скандала, не будет дела, однако услуга за услугу.

Замять дело Мартинковский вынужден был согласиться, так как ситуация была слишком сложной, и если не здесь и сейчас, это все равно сделают на высоком уровне, но тогда последствия могут отразиться на всех милиционерах, участвовавших в расследовании, а Фред не был самоубийцей.

– Что ты имеешь в виду?

– Дело Олькевича, пусть Служба безопасности отзовет рапорт Галася об избиении и не требует его отстранения.

– Думаю, мы сможем добиться этого от Вороны.

– Кроме того, Галась должен быть уволен из Службы безопасности.

Полковник жито усмехнулся.

– Думаешь, я позволил бы этому подонку остаться? Это мое основное условие.

Спустя минуту полковник Жито снял трубку телефона, по которому можно было связаться со Службой безопасности. Мариола сразу отозвалась.

– Здравствуйте, – поздоровался Жито.

– Слушаю.

– Соедините меня с полковником Вороной.

– А кто говорит?

– Полковник Жито.

– Какой еще полковник Жито? – удивилась телефонистка.

– Соедини меня, деточка, и много не болтай.

Наступила тишина. Вскоре в трубке послышался мужской голос.

– Кто говорит? – спросил Ворона. Этой минуты Жито давно ждал. Наконец-то он мог поставить на место своего извечного противника, ведь прежде он всегда проигрывал в противостоянии между уголовным розыском и Службой безопасности. Она была всесильной, до сегодняшнего дня.

– Я не знал, что у Службы безопасности есть такой шикарный особняк.

Снова тишина.

– Могу организовать для тебя экскурсию, – проворчал полковник Ворона.

– Прекрасно, потому что капитану Галасю немного нездоровится. Приезжай. Поговорим.

16:30

Стук в дверь разбудил Теофиля, уснувшего час назад в кресле за своим столом. Он огляделся вокруг и удивился, что он один в кабинете, но тут же вспомнил, что сделал это специально. Выпив с коллегами за благополучное окончание расследования, он решил задержаться на работе. Он вспомнил, что у него еще припрятана чекушка «Яжембяка». Не стоит оставлять ее до утра.

Стук повторился.

– Войдите! – проворчал Олькевич, спрятав под стол пустую бутылку. В кабинет вошел милиционер и сообщил, что у него результаты экспертизы. Теофиль взял конверт и положил на шкаф, не заглядывая внутрь. Он закурил сигарету. Экстракрепкие были его любимыми. Не важно, что они воняли как тлеющий матрас. Главное, что они крепкие, повторял Олькевич, когда коллеги намекали, что ему пора переключиться на что-то менее вонючее. Он посмотрел на пустую бутылку и решил, что не стоит раньше времени заканчивать такой удачный день. Ведь так много всего произошло. В его памяти все еще было лицо Галася, покидавшего особняк в сопровождении своих подчиненных. Он выглядел как побитая собака. Ему не только намяли бока, к чему Теофиль тоже приложил руку, он проиграл по всем фронтам. Полковник Жито сообщил Олькевичу, что капитан Галась отзывает свой рапорт об избиении в Яроцине, его больше ни в чем не обвиняют, а дисциплинарное расследование прекращено. Теофиль даже подумал, что Галась сошел с ума, потому что когда из подвала выносили труп парня, тело упало с носилок прямо тому под ноги. Тот стоял, уставившись в мертвое лицо, а потом вдруг начал смеяться как сумасшедший. Лишь Гжегож Коваль призвал его к порядку, ударив огромной рукой по спине.

Когда Олькевич вернулся в комиссариат, Жито приказал собраться всему коллективу в конференц-зале. В это время Блашковский сдал отпечатки пальцев застреленного хиппи на экспертизу. Их следовало сравнить с отпечатками с монеты, найденной во рту девушки в Яроцине. Жито попросил по телефону специалиста по дактилоскопической экспертизе, чтобы он занялся этим немедленно.

Пока нет результатов экспертизы, он решил сообщить всем заинтересованным лицам о договоренностях с полковником Вороной. Никто даже не удивился, что сделка состоялась, никому даже в голову не пришло, что на их глазах происходит беспредел. Все были уверены, что так нужно, потому что если бы об этом стало известно, пострадали бы все. Речь шла об имидже всего ведомства.

Только Бродяк не удержался от язвительного комментария:

– Как всегда, чекисты нагадили, а мы должны за ними убирать.

Жито хотел ему что-то ответить, но к счастью Блашковский избавил его от этого, когда ворвался в зал. Он подошел к полковнику и протянул ему конверт. Начальник передал его Мартинковскому, объяснив, что у него нет с собой очков. Майор сразу заглянул в конверт и улыбнулся.

– Ну, господа, поздравляю с успешным завершением дела. Экспертиза подтвердила без всяких сомнений, что отпечатки с монеты совпадают с отпечатками трупа. Он наш убийца.

У них был убийца, но не было человека. Несмотря на это, дело удалось быстро завершить. Осталось дождаться результатов экспертизы орудия убийства, молотка, который Теофиль отобрал в Яроцине у этого парня. Но это второстепенный вопрос. Все сложилось удачно, и майор Мартинковский мог попрощаться со всеми и поехать к семье на море. Вся бумажная работа досталась Бродяку, который вовсе не собирался немедленно приниматься за работу.

Сначала он пригласил всех выпить водочки в свой кабинет, ведь у них был повод.

Спустя час, выпив три бутылки «Ржаной», добытые в буфете сержантом Ковалем, компания разошлась с чувством выполненного долга.

Остался только Теофиль, который решил допить наедине свой «Яжембяк». Он остался, выпил и уснул, переполненный впечатлениями от сегодняшнего дня.

Теперь, когда он полностью проснулся, он встал из-за стола, положил на него свой старый, потрепанный портфель, в котором всегда носил бутерброды и что-нибудь для питья, закрыл на два замка, думая о том, стоит ли зайти еще на Пулвейскую выпить пива. В конце концов хоть что-то от жизни ему положено, подумал он и принял единственно правильное решение. Вдруг он о чем-то вспомнил. Он посмотрел на стопку бумаг, валявшихся на шкафу. Сверху лежал конверт, который только что принесли. Он отложил портфель, взял конверт, вскрыл его и хотел прочитать результаты экспертизы, но понял, что для этого ему придется надеть очки, а они лежали на дне портфеля.

Открывать портфель, чтобы прочитать какую-то бумажку. Черт с ней. Завтра прочитаю, подумал лейтенант Олькевич и положил результаты экспертизы на стол. Он открыл дверь и почувствовал, что сквозняк растрепал старательно зачесанные на лысину остатки волос.

Если бы он обернулся, то увидел бы, что порыв ветра сдул со стола конверт с результатами экспертизы и швырнул его под шкаф. Результатами, в которых сообщалось, что молоток, переданный на экспертизу, не был орудием убийства, а вот второй молоток, переданный городским комиссариатом, совпадает со следами ударов, нанесенных в Яроцине и на Рыбаках.

Однако Теофиль не обернулся. Он закрыл кабинет и пошел по коридору, думая о том, что все-таки откажется от пива в пользу чего-нибудь покрепче.

17:23

Дополнительный скоростной поезд из Познани до Колобжега через Рогозно, Оборники, Пилу прибудет на шестой перрон. Время отправления… – в громкоговорителях Центрального вокзала в Познани зазвучал скучающий женский голос. Поезд дополнительный, значит, должен отправиться вовремя, подумал Мариуш Блашковский, решивший навестить родителей в Пиле. Полчаса назад он попрощался с Витей Залевским, который собирался поехать в родную Оструду. У них был отпуск до конца недели, а в понедельник утром они должны быть уже в школе в Щитно.

На грязном сером перроне, где валялись горы окурков, бумажек и разбитых бутылок стояли немногочисленные пассажиры. Их было намного меньше, чем голубей, копошившихся под ногами в поисках остатков еды. Мариуш смотрел на одноного белого голубя, который никак не мог пробиться сквозь собратьев, отбиравших друг у друга кусок батона. Битва была ожесточенной, а кусок все время куда-то исчезал. В конце концов, подхваченный одной из птиц, он взмыл вверх и упал прямо перед одноногим. Тот быстро схватил батон и улетел, скрывшись под крышей перрона.

Награда за терпение, подумал Мариуш Блашковский, которому этот голубь напомнил его самого. Среди сослуживцев в моторизованных отрядах милиции он был как эта птица без лапы. А они все, как сцепившиеся за кусок батона голуби.

Все думали только о себе и сражались со всеми вокруг. Он все время стоял в стороне и ждал удобного случая. В конце концов он дождался. Из моторизованных отрядов его перевели в команду Мартинковского, и он быстро присоединился к серьезным расследованиям. Более того, завершенное сегодня на самом деле было его расследованием. Он его начал и он же завершил. Хоть и с помощью коллег, по ходу дела скованный наручниками и приговоренный к смерти, однако именно он раскрыл дело, а не Бродяк, которому достанутся все лавры.

Все это хорошо знали. Майор Мартинковский поздравил его и Залевского. Главное, что он сказал на прощание, что оба после окончания школы могут обратиться к нему. Это уже было кое-что. Он представлял себе выражение лица папы, когда он об этом узнает. Тот, как обычно, не сможет выразить свои чувства, но он хорошо знал, что старый милиционер будет им гордиться. Мама, как обычно за все переживающая, скажет, чтобы он был осторожнее, потому что даже в милиции можно попасть в плохую компанию, а сестра…

Вот именно, сестра, которая тогда в Яроцине выкрикнула ему в лицо, как ей стыдно показываться на людях с милиционером. Придется с ней поговорить. На самом деле они редко разговаривают друг с другом. Она слишком быстро выросла и стала смотреть на многие вещи по-своему, а он никогда не думал о том, что должен ей объяснить, почему пошел в милицию и чем он там занимается.

Я должен относиться к ней как к взрослой, решил он, когда поезд стал медленно подъезжать к перрону.

Эпилог

г. Познань

Две недели спустя

– Должен признать, что ты добился успеха. Теперь ты солидный человек, – похвалил друга Мирек Бродяк. Новый бизнес Ричи Грубинского, автосервис и большой особняк, произвели на него впечатление. Он подумал, что он никогда не добьется таких успехов, как друг детства. Ему было тридцать пять лет, а у него не было даже собственного угла. Он уже несколько лет жил в квартире своей девушки, и ему никогда не приходило в голову, что пора обзавестись собственным жильем. А Ричи, крепко стоявший на земле, рассуждал рационально. Он всегда добивался того, что ему было нужно. Другое дело, какой ценой. Однако Мирек, несмотря на работу в милиции, не осуждал друга. Он понимал, что оба немногим отличаются, и он тоже мог бы заниматься валютным или автомобильным бизнесом. Решение за Мирека приняла его старшая сестра, настоявшая на том, чтобы ее брат не шел вместе с Ричи в профессиональное училище. Тогда их пути разошлись. Ричи остался на улице, а Мирек выбрал работу в милиции.

– Приятно иметь такое место, куда всегда можно вернуться, – сказал Ричи, наливая в стаканы солидную порцию импортного виски.

Они уселись в огромные кожаные кресла у стеклянного столика. Ричи открыл деревянную коробку и подвинул к Миреку.

– Настоящие кубинские сигары. Ты знаешь, что листья табака, из которых сделаны эти сигары, кубинки сворачивают на своих бедрах?

– Так к этому чудесному запаху примешивается капелька пота красивых черных рабынь, – пошутил Бродяк, понюхав сигару.

– Ну что ты, там давно нет рабства. Там, как и у нас, социалистическое равенство и всеобщее счастье, несмотря на временный дефицит.

Они закурили, а спустя несколько минут, комнату заполнил ароматный дым.

– Как там твой убийца с молотком? – спросил Ричи.

Мирек сделал небольшой глоток, затянулся дымом, а потом ответил:

– Расследование завершено, хоть убийца ушел от нас, к счастью, на тот свет.

– Мг, – Ричи выпустил изо рта колечко табачного дыма.

– Что, мг?

– Ничего, просто так сказал.

– Ага. А что насчет Чеся? Я спросил в городском комиссариате. Дело ведет молодой лейтенант Завадский. Он говорит, что убийцу задержали, это житель дома на Рыбаках.

Его зовут Владислав Мровинский. Они задержали его в тот же день. В его квартире нашли одежду, которую он снял с убитого, и молоток со следами крови и отпечатками пальцев.

Ричи посмотрел на Мирека и загадочно улыбнулся.

– Ты уверен, что он убийца?

– Я могу быть уверен только в том, что когда-нибудь умру и что только социализм может обеспечить благополучие трудящихся. А что касается Мровинского, на него указывают собранные улики.

– Мг, – повторил Ричи.

– Что ты все хмыкаешь? Скажи уже наконец, в чем дело.

Грубинский допил остатки виски, налил себе очередную порцию, а потом с улыбкой посмотрел на Мирека.

– Помнишь, я тогда сказал тебе, что меня ограбили?

– Да, помню.

– А точнее моего человека, который должен был доставить деньги. Это Тунё Клык получил по голове, ты ведь его знаешь?

– Тот с золотым зубом, – вспомнил Бродяк смешного, неказистого мужичка, собиравшего ежедневную выручку с валютчиков Ричи.

– Тунё принял все близко к сердцу и решил обязательно найти напавших на него людей. Я тоже распространил слухи в городе, что разыскиваю одного человека, но поиски не принесли результатов, несмотря на то, что мы точно узнали, кто это сделал, где он живет и где бывает. Но он исчез. Как сквозь землю провалился. Тунё не сдавался и представь себе, он их нашел, потому что их было двое. Однажды они приехали в квартиру на Рыбаках, в ту, где я был в тот день, когда позвонил тебе. Сначала в ней никого не было, а потом пришел младший брат человека, которого я разыскивал. Такой же наркоман, как и старший, только не такой опасный. Я тогда его отпустил, потому что он не был мне нужен. Тот, что был мне нужен, вернулся домой, наверное, две недели спустя, чтобы забрать маковую солому. Они используют эту гадость для производства наркотиков.

– Я знаю, для чего ее используют, – усмехнулся Бродяк, который тоже наполнил стакан в очередной раз. Рассказ становился все интереснее.

– Им не повезло, потому что Тунё поджидал их. Он уже давно караулил у дома, а с ним и другие мои люди. Они подождали, пока те выйдут во двор, и накрыли их как цыплят.

– Что ты с ними сделал?

– А ты как думаешь? Если бы речь шла только о краже, я бы переломал им ноги и руки, чтобы помнили, что нельзя брать чужое…

– Ты ведь их не убил? – занервничал Мирек.

– Спокойно, Мирек.

– Рассказывай.

– Мои парни взяли их в оборот, и они подтвердили, что все запланировал Гала. Мы хотели узнать, кто из них убил Чеся. И оказалось, что именно Гала ударил Чеся по голове молотком, когда Чесь пришел с ним поговорить. Но об этом нам рассказал не Гала, а его дружок и помощник, которого зовут Петя. Мы его поблагодарили, то есть хорошенько отметелили, и отпустили, чтобы он всем рассказал, что не стоит нападать на моих людей. Тогда мы занялись Галой. Он был очень упрямым. Но оказалось, что у него ломка, поэтому мы придержали его, пока он не начал сходить с ума без наркотиков. И наступил момент, когда он раскололся, потому что я пришел к нему с двумя шприцами. Один был маленький, только для того, чтобы ему полегчало. Он сразу его взял. Я ему сказал: рассказывай все по порядку, а если все расскажешь, получишь второй. И он все рассказал, как и обещал. Хочешь знать, Мирек, что он сказал?

– Конечно, – начал терять терпение Бродяк, а Ричи встал, подошел к телевизору, включил его при помощи пульта, а потом вставил в видеомагнитофон кассету.

– Ричи, не время смотреть фильмы…

– Месяц назад я купил видеокамеру, даже не знал, когда она может мне понадобиться. Но подвернулся случай, чтобы снять видео. И я снял. Смотри…

Бродяк посмотрел на экран. Он увидел длинноволосого бородатого парня, похожего на Христа. Он был точной копией парня, которого Галась застрелил в подвале особняка, только немного старше. Он сидел на стуле и дрожал. Вскоре дрожь прошла. Он успокоился, а на его лице появилось странное умиротворение. Он закрыл глаза и начал говорить спокойным голосом.

– Галась из Службы безопасности сказал мне, что я получу тысячу долларов и столько товара, сколько захочу. Он сразу дал мне дозу на пробу. Потом мы встречались каждый день, а он говорил, что мне нужно делать. Он приказал поехать в Яроцин на фестиваль и там убить молотком Овсяка, чтобы все это видели. Я должен был сделать это на концерте и убежать. Но я поехал туда с братом. Галась дал мне два молотка, один поменьше, второй побольше, чтобы я выбрал, и еще специальный чехол, чтобы я мог носить его на ремне. Один я носил, а второй отдал брату. Он ничего не знал, мы вместе принимали наркотики и веселились под хорошую музыку, было классно. А потом, под конец фестиваля, однажды вечером мой брат подошел ко мне и сказал, что какие-то скинхеды изнасиловали девушку. Я пошел за ним, чтобы посмотреть, но она была одна в палатке и уже, наверное, не дышала, вот я и взял молоток, чтобы попробовать, каково это, ударить кого-то молотком. Я ударил ее по голове, а она открыла глаза и начала кричать, я запаниковал и ударил ее снова, а потом еще несколько раз, пока она не замолчала. Я испугался и хотел убежать, но принял дозу, чтобы успокоиться, и пошел на концерт, чтобы расслабиться. Галась меня нашел и сказал действовать по плану. Я рассказал ему о девушке в палатке и что я испугался, а он мне сказал, чтобы я делал свое дело, а с девушкой он сам разберется. Он меня отпустил, потому что я сказал, что все сделаю, как договаривались, но я сбежал и бросил брата, хоть и видел, что с ним что-то происходит. Мне не нужны были деньги чекиста. Мы с другом и так уже запланировали ограбить валютчика. Мы легко это сделали. Мы взяли деньги и сбежали. Позже я вернулся домой, а меня поджидал там какой-то здоровяк, который думал, что сможет отобрать у меня деньги, но я не собирался сдаваться, и когда он меня схватил, я вытащил молоток, который все еще был у меня, и ударил его по голове. Он упал, а я ударил его еще несколько раз. А потом мы с другом выбросили тело на помойку. Вот и все.

– Что вы сделали с деньгами? – послышался вопрос за кадром.

– Они у меня дома, под полом на кухне.

Видео закончилось. Ричи выключил телевизор. Он взял в руки бутылку и налил золотистую жидкость в два стакана.

– Что с ним случилось? – спросил ошарашенный Бродяк.

– Он получил обещанную дозу.

– А дальше что?

– Ищи его на железнодорожном вокзале. Я сказал высадить его там и дать дозу.

– Что ты сделаешь с видеокассетой?

– Она твоя, Мирек, можешь делать с ней, что хочешь. Это доказательство невиновности Мровинского.

Бродяк вынул кассету из видеомагнитофона и спрятал в коробку. Это компромат на Галася, если он когда-нибудь решит взяться за старое, подумал Мирек.

Двое милиционеров на Центральном вокзале в Познани, как всегда ночью, внимательно разглядывали пассажиров, спавших в зале ожидания. Освещение не выключали, поэтому они могли наблюдать за всеми. Сегодня никто не вызвал у них подозрений. Они уже хотели уйти, чтобы спуститься в подземный переход в поисках социально неустроенных подозрительных элементов, когда один из них заметил длинноволосого парня. Он сидел на стульчике, согнувшись пополам.

Поганые хиппи, подумал милиционер и подошел к нему. Стоит проверить документы у такого типа, а потом задержать, хотя бы ради того, чтобы улучшить показатели. Он бесцеремонно потряс его за плечо, а тот неожиданно упал на пол. Милиционер наклонился над ним, пытаясь привести в чувство, но длинноволосый парень не подавал признаков жизни.

Прибывший на место врач «скорой помощи» констатировал смерть. На его руках он заметил многочисленные следы от иглы. Он объяснил милиционерам, что это наркоман и он скорее всего умер от передозировки.

Content

Ричард Цвирлей
Смертельный удар

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог