Доменико Дара

Мальинверно

Domenico Dara

Malinverno

Copyright © 2020 Domenico Dara

© Лукьянчук В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Моей жене Рози

1

Когда я появился на свет, мне было двенадцать лет, пять месяцев и сто шестьдесят четыре часа. Ибо мы не рождаемся в тот миг, когда чья-то незнакомая рука извлекает нас и переносит в бесконечный и загадочный поток истории, а гораздо раньше, когда мысль о нас западает в голову еще неженатых мужчин и женщин, когда имя еще несуществующего создания только вырисовывается на туманном горизонте возможной жизни. Мы в большей степени состоим из мыслей, чем из плоти, и мысли эти проникают в нашу кровь из идей того, кто нас задумал, поэтому мы наследуем не только цвет волос, кроткий взгляд или мягкое сердце, но также иллюзии, надежды и разочарования наших предков, которые в свою очередь унаследовали их от еще более древних, через поколения, ведущие свой род от прямоходящего, рудольфского и, наконец, первого человека, поэтому каждый из нас носит в себе как бы всю историю человечества в миниатюре.

Как возможность, гипотеза, замысел я, стало быть, существую ровно с того вечера, когда мой отец подумал, что обзавестись сыном – единственный способ забыть, что сам он им не был. По милости месье Бальзака моя жизнь все чаще стала выступать на первый план среди прочих гипотез. По милости Оноре и Курцио Вербика́ро, лудильщика в четвертом поколении и заядлого театрала, задумавшего тем летом поставить на сцене своего погорелого театра «Папашу Горио» в собственном драматургическом переложении.

Вито сидел во втором ряду возле матери и приходил в волнение, когда старик Горио напыщенно говорил о своей любви к дочерям и, непонятно почему, в каждой сцене обнимал их, проливая слезы.

Вито Мальинверно, мой родитель, об отце мог только мечтать, тот умер, когда он был еще маленьким, и если в мире есть чувство, способное хоть как-то смягчить и исцелить боль безотцовщины, то это – безмерное и безусловное чувство любви отца Горио. И именно в этот момент, прекрасным летним вечером, в то время как парижские колокола звонили по усопшему, в то время как Эжен Растиньяк в черном плаще шел по кладбищу Пер-Лашез, именно в тот миг, как между Тимпамарой и городом Люмьеров умирало неизвестно сколько отцов Горио, я занял свое место в истории человечества.

Церковные часы показывали шесть двадцать шесть, дня тридцатого, месяца ноября, года тысяча девятьсот тридцать пятого, когда я родился, на три недели позже Алена Делона и на день раньше Вуди Аллена, помесью которых я точно не был.

Это было не самое лучшее время для рождения: Италия напала на Эфиопию, за что демоплутократические державы наложили на нее эмбарго. Я появился на свет во время автократии, в эпоху экономического кризиса, когда плуг вспахивал землю, а сабля его защищала, когда заваривали чай каркаде, носили казеиновые шарфы, дымил бурый уголь, кофе смешивали с цикорием, все разводили кроликов и пристрастились к касторовому маслу.

Я появился на свет в эпоху экзистенциального кризиса.

Короткое время и не в этой жизни я был единственным сыном, родившимся хромым из-за несбалансированного развития организма, ставшего физическим знаком перекошенного времени, в котором жил мир, и слепоты Природы, которая, раздавая охапками жизнь и смерть, изредка ошибалась в выборе.

Мой врожденный порок был замечен не сразу. Взяв меня на руки, едва я вышел из материнской утробы, Вито Мальинверно понял, что не ошибался, что любить мое маленькое тело станет его утешением и что единственный способ, которым люди могут исправить ошибку злосчастной судьбы, – это не дать ей повториться в детях. Понадобилось четырнадцать месяцев, чтобы моя хромота обнаружилась. Пока меня носили на руках, я был такой же, как все: и когда я спал, и когда меня пеленали, и когда ставили на ноги в кроватке, чтобы я попрыгал, я был такой же, как все малыши, живущие на родительских руках, в уравнивающем всех воздухе. Пока не попытался сделать первые шаги, выстраданные и замедленные, точно высадка на Луну.

Попробовал и упал.

Отец на секунду отпускал мои руки, я делал шажок и падал. Шаг – и все насмарку. Так продолжалось несколько дней, после чего меня показали участковому доктору. Тот измерил длину моих ног, как замеряют доски из орехового дерева обычным складным метром, и вынес приговор: разница минимальная, левая короче правой на два сантиметра. Я стал обычным ребенком.

– А исправить можно? – спросил отец.

– Нет, – отрезал доктор.

Вито вернулся домой, как с похорон, прижимая меня к груди еще сильнее, он любил меня еще больше, ибо сейчас его безмерная любовь должна была подрасти еще на два сантиметра и восполнить недостающую плоть, ибо если замечаешь изъян в человеке, которого любишь, то должен помочь от него избавиться, и для этого, видимо, нужна любовь, – чувствовать себя необходимым, быть клеем для треснувшего стекла, заплаткой на рваной одежде, швом на кровоточащей ране.

Меня зовут Астольфо Мальинверно. В любом другом месте на земном шаре такое имя сочли бы причудливым и несуразным; когда такие имена произносят в классе, все прыскают со смеха, а когда входишь в бар – усмехаются исподтишка. К счастью, я рожден в Тимпамаре, правильном месте, подтверждающем, что если рождаешься здесь, пророчества справедливости непременно сбываются.

Здесь существовала самая старая в Калабрии бумажная фабрика.

Построена она была в середине девятнадцатого века. Тогдашний управитель финансами провинции Гаэтано Каккýри объездил всю местность, вдумчиво все изучил, проанализировал, взвесил и выбрал для строительства фабрики это место, формально – потому что здесь много леса и чистой воды, на самом деле потому, что влюбился в неописуемую красавицу Ката́ру Казабону, ради которой бросил жену и детей. Тем самым счастливая судьба жителей Тимпамары обязана тайным, вкрадчивым ласкам дочери вонючего дубильщика кож и, возможно, в этом тоже осуществлялось странное пророчество.

В начале двадцатого века, когда красота Ката́ры Казабоны угасла, а циклически повторявшиеся вселенские потопы разрушили половину города, управляющий финансами отступился и продал то, что осталось от фабрики, богатому местному промышленнику Саверио Сеттиньяно, решившему официально вложить в нее свои средства, потому что бумажная фабрика была одним из важных ресурсов экономики Калабрии, а на самом деле потому, что влюбился в пышногрудую красотку Андже́лику Сарачену, ради округлостей которой бросил детей и жену. Когда об этом стало известно, жены промышленников запретили своим мужьям ездить по нашим местам.

Сеттиньяно, ловкий предприниматель, решил объединить приятное с полезным и расширил фабрику постройкой комбината по переработке макулатуры. За несколько лет от Марины-ди-Амендола́ра до Мелито-ди-Порто-Сальво[1] Тимпамара стала известна как бумажный город: каждую неделю здесь сгружали сотни килограммов журналов, газет, плакатов, рекламных проспектов, папок, документов, но, самое главное, тысячи и тысячи старых книг, выброшенных за ненадобностью.

Новое предприятие помогло людям выжить, их не засосало в воронку эмиграции, как большинство лучшей молодежи из окрестных городов, бросившей землю, которая от засухи трескалась.

Для этой земли, где испокон веку дубили кожу, переработка макулатуры стала воистину спасением, работа с податливой бумагой исцелила мозолистые руки, обожженные кислотами и огрубевшие от тяжелых скребков для мездры. Даже очерствевшие души людей испытали загадочную метаморфозу.

Все началось с того, что какой-то рабочий, каждый раз перед тем как бросить в бочку с водой очередную порцию утильсырья, стал посматривать, что там написано: может, его заинтересовала фотография в газете или спортивная новость, но времени дочитывать до конца не было, тогда он вырывал страницу и уносил ее с собой, может, и детям интересно будет; поэтому макулатурщиков привыкли узнавать по торчавшим из карманов листкам бумаги. Переход от статей к книгам не заставил себя долго ждать и, поскольку выпадали недели, когда тоннами сгружали одни старые книги, то вскоре их расшитые брошюры с перепутанными главами и сборники рассказов без обложек заменили вырванные из газет и журналов статьи. Вечером рабочие возвращались домой и после ужина усаживались на диван, доставали сложенные страницы и читали их или слушали в кругу семьи, распространяя бациллу пристрастия к чтению. Этому способствовал и западный ветер, прилетавший с моря и разносивший листы с грузовиков, из чанов, из груд макулатуры, сваленных на территории предприятия, и носивший по воздуху стаи французских романов, рои сонников, чаек со страницами «Отверженных» на белых крыльях, ласточек, зажавших в клювике приключения Гулливера, и фрагменты «Диалогов» Платона, припорошенных пыльцой цветущих платанов. В каждом углу Тимпамары, на балконах и подоконниках домов, на скамейках, багажниках автомобилей, на мусорных мешках и даже на дамских шляпках можно было прочесть страницу из романа. Люди поднимали их, пробегали глазами, если не занимало, клали в надежное место – на цветочную клумбу, на ступеньку, придавив камешком, чтобы и другие могли прочесть; а если нравилось, уносили с собой и хранили. Жители Тимпамары читали все и все запоминали словно вопреки судьбе, ждавшей эти книги в цехе переработки: там они были обречены на смерть, здесь им сохраняли жизнь.

Выходившие в ночную смену, чтобы не уснуть, пока идет вымачивание бумаги, принялись заучивать наизусть целые страницы и потом украшали ими свою речь, встречаясь на городских площадях и в барах, – я свидетель – пересыпали свой крепкий неаполитанский за игрой в дурака стихами из Альфьери: «Я одержу великую и страшную победу», или же, оставшись наедине, поступали так, как Торквато Бонвичино, цитировавший слова из «Грозового перевала», чтобы выпросить у жены прощения за измену: «Я думаю только о тебе, постоянно, и если бы весь мир погиб, но ты бы осталась, я бы тоже продолжил жить, но если бы мир остался, а тебя бы не стало, я бы тоже погиб».

И даже вопреки их желанию, даже против человеческой воли слова из книг проникали в их плоть наподобие микробов и разносились кровью по всему организму, чтобы засесть потом в голове и при случае быть оттуда извлеченными, так что приезжие поражались, что у нас никто не говорит на диалекте, а только на богатом и возвышенном итальянском языке.

С определенных пор эти истории стали влиять на жизнь новорожденных, когда Рокко Скандале в отместку отцу не назвал только что родившегося у него сына отцовским именем, а дал ему имя Викторýго[2] – так записано и так произносится.

Жизнь в Тимпамаре протекала следующим образом: когда кому-то удавалось дать пинка ее монотонному однообразию, все следовали его примеру. С тех пор жители города сочли, что вольны покончить с фольклором и традициями и стали давать своим детям имена бумажных героев; в дальнейшем у нас появились свои Марсельпрý, Вольфганги, Вертеры, Демокриты, Проперции, Фьяметты, Ортисы, братья Гаргантюа и Пантагрюэль. Имена выбирались сообразно вкусу, но также в зависимости от того, откуда свозили к нам книги. Когда шел поток грузовиков из закрывшейся музыкальной библиотеки с обилием хранившихся в ней партитур, в Тимпамаре возник бешеный спрос на Валькирий, Брумильд, Армид, Отелло и Дездемон; банкротство издательства географических атласов спровоцировало появление Афин, Женев, Луар, Галиций, Лиссабонов и Братислав.

Поэтому мое имя Астольфо Мальинверно ничем не отличалось от остальных, не считая меня самого; когда в школе Ахиллес Серрасанбрýно в оправдание своей драчливости заявил, что носит имя великого греческого героя, победившего всех врагов, включая хромоногих, я застенчиво, но с твердостью в голосе ответил ему, что в истории есть много героев, выигравших великие битвы и войны, но никто, ни один из них, еще не побывал на Луне.

2

Я – библиотекарь.

Первый, для точности, в Тимпамаре, и пока что единственный.

Когда все началось, библиотека находилась в центре города, в нижней его части, где пересекались три важные транспортные артерии, напротив церкви Святого Акария, покровителя города, исцеляющего от меланхолии, позаимствованного нами из Нуайона[3].

Посмотреть на нее сейчас, так это действительно библиотека с латунной вывеской при входе, книги расставлены по стеллажам, которые просматриваются сквозь стекла балкона, но все было не так, когда я впервые переступил ее порог. Мне было тогда тридцать четыре года. Я вошел в нее вместе с тогдашним советником мэрии, который привел меня туда после того, как увидел, что я читаю «Письма к Аттику» в скобяной лавке дяди, где я работал по окончании школы. Он купил четырнадцать восьмимиллиметровых болтов общим весом сто двадцать семь граммов, ровно столько, сколько требовалось, чтобы выправить мою колченогую судьбу.

– Ты любишь читать? – спросил он меня с ходу.

Через неделю он вернулся и принес собой какие-то бумаги: «Оторвись на пять минут и заполни эти документы».

Пока я занимался делом, он объяснил моему дяде, что в голову мэра засела мысль открыть библиотеку, поэтому они искали подходящего человека, и что, возможно, им мог оказаться я, поскольку закон предписывает представлять в первую очередь работу таким, как я, людям с физическим недостатком.

Через месяц я был зачислен служащим мэрии шестого разряда в должности библиотекаря, двадцать четыре рабочих часа в неделю с соответствующим окладом и специальными льготами, полагавшимися мне по закону.

До сих пор помню отвратительный запах плесени, устоявшийся в этом месте, когда я впервые туда ступил.

Хаос, который я там обнаружил, мог бы обескуражить любого, но не меня. Меня он порадовал и вдохновил: это было наилучшее условие, чтобы все устроить по собственному вкусу. Я принялся за уборку помещений: две комнаты на первом этаже и одна на втором, стер пыль со стеллажей и выбросил ненужные вещи.

Через неделю пришли двое рабочих, отодрали старую штукатурку, нанесли новую, все покрасили. Я воспользовался их присутствием и с их помощью перетащил из подвала двадцать одну коробку с книгами.

Сплошь неизвестные названия и имена авторов. Я аккуратно брал каждую книгу, стирал с нее пыль, большим пальцем быстро пролистывал страницы, читал аннотацию в конце книги, в некоторых просматривал даже оглавление и относил на отведенное ей место во вселенском устройстве.

Напоследок я открыл коробку, простоявшую все эти годы впритык к влажной стене и распадавшуюся на части. Внутри лежали пожелтевшие книги со слипшимися страницами, от которых обложки отваливались, как старая штукатурка от стен, они напоминали мне смертельно больные тела. Я выстроил их поштучно на отдельной полке наподобие выставленных в тире галет с вышедшим сроком годности, по которым можно стрелять, в надежде, что воздух и кислород, близость соседей по несчастью и уход замедлят распад волокнистых бумажных тканей.

Спустя месяц с большой помпой была открыта городская библиотека Тимпамары – выступление мэра, духовой оркестр и прохладительные напитки.

С того времени мой рабочий день в библиотеке остается неизменным: в полдень, пообедав, я прохожу семьсот сорок шесть метров, отделяющих мой дом от библиотеки. Согласно договору я работаю с понедельника по субботу с четырнадцати до восемнадцати, но я всегда закрываюсь позже: дома меня никто не ждет, и я частенько засиживаюсь допоздна и даже пропускаю ужин. Будь по-моему, я бы даже поселился среди книг: при входе в библиотеку у меня возникает чувство, что я перестаю хромать, это не так, но у меня такое чувство, как если бы там не существовало ни хромоногих, ни быстроногих, ни расстояний, которые надо пройти, ни времени, когда нельзя опоздать, а все и вся уравнены в слове. Для меня это больше, чем укрытие, для меня это – нора, материнская утроба. Здесь я не чувствую себя столь одиноким, а одиночество я умею измерять.

В большинстве соседних городов, как положено по закону, тоже имеются библиотеки. Размещаются они во дворцах с лепными фризами и гербами бывших владельцев, но стоят закрытыми неделями, месяцами, а иногда и годами, стареют и рассыпаются, как винные бочки, не понадобившиеся виноделу. Там нет библиотекаря, а ключи хранятся у секретаря мэрии или у оператора телефонной станции. Возможно, в самой глубине их запыленных полок таятся книжные раритеты, но в основном это непригодные для чтения книги, расставленные там как будто для декора.

А в Тимпамаре библиотека живет и дышит как человеческое тело. Каждый день кто-нибудь заходит, даже из приезжих, взять или сдать книжки, почитать свежие газеты и еженедельники либо просто посидеть и поговорить в зале на первом этаже. Особенно, когда стоит хорошая погода и я держу распахнутой настежь дверь.

Меня всегда дразнили Хромым. Достаточно было произнести в Тимпамаре это слово, как все сразу же думали об Астольфо Мальинверно, сыне Вито и Кате́ны Семинары, женщины с большим воображением. Сейчас меня так не называют, кроме злоязыких и тех, кто вставляет палки в колеса, все обращаются ко мне «господин библиотекарь», или же когда приходят сдать книги и хотят попросить совета, то говорят «простите, ради бога, вы не окажете любезность», – слова, которых мои уши отродясь не слыхали.

Я делаю все то, что делают все библиотекари в мире: слежу за новыми публикациями, составляю списки книг для закупки, занимаюсь их каталогизацией, слежу за их состоянием, даю советы, что стоит почитать по той или иной теме, собираю и сортирую по датам газеты и журналы.

И все же существует обязанность, которая закреплена только за библиотекарями Тимпамары, то есть за мной: время от времени навещать перерабатывающий комбинат, чтобы в тамошней свалке отыскать еще пригодные к употреблению книги и снова запустить их в обиход. Существует устная договоренность между мэром и владельцами производства, вследствие чего пару раз в месяц, по пятницам, я могу беспрепятственно рыться в завалах макулатуры и уносить с собою все, что еще может пригодиться.

Это были единственные минуты, когда, благодаря чтению, исчезало монотонное прозябание, я погружался в неведомые, невообразимые миры и читал необычные, незаурядные истории, не подозревая, что одиннадцать лет спустя одну из них мне доведется прожить.

В тот день после обеда – как сейчас помню, было четыре – я заказывал по телефону свежие газеты, когда из мэрии прибыл посыльный и вручил мне письмо:

ВЫПИСКА ИЗ ПОСТАНОВЛЕНИЯ МЭРИИ

ПОВЕСТКА ДНЯ: Внутриведомственные кадровые вопросы в связи с неотложной служебной необходимостью.

В СВЯЗИ с досрочным выходом на пенсию по причине несчастного случая ныне действующего кладбищенского сторожа Грациано Меликукка́, городское кладбище, как установлено заведующим сектором, нуждается в срочной кадровой замене сотрудника для ведения Учетной книги умерших, которое не может быть поручено даже временно вышестоящему должностному лицу той же категории служащих;

С УЧЕТОМ роста процента смертности и возрастающей необходимости в предоставлении населению полного набора кладбищенских услуг;

В СВЯЗИ с необходимостью срочного ремонта кладбищенских стен и приведения в порядок городского кладбища

РЕШЕНО, что высокоуважаемый господин Мальинверно незамедлительно, начиная с сегодняшнего дня, приступает к работе на вышеназванном кладбище для ведения Учетной книги на предусмотренный для этих целей период. За ним также сохраняется должность городского библиотекаря.

Я в ту же секунду подумал, что это – ошибка, однако нет, на конверте было написано имя адресата «Астольфо Мальинверно» даже без приписки «библиотекарю», которая мне льстила, а с уточнением «служащему мэрии» и указанием ненавистного мне самого низкого чина. Я сел, потому что у меня закружилась голова.

Так в одночасье меняется жизнь: неважно, идешь ли ты спать, ужинаешь или перекладываешь книги. Перемены всегда неожиданны, и, возможно, их внезапность тоже не самое худшее, они сберегают время, которое ушло бы на раздумья, избавляют от бессонных ночей, от неуловимой дрожи в теле как во время первого летнего купания, когда сперва прикасаешься ступней к воде, потом заходишь по щиколотки, потом плещешь на спину, мочишь затылок, брызгаешь в лицо в расчете, что будет не так холодно, когда окунешься, хотя на самом деле только продлеваешь ощущение холода.

Сидя на стуле с листком в руке, я выходил из ледяной воды. Осмотрелся вокруг, все показалось мне чужим, и тогда, сделав нечеловеческое усилие, я поднялся и отправился в мэрию за разъяснениями.

У мэра я ждал без малого полчаса.

– Рад вас видеть, Мальинверно, я ждал вашего визита, присаживайтесь.

– Значит, я понял все правильно, это – не ошибка…

– Вы же знаете, что случилось с несчастным Грациано – полез на грушу и сломал позвоночник, а мы не можем обойтись без кладбищенского сторожа! Там работа как на конвейере. Я сразу же подумал о вас, Мальинверно, вы мне кажетесь наиболее подходящей кандидатурой для этой должности!

– Ну а библиотека…

– Оглянитесь вокруг и посмотрите, – перебил он меня, – в отделах от работы все уже загнулись, вынуждены брать сверхурочные, а вы открываете библиотеку только в полдень, всего на четыре часа в день, вы подумайте сами – четыре часа в день, половина рабочего времени любого городского служащего. Я знаю, у вас много работы, Тимпамара – у нас город бумаги, тут все читают и перечитывают. Вы можете меня спросить – почему не назначить посыльного? Но помилуйте, человек перенес четыре инфаркта, и было бы не очень тактично с моей стороны посылать его на эту работу. Короче, Астольфо, вы такой же служащий, как и все, ни больше ни меньше, хоть одна нога у вас и короче, подумаешь, ну и что? Мы разве не хотим продемонстрировать, что вы – лучший из всех? Ваша зарплата, разумеется, будет увеличена соответственно количеству часов. Считайте, что это повышение по службе.

– Ну, а как же библиотека…

– Вас оттуда никто не гонит. Еще чего! Культура у нас на первом месте. Утром в восемь вы открываете кладбище, работаете там, прибираетесь… сами разберетесь, что делать, а в два тридцать, после обеда и короткого отдыха отправляетесь в библиотеку, к любимым книгам, и работаете там до шести, потом закрываете библиотеку и после нее – кладбище. Чего вам больше? По-вашему, это не превосходная мысль? Конечно, вы вправе отказаться, но подумайте сами, кто вам даст дополнительную работу с вашей проблемой? Поверьте мне, все гораздо проще, чем вам кажется, пока еще ни один кладбищенский сторож не скончался от переутомления. Приступайте завтра, сегодня зачураемся – тьфу-тьфу – кажется, никто не умер. Ступайте, Мальинверно. Да, зайдите к заведующему коммунальным отделом, он растолкует подробнее.

Мэр деликатно выставил меня за дверь, я стоял с письмом в руке и не понимал, что делать.

Через несколько минут из дверей его кабинета выглянул секретарь и, увидев меня, говорит: «Мальинверно, завотделом вышел и оставил для вас конверт. Поздравляю с новым назначением, не сомневаюсь, что вы справитесь».

Сказал и исчез, как будто меня там не было.

Так быстро, насколько позволяла моя левая нога, я устремился к выходу, мне не хватало здесь воздуха. Возвращаться в библиотеку и спускаться по склону холма совсем не хотелось, я отправился в Мискони́, пустырь на окраине города, посидеть там в тени дикой яблони и подумать о странностях жизни, о том, что если жизнь Жана Вальжана зависела от куска хлеба и серебряного подсвечника, а Акакия Акакиевича Башмачкина от шинели, а любовь Эвариста и Кандии от веера, то мою судьбу решила груша.

Я открыл конверт. Там лежала толстая связка ключей, расписание работы кладбища и нетронутая копия «Положения о порядке эксплуатации и содержания кладбища на территории города». Читать его не хотелось. Претила не мысль о назначенной мне должности – работать сторожем на кладбище было для меня равносильно тому же, что сидеть в техническом бюро или отделе записи актов гражданского состояния, я боялся нарушить размеренность собственной жизни.

Я никогда не умел справляться с переменами, они меня страшили, поэтому я прибег к единственному известному мне способу бегства: достал из кармана томик «Мадам Бовари» и в ту же секунду покинул враждебные пределы Тимпамары и очутился в неподвижных и сонных землях Йонвиль-л’Аббе. Это чтение повторялось по кругу в течение всей моей жизни, каждый раз, когда я нуждался в утешении, когда ощущал необходимость залечь на дно и растворить свою тоску во всеобщей мировой тоске и почувствовать себя частицей страдающего и живущего в иллюзиях человечества.

Весь остаток дня я был возбужден, вечером не мог заснуть: до начала моей новой службы оставалось десять часов, а я не имел представления, с чего начинать. Ну, я открою ворота, а потом? Что в точности должен делать кладбищенский сторож? Присутствовать на похоронах? Или, может, даже ямы копать? Нехотя я открыл «Положение»; на сердце было тяжело, как у Шарля Бовари, когда его ревнивая супруга Элоиза запретила ему ездить на ферму Берто́, в дом красавицы Эммы.

3

Я стоял у кладбищенских ворот без пяти восемь. Никого не было. Стал ждать. Две вдовы, Лонгобарди и Пентоне, ждали, как и я, у запертых ворот. Через четверть часа явился завотделом на пару с муниципальным клерком Корнелием Бенеста́ре.

– Ну вот, Мальинверно, настал час вашего боевого крещения. Дайте мне, пожалуйста, ключи.

Я передал ему связку из двадцати двух ключей, Бенестаре сразу же нашел нужный и отпер ворота. Старухи вошли вслед за мной, не спускали с меня глаз и о чем-то шептались.

– Что ни говори, а хотя бы минимальная передача полномочий все же необходима, но в отсутствие несчастного Грациано и его бесценных советов положимся на опыт Корнелия, который его заменял в случае болезни и на время отпуска. Слушайте его внимательно, у меня, к сожалению, важное совещание, я должен бежать.

У Корнелия из технического бюро работы невпроворот. Он тоже торопился.

– Прочитал «Положение»?

– Да.

– Прекрасно. А теперь забудь, иначе свихнешься. Идем.

Слева от входа расположена покойницкая комната, ее почти целиком занимает железный стол, стоящий по центру. В глубине, на стене, висит полка с какими-то предметами. Справа, наполовину скрытые створкой двери, стоят столик и стул.

– На железный стол ставят перед погребением гроб. Окна, – заметил он, – независимо от времени года должны быть распахнуты для проветривания, иначе стоит трупному запаху въесться в одежду, от него не избавишься никогда. Здесь, – показал он на вмурованную в стену коробку, – выключатель сирены, которую ты подаешь минут за десять до закрытия кладбища. – Мы вышли. – Вместо сирены можешь давать сигнал о закрытии этим колоколом, – сказал он и с силой дернул за веревку, привязанную к колокольному языку.

Другим ключом Корнелий открыл просторное подсобное помещение, обшитое кровельной жестью, которое использовали для хранения инвентаря: лопаты, мотыги, лейки, шланги для воды, сваленные как попало, словно здесь пронесся ураган.

– Тут найдешь все, что надо для прочистки дорожек и поливки клумб. Сторож на кладбище прежде всего садовник. Ты в садоводстве разбираешься?

– Нет.

– Плохо. Придется овладеть. Обрезай сухие ветки, поливай цветы, а когда на дорожках валяются увядшие букеты, выбрасывай их. Не советую трогать цветы в вазах на могилах, даже если ветер разносит запах гнили, это не к добру. Ты суеверный?

– Нет.

– Придется стать, коль скоро работаешь в этом месте. Я имею в виду не проходить под лестницей, переходить на другую сторону улицы, если дорогу перебежала черная кошка… Полные лейки должны стоять слева от входа, раз в день проверяй бачки, если скопился мусор, опустошай их в контейнер на улице. По сути, работы немного, если нет похорон, но не обольщайся, здесь постоянно кто-то умирает. И последнее. Когда уходишь, проверяй, закрыт ли замок. Подергай для верности. Не знаю для чего, но кладбище должно быть заперто ночью. А сейчас самое главное.

Бенестаре вернулся к покойницкой. Мы вошли, он указал на столик за дверью. Вытащил из центрального ящика большую книгу, напоминавшую гроссбух.

– Это самое важное. Регистрация покойников. Можешь забыть все, но только не это. Здесь ты записываешь покойников, непременно всех до одного, потому что если не записать здесь имя, то человек как будто не умер. Записывай все, как видишь: порядковый номер, фамилия, имя, дата рождения и дата смерти. Порядковые номера в конце года обнуляются. Все ясно?

– Все, что вы сказали, да. Вопрос в том, чего вы не сказали.

– Во всем остальном потихоньку сам разберешься. Вот тебе ключи. Если возникнут вопросы, заходи в мэрию, во всем остальном руководствуйся здравым смыслом и полагайся на опыт могильщика Марфаро́.

Когда Корнелий ушел, оставив меня со связкой ключей, я почувствовал себя сиротой. Оглянулся вокруг в поисках чего-нибудь отвлекающего от остроты одиночества, и мой взгляд натолкнулся на полку, висевшую в глубине покойницкой. По углам царил беспорядок, а вот предметы на полке, покрывшиеся пылью, были аккуратно расставлены чьей-то заботливой рукой: песочные часы, старый кассетник, белое перо, складное зеркальце и френологический макет головы. Предметы стояли, как книги у меня в библиотеке, но по методу каталогизации, который был мне непонятен. Я поискал тряпку, ничего не нашел, вынул из кармана носовой платок и стал протирать френологическую голову, самый необычный предмет, репродукция черепа, на котором указаны области мозга, отвечающие за те или иные сенсорные функции. Макет был легкий, блестящий, из фарфора с кракелюрами, типичного для Стаффордшира. На черепе прорисованы геометрические фигуры неправильной формы. Внутри шли надписи, указывавшие на те области мозга, в которых зарождалась соответствующая эмоция, чувство, дар или его отсутствие: над левым ухом, например, размещались наши разрушительные свойства, соседствующие почему-то с тягой к алкоголю; над левым глазом – языковые способности, под которыми располагались любовь к порядку и чувство цвета, а вся область, окружавшая правый глаза, посвящена была литературе. В каждой части головы были отмечены точки, в которых любой миг нашей жизни был как бы предуготовлен, все упорядочено, как на шахматной доске, а там, где этой точки не оказалось, кто-то от руки приписал: безумие. Сзади, чуть выше затылка, по линии шейных позвонков, размещалось смирение, чуть ниже – разновидности любви: родовой, репродуктивной, сыновней, животной, с которыми соседствовала любовь к родине.

Я вернул френологическую голову на полку и, восстанавливая прежний порядок, продолжал рассматривать причудливость ее комбинаций – микрокарту миропорядка, и вдруг, глядя на соседство в левой височной области бессознательного с чувством долга, меня осенило, и единственная, четкая и пронзительная мысль расположилась по центру двух моих полушарий: бесполезно плакать, страдать, отчаиваться, с сегодняшнего дня я кладбищенский сторож, и если я им должен быть, то должен быть самым лучшим – в ближайшем будущем я не видел альтернатив.

Это был миг осознания и мужества, которые зачастую суть одно и то же, судя по их сопредельности в самом центре френологической головы.

Я взял стоявшую в углу метлу, стал выметать покойницкую, выбрасывал все ненужное, что накопилось при моем предшественнике. Через полчаса помещение было на себя не похоже, я остался доволен своей работой. Вышел оттуда. Хотелось обследовать каждую пядь кладбища, как когда-то было с библиотекой, ибо приводить в порядок окружающий мир придавало мне чувство уверенности.

До того дня кладбище означало для меня сто тридцать шесть шагов – расстояние между входом и семейным захоронением. Не знаю, какому количеству нормальных шагов соответствуют мои сто тридцать шесть шаркающих. С четырнадцати лет я стал приходить на кладбище раз в месяц. Я прислонялся к столбику ворот, выпрямлял ноги и начинал оттуда отсчет. Сто тридцать шесть шагов, один и тот же маршрут, тринадцать раз в год, с учетом дня поминовения. Шаги соответствовали точному времени: восемь минут тридцать три секунды; помноженные на тринадцать они давали час сорок восемь минут и двадцать две секунды. Время моего годового пребывания на кладбище до того, как я стал его хранителем.

Я сделал замеры моего нового пространства, обойдя по периметру кладбища, и вернулся в отправную точку.

В покойницкой открыл журнал, который Корнелий оставил на столике. Пробежался по именам, страница за страницей. Они произвели на меня то же впечатление, которое я испытал в церкви, стоя возле яслей Христовых и глядя на поднесенные Ему в обет фотографии солдат, ушедших на войну: исчезнувшее человечество, не оставившее после себя и следа. В центральном ящике столика я обнаружил бумажный свиток. Развернул. Это был план кладбища, со всеми пронумерованными могилами и буквенными обозначениями секторов. На миг мне показалось, что тут воспроизводилась схема френологической головы – подтверждение того, что все на свете – мысли, чувства и даже покойники – находят свое правильное расположение во Вселенной.

И я, Астольфо Мальинверно, единственный в мире библиотекарь и кладбищенский сторож, тоже.

А еще через два дня я ее впервые увидел.

Издалека до центра. Таков был всегда мой метод постижения предметного мира: начинаешь с границы и следуешь кругами до воображаемого центра. Примерно так же происходит и с людьми: сперва смотришь в глаза, потом рассматриваешь руки, походку, а потом постепенно, раз за разом проникаешь под кожу, добираешься до извилин мозга и узнаешь его мысли. Миропорядок следует соблюдать.

Убедившись в том, что знаю кладбище по периметру в каждой его трещине и кустике травы и даже могу предугадать его ежедневные изменения, я углубился в чащобу могил.

Дул сильный ветер, надо было расчистить дорожки: я собрал два огромных мешка мокрых листьев. Тащить их было нелегко, я на каждом шагу останавливался, чтобы дать передохнуть ноге. Во время одной из таких остановок, пока я отмечал свое местонахождение в мире лужицами воды, вытекавшей через мешковину, она мне явилась.

Раньше я ее не видел, она скрывалась за углом чьего-то семейного склепа.

Глаза ее были прекрасны, темные, почти черные в тени бровей, взгляд искренний и невинно дерзкий; губы пухлые, местами потрескавшиеся, как будто их часто закусывали. Шею обрамлял белый отложной воротничок, черные волосы, разделенные на прямой пробор, были гладко зачесаны назад и казались двумя металлическими отливками. Слегка волнистые на висках, они прикрывали часть уха и собирались в тяжелый узел на затылке. Две яркие сережки с подвесками проглядывали сквозь свисающие локоны. Я подошел поближе. Черно-голубые глаза, словно две наложенные слоями краски; более темные внизу, они светлели, приближаясь к глянцевой поверхности фотобумаги.

Фотография располагалась по центру могильного памятника.

Вокруг ничего, не считая раскрошившегося цемента.

Ни имени, ни даты рождения, ни смерти.

Я почувствовал, что от этой фотографии веет осенней грустью – грустью увядающего мира, сожалением о несостоявшейся жизни, о неосуществившихся мечтах. Снимок старый, непонятно какого времени, но лицо тем не менее было настолько четким, притягательным и так засело в моих извилинах, что когда я вернулся к своему любимому чтению, мне достаточно было погрузиться в безутешную печаль его страниц, чтобы немедленно в чертах незнакомки увидеть характер героини Флобера. С тех пор у мадам Бовари было это лицо с могильной фотографии и родственная душа человека, рожденного для небес, но обреченного покоиться в земле; хромая, наверное, была душа, сродни моей телесной хромоте.

Поэтому я назвал ее дорогим мне именем: Эмма Руо, захороненная на кладбище в Тимпамаре.

4

Дикеарх совершил великое открытие, представив пролетающие, невидимые глазу линии, перпендикулярно друг другу пересекающие земной шар и определяющие на нем любую точку незыблемостью ее координат. Подолгу рассматривая в географических атласах, как параллели и меридианы обволакивают, словно паутиной, моря и континенты, я время от времени задирал голову вверх, чтобы убедиться: правда ли, что эти воображаемые линии так же видны, как, например, белый дым самолетов или следы перелетных птиц, и что стремление определить точное месторасположение является открытием, а не выдумкой. Мне казалось, я ощущаю их над собой, когда, преодолевая пространство и время своих будничных дней – от дома до кладбища, от кладбища до библиотеки, – я утешал себя мыслью, что каждый мой шаг имеет точное местоположение в мире, что кратковременные остановки из-за дефекта ноги происходили внутри земного квадрата, уже предусмотренного и описанного людьми, как если бы правильное расположение автоматически заключало в себе какой-то смысл. То же самое происходило в моей библиотеке. Книги, написанные и напечатанные в разных частях земли, в давние времена, сейчас соседствовали друг с другом на деревянных полках согласно предусмотренному порядку.

То же самое на кладбище: последовательность захоронений приводила к забавному соседству двух непримиримых при жизни врагов под одной и той же тенью сосны или к совершенно противоположному: муж и жена, прожившие вместе всю жизнь, оказывались похороненными по разные стороны как два порознь высаженных цветка. И все же что-то в этих буквенно-цифровых квадратах время от времени соскакивало с петель.

Взять, к примеру, могилу красавицы Эммы.

Я сразу же достал кладбищенскую карту в уверенности, что через ее расположение узнаю ее личные данные, но на месте ее могилы вместо номера, проставленного на остальных, красовался чистый квадратик, указывавший, что это место будет занято. Отсутствие номера меня озадачило, словно и на бумаге была предусмотрена та же анонимность, что и на памятнике, будто мир всячески старался скрыть ото всех имя этой красавицы. Но она-то была. Пустой квадратик предполагал возможность, наподобие пробелов, оставленных Менделеевым в первых набросках его Периодической таблицы для не открытых еще элементов; они существовали в природе, но дожидались часа своего открытия. Анонимность придавала Эмме еще большего очарования.

Я оставил след своего видения, как всякий уважающий себя свидетель, и пронумеровал пустой квадратик цифрой 1543, причитавшейся ему в порядке возрастания номеров; я записал его также в итоговом списке в конце Книги на шестнадцатой строке: 1543 Эмма Руо и на минуту представил себя рисовальщиком параллелей и меридианов, распределяющим местоположение в мире, хранителем блуждающих душ.

От этого можно было оттолкнуться. Имя. Точное место в мире. Одиночество становилось более-менее терпимым. Чтобы побыть в ее компании, я, когда мог, навещал ее, смотрел на фотографию, как рассматриваешь картину или созерцаешь закат. Когда появлялось время, я садился на колченогий стул, который приволок к могиле, и читал ей вслух страницы ее романа, как будто она могла меня услышать. Она стала близким мне человеком, ее присутствием были заполнены мои дни, и не только на кладбище; мысли о ней, ее забытая история были со мной повсюду – дома, в библиотеке, в баре, куда я изредка заходил.

Забывчивость как следствие навязчивых мыслей внедрилась в механизм моих будней и тормозила его: я варил яйцо, пока оно не лопалось в кастрюльке, забывал запереть дверь и не явился на примерку к сапожнику, шившему мне на заказ новую пару обуви.

Бывало, по утрам мне так хотелось ее увидеть, что, едва отперев ворота кладбища, я устремлялся к ее могиле, словно боялся, что за ночь она могла исчезнуть. И как всякий уважающий себя хранитель душ, постарался украсить этот кладбищенский уголок, высадив на ее могиле росток плюща и направив его так, чтобы он обвился вокруг памятника. Но растительное обрамление нисколько не изменило ее лица, оно по-прежнему оставалось бледным, и в глазах пряталась та же тайная грусть, что была моей неизменной подругой детства и сгущалась в потерявшем надежду взгляде единственной женщины, которую я до тех пор любил, Катены Семинары, моей матери, которой нет уже в царстве живых.

Она умерла ночью, во сне. Мне было двенадцать. Уснула и не проснулась. Рядом со мной.

Жизнь тянула жребий, он выпал не ей.

Два человека, уснувшие рядом, закрывшие в одну и ту же минуту глаза; сон их разъединил, и только один из двоих их снова откроет, другой не откроет их никогда; как если бы смерть одного брала себе, а другого честно оставляла жизни. Накануне вечером ничто не предвещало такой исход – ни перебои в работе сердца, ни отяжелевшее тело, ни одышка. Обычное «спокойной ночи», поцелуй в лоб, одеяло, натянутое до подбородка; одной рукой мама меня обнимала – оберегала, защищала.

Никто точно не знает, в котором часу остановилось ее сердце, что мне снилось в это время, в какой череде небесных и вселенских движений был предусмотрен ее уход.

Я спал с мамой каждый раз, когда папа работал в ночную смену на нашем перерабатывающем комбинате. Я ни разу не просыпался раньше нее. Поэтому, едва открыв глаза, я понял, что происходит что-то не то: мамина рука тяжело обнимала меня. Мама, мама. Я с трудом высвободился из ее объятия и наклонился к лицу. Мама, мама. Стал ее будить, теребить все сильнее, осмелился даже легонько ударить по щеке, а потом дрожащими пальцами раздвинул веки. Мама, мама. Я приник головой к ее груди, чтобы послушать, как бьется сердце. Обнимая ее, я закрыл глаза и подумал: сейчас забьется. Еще чуть-чуть.

Точь-в-точь так же, как когда я впервые громко услышал, как бьется мамино сердце. Я был маленький; в темноте, усиливающей звуки, я был окутан равномерностью биения сердца, звучание было слабое, словно угасающее эхо, удар, потом молчание, снова удар и снова молчание, которое меня пугало, и я мучительно ждал, стукнет оно сейчас или же нет, и когда мне казалось, что тишина продолжается дольше положенного, я ворочал маму, как сломанную куклу, но когда биение возобновлялось, страх никуда не уходил, он лишь повисал в воздухе: за каждым ударом следовала тишина, а тишина казалась бесконечной, и я никак не мог уразуметь, как человеческое тело, жизнь, состоящая из действий, слов, мыслей, выстроенных домов, библиотек с миллионами книг, межпланетных завоеваний, как человечество от начала и до сегодняшнего, до завтрашнего дня может зависеть от такой слабенькой с виду мышцы.

Все это промелькнуло у меня в голове в тот миг, когда остановка уже вписалась в бесконечное вращение светил. Это была смерть, я настолько хорошо представлял и боялся ее, что когда она наступила, то показалась мне почти нормальной; я так боялся остановки маминого сердца и боли ее утраты, я столько раз плакал, представляя ее мертвой и себя, сидящим рядом с ее остывшим телом, что сейчас я как будто был к ней готов, натаскан, натренирован, как если бы ее кончина входила в программу моих тренировок по ее отсутствию и одиночеству.

Уже никогда не пошевелится тело Катены Семинары. Никогда. И тогда в слезах я отошел от нее, сел на стул напротив и не отрываясь смотрел на нее – она казалась спящей красавицей, которую я больше никогда не увижу.

Каждый раз, когда я навещал ее в нашем семейном склепе в сопровождении папы или дяди, а потом один, я каждый раз, войдя, первым делом целовал ее фотографию, прикладывал ухо к мрамору в ожидании, что сердце ее забьется, сейчас, еще чуть-чуть…

Моя мать проживала истории, которые читала, и будь у нее образование, говорила она, она бы сама писала книжки, но так как она не знала, как это делается, свои книги с юности она писала в голове, благо персонажей не надо было искать, они ее окружали: все местные жители, с которыми она пересекалась, каждого она наделяла тайной историей, жизнь была прекрасной, поскольку и сама Катена оказывалась в числе своих персонажей. Мы в большей степени состоим из мыслей, чем из плоти, и мысли эти проникают в нашу кровь из идей того, кто нас задумал, ибо я унаследовал не только цвет волос, кроткий взгляд или мягкое сердце, но также иллюзии, надежды и безмерную любовь к книгам.

У мамы была своя история о каждом знакомом или незнакомом человеке, о каждом пересекшемся с ней мужчине или женщине, о любом, о ком говорили, о каждом соседе, о каждом бьющемся сердце и даже об уличных животных, о любом предмете, к которому она слегка прикасалась, о подобранном камне, о выброшенном пакете молока, обо всем на свете. В том числе о Панкрацио Каланна, жившем через два дома от нас: тот возвращался домой всегда поздно, мы были уже в постели и слышали, как он вставляет ключ в замок и осторожно прикрывает за собой скрипящую дверь.

– А ты знаешь, почему он так поздно возвращается? – спросила меня мама однажды вечером.

Вопрос предвещал одну из ее историй.

– Панкрацио на самом деле рыбак, днями плавает в своей лодке по заливу. Но рыбу не ловит. Он ищет ожерелье, которое его дочь уронила в воду за год до смерти. С тех пор он каждый день закидывает сети в надежде выудить его. И пока мы будем слышать повороты его ключа, значит, сеть оказалась пуста.

Этот человек, которого я несколько раз видел днем, казался мне кем угодно, но только не рыбаком.

– Ты точно знаешь, что Панкрацио – рыбак?

– Мы сами решаем, что правда, а что нет, только мы сами. Всмотрись в него следующий раз, когда встретишь на улице, и если подумаешь, что он рыбак, то рыбаком он и окажется. Всегда, Астольфо, внимательно рассматривай людей, наблюдай за ними, подмечай детали, потому что ни один из нас не носит на лице отпечаток своей истории, мы тщательно скрываем ее в невидимых уголках нашей внешности.

Примерно через месяц после нашего разговора ночью слышим с улицы крики – Панкрацио Каланну нашли мертвым.

В последнее время мы не слышали, что он вставляет ключ в замочную скважину. Он исчез. В тот день волны выбросили его тело на пляже Пьетрагранде.

Катена взяла меня с собой на ночное бдение по покойнику. Было почти уже утро, когда мы вернулись домой.

Мама подошла, когда я уже засыпал.

– Видел Панкрацио?

– Да.

– И что ты заметил?

Лица его я не видел, видел только вспухшее тело, лежавшее на кровати, обряженное в костюм, но без ботинок.

– Он был босиком.

– Не только, – сказала мама, погасив мой ночник. – Правая рука была сжата в кулак.

У меня не было сил спросить у нее, почему.

– Вот видишь, Астольфо, под конец он добился своего, выудил ожерелье.

Благодаря историям моей матери, которая рассказывала их и оживляла мир, как будто мир состоял только из слов, я научился жизни и приобрел любовь к рассказам, ибо сызмальства понял, что люди и книги рассказывают по сути одинаковые истории.

5

После долгих раздумий и колебаний новая должность хранителя кладбища не вызвала предполагавшихся драм, напротив, через пару недель обе работы сжились душа в душу, чего нельзя было ожидать.

В восемь утра я приходил на кладбище и последующие четыре часа был волен делать, что захочется.

Когда соборный колокол бил полдень, я уходил домой, мылся, переодевался, что-нибудь перекусывал, часик отдыхал, сидя в кресле, потом шел открывать библиотеку, ровно в два тридцать.

Там я оставался до шести, когда наступала пора закрывать кладбище. Если оставалась незаконченная работа, я возвращался в библиотеку, а если нет, то шел домой.

Два противоположных и, казалось бы, несовместимых мира нашли точку схождения во мне. Несовместимы они были, конечно, для жителей Тимпамары, которые первое время высказывали свою озабоченность.

– Астольфо, ты правда стал кладбищенским сторожем? – спросил меня в первый день новой работы бармен Агамемнон, пока варил мне кофе.

– Это временная работа, – сказал я. В ту минуту я был заодно с людскими предрассудками по части кладбищенских сторожей.

– Как же ты теперь будешь переходить от книг к покойникам?

– Могли бы дать мне это место, – буркнул Годо́, искавший работу с пеленок.

Злоречия было немало, его можно суммировать в красноречивом жесте от сглаза, который сделал Вагнер, когда увидел, что я выхожу из бара и перехожу через улицу: он схватился за свои яйца и сжал их так, будто собирался доить корову. Но при всем том для жителей Тимпамары я оставался библиотекарем, даже когда они видели, что я запираю кладбище.

Размеренность моей жизни, поделенной между кладбищем и библиотекой, нарушалась, когда кто-нибудь умирал.

В силу давно заведенного обычая похороны устраивались после полудня, и я, чтобы проводить покойника на вечное местожительство, должен был забрасывать книги. Когда в библиотеке не было читателей, вопрос решался просто, в противном случае я был вынужден вежливо выставить посетителя и обычно разрешал ему взять книгу с собой, хотя выдавать ее на дом не разрешалось. Потом закрывал библиотеку и вывешивал табличку:

«ЗАКРЫТО ПО ПРИЧИНЕ ТРАУРА.

ОТКРОЕМСЯ ПОСЛЕ ПОХОРОН»

Хотя горожане уже усвоили, что во время похорон библиотека закрыта, но все равно приходил какой-нибудь разиня, поэтому лучше было предупредить.

Как если бы меня одного не хватало для объединения двух этих миров – кладбища и библиотеки – однажды еще один захотел попробовать, Карлэмилио Джимильяно, легендарно известный педант. Я стоял рядом с могильщиком Марфаро возле могилы, в которую опускали гроб бедняги Марчелло Сориано, вдруг он, запыхавшись, подбегает ко мне сзади и говорит:

– Здравствуйте, Мальинверно!

Я сразу заметил в его руке книгу. Знаком показал ему говорить потише, кивнув на гроб и рыдающих родственников. Карлэмилио перекрестился, подошел вплотную и шепчет мне на ухо:

– Я должен сдать книгу.

Я взглянул на него и понял, что он говорит всерьез.

Я показал ему на гроб, который уже опустили на дно могилы, и посмотрел на него, как бы говоря: «По-вашему, сейчас подходящее время?»

Он снова наклонился ко мне и еще тише произнес: «Через минуту истекает ровно месяц с момента выдачи».

– Зайдите вечером в библиотеку, – прошептал я ему.

Самый близкий друг покойного Марчелло бросил в яму первую горсть земли.

– Не могу. Через пятнадцать минут у меня начинается смена на фабрике.

– Приходите тогда завтра.

Лучше бы я промолчал. Он потемнел в лице и угрожающе сузил глаза:

– Завтра будет поздно. Немедленно, сейчас! Я не желаю слышать, чтобы про Карлэмилио Джимильяно говорили, будто он необязательный человек!

Говоря это, он сунул мне книгу, перекрестился, повернувшись в сторону священника, и был таков.

Не все были столь скрупулезны, как Джимильяно. Серто́рио Педа́че, например, уже год не возвращал выданную на месяц книгу «Иллюстрированный справочник дикорастущих съедобных трав и рецепты их приготовления», каталожный номер ЧЗ БОТ 01. Я даже не имел права выдавать ему на руки эту книгу, ей можно было пользоваться только в библиотеке, но он меня так умолял, что я сделал исключение: «Самое большее – на пару дней, я верну обязательно, клянусь памятью своего отца». С тех пор я его не видел. Представлял, как он бродит по полям и лесам и сравнивает иллюстрации с живыми растениями.

Пересечься с ним где-нибудь в городе было почти невероятно, поэтому, когда я увидел его на кладбище, я подошел к нему.

– Здравствуйте, Серторио. Как поживаете?

– Пока еще живы, слава богу, – ответил он.

– Давненько мы с вами не виделись, а я все жду, когда вы вернете в библиотеку книгу.

– Какую?

– Книгу про растения, не помните?

Педаче сжал пальцами виски, напрягая память.

– Совершенно верно, вы правы! Как же я совсем забыл! Но постойте, она у меня в мотокаре, сейчас же принесу.

Я с трудом узнал прошлогоднюю книгу в пучке листов, которые он мне протягивал.

– Сразу видно, что я ею пользовался! – сказал он с удовлетворением.

Обложки не было, первые страницы оборваны, углы внутренних страниц загнуты, изредка вылетала сухая травинка или засушенный цветок вместо закладки, повсюду отпечатки грязных пальцев.

– Поступим так, Серторио: я дарю вам эту книгу, мы успели приобрести новую, – сказал я, солгав.

– Правда? Огромное спасибо, вы не представляете, как она мне нужна.

Он унес ее с собой под мышкой, держа в руке букетик полевых цветов, с которым направлялся к могиле отца. Когда потом в полдень в библиотеке я разорвал формуляр этой книги, мне подумалось, что, в сущности, все то, что дается нам в жизни, дается во временное пользование, что рано или поздно нам всем предстоит вернуть долги, что в действительности нам ничего не принадлежит, что вселенная – это огромная библиотека, где в кредит выдают одиночество, радости, сожаления, – все подробно описанные в учетных карточках, – и где уже заранее известно, что в определенный день все наши чувства, дыхание, вещи отойдут кому-то другому.

Эмма тоже подчинялась этому природному закону. При жизни она, может, кому-то принадлежала, а может, и никому, только самой себе, но сейчас она была моей. Присоветовал ее мне один знающий мужские нужды библиотекарь.

Как-то утром я пришел повидаться с ней и, вглядевшись в ее лицо, понял, что мне маловато созерцать его только на кладбище. Представил ее фотографию на своей пустой прикроватной тумбочке, и эта мысль мне понравилась до одури. Я не первый и не последний, кому бы хотелось иметь у себя дома такую реликвию. Вдруг я представил себя прозектором парижского морга, который видит улыбку незнакомки из Сены и тотчас же велит снять с нее гипсовую маску, чтобы держать ее всегда при себе. Я прочитал об этом в разделе «Интересные истории» в воскресном приложении газеты «Коррьере делла сера». Мне хватило бы иметь при себе ее фотографию.

Я попробовал руками отделить металлическую рамку от памятника, но она не поддавалась. Пошел в подсобку за отверткой. Вставил ее между рамкой и скрепляющим слоем цемента, отделил ее и взял в руки. Секунду надеялся увидеть на обороте то, что так тщательно спрятано от мира – имя, дату, хотя бы инициалы, но вместо этого были лишь кружочки черной бумаги в местах, где фотография была приклеена в альбоме. Я надеялся, но и дрожал, будто имя и фамилия отнимут у меня мою Эмму и все, что я с ней связывал и проживал. Под конец я даже испытал облегчение. Положил все в карман и отнес в подсобку.

По дороге встретил приезжего. Обратил на него внимание не потому, что он был не из местных, – таких в Тимпамаре полно, в нашу библиотеку приезжают отовсюду, – а потому, что через плечо его была перекинута большая прямоугольная сумка из черной кожи и вместо букетика цветов он держал в руках блокнот с прицепленной к нему авторучкой.

Вероятно, он впервые попал на наше кладбище, поскольку стоял не двигаясь у ворот и как будто что-то выискивал.

Я подошел к нему: «Добрый день, могу ли я вам чем-нибудь помочь?»

Волосы его были зачесаны назад, приятная наружность, темные глаза. Он улыбнулся: «Благодарю, я справлюсь сам», – и исчез за первыми семейными склепами.

В полдень с фотографией Эммы я отправился к Марфаро.

Это была семья потомственных могильщиков в третьем поколении: последний из них, Иеремия, в довершение других бед страдал фобией бедности. Он безрассудно боялся, что люди перестанут умирать и он станет нищим. Это было первое, о чем он мне сказал в первый же день моей работы на кладбище.

– Будем надеяться, что вы мне принесете удачу.

– В каком смысле?

– В том, что вы сирота с малолетства, ну, в общем, будем надеяться, что это хорошая примета.

– Я по-прежнему не вникаю…

– Пожелаем себе, чтобы люди продолжали умирать, чтобы вы принесли мне удачу, что не наступят противоестественные времена, не будет приостановок, потому что наука в последнее время движется вперед семимильными шагами. Вы разве не читаете газет? Каждый год средний уровень жизни возрастает, вы подумайте, каждый год… Чего хотят все эти врачи Тимпамары, для чего они нужны? Я полагаюсь на вас, Мальинверно, поскольку с вашим предшественником знавал я голодные времена. Конечно, будь у вас горб, оно было бы лучше, чем хромая нога!

Не иначе, это был первородный, генетический страх.

– Увы, на покойниках в Тимпамаре не проживешь. Ненадежный это источник дохода.

Поэтому он годами занимался расширением частного бизнеса: перед его похоронным бюро был выставлен стул с упаковками свежих яиц, на случай праздников он закупил машину по производству сахарной ваты, на Рождество наряжался волынщиком. Но главное, он стал доморощенным типографом и фотографом по вызову на дни рождения и изготовлению фотографий для документов.

Я первый раз входил в его лавку.

– Интересно, что у нас поделывает кладбищенский сторож?

Я вынул из кармана фотографию и положил перед ним.

– Мне нужна с нее копия.

Он взял фотографию, нацепил очки и всмотрелся. Я подумал, что поступил неосмотрительно: он мог ее узнать.

– Кто же эта красавица?

– Мне дали ее на кладбище, родственники, я пообещал, что сделаю копию.

– Приступим к немедленному исполнению.

Он поставил ее на штатив, взял фотоаппарат, сделал три щелчка и вернул мне ее обратно.

– Через пару дней будет готова. Оставим так, как есть, или сделаем художественную?

Вопрос был отнюдь не праздный. Наделенный тонким художественным чутьем, он раскрашивал черно-белые фотографии, отпечатанные в его лаборатории, с тем результатом, что они становились на себя не похожи. На кладбище Тимпамары их было полно. «Покойников надо приукрашивать», что он старательно и делал, иногда чересчур, когда, например, пририсовал черную шевелюру Язону Бонифати, который всю жизнь был плешивым, или уменьшил орлиный нос Роккабернарды: блондины у него получались рыжими, седовласые – жгучими брюнетами, в зависимости от сиюминутного вдохновения он наделял покойников то голубыми глазами, то пухлыми губами, то густыми бровями, то искусственными родинками.

Многим нравились раскрашенные фотографии, они проживали эту искусственную красоту, как ритуал, облегчающий загробную жизнь их родным и близким, наподобие древних египтян, мумифицировавших тела и умащавших их благовониями для облегчения прохода в Аид: эстетическое совершенство было монетой, которой оплачивался переход в вечность.

Эмма останется такой, как была, черно-белой. Я вернулся на кладбище и вернул фотографию на прежнее место.

Ласково прикоснулся к ней и, может быть, оттого что я недавно держал ее в своих руках, уходя, я впервые ее поцеловал.

6

Я был рожден под влиянием героев Бальзака и назван именем героя любимого Ариосто, посему моя встреча с литературой была предопределена материнскими хромосомами и записана на листках бумаги, которые ветры разносили по всей Тимпамаре, насыщая ее атмосферу ароматами прожитых приключений. Ветры, неминуемые, как судьбы, ворочавшие жизни женщин и мужчин, перелистывавшие их, словно страницы книги, питавшие их воображение и фантазию.

Тем, кто, подобно мне, научился любить, читая любовные романы, кто соотносил каждый поступок с прочитанным текстом, кто не знал, где начинаются и заканчиваются границы Тимпамары, но зато знал все про летающий остров Лапута[4], кто согревался под солнцем Огигии[5], тем, как и мне, ничего не стоит влюбиться в фотографию с надгробья, в изображение без подписи, вынесенное за текст.

Особенно, если оно напоминает лицо любимой женщины, которая, как и я, была помешана на книгах.

Вскоре Эмма стала центром моей жизни. Мои мысли, поступки и даже сны так или иначе были связаны с ее фотографией. Голые ветви обрастали кристаллами, ибо, как учит Стендаль, любовь – это высшая форма визионерства[6].

Я настолько уверовал, будто она живая, что разговаривал с ней, пересказывал прочитанные книги, объяснял, из каких литературных источников позаимствованы имена недавно почивших жителей; я уносил ее в свои сны и там целовал, и каждый день своей холостяцкой, лишенной любви и ласки жизни, все больше утверждался в мысли, что если бы мне довелось полюбить женщину, то это, несомненно, была бы она. Чем, по существу, подтверждал, что помимо моих собственных обстоятельств, того, чего я хочу, на этом свете нет.

Я настолько уверовал, что незнакомка – это Эмма Бовари, что однажды утром увидев, как мраморщик устанавливает на чьей-то могиле памятник с высеченными на нем именем и фамилией усопшего, и отметив, что анонимность, похвальная при жизни, после смерти говорит о заброшенности и забвении, взял мелок и под фотографией незнакомки написал: Эмма Бовари, урожденная Руо. Ниже, где Флобер написал бы эпитафию: «Sta viator, amabilem conjugem calcas»[7], я начертал:

«Здесь покоится та, кто, задыхаясь от жизни, жила в мире иллюзий».

Я не обольщался насчет долговечности этих букв и взял себе за правило носить в кармане мелок, буду каждый раз их восстанавливать и подновлять, ибо повторение в силах изменить судьбу вещей и историй, рожденных и приуготованных забвению.

С того дня моя Эмма Руо, в замужестве Бовари, прекратила свои блуждания в лимбе невостребованных и забытых душ и перешла в круг сладострастников, не различавших при жизни желания от реальности.

Я обтер руки о брюки – терпеть не мог, когда руки испачканы мелом. Это у меня было всегда, еще со школы: все, что было связано с доской, приводило меня в дрожь, особенно губка для стирания мела, ее царапание по оргалиту при каждом движении, оставлявшем после себя следы – облака меловой пыли, заснеженную ежевику, струйку дыма, как если бы и у стирания была своя грамматика бытия.

Но как всегда, вопреки всем предосторожностям, попадается зловредная крошка мела, забивающаяся под ноготь; я поднял с земли сосновую иглу и попытался ее выковырять, но сообразил, что сперва палец надо намылить и опустить в воду. Когда я вышел на центральную дорожку к воротам, там уже кто-то другой мыл руки в моей воде.

Кладбищу в Тимпамаре принадлежат ключи, рабочие инструменты, груды столетней пыли, засохшие цветы, запах погашенной свечи, шишки с кипарисов и Воскресший, как горожане прозывают Илию Майера́.

Он был немой, как мраморные бюсты на могилах, пренебрегал мирскими делами и шишками, падавшими вокруг него с кипариса, приходил к девяти, садился перед могилой, которую ему вырыли утром в день похорон, и просиживал там до обеда.

Он купил этот небольшой участок земли, единственное свое имущество, ведь даже дом, в котором жил, он на себя не записал, зато эту яму – в первую очередь, она должна была оставаться незакопанной; сам я не видел, но судя по грязи на его ботинках, похоже, он изредка в нее залезал.

История произошла в августе, три года назад: Тимпамару захлестнуло волною жара, прилетевшего с моря, и он накрыл город куполом.

До тех пор Илия Майера славился среди местных своим выдающимся носом, напоминавшим птичье гнездо, горный пик, мыс. Кто потешался над ним, рисковал остаться без зуба, Илия был горяч на руку.

В тот день он окучивал помидоры: было еще совсем рано, а с него градом катил пот, будто его обдали ушатом воды, глаза закрывались, во рту пересохло. Он на минутку остановился и вдруг почувствовал, будто земля с ботинок проникает в его вены, будто он становится негнущимся, как лоза винограда, и острая боль в сердце заставила его согнуться и упасть: это был весь собранный им урожай – срезанная гроздь, упавшая на землю.

К нему сразу же бросились на помощь, но сердце не билось.

Брат стал плакать по нему, как по покойнику. Его перенесли на деревянный стол под навесом, увитым мускатным виноградом, и пока ждали могильщика, священника и доктора, мать отирала влажной салфеткой его лицо от прилипшей земли.

Доктор явился через десять минут и от лица науки констатировал физическую смерть, тогда как дон Паллагорио чадил ладаном, отправляя на упокой загубленную душу. Марфаро побежал печатать объявления, что похороны в связи с жарой состоятся в тот же день после полудня.

Бездыханное тело переложили в открытый гроб и по установленному обычаю перенесли в покойницкую на большой и холодный металлический стол, который был приведен в божеский вид стараниями семнадцатого сторожа кладбища Грациано Меликукка.

Именно на этом столе, после двух с половиной часов беспрерывного потока слез его родного брата, покойник пошевелил рукой, чтобы прогнать муху, которая пировала в раковинах его ушей. Это заметил только его тринадцатилетний племянник по имени Лангедок: он побелел, как атлас, устилавший гроб, перепугался насмерть и стал кричать:

– Он пошевелился, он пошевелился, поднял руку!

Отец прижал его к себе.

– Простите его, он очень любил своего дядю.

– Да нет же, я тебе говорю, он поднял руку, клянусь! – не унимался парнишка, и тогда отец вывел его наружу.

Все присутствовавшие, удивленные словами ребенка, уставились на мертвеца, словно ища подтверждения тщетности своих слез. Каков же был их испуг, когда, не открывая глаза и лежа неподвижно, Илия собирался прогнать другую муху, ползавшую по левой щеке, и влепил себе звонкую пощечину.

Тетя завизжала, мать с искаженным лицом оцепенела, брат осторожно подошел и подергал покойника за лодыжку. Ответной реакции не последовало.

– Это всего лишь естественная реакция тела, как оторванные лапки лягушек, когда через них пропускают электрический ток, – резюмировал он.

Все боялись дохнуть и смотрели на гроб в ожидании вещих знаков. Между тем никем не замеченная третья муха проникла ему в левую ноздрю, казавшуюся косогором, и последовал первородный чих:

– Эти сволочные мухи! – сказал мертвец и сел в гробу.

Все возопили, стали прижиматься друг к другу, все были в паническом страхе, пока, наконец, брат не бросился с объятиями к покойнику. Все закричали о чуде и впали в экстаз наподобие Лусии де Сантуш при явлении ей Пречистой Девы.

Весть разнеслась во мгновение ока, все сбегались на кладбище посмотреть на воскресшего, как это было с евангельскими прокаженными, с Тавифой Иоппийской, Павлом и Евтихом, Капанеем и Ликургом, Ипполитом и Тиндареем, Гименеем и Главком, сыном Миноса.

Чудо восприняли, как благодать, ниспосланную святым Акарием, и весь вечер Илия был Воскресшим, которого носили по улицам, как статую Мадонны.

Но радость и чествования продолжались всего два дня, пока внезапно не погибла десятилетняя дочь Паскаля Лагана́ди, упав с обрыва Нивера, где гуляла с собакой.

Оставалась неделя до ее первого причастия: ей купили белое платье, в которое ее обрядили – вместо того, чтобы вкусить плоти Христовой, она стала Его просфорой.

Город переменился, от абсолютного счастья перешел к безутешной скорби. А когда ее положили в маленький белый гроб, украшенный гирляндами лепестков, казалось, будто она уснула, ибо смерть от перелома основания черепа не оставила на ней заметных следов, все в упор смотрели на маленькую Артемизию в ожидании, что и она с минуты на минуты воскреснет, воскреснет как Илия, ибо, как обычно, одного чуда нам всегда мало.

Отец ждал до последнего, прежде чем закрыть гроб крышкой.

– Она пошевелилась, пошевелилась, вы тоже видели? – вскрикивал он время от времени с глазами, полными слез. – Моя доченька снова пошевелилась, вы видели? Ногой, вы тоже видели? – добавлял он на пределе сил.

Когда подошла пора закрывать гроб, Паскаль бросился к нему и расставил руки: «Умоляю вас, подождите, я видел, как она пошевелилась, моя девочка сейчас поднимется и вернется к своему папе, сердечко мое ненаглядное».

Подергал ее за руку, за ногу, осторожно ущипнул за щеку. Даже Марфаро, повидавшей немало, почувствовал, что у него разрывается сердце.

– Синьор Лаганади, больше ждать невозможно… тело начинает… – у него не хватило слов, чтобы закончить фразу.

Отец ничего ему не ответил. Марфаро осмотрелся, пересекся взглядом с братом Паскаля, как бы говоря: надо закапывать.

Его держали втроем, пока Марфаро заколачивал гроб, проклиная, возможно, в первый и единственный раз свое ремесло.

В ту минуту, когда тьма поглотила ангельское личико Артемизии, Илия стал проклятым.

Тимпамаре много времени не потребовалось, чтобы сопоставить два события и прийти к выводу, что воскрешение Майера было вовсе не чудом, а чудовищным ухищрением сатаны, возжелавшего заполучить молодую душу, что противоестественное возвращение к жизни сбило Вселенную со счета, за что и пришлось заплатить: своим воскрешением Илия обрек на смерть ребенка.

Через несколько недель все забыли о Воскресшем, а он забыл обо всем мире, ибо, воскреснув, стал совсем другим человеком, на себя не похожим: смиренным, пугливым и одиноким – скандалист и задира, он стал тише воды ниже травы. Вероятно, у него были столь ослепляющие видения, что он с тех пор носит черные солнечные очки, отчасти скрасившие его птичий нос; с ними он больше не расставался. Воскреснув, он без малого год разговаривал на чужом языке, и понадобилось немало усилий, чтобы понять, что он произносит слова задом наперед, что точка зрения на мир у него перевернута, он стал живым покойником или покойным живым, понимал язык, на котором говорили остальные, но будучи паладином перевернутой системы, отвечал, будто из зеркала, ровно наоборот. Он становился нормальным, только когда начинал сочинять палиндромы, пока не придумал один, безупречный, который повторял всегда и везде при каждом удобном случае: Не зело полезен.

Наконец, спустя ровно год, пропуская мимо ушей даже шутки по поводу своего носа, Илия Майера лишился дара речи.

7

Люди, которых я встречаю, когда они выпивают в баре или матерятся за игрою в карты, когда раскрывают книгу или оплакивают покойных друзей, все живут двойной жизнью: той, которая нам дана, которая проходит на виду у окружающего мира и отражается на нашем теле и лице. Другую мы избираем сами, ею живем в одиночестве наедине с собою, она течет у нас в жилах, управляет нашими эмоциями и не выходит из головы. Большинство выбирает первую, пряча другую в непроницаемый черный застенок, подавляет ее, рвет на мелкие куски.

Я же, напротив, предпочел обрамить ею границы своей жизни, позволил ей процветать в своем обличье и, возможно, этим я отличаюсь от других: я смешал воедино то, что другие держат порознь, наподобие мадам Бовари или Дон Кихота, стремившихся навязать свою внутреннюю жизнь времени окружающего их мира.

Одинокий, забытый, укрытый от посторонних взглядов портрет Эммы свидетельствовал о крайности выбора: кто не живет текущим временем, тот в этом мире не жилец. Казалось, она намеренно похоронена на отшибе, в задних рядах кладбища, чтобы никто ее не заметил, чтобы скрыть ее черты от посторонних, и так было всегда, пока однажды, направляясь повидаться с ней перед обедом, я не увидел перед ее могилой мельника Про́сперо Альтомонте.

Он стоял неподвижно на своих могучих, как платаны, ногах, корявый, как и само дерево, сцепив за спиной руки, и не отрываясь смотрел на фотографию.

Меня пронзила молния ревности. Понадобилось время, чтобы окоротить себя, я не подумал, что лучше было бы скрыться.

Он стоял и не шевелился, уставившись на фотографию. Не знаю почему, я счел необходимым пригладить волосы и отряхнуть брюки от налипшей земли, может, мне показалось недостойным показываться перед соперником в неприглядном виде. Я подхватил очутившуюся под рукой лейку, показавшуюся мне хорошим предлогом, и, поливая растения и цветы на аллее, приблизился к неожиданному визитеру.

– Здравствуйте! – поздоровался с ним.

Он любезно кивнул, но от фотографии не отрывался. Смотрел именно на нее, а то мне было показалось, что это искажение перспективы, но увы, это было не так, он смотрел прямо на нее невыносимо пронзительным взглядом.

Лицо мельника выражало скорбь, что было нормально – неделю назад он похоронил супругу, каждый день приходил, приносил ей цветы, но тут вдруг оказался именно у этой могилы.

Чтобы как-то мотивировать свое присутствие, я принялся чистить соседний памятник, думая, под каким предлогом к нему обратиться. Но в этом не было нужды.

– Печально лежать в могиле без имени, – произнес мельник.

Я подошел к нему и наконец заглянул в глаза Эммы, показавшиеся мне еще более грустными.

– Эта не единственная, таких на кладбище еще шесть.

– Вы их считали?

– Это входит в мою работу. А вы… знаете эту женщину?..

Мельник повернулся к фотографии: «Не знаю, лицо как будто знакомое… В жизни часто встречаешь таких». Потом, словно заметив надпись мелом, говорит внезапно: «Наверное, кто-то ее знал… Emma Rouault[8], – с трудом прочитал он по буквам, – или же это чья-то шутка».

Он распрощался и, понурив голову, ушел.

Я провожал его взглядом, пока он не исчез за углом. В голове моей не укладывалось: мельник в этой отдаленной части кладбища, фотография среди тысяч других и внимание, какого заслуживала лишь недавно усопшая жена…

Я достал мелок и обвел все буквы, но эта операция показалась мне более, чем когда-либо, надуманной.

Прав был Корнелий Бенестаре, когда вразумлял меня, что делать на кладбище, и под конец сказал: мало-помалу сам разберешься. Для меня самого была неожиданностью моя способность приноравливаться к обстоятельствам, находить решения трудных вопросов, работать руками, к чему я раньше считал себя непригодным.

В тот день я вернулся на кладбище после полудня на похороны Адельки Мандатори́ччо. Хоронить людей тоже становилось привычным, но в тот день произошло кое-что новенькое. Посредине похорон могильщик Марфаро должен был срочно уйти по неотложным делам, сказав, что пришлет рабочего засыпать могилу.

Но тот не явился.

И я, и родственники бесполезно прождали полчаса.

– И чего теперь? – спросил меня сын.

Все уставились на меня, и мне понадобилось время, чтобы сообразить, чего от меня хотят.

Я вышел на дорожку посмотреть, не идет ли кто-нибудь.

– Становится поздно, – добавил брат.

У меня не могло быть никаких отговорок. Я был сторожем этого кладбища. Поэтому я взял лопату и стал засыпать яму, пока не сравнял с землей. Родственники оставили на свежей могиле принесенные с собою цветы и удалились.

Нога ныла от усталости, я стоял у холмика свежей земли и неожиданно для себя почувствовал, что мне это знакомо, и медленно, шаг за шагом, я постепенно понял, что это не первые мои похороны, в которых я выполнял роль могильщика.

Я был ребенком. И была черепаха, которая укрылась под кустиком травы. Ее не заметил Фракка́нцио Мартира́но, который жал серпом траву и перерезал черепаху надвое – тело отделил от панциря.

Мы жили рядом с кабинетом ветеринара, занимавшегося в ту минуту нашей собачкой, которая не могла разродиться, и вдруг вбегает Фракканцио с чем-то, завернутым в белый носовой платок.

Сцена была душераздирающая: располовиненная черепаха, и первое, что меня поразило, что панцирь растет у нее не отдельно от тела, как мне представлялось, подобно раковинам улиток, опадающим на землю, а составляет с ним единое целое, по нему проходят нервы, пульсирует кровь, он – единое целое с мышцами. Но больше всего меня ужаснуло, что она открывает и закрывает рот в немом, неслышимом крике, пострашнее крика человека или животного.

Едва ветеринар взял ее в руки, он тотчас покачал головой:

– Тут ничего не поделаешь.

– Но животинка страдает, сделайте же что-нибудь! Эту черепаху я подарил дочери на день рождения. Что я теперь ей скажу? Как умертвить черепаху?

– Как любое живое существо, – ответил служитель науки, – добиться остановки сердца.

На деревянном столбе, поддерживавшем навес, висели пеньковые нити, которыми мой отец подвязывал ветки деревьев. Ветеринар снял одну и протянул ее Фракканцио.

– Вы мне даете?.. Нет, никогда и ни за что!

– Тогда передайте ее мне.

Фракканцио в последний раз с грустью посмотрел на черепаху дочери, которой он ничего не скажет, мало ли, черепахи впадают в спячку даже в межсезонье, да так глубоко зарываются под землю, что порой забывают обратный путь. Он медленно передал животинку доктору.

Тот положил ее на руку и обмотал шею нитью.

Мой отец предусмотрительно прикрыл мне глаза ладонью, но заслонка была неплотная, между средним и безымянным пальцем оставался маленький просвет, кожа вокруг него морщинилась, получались черные полоски, превращавшие действительность в сон: я видел, как доктор наматывает на шею черепахи веревку, а потом резко дергает концы, рот черепахи остается открытым долгое время, и когда наступает конец, доктор милосердно его закрывает, как закрывают глаза покойнику, словно для того, чтобы смерть была полной, необходимо законопатить все отверстия, а то чего доброго проворная жизнь может одуматься и вернуться.

Когда отец отнял от моих глаз бесполезную руку, Фракканцио Мартирано заворачивал черепаху в белый саван, а доктор, вернувшийся к нашей собачке, которая вяло тявкнула, решительным движением извлек из нее щенка, который не дышал; доктор легонько ударил его по груди, и щенок залаял.

Я посмотрел на его руки, которые еще мгновение назад сжали смертельной удавкой шею черепахи, руки, раздававшие жизнь и смерть с интервалом в минуту, и именно их я вижу, когда со всех сторон говорят, что Бог дает жизнь и Бог ее забирает.

Фракканцио положил черепаху в целлофановый пакет, крепко связал концы, но вместо того, чтобы ее похоронить, выкинул, словно огрызок яблока, в заросли кустов.

Я дождался, пока все ушли, и остался один. С помощью садовых ножниц и палки от метлы я достал пакет. Мысль о лежавшем там маленьком тельце угнетала меня. В огороде я выкопал лунку, устелил ее картоном, положил пакет и засыпал землей.

Похороны черепахи были началом длинной череды последующих похорон, включавших в себя захоронение одиннадцати пчел, четырех ос, трех ящериц и скелета четвертой, шести тараканов, одного сверчка, одного мышонка, двух бабочек и бесчисленного количества мух, раненой ласточки, которую я нашел под оливой, она умерла, я не сумел ей помочь. У каждого была могила с крестом. И гробик. Для этого я собирал разного рода емкости – спичечные коробки, высокие банки от анчоусов и круглые от мятной карамели, в которых всегда оставалась крупинка сахара, подслащавшая переход в потусторонний мир, а также банки от тунца, наоборот, его затруднявшие.

Прошла уже не одна неделя, как я стал кладбищенским сторожем, освоился среди крестов и мраморных плит, но только в тот день, стоя перед свежей могилой Адельки, впервые отдал себе отчет в своем, так сказать, призвании к смерти, которое дожидалось лишь подходящего случая, чтобы проявиться во всей своей полноте. Детские воспоминания, ранняя смерть родителей, моя новая работа – все вращалось вокруг этого финального события моей жизни. Я подумал, что лишь не подвернувшийся случай губит наше призвание, что любой талант может всю жизнь биться как рыба об лед и остаться непризнанным из-за несложившихся обстоятельств. Железо обнаруживает свои свойства, лишь когда к нему подносят магнит.

Уходя с кладбища, я заметил приезжего с большой черной сумкой. Стал невидимо за ним наблюдать. Он останавливался возле разных могил, потом уходил в пустынные закоулки, к тополям в старой части, неподалеку от кладбищенской стены, и там, стоя в узких проходах между семейными склепами, что-то записывал в тетради, потом копался в сумке, переходил к другим могилам, и все начиналось по новой.

Наконец я увидел, что он надел наушники, осмотрелся вокруг, может, слушал музыку, а может, просто хотел отгородиться от мира, от его посторонних шумов, и сосредоточиться на собственных мыслях. Мне показалось, что он – артист, композитор или поэт, ищущий вдохновения в тишине кладбищ, эпигон кладбищенской поэзии в духе Джузеппе Луиджи Пеллегрини, или Аурелио Бе́ртолы, или Бернардо Лавьозы, и поэтому, несмотря на все мое желание узнать, что он здесь делает, я не стал его беспокоить в минуту вдохновения, тем более что следовало поторапливаться в библиотеку.

8

Через час появился Марфаро. Поначалу мне было странно видеть его среди томов Платона и Достоевского, но солидарность взяла свое, и он, сам того не осознавая, стал еще одним звеном, связующим два мира, которые постепенно наслаивались друг на друга и совпадали.

– По правде сказать, я ждал вас на кладбище, – сказал я с шутливой укоризной.

– Я как раз пришел извиниться. Мне сказали, что вы справились сами. Меня задержали срочные дела, а куда подевался Парменид, которому я поручил зарыть могилу, ума не могу приложить.

Он осмотрелся вокруг, с большим одобрением кивнул и подошел к письменному столу, за которым я в ту минуту сидел.

– Да, вы тут все здорово обустроили, – сказал он, беря с моего стола том «Симплициссимуса»[9], который только что сдала Богота́ Джиццери́я.

– Это – в знак извинения.

Он залез в карман пиджака и вынул белый пакетик, который положил передо мной.

Я приоткрыл его и постепенно вытянул фотографию, наподобие того, как поступают картежники в баре, когда достают козырный туз. Я старался сдержать биение сердца, возраставшее по мере того, как лицо Эммы сантиметр за сантиметром возникало под моими пальцами. Эмоции были столь сильны, что я предпочел отложить фотографию напоследок, когда останусь в полном одиночестве; я положил пакетик в ящик стола.

– Конечно, если бы я приложил свою руку, вышло бы гораздо лучше. Немного бы подрумянить щеки не повредило, ну, и губы подкрасить. Если хотите, время еще есть.

– Спасибо, Марфаро, не беспокойтесь, родственникам сгодится и так.

Он снова осмотрелся вокруг и стал обследовать помещение: подошел к стеллажам, пощупал их дерево и даже раскрыл несколько книг. С верхнего этажа донеслись голоса.

– Народ, я вижу, заходит…

– Да, порядочно.

Он о чем-то задумался.

– А если, допустим, кто-то захочет купить себе книгу, куда он должен в Тимпамаре идти?

– Никуда, у нас нет книжных магазинов. Кое-что попадается в газетных киосках, но ничего существенного. Ближайшее место – районный центр.

Марфаро что-то замышлял.

– Ну ладно, я пошел… – сказал он, как будто вспомнил о неотложном деле.

– Еще раз спасибо за фотографию.

Марфаро махнул рукой:

– Не за что, не беспокойтесь… это я вам благодарен за то, что зашел сюда.

Я подождал, пока он выйдет, и убедился, что за мной никто не наблюдает, выдвинул ящик и, пряча пакетик под письменным столом, достал из него фотографию. Я поверить не мог, что держу фотографию Эммы, слегка увеличенную по сравнению с той, что на памятнике. Костяшкой пальца, чтобы не оставлять следы на глянце, я обласкал ее черты.

Вечером, перед сном, я взял с комода посеребренную рамку с образом святого Акария, вынул святого и вместо него вставил фотографию Эммы. Получилось прекрасно. Я протер ее бархоткой и поставил на пустую пыльную тумбочку из ДСП, крашенную под орех, тридцать на тридцать сантиметров, пустое пространство которой было, как в периодической таблице, заполнено новым элементом.

И небывалым облегчением.

С ней я не чувствовал себя одиноким.

Утро обещало быть спокойным. Илия пошел со мной в заброшенную часть кладбища, и пока я косил траву, он относил ее в мешки, которые выбрасывал в мусорные ящики сразу за воротами.

Только собрались мы минутку передохнуть, прислонившись к кладбищенской стене, как прибегает задыхающийся Сакрипант Пьетрафитта со взбешенным выражением лица.

– Вы видели этого приезжего?

Тон его был такой, что Илия с перепугу отшатнулся на несколько метров.

– Вы о ком?

– О том, что шатается здесь какой-то тип с огромной сумкой, бог весть, что он в ней хранит.

– А что случилось?

– Это вы у меня спрашиваете? Вы здесь сторож и должны наблюдать за теми, кто входит, чтобы посторонние нос сюда не совали.

– Но не могу же я запрещать людям ходить на кладбище.

– Вы обязаны! Особенно тем, кто досаждает чужим покойникам!

– Да скажите же, что случилось?

– Я увидел его перед могилой моей незабвенной матери, напротив ее фотографии, он что-то записывал, а потом поставил на мраморную плиту свою сумку, прямо на мрамор, вы понимаете? Когда увидел, что я приближаюсь, Господь свидетель, у меня, наверное, дым валил из ушей, он собрал свои манатки и убрался восвояси. Я потребовал у него остановиться, но он струхнул и был таков. А теперь будьте любезны объяснить, кто это и что он здесь делает?

– Понятия не имею, о ком вы говорите, – ответил я, солгав, чтобы выгадать время и помочь приезжему скрыться.

– Тогда обойдите кладбище, отыщите его и передайте, что если еще раз я его увижу у могил моих близких, ему несдобровать!

Когда Сакрипант, выговорившись, удалился, я подумал, что настала пора выяснить тайну приезжего, и вышел к воротам.

Вечером того же дня, когда получил фотографию Эммы, я, обслуживая редких посетителей, успел дочитать повесть Достоевского «Белые ночи». Эта история любви, столь похожая на мою, легла мне камнем на сердце. После закрытия библиотеки я отправился на кладбище с желанием повидаться с Эммой.

День печально угасал. Как молодому Мечтателю после последней встречи с Настенькой, все в Тимпамаре показалось мне постаревшим, обветшалым, негожим: дома с осыпающейся штукатуркой, алебастровые колонны, превращавшиеся в крошку, потемневшие от копоти карнизы.

Ничего не могу поделать с собой, меня привлекают такие ночные и безутешные истории любви, и, идя в одиночестве, я воображал, как изменилась бы моя жизнь, если бы однажды Эмма материализовалась, стала живым и духовно близким мне существом по примеру Настеньки на петербургской набережной, хотя бы всего на четыре ночи.

Если бы так случилось, я любил бы ее, как Мечтатель, понимая неизбежность конца, сопутствующего настоящей любовной страсти, как нечто неизбежное, человеческое, подверженное тлению и распаду. Разве в тот вечер на балконе Джульетта не знала о приближающейся трагедии, когда Ромео взбирался наверх? Разве Мечтатель в последнюю ночь, когда Настенька разрыдалась, не понял причину этих слез? И разве не дрожь, не испуг, не предосторожности запомнились, как самые незабываемые мгновения?

Если бы Эмма однажды ступила ногой на территорию Тимпамары, на любую из улиц, напоминающих петербургские набережные, в белую из-за позднего заката ночь, моему сердцу не пришлось бы выбирать. Или же в библиотеке, среди сотен томов разных историй, – наиболее подобающем месте для встречи с призраками.

Она бы вошла сюда в любое время, запросто, как сквозняк под дверью, – одно из тех явлений, на которые вселенная махнула рукой.

Она заходит в то время, когда я читаю. Первое, что я узнаю, это голос. Она здоровается со мной. Я поднимаю глаза, вижу ее и вздрагиваю. Жду, как известия, чего-то, что может последовать, сижу не дыша в ожидании знака, поступающего, наконец, в виде названия книги:

– Я хотела бы взять «Мадам Бовари».

Смотрю на нее и не знаю, что ответить.

– Вчера смотрела фильм по телевизору, хочется прочитать книгу.

Женщина, взыскующая любви, с нетерпением жаждет убедиться, насколько слова этой книги совпадают со страницами дневника, который она пишет каждый вечер и прячет от посторонних глаз.

– Сию минуту.

– А вы что читаете?

Показываю ей обложку.

– Интересно?

– Очень.

– Тогда закончу эту и прочту вашу.

Мне нравится эта фраза, она обещает сближение в будущем. Направляясь к стеллажам с французской литературой и всячески стараясь скрыть свою хромоту, я думал о Шарле.

Если Эмма в начале, в самом начале могла полюбить его, то неужели и я не могу питать хотя бы слабую надежду?

Беру с полки книгу ФЛ ГФ 01 и возвращаюсь назад.

Ловлю ее взгляд на своей увечной ноге.

– Несчастный случай в молодости, – говорю, словно оправдываясь, как если бы хромота вследствие несчастного случая была менее постыдна, чем врожденный порок, с рождения оставляющий метку участия непредвиденных событий в предопределении Вселенной. Неизвестно, что подумала Эмма, когда впервые увидела Ипполита, молодого хромого.

– Это – лучший перевод. Очень важно читать в хорошем переводе, – говорю я, подавая ей книгу.

– Спасибо, – благодарит она и уходит, оставляя после себя словно след видения.

Я продолжал мечтать, воображать, рисовать картины, жить жизнью, которая никогда не произойдет.

Кто знает, осуществится ли это когда-нибудь, думал я, направляясь к могиле номер 1543 после тщетных поисков ведра с водой и мочалкой.

И тут обычное ежедневное занятие, которое повторялось тысячу раз, – созерцание могильной фотографии женщины, порождавшее соответствующие мысли, – стало событийным.

Уже издали, едва свернув на дорожку, ведущую к ней, я увидел, что мир изменился, стал красочным и совершенно земным, – на могиле в стеклянной вазе стоял стебель репейника с фиолетовым цветком. Я не поверил своим глазам.

Цветок на могиле Эммы.

Стеклянную вазу взяли с могилы Арканджелы Лонгобýко, она пустовала годами, как и другие пустые грязные могильные вазы, на которых тяжко смотреть, а тут, благодаря неизвестным рукам, вернулась к своему первоначальному назначению. И это была не единственная новизна, ибо та же рука, поставившая цветок, стерла все надписи мелом: не было больше Эммы Руо, дат ее жизни и смерти и даже трогательной эпитафии. Ничего этого больше не было. Что является наилучшим из доказательств, что цветок предназначался именно ей.

Я заметил в цементе черные нити и представил, как неизвестный вытирает рукавом свитера эти надписи, рукав расползается, но все бесполезно; ибо как и на черной школьной доске, на памятнике оставались меловые разводы. И тогда я подумал о ведре, которое не нашел на месте, незнакомец позаимствовал его и мочалкой смыл дочиста все мои надписи. Этот факт как бы вычеркнул на мгновение Эмму из моей головы.

Я стоял перед могилой незнакомой женщины с веткой репейника, кем-то ей принесенной.

Подумал, кто бы это мог быть.

Родственник, приехавший в Тимпамару на несколько дней.

Сердобольная посетительница.

Душа покойной, уставшая от моих литературных паясничаний.

Бывший возлюбленный.

Просперо Альтомонте, мельник.

9

В первые дни моей работы в новой должности Марфаро не мог нарадоваться – похороны через день.

– Скоро привыкнете, – прошептал он мне на ухо, когда я расчувствовался, слыша безутешный плач вдовы Бруцца́но Дзеффи́рио.

Правда это или нет, что есть вещи, к которым невозможно привыкнуть, но то, что я не мог остаться безразличным к кончине Анатолия Корильяно, случившейся ровно через месяц после начала моей работы, это факт.

Я знал, что ему нездоровится, поэтому, когда накануне увидел его в библиотеке, глазам своим не поверил.

Он передвигался с трудом и держался за грудь, словно у него болело сердце.

В последние годы Корильяно, похоже, прочитал всю библиотеку; всеядный читатель, он брал на дом сразу полдесятка книг и через несколько дней возвращал их, чтобы взять новые.

В шестьдесят лет, без жены, без детей, выйдя на пенсию, человек столкнулся с острым чувством несостоятельности – представьте ящерицу без хвоста, сказал он мне – и решил описать историю своей жизни.

Причина, по которой человеку, проработавшему всю жизнь в страховой конторе, хочется сесть и начать писать, является одним из маленьких и непонятных человеческих чудес, которые случаются ежедневно, но и этим внезапным чудесам необходимы увлеченность, источники, магниты, возможно навеянные школьными воспоминаниями, или прочитанной и запавшей в память страницей, или ростком дерзкой мысли, что и обо мне однажды заговорят, немедленно изгнанной, похороненной и забытой, пока однажды проливной дождь не вынесет ее на поверхность. А поскольку навыками этого искусства Анатолий не обладал, то вполне прагматично решил поучиться в мастерской великих писателей, читал непрерывно, ибо искусство, как известно, не есть импровизация.

Для начала он брал простые, незатейливые книги, затем уровень его запросов постепенно возрастал, пока, наконец, за четыре года до смерти, он не вернулся весьма довольный собой с томами «Поисков» Марселя Пруста:

– Наконец-то, Астольфо, я понял, что делать с оставшимся мне временем. Начиная с сегодняшнего дня мне и читать больше нет надобности, ибо любая другая книга в сравнении с этой покажется околесицей. Меня озарило. Я хотел описать свою жизнь, но не знал, как это делается, не умел выстроить мысли и распределить, что идет вначале, а что после, но сейчас я понял, что могу писать, как заблагорассудится, решения принимаю не я, а моя память, причем непроизвольно.

Он мне уже как-то рассказывал о своей биографии, может, кое-как уже начал ее писать, но после чтения Пруста он отдался ей всем телом и душой, как если бы тысячи страниц французского автора стали для него краткой инструкцией по применению, по правде сказать, сложноватой.

Раз в неделю он заходил в библиотеку, приносил с собой листок с многочисленными заметками, брал с полки словарь, находил то, что искал, и вносил поправки. В один из таких визитов в то время, когда я смотрел, как он надписывает сверху мелкими буквами исправления, я подумал, что Анатолий Корильяно мог бы быть реинкарнацией Марселя Пруста: их объединял общий грандиозный замысел произведения и физическое сходство – прямой пробор и слегка опущенные веки.

– Как продвигается книга?

Он отвечал всегда одной и той же загадочной фразой с выражением довольного рыбака, вернувшегося с богатым уловом:

– Утраченное время утрачено не навсегда.

Он умер при следующих обстоятельствах: от уремии в легкой форме. Ему был прописан отдых, и я неделю не видел его в библиотеке.

Он зашел сюда за день до смерти; вид у него был совсем никудышный. В руках он держал пухлую рукопись, навскидку не меньше шестисот страниц, которую не раздумывая положил на мой письменный стол.

– Вы неважно себя чувствуете?

– Не знаю. Еще недавно чувствовал себя хорошо. Как раз сегодня утром закончил свою историю. Вы позволите мне присесть?

Я поднес ему стул и спросил, не подать ли воды.

– Я пришел за источником. За источником, в котором вода не играет роли.

Он показал на книжные полки:

– Мой источник, «Обретенное время», последняя книга. Принесите ее, будьте добры.

Я подошел к отделу иностранной литературы. Тома «Поисков» были видны издали из-за большого количества и пурпурного переплета из искусственной кожи.

– Я был уверен, что помню наизусть конец этой истории. Наизусть. До сегодняшнего утра. Утром, когда я его повторил, у меня возникло ощущение, что я что-то забыл или перепутал. Я думал, что знаю его назубок, но эта уверенность вдруг исчезала. Я пообедал вареным картофелем и отправился сюда. Должен признаться, что когда поднимался по лестнице, мне становилось плохо. И пока я сюда добирался, повторяя финал, чтобы понять, в чем ошибка, именно в этот момент я поднял голову вверх и увидел, словно видение, Августину, Августину Кардинале, дочь угольщика. Она появилась у окна ровно в ту минуту, ни секундой раньше, ни секундой позже, а в точности в тот миг, в том же месте и тем же способом, как множество лет назад, когда я впервые увидел ее девушкой, и она показалась мне молодой и красивой, как и тогда; у меня екнуло сердце, и в мгновенье я понял, что люблю ее и любил всегда: достаточно было увидеть ее, почувствовать, как забилось сердце, точь-в-точь, как в тот день, чтобы понять, что я во всем ошибся, что она – недостающая часть моей жизни, которая без нее лишена какого бы то ни было смысла. И как следствие, – добавил он, прикоснувшись к рукописи, – описание моей жизни так же несостоятельно: неумело сфабрикованная попытка, ибо то, что я прочитал, написал и прожил за эти годы, не стоит и мизинца этой женщины, которая мне улыбнулась.

Я подошел к нему с книгой в руке. Похоже, ему все чаще и чаще становилось дурно; он смотрел на обложку, как ребенок на желтую бабочку, которую хочет поймать.

– У меня не хватило смелости признаться ей в любви. Мне казалось, что я некрасив и не походящая ей пара. Я описал все события по годам, каждый прожитый день, и упустил самое главное – свою глубокую и неосознанную любовь. Много, тут слишком много написано слов. Достаточно было бы одной фразы: «Я люблю Августину».

Кажется, у него закружилась голова, он обхватил ее руками.

– Вам не составит труда прочитать мне только заключительную часть?

Я открыл книгу, а Корильяно закрыл глаза.

– День, когда я услышал звон колокольчика в саду Комбре…

– Дальше, начиная со слов: «Я боялся, что прожитые мною немалые годы…»

Я прочитал весь отрывок до последней фразы: «…потому что они соприкасаются, словно гиганты, погруженные в годы, в прожитые ими в столь отдаленные эпохи, между которыми столько дней наслоилось – со Временем».

Выражение лица у Корильяно было такое, словно он хотел обозвать себя дураком.

– Все помнил досконально – звон колокольчика, металлический крест, гигантов, все, кроме самой важной части – со Временем. Из чванства и благодарности я подумывал закончить свою биографию так же, как завершается эта книга, поэтому целыми днями вспоминал финал, но сейчас передумал, то, что я написал, не стоит ни одного моего вздоха, память работает так же, как жизнь, мы забиваем голову кучей бесполезных вещей и опускаем то, что действительно имеет хоть какое-то значение. Я пришел за финалом, но в этой книге его не нашел. Я обнаружил его на улице.

У него вновь закружилась голова. Я представил, как он смотрит в таком головокружении на небесные весы: на одной чаше – его жизнь, на другой – улыбка Августины Кардинале. Он чувствовал, что во всем ошибся, и видел, как вторая чаша неумолимо перевешивает.

Он с трудом поднялся, я поддержал его за руку.

– Это просто от несварения желудка, из-за недоваренной картошки. Ничего страшного, пройдет.

– А ваша рукопись? – сказал я, показывая на сотни страниц.

Он взглянул на нее холодным, лишенным иллюзий взглядом:

– Чересчур тяжела, чтобы тащить обратно. Да и зачем мне она? Все, что там написано, – вранье. Сделайте одолжение, сожгите ее.

Его нашли у дивана. Мертвым.

Он был мертв. Навсегда? Кто это может сказать с точностью? Ясно, что ни спиритические опыты, ни церковные догматы не доказывают, что душа остается жива. С уверенностью можно сказать только то, что мы пришли в эту жизнь с бременем обязательств, взятых на себя в предыдущей; нет никаких оснований в условиях нашей земной жизни чувствовать своим долгом делать добро, быть вежливыми и даже любезными. Все эти обязанности, не санкционированные текущей жизнью, относятся к другому миру, основанному на доброте, скрупулезности, жертвенности, миру, из которого мы выходим, чтобы родиться на этой земле, прежде чем снова туда вернуться и зажить под властью неведомых законов, которым мы подчинялись, ибо свято носим их в себе, не представляя, кто мог их вам подбросить.

Поэтому мысль, что Корильяно умер не навсегда, не такая уж и неправдоподобная.

Да, мы его похоронили, закопали в землю его тело, но всю ночь накануне на письменном столе библиотеки под светом настольной лампы, словно ангел, несла всенощное бдение его рукопись, казавшаяся тому, кого уже не было, символом воскрешения. Если бы Анатолий мог действительно восстать во плоти через десять минут после того, как его захоронили, он был бы счастлив, ибо увидел, что последний цветок, упавший на его могильный холмик, самый душистый из цветов, бросила дрожащая рука опечаленной Августины Кардинале, дочери угольщика, которая по непонятным причинам так и не вышла замуж.

Возможно, многие видели, как она опустила цветок, но только я распознал в белой розе символ любви и смертельный упрек.

Она напомнила мне о репейнике, который кто-то принес на могилу Эммы. Я отправился к ней.

Хотя мое предположение о родственнике, оказавшемся проездом на родине после долгих лет эмиграции в Канаде или Аргентине, казалось наиболее вероятным, из головы не выходила мысль о старом возлюбленном, объявившемся спустя годы.

Родственники обычно приносят букет хризантем, а один-единственный цветок предполагает присутствие кого-то другого.

Это предположение выводило меня прямиком на Просперо Альтомонте, медлительного и немногословного мельника, единственную живую душу, которую я когда-либо видел у этой могилы. Я вспомнил вопрос, который задал ему и на который не получил ответа: вы ее знаете?

С какой вдруг стати Альтомонте приносит ей цветок? Может, она приснилась ему в слезах, всеми забытая, проклятая, захороненная даже без имени, и ты меня бросил, а ведь клялся, что на всю жизнь? Тогда получалось, что этот репейник был выражением чувства вины, возникшим, может, после сновидения или старого письма, найденного под завалами мешков с мукою.

Почему именно в тот день, спустя долгие годы?

Представляя Просперо стоящим у ее могилы, я вспомнил одну деталь, важный смысл которой мне открылся только сейчас: пуговица, обшитая черною тканью, в знак траура по жене. И это было доказательство моего предположения: после смерти жены он мог посещать любовницу.

Оставалось понять загадку цветка. Странность его выбора несомненно была чем-то продиктована, чем-то тайным, на чем сходятся любовники, всегда ищущие символы в окружающем мире, и, может, этот колючий цветок представлял в их глазах символ их трудной любви.

Бесспорным остается, что этот цветок непосредственно указывал на любовь, поскольку родственники, даже бедные, никогда не приносят репейник.

Похороны затянулись дольше обычного, поэтому, когда они закончились, я, хромая, помчался в библиотеку, снял с двери табличку и направился к своему столу. Тут я понял, что спешка моя продиктована другой причиной.

На столе лежала рукопись Анатолия Корильяно. Он распорядился ее сжечь, но некоторые волеизъявления вполне справедливо не принимаются в расчет. Я поступил как Макс Брод и Варий Руф с рукописями Кафки и Вергилия.

Я сел за стол и принялся за чтение. Интересно написано, я бы даже сказал, виртуозно, памятуя, с чего все начиналось. Романизированная автобиография Анатолия Корильяно, начинавшаяся с момента его рождения и заканчивавшаяся за неделю до смерти, была вместе с тем историей Тимпамары, рассказанной с идеальной позиции наблюдателя, служащего единственного в городе страхового агентства. Я многому удивлялся, читая, но пришлось остановиться на третьей главе, так как было время закрываться.

На чистом листке, лежавшем сверху рукописи, я каллиграфическим почерком написал: Анатолий Корильяно (Марсель Пруст). «Об утраченном навсегда времени». Рукописи не горят. Внизу приклеил учетный номер ФЛ МП 02 и направился поставить ее на полку французской литературы, на заслуженное место рядом с «Поисками».

Несостоявшаяся любовь Корильяно оставила в моей душе осадок горечи, чувство поражения. У нас были схожие судьбы, Августина или Эмма – разница небольшая, но, в сущности, для нас обоих это был единственный и упущенный случай.

В тот вечер перед сном я долго рассматривал себя в зеркале в ванной комнате. Представил, будто Эмма смотрит на меня из-за спины и почувствовал себя не подходящей ей парой: в самом деле, для чего мадам Бовари библиотекарь, закапывающий мертвых. Встреть она меня на улице, наверняка отвела бы взгляд или, что хуже, посмотрела бы на меня и тут же забыла.

В другой раз комплекс неполноценности заставил бы меня опустить голову и отступить, но моя мадам затемнила углы и сгустила тени, поэтому, вопреки привычке принимать душ по утрам, я разделся и стал под воду. Затем вытерся, причесался и вновь посмотрел на себя в зеркало.

Я никогда не нравился себе, особенно сейчас, когда в волосах пробивалась седина, но с виду все было в порядке, и этого было сверхдостаточно. Недоставало только одного.

Я открыл под раковиной шкафчик и вынул обувную коробку, в которой хранил старые щетки, обувной крем, лекарства, срок которых истек в прошлом столетии, и, наконец, нашел то, что я искал. Давнишний дядин подарок на Новый год, все еще в подарочной обертке.

Флакон одеколона «Зеленая сосна» с запахом хвои. Открыл крышку, понюхал и побрызгался.

Оставил одеколон открытым и отправился в кровать. Перед тем, как погасить свет, посмотрел в глаза Эмме, возможно, увидев меня в этом виде, надушенным, она задержит на мне подольше свой взгляд, ибо любовь иногда не обходит даже ее недостойных.

Анатолий мне это доказал.

В тот вечер моя последняя мысль была о нем.

Говорят, что у нас всегда что-то остается от людей, которых мы знали и которых больше нет: в основном, воспоминания, мысли, фотографии, изредка рукописи. Но в ту минуту я чувствовал, что происходит обратное: смерть тех, кого мы знали, уносит и частицу нас.

Грусть, которую я испытал, пока не сомкнулись веки, обострила мое ощущение: Корильяно и его несостоявшаяся любовь укрепили меня в убеждении, что жизненные круги могут замыкаться, подтверждая справедливость того, что человеческие действия обречены на незавершенность.

10

Первый, кого я решил прикончить, был Пиноккио.

Мои руки открывали дверь библиотеки и ворота кладбища, расставляли книги на полках и венки на могилах, вели учет выданных книг и покойников. Но была и другая причина, моя личная, объединявшая эти миры: безупречными казались мне только книги, завершающиеся смертью героя.

Выбор моего чтения целиком подчинен требованию этого совершенства, я даже завел тетрадь, в которую записываю названия безупречных книг, иногда делая пометки, как и от чего погиб главный герой и другие первостепенные персонажи.

Люди коллекционируют все: кости каракатиц, пряди волос, пожелтевшие листья, провалы и неудачи. Набоков коллекционировал бабочек, Энди Уорхол – засохшую пиццу в коробках, Дэвид Линч – назойливых мух. Мне же нравилось коллекционировать бумажных покойников.

Когда я заканчивал несовершенную книгу, то есть ту, которая не завершалась смертью героя, то испытывал чувство разочарования и неудовлетворенности. Так произошло с историей про Пиноккио.

Превращение полена в живого человека раз и навсегда показало, что финалы, в которых торжествуют мир и гармония, категорически не в моем вкусе.

Я никогда не любил этого буратино.

Когда он сжег себе ногу, я понадеялся, что ему конец, но как всегда не вовремя явилась спасительница Фея с голубыми волосами. Будь по-моему, я бы дал утонуть этому неблагодарному сыну или же бросил его в пасть Акулы.

Потом, спустя годы, я сделал прелюбопытное открытие: Коллоди думал, как я, и в первом издании сказки, выходившей по частям в журнале, Пиноккио заканчивал свою жизнь на виселице, на ветке дуба, благодаря стараниям Лисы и Кота, и произносил слова, точнее которых трудно придумать: «Дорогой отец! Был бы ты сейчас здесь… – Ему не хватило дыхания закончить фразу. Глаза его закрылись, рот остался открытым, ноги обвисли и, вздрогнув в предсмертной конвульсии, он отдал концы».

Автор потом был вынужден изменить финал, но его изначальным замыслом был жестокий конец как следствие неправильной жизни, ибо неблагодарность – это вина, за которую надо нести наказание, и поэтому Пиноккио умирал, ибо, как известно, мы все отдуваемся за свои прегрешения.

Я не стал сочинять тогда финал со смертью буратино, я это со временем сделаю, но потребность представлять, как умирают литературные персонажи, осталась во мне неизменной и относилась ко всем книгам, прочитанным в те годы: я видел, как мистер Фогг и Паспарту теряются в индийских джунглях, как Белый Клык падает под выстрелами Джима Холла, как обрывается от страха сердце Эбенизера Скруджа, когда он слушает Рождественского Духа Будущего, Отто Лиденброк и Аксель становятся жертвами взрыва, Алиса засыпает сном, от которого никогда не пробудится.

Мое пристрастие к совершенным финалам связывало неразрывными узами обе мои профессии. Если до сих пор, в свете маминого воспитания, я видел в библиотеке венец призвания и с предвзятостью и сомнениями относился к кладбищенской службе, то вскоре отметил, что и эта работа является закономерным итогом пройденного пути, своего рода предначертанием. Мысль, что мне предуготована эта двойная работа, незамедлительно перешла в ощущение, а затем в осознание, что и я являюсь составным элементом законов природы, что я вычислен, проверен и одобрен, поскольку именно этого ищут люди – подходящего для себя места на вселенской шахматной доске.

Часто мы не знаем, почему и когда возникают навязчивые идеи, по какой потаенной причине мысли начинают назойливо вертеться вокруг одного и того же предмета, слова, аромата, воспоминания, события, почему именно вокруг них, а не чего-то другого.

В моем случае, наоборот, нет ничего загадочного: работа на кладбище давала мне постоянно повод осознавать, насколько моя жизнь связана со смертью.

Ибо я от рождения с нею знаком. Она родилась со мной вместе. Она обнимала меня. Она была ребенком-призраком.

Я впервые увидел его, когда гроб моей матери замуровывали в семейном склепе. Шесть погребальных ниш, три справа, три слева, а по центру, под маленьким мраморным алтарем, – усыпальница с прахом моего деда, Мансуе́то Мальинверно.

Я стоял рядом с отцом на пороге склепа, наблюдал, как ворочают гроб, чтобы вставить его в нишу, смотрел, как каменщик замешивает раствор и наносит его на края ниши, и мысленно подсчитывал, сколько понадобится кирпичей, чтобы заложить все это пустое пространство; понадобилось семьдесят пять, чтобы замуровать мою маму навечно. И когда закончился счет, я отвел глаза влево и увидел фотографию новорожденного младенца.

Она показалась мне здесь столь неуместной, что я на секунду даже забыл о боли. Посмотрел на каменщика, уже закрашивавшего кирпичи, на заплаканное лицо отца, на родственников, собравшихся снаружи, но затем мой взгляд снова вернулся к малышу.

Я хотел спросить, но то, что я видел, было настолько странным, что я испугался и решил, что младенца вижу только я один, что он привиделся мне вследствие скорби по маме и что если я спрошу, папа мне ответит, что там нет никого, и тогда мне стало страшно и я еще сильнее уцепился за его руку. Поднял голову вверх, в небо, и подумал, что сейчас он исчезнет, что его больше нет, но когда опускал глаза, фотография была на месте.

Когда через несколько дней мы с отцом принесли маме букет гвоздик, новорожденный никуда не исчез, и я снова задрожал от страха. Я прижимался к папе все время, пока мы были в склепе, но перед уходом увидел, как он целует мамину фотографию и прикладывается губами к младенцу.

«Значит, это – не призрак», – подумал я и задал отцу вопрос, на который долго не решался:

– Папа, а это кто?

Он как будто вышел из ступора, на секунду замялся, а потом сказал:

– Этого ребенка ты видел, когда еще был малышом, он тебя очень любит.

– Но он же умер?

Отец присел и обнял меня:

– Он – твой ангел-хранитель.

Я подошел к фотографии и внимательно ее рассмотрел. Мне показалось, что я смотрюсь в зеркало, но уже без страха, который был развеян уклончивыми ответами отца. Вблизи я прочитал имя, написанное маленькими буквами: Ноктюрн Мальинверно. Я подумал, что это какой-то кузен.

Подражая отцу, я каждый раз, когда приходил сюда, целовал фотографию младенца.

Потом мой отец неожиданно умер.

Через несколько дней, когда вместе с дядей, братом моего отца, в дом которого я переехал, пришел навестить моих покойников и поцеловал фотографию новорожденного, дядя вдруг говорит:

– Это твой братик.

Я отшатнулся, как от пощечины. Глядя на меня, дядя понял, что сболтнул лишку.

– Разве тебе не рассказывали?

Я остолбенело стоял и молчал.

– Ты уже взрослый, Астольфо, по-моему, пора и тебе узнать.

И он рассказал мне всю историю.

Я никогда ее не слышал, в доме об этом не говорили.

Это был мой брат-близнец, родившийся мертвым.

Родившийся раньше меня.

Я подумал о последней ночи, когда уснул возле мамы: двое людей, обнявшись, укладываются спать; утром один просыпается, другая – спит мертвым сном; рождаются двое детей, один кричит и дышит, другой – бездыханно молчит.

Не осталось даже его фотографии: в лихорадке событий о ней никто не подумал. Да и какой бы фотограф согласился снимать мертвого ребенка?

У моего близнеца не было даже имени, когда он родился.

Мама решила, что не имеет смысла давать имя мертвому ребенку:

– Для чего оно ему?

Лучше забыть, ни имени, ни изображения, поскорей стереть из памяти этот кошмар.

Но не тут-то было, нужно было его назвать, чтобы зарегистрировать в реестре покойников, как будто нельзя умереть анонимно.

Катена не знала, что делать:

– Я придумала только имя Астольфо, какое ему дать имя?

– Безымянное какое-нибудь, – отозвался отец, оплакивавший мертвого сына, – как солнышко, скрывшееся за горизонтом.

– Тогда назовем его Ноктюрном, – сказала, всхлипывая, мать.

Когда встал вопрос о его похоронах, когда уже был заколочен гробик, могильщик потребовал его фотографию для надгробной плиты.

Родители растерянно посмотрели друг на друга.

– Как можно хоронить без фотографии? Хотите его совершенно забыть? Хотите взять грех на душу?

Это слово, которое обычно произносит священник, подействовало, как звон колокола по покойнику, раздавшийся посреди ночи.

– Что будем делать? Гроб уже закрыт.

В эту минуту, сказал дядя, я заплакал.

– Они же у вас близнецы? – сказал могильщик, которого вдруг осенило.

Катена кивнула.

– Так снимите его, разве они не похожи?

– Окститесь! Это наводит порчу!

– Какую еще порчу?! Гораздо хуже захоронить без фотографии. Послушайте меня, я в этих делах понимаю. Снимок живого на могильном памятнике продлевает жизнь, это как увидеть во сне покойника.

Марфаро-отец в загробных делах знал толк, решили послушать его.

Меня тотчас отнесли домой, облачили в белую крестильную рубашку, на шею повесили золотую цепочку с блестящим распятием Господа Иисуса Христа, пригладили три волосинки на голове, уложили на диване на простыню, и фотограф сделал снимок.

Так на могильном камне мертвого младенца появилась фотография его живого близнеца, единственного в мире, наверное, кто мог видеть себя мертвым ребенком, единственного, приносившего себе на могилу цветы, напоминая невероятную судьбу Матти́и Паскаля.

Это был вещий знак, как будто мне дали гражданство в потустороннем мире.

Все окружавшие меня люди мало-помалу умирали, и в моей детской голове надолго засела мысль, что именно я являюсь причиной их смерти.

Смерть таилась повсюду: в органах, обеспечивающих жизнь, во сне, прибавляющем сил, в дыхании, без которого мы не можем существовать. Даже в пище, которой утоляем голод. Смерть внезапная и заурядная: мать, умирающая во сне, мертворожденный ребенок, отец, поперхнувшийся во время еды.

Он сидел за столом напротив меня с вилкой в руке, речь оборвалась на слове «завтра», он вдохнул и не выдохнул, в горле застрял комок, глаза закатились.

Я бдел над ним всю ночь, в те минуты он как бы еще не умер, я мог прикоснуться к нему, словно чувства измеряются пространством, словно смерть не есть остановка дыхания или сердца, а только изъятие тела.

Вынул вилку из его окоченевших пальцев, закрыл ему глаза, поцеловал напоследок веки и пошел сообщить людям, что сердце Вито Мальинверно перестало биться.

Я стал сиротой, жизнь моя изменилась, но гораздо сильней изменились мои отношения со смертью.

Я страдал сильнее, когда не стало мамы, но уход отца был в известном смысле гораздо тяжелей и хуже, и не только потому, что передо мной открылась перспектива одиночества и беспризорности.

У сирот особые отношения со смертью, ибо в последовательной смене поколений – истинной мере нашей смертности, «до» и «после» – покуда есть кто-то, кто готов ради нас принести себя в жертву, мы себя чувствуем в безопасности, как за непробиваемой стеной. Вначале деды, потом родители стояли горой между нами и потусторонним миром.

Мы рождаемся на свет с чувством вечности, ибо и до нас жили смертные люди; потом умирали деды, и это чувство уменьшалось вдвое, но пока у нас было еще прикрытие. Но когда умирает наш последний родитель, когда падает последний бастион, между нами и вечностью никого больше не остается, никаких поколений, никаких изгородей и укрепленных стен. Подошел наш черед.

Если мы отцы, то для нас не является жертвой быть защитой своему потомству, но если мы одиноки, все приобретает другой оттенок.

Смерть матери и отца – первые звоночки нашей смертности. Уход Вито Мальинверно означает, что следующим в роду буду я.

Я был беззащитен, я должен был позаботиться о себе, подумать об укрытии, о непробиваемой стене. И тогда я подумал, что должность кладбищенского сторожа такое же благословление, как и то, что я стал библиотекарем. Соприкосновение, соседство, близость со смертью помогут мне привыкнуть и сродниться с ней.

В точности как косякам кильки, которые принимают форму своего врага в надежде выжить в случае его нападения.

11

Завотделом мэрии через посыльного просил принести муниципальную Книгу регистрации покойников в связи с прибытием инспектора из региональной администрации.

Я вынул Книгу и пробежался по именам упокоившихся жителей Тимпамары, мужчин и женщин во плоти и крови, ставших последовательной записью букв и цифр. Я просматривал их, как будто читая страницы романов, а имена и даты уточнял по словарю литературных персонажей. Этим путем я вышел на нее. Вирджиния Платани́я, жена мельника, захороненная в могиле номер 1412.

В ту минуту мне показалось странным, что после визита ее мужа к Эмме я не подумал навестить Вирджинию в поисках следа, который помог бы мне восстановить историю.

Могила находилась в том же секторе, в котором до сих пор зияла пустая могила Илии Майера, который как раз сидел на ее краю, болтая ногами в своей несостоявшейся вечности. Он кивнул мне в знак приветствия.

Если бы возле мраморной стелы Вирджинии Платании я увидел цветок репейника, это развеяло бы все мои сомнения и было бы окончательным доказательством. Но репейника там не было, равно как ни хризантем, ни лилий, зато стоял букетик полевых цветов вперемешку с травинками, собранными, самое позднее, вчера по полудню.

Донна Платания не отличалась красотой, особенно в сравнении с грациозностью Эммы. Рассматривая ее фотографию, я подумал, что не помню ее: она работала медсестрой в соседнем городе да еще помогала на мельнице мужу: иногда, проходя в тех местах, я встречал ее всю в муке. Если внимательно вглядеться в ее фотографию, то кажется, что и блузка ее обсыпана мукой. Есть работы, от следов которых не избавишься вовек. Моя, вероятно, в их числе. В городе рассказывали, что жена Гераклита Ферруцца́но, пятнадцатого хранителя кладбища в Тимпамаре и предшественника Меликукка, бросила его после двадцати лет брака и стольких же лет работы сторожем, поскольку втемяшила себе в голову, что от него пахнет смертью, хотя он после работы мылся и терся мочалкой с мылом, переодевался и выходил на проветривание. Я бы не смог сказать, есть ли у смерти свой отличительный запах; я где-то читал, что если долго и сильно тереть пальцами тыльную сторону руки, то на коже появляется запах, свойственный трупам. Я с недавних пор стал хранителем этой юдоли скорби и еще не чувствовал запаха разложения, раз почувствуете, сказал мне Марфаро, потом вовек не забудете. Путресцин и кадаверин называются эти зловонные субстанции, путресцин и кадаверин, повторил он с гримасой гадливости. Порой, выходя с кладбища, я обнюхивал руку в страхе, что рано или поздно этот запах въестся в меня. Как пыль от мела или как мука.

Я наклонился понюхать букетик. Репейника не было, но эти же дикорастущие полевые цветы могли быть неопровержимой уликой того, что Просперо сорвал их вместе.

По дороге в покойницкую я подумал, что давно не видел мельника. Несколько раз я даже менял свой обычный маршрут из библиотеки на кладбище, чтобы пройти мимо его дома, расположенного на верхнем этаже мельницы.

Книга регистрации лежала на столике, я перечитал запись Вирджинии Платании и, задерживаясь на пропущенных местах, понял, что это отличный предлог повидаться с мельником в его доме и постараться найти хоть какие-нибудь следы его связи с Эммой.

Поэтому в то утро я вышел с кладбища на полчаса раньше обычного, держа под мышкой регистрационную книгу.

Я вошел в мельницу, но там никого не было.

– Разрешите войти?

Никакого ответа. Я с нерешительностью открыл дверь и, видимо, оказался на складе, где обнаружил мельника; он сидел в старом кресле из выцветшей кожи возле широкого окна со шторами, полы рабочего халата были откинуты в стороны; он спал с закинутой на спинку кресла правой рукой, левую положил на колени. Между креслом и окном стоял деревянный столик, на котором лежал безмен и стояла фарфоровая статуэтка влюбленной парочки, а вокруг валялись мешки из-под муки, разного размера и цвета, похожие на спущенные штаны циклопа: пустые мешки на подлокотниках кресла, старая рыболовная сеть, растянутая по стене, как занавеска, сломанная лестница, лопаты с черенками, источенными жучком, сита разных размеров и назначения, висевшие на крюке или водруженные на полу, а у его ног, сбоку от столика – полупустой джутовый мешок, складки которого напоминали голову бородатого гиганта.

Я стоял, замерев по двум причинам: чтобы не разбудить его и потому что развернувшаяся перед моими глазами картина напоминала что-то очень знакомое, но что именно, я сразу сообразить не мог.

Решил подождать снаружи, пока он проснется, но ждать довелось недолго, поскольку вскоре примчался запыхавшийся и весь взмокший Ипполит Куринга с пустым мешком для муки.

Он ухватился за веревку колокола и четыре раза оглушительно позвонил, после чего проник на склад.

Я услышал голоса и вошел внутрь. Ипполит держал раскрытый мешок под широкой белой трубою, из которой Просперо, поднимая и опуская рычаг, насыпал муку. Когда мешок наполнился, Ипполит завязал его веревкой, вскинул на плечо и убежал с той же прытью.

Просперо широко зевнул, тыльной стороной руки протер глаза. Взгляд его стал сухим и уклончивым, когда он увидел меня.

Я выставил перед собой Книгу, как щит.

– Простите за вторжение и беспокойство, но у меня безотлагательный вопрос.

– Слушаю вас.

Для своих шестидесяти пяти Просперо Альтомонте выглядел отлично: высокий, крепкий, с сухими чертами лица; ранняя пташка, заядлый охотник и уважаемый всеми кроликовод.

– В Книге регистрации усопших не хватает вашей подписи.

Я собирался открыть свой фолиант, как есть, стоя, но Альтомонте подошел к столу и одним движением смахнул все, что на нем было.

– Кладите ее сюда.

Я колебался, стол был покрыт слоем муки, на черной обложке останутся ее следы.

– Я думал, достаточно моей подписи в мэрии.

– У нас тоже нужно, взгляните, – я показал ему подписи родственников на открытой странице, которые я, направляясь к нему, быстро соорудил.

Он достал авторучку из висевшего на стуле поношенного пиджака, захватил ее всей пятерней, как рукоятку меча, уткнул указательный палец левой руки в нужное место и поставил неразборчивую подпись.

– Готово.

Я закрыл реестр, аккуратно взял его со стола, стараясь не прикасаться к своей коричневой рубашке.

– Извините меня великодушно, я должен сдать его на проверку сегодня.

– Ну что вы, никаких проблем, напротив… – он вышел со склада и вернулся с двухкилограммовым пакетом муки.

– Это вам за беспокойство.

Я был тронут этим жестом и на минуту даже забыл, что он мог быть старым возлюбленным Эммы, мужчиной, обладавшим ею раньше меня, элементом, занявшим мое место в периодической системе человеческих существ и их действий. Мне напомнила об этом природа, когда, распрощавшись, я вышел из дома и направился в мэрию отнести журнал: в заросшем травой огороде за домом я увидел куст репейника и растущие вокруг него полевые цветы.

Колючий.

Приставучий.

Сорняк.

Картина спящего посреди мельничьего барахла Просперо неотступно преследовала меня, как будто я ее уже где-то видел и которую, как ни старался, припомнить не мог. На улице. Дома. Когда собирался на послеобеденную работу. Казалось, вот-вот возникнет, но как бы не так. Надеялся, что это произойдет в библиотеке по принципу совпадения с литературными аналогиями, но однако же нет.

То был день выбора. После обеда я за полчаса закончил «Постороннего» Альбера Камю и, как часто бывало, выбор следующей книги был непростым. Я относился к этому с той же ответственностью, как к чему угодно, даже самому незначительному выбору своей жизни, раздумывая, зайти в кафе и выпить чашечку кофе или же нет, как если бы это определяло мое будущее. На каждый прочитанный роман приходится по одному непрочитанному и, может, из-за того, что его не выбрали в ту минуту, он будет забыт и никогда не будет прочитан. А между тем это была книга нашей жизни. Мысль, что ею пренебрегли, наполняла простейшее действие – выбор книги – трагическим смыслом.

Наряду с другими книгами я продолжал чтение рукописи Корильяно, она была такого объема, что взять ее домой представлялось затруднительным. В тот полдень я блуждал между стеллажами библиотеки, рассматривая корешки, обложки, названия и пытаясь определить, которая из них привлечет мое внимание. Я полагался на ощущения. Нужная история в нужный момент. Но разве мы выбираем книги, а не они нас? Почему, к примеру, не так давно я снял с полки «Возчика Геншеля» Гауптмана (учетный номер НЛ ГГ 01), а не «Башню» Гофмансталя (учетный номер НЛ ГГ 02), стоявшую рядом?

В выборе книг происходят порой такие неожиданности, словно они оракулы, читающие в голове и сердце читателя и отдающиеся ему спонтанно, шепча что-то на ухо.

– Ты когда-нибудь слышал голос книг? – спросила меня однажды мама. – Не слова, которые ты читаешь, а именно что голос, звучание бумаги?

Я обалдело на нее посмотрел, я понимал ее литературные галлюцинации, когда персонажи книги становились соседями по дому и наоборот, но чтобы бумага разговаривала, показалось мне слишком. Видимо, она теряла рассудок.

– Надо только дождаться нужного дня, – завершила она.

Этот день наступил через неделю. Дул дикий ветер, испытывавший на крепость каждый листочек. Мама схватила меня за руку, словно мы были друг для друга балластом, и повела меня на перерабатывающий комбинат. Даже если бы я запамятовал дорогу туда, то увеличивающееся количество летающих по воздуху страниц говорило, что мы приближаемся к цели.

Отец нас увидел и пошел нам навстречу.

На случай сильного ветра рабочие прикрывали горы бумаги специальной сетью, иначе всю Тимпамару завалило бы ее лавиной.

Отец нам кивнул, и мы последовали за ним. Прошли цех замочки макулатуры, миновали склад готовой продукции и остановились возле небольшого хранилища. По наружной металлической лестнице Вито взобрался на крышу, мы за ним. Поднимаясь, я слышал глухие шорохи, но не представлял, откуда они доносятся. Все стало ясно, когда я поднялся наверх.

Справа, на широкой бетонной плите, служившей перекрытием здания, лежал ряд старых книг, страницы которых изматывал ветер, перекидывая их туда-назад, и они издавали то звук сухих листьев, которые топчет чья-то нога, то стук дождя по оконным стеклам, то треск догорающих поленьев. Каждый раз новый звук, зависевший от силы ветра и количества перевернутых им страниц.

– Я пошел работать, – сказал отец и спустился по лестнице.

Катена Семинара растянулась на плите рядом с книгами, как когда загорала на пляже, лицо ее закрывали разметавшиеся волосы.

– Ложись рядом, – сказала мама.

Я положил голову на ее вытянутую руку.

– А сейчас закрой глаза и слушай.

Так однажды ветреным днем, благодаря моей матери, я услышал голос книг.

В это место привел ее отец, в качестве подарка ко дню их женитьбы: это было самое ветреное место на всем комбинате, куда он снес старые книги, певшие при малейшем порыве ветра то суровым и величественным голосом Данте, то более нежным Лоренцо Медичи, то злорадным голосом Чекко Анджольери.

– Но ведь этот голос раздается, только когда есть ветер? – спросил я маму по дороге домой.

– Мы ведь тоже, сынок, разговариваем, когда есть собеседник. Будь мы одни, мы бы молчали.

Голоса, разносящиеся по библиотеке, совсем другие, они работают как ультразвук, соблазняя читателя приблизиться.

Мне нравилась мысль, что между книгами и людьми существует связь, что есть замысел, подготовивший и осуществивший их встречу и предусмотревший их близость. Как в моем случае с Эммой.

Следуя закону притяжения, нужные книги в нужный час стали книгами жизни, самыми любимыми и заслуживающими отдельной полки, откуда их легко достать, как капли от сердцебиения.

12

Второй цветок на могиле Эммы.

В стеклянной вазе, рядом с той, в которой стоял первый.

Фиолетовый. Лиловый. Коричневатый. Еще одна ветка репейника, через неделю после первой.

Я заметил его сразу же, едва ступил на тропинку. Не прошло и сорока минут, как я открыл кладбище, значит, его принесли недавно. Я поспешил к входу, рассматривая немногих в этот час посетителей в поисках виновника.

Через минуту, показавшуюся мне нескончаемой, я был у ворот. Остановился, перевел дух, подлая нога ныла; простоял там как минимум полчаса, вышла одна вдова Челла́ра.

Хотя кладбище разбито по плану и территория его ограничена, оно тем не менее кажется лабиринтом: нехитрая геометрия перпендикулярно пересекающихся дорожек, одинаковых, как плетение рыболовной сети, и как все, что само на себя похоже, вызывающих ощущение бесконечности; высокие стены семейных склепов, заслоняющие обзор; узкие боковые проходы, протоптанные посетителями, чтобы срезать углы, и образующие недолговременные перекрестки. И вот в этом лабиринте нежданно-негаданно объявился кто-то, взявшись невесть откуда.

Чувство бессилия захлестнуло меня: на кладбище непроизвольно чувствуешь, что за тобой наблюдают, когда проходишь мимо памятников с фотографиями, которые на тебя смотрят и, кажется, следуют за тобой, но в то утро я почувствовал, что наблюдает живой человек, может быть, тот же самый, который принес репейник; наблюдает за мной издалека, следит за моими движениями.

Я до полудня не прекращал смотреть, кто входил и выходил, какие цветы несли, особенно, кто сворачивал в сторону Эммы.

Одно не подлежало сомнению: первый цветок был неслучайным.

Весь день я думал только о втором цветке. В библиотеке постарался найти информацию о репейнике и натолкнулся на легенду, согласно которой растение появилось после смерти одного сицилийского пастуха, которая настолько опечалила Землю, что на ней вырос репейник – символ боли утраты.

Полдень – выдав кому-то книгу, кому-то посоветовав, что почитать, – я посвятил автобиографии Корильяно, продолжавшей меня удивлять изысканностью стиля и глубиной размышлений, сопровождавших то или иное событие, о котором автор вел речь. Должен, однако, заметить, что читал рукопись не только как литературное произведение, но и как документальную хронику жизни в надежде где-нибудь натолкнуться на след, ведущий к Эмме, не на прямой разговор о ней, конечно, но хотя бы на слухи или какой-нибудь факт, косвенно отсылающий к ней, загадочная смерть иностранки, событие из полицейской хроники о навсегда пропавшем человеке, похороны неимущей женщины, не скопившей денег даже себе на надгробный памятник. Пока ничего такого я не нашел, но я был только на середине рукописи, и посему не терял надежду.

Отправился запереть кладбище на четверть часа позже обычного.

Если кто-то из посетителей хотел рассказать мне о странностях, которые на кладбище часто происходят, тот дожидался часа закрытия, когда почти все уже разошлись.

Так произошло и в тот вечер, когда я обнаружил Марканто́нио Паргели́ю, стоявшего у ворот наподобие дорической колонны и державшего в руке что-то, завернутое в зеленый платок. Он вылез из своего мотокара, увидев издали, что я подхожу.

– У вас есть минута? Надо поговорить. Только не здесь.

Я кивнул ему следовать за мной, и мы вошли в подсобку.

– Слушаю вас.

Человек освободился от груза, который держал на руках. По звуку его соприкосновения с деревянной поверхностью стола я, зная уклад его жизни, все понял.

Маркантонио Паргелия, корабельный плотник на пенсии и вдовец, постоянно гулял со своей белой дворняжкой, ничем не отличающейся от других, кроме клички: ее звали Маркантонио, как хозяина. Паргелия гордился этим именем, которое его отец прочитал на странице книги, упавшей ему под ноги на складе утильсырья. Оно так понравилось ему, что он завещал своим детям называть этим именем их потомство. У Маркантонио так не случилось, и он сгорал от стыда из-за непослушания воле отца, когда у него спрашивали, отчего у его пса такая странная кличка. Маркантонио отвечал, что собака лучше иного мужа, живущего под каблуком жены.

Но и животные умирают, и белая шерстка Маркантонио стала желтеть, как страницы книги, на ней появились пятна, опоясавшие его как плющ, мешавший ему дышать и передвигаться.

Накануне утром песик почуял неминуемую смерть, свернулся калачиком на руках хозяина, который все понял и стал тихо плакать, припав щекой к любимой шерстке, орошая ее слезами в надежде, что эти горючие слезы пробудят в нем новую жизнь.

Маркантонио (собака) умер вчера вечером, открытые глаза его неотрывно смотрели в глаза своего верного друга, который оплакивал его как безутешный и одинокий, но так и несостоявшийся отец.

Паргелия приоткрыл зеленый платок, и я увидел пожелтевшую мордочку его песика.

– Вы же в курсе, эта собака была мне как ребенок, как сын. Почти двадцать лет мы жили с ней неразлучно, даже по ночам, когда она укладывалась в моих ногах на кровати. Сегодня ночью я не мог уснуть, ни под каким видом. И знаете, что я сделал? Встал и принес зеленый сверток, уложил у себя в ногах и только тогда смежил веки. Что будет этой ночью? Будь у меня возможность, я держал бы его до последнего дня. Но мы, живые существа, сделаны из рук вон плохо. Нам уготовано не только умереть, но и разлагаться и тлеть, превращаться в мерзость, в каркасы, обглоданные червями. И дня не прошло, как у Маркантонио появился трупный запах, как будто мы запрограммированы немедленно исчезать после смерти, словно кому-то ужасно мешаем. Разве нельзя было, например, сделать нас, как шелковичный листик, который лежит у меня в кармане, пожелтевший, в пятнах, но существующий как-никак? Или как та ветка, которую вы повесили на кладбищенскую стену? Или как засушенные цветы, которые живут годами? А я вот сегодня должен избавиться от своей собаки, потому что природа распорядилась, чтобы от мертвых избавлялись сразу. Я сегодня с утра занялся было этим, вырыл могилу на лугу, под шелковичным деревом, где летом приятно посидеть в прохладе, но когда я закончил и поднял Маркантонио, собираясь захоронить, сердце у меня дрогнуло, и я понял, что не сумею. Вспомнил его глаза, которые по вечерам плакали, когда лил слезы я, и понял, что здесь я его не брошу. Маркантонио – это не собака, это христианская душа, которой не хватало только слова, и он должен быть похоронен по-христиански.

Я всегда задавался вопросом, где хоронят домашних животных, кошек, собак, и однажды меня просветили, сказав, что хоронят где придется, где есть клочок земли, там роют яму, в которую их сбрасывают как солдат, павших на поле битвы, иногда прикрывают тряпкой, как Маркантонио, из совестливости или для последней видимости заботы. Если подумать о поколениях кошек и собак, десятилетиями сменявших друг друга, то в Тимпамаре не найдется и клочка земли, который бы раньше не был кладбищем. Поэтому, в сущности, его вопрос не казался таким уж и странным.

– Я не прошу вас захоронить его рядом с людьми, на такое я не осмелюсь, а в каком-нибудь укромном уголке, но обязательно в стенах этого кладбища.

Я окинул кладбище мысленным взором: я был его хранителем и ответственным за этот участок земли, к Земле не относившийся, и был волен решать; я, никогда не принимавший решений, даже тех, что касались меня, имел право выбора.

– Хорошо.

– Хорошо?

Паргелия был ошарашен: он думал, чем еще меня убедить, сунул руку в карман, за деньгами, наверное, как за последним аргументом, и был ошарашен моей сговорчивостью.

– Хорошо, конечно. Берите его и пойдем.

Я подумал о небольшом участке в западной части, тридцать квадратных метров от силы, рядом с землей, отведенной под новые могилы.

Корабельный плотник прикрыл мордочку Маркантонио зеленым платком, и мы вышли.

Я захватил из подсобки лопату и, прибыв на место, стал рыть яму. Маркантонио меня остановил:

– Это моя работа.

Бережно положил собачку на землю.

Когда ему показалось, что яма достаточно глубока, он молча грязными руками взял зеленый сверток и бережно положил его внутрь. Застыл на мгновение, бросил последний взгляд и стал закапывать. Выровнял землю подошвами. Посмотрел в сторону ближайших могил, увидел букет с белыми хризантемами.

– По-вашему, можно взять одну?

Я промолчал. Паргелия принес цветок и возложил его на свежий могильный холмик. Глаза его были влажными, голос взволнован.

– По-вашему, у животных есть душа? То есть, встречусь ли я с ним там?

Неожиданный вопрос.

Я ответил, подумав:

– Господь наказал Ною сохранить не людей, а животных. И если он пропустил их в ковчег спасения, то потому, что в каждом из них была частица его живительного духа. Может, не в таком размере, как у нас, но то, что она есть, для меня бесспорно.

Паргелия выслушал меня молча, глядя на могильный цветок.

– Не знаю, как будет дальше, но знаю, что я вас о многом просил и вы мне многое дали. Можно еще одну просьбу, последнюю?

– Слушаю вас.

– Вы моложе меня, и, если планы будут соблюдаться, я умру раньше вас, как моя покойная жена, которая была на год старше меня. Когда подойдет мое время и вы еще будете здесь, похороните меня рядом с моей собакой, на границе между людьми и животными. Мы и так живем по разные стороны границ, но достаточно протянуть руку, чтобы все преграды и границы исчезли. Можно я зарезервирую для себя эти два метра? За деньги…

– Не могу обещать, но если я еще буду здесь и место будет не занято…

– Можно купить его немедленно?

– Для этого надо идти в мэрию.

– Завтра же не откладывая схожу.

Он ушел в слезах, душа его хромала, как у всех, кто потерял частицу себя.

13

На следующее утро я открыл «Положение о порядке эксплуатации и содержания кладбища на территории города». Статья 43 гласила: «На территории кладбища категорически запрещается захоронение собак и (или) других домашних животных». Я взял ручку, поставил астериск и сделал примечание: «Статья 43bis. За исключением случаев, когда хранитель кладбища сочтет такие захоронения уместными».

Закрыл фолиант, сунул в ящик стола и вышел. Через пару минут увидел приезжего с кожаной черной сумкой, входящего на кладбище.

Памятуя о скандале и угрозах Пьетрафитты, я решил с ним поговорить.

Последовал за ним на расстоянии. Когда он остановился перед рядом семейных склепов в южной, малопосещаемой части кладбища, я счел, что момент подходящий.

Со своей утиной походкой, срезая углы, я в считаные минуты подошел к нему сзади, со спины. Через плечо заглянул в его тетрадку, увидел несколько замысловатых знаков. Он сразу же ее закрыл.

Я прихватил с собой секатор и пустой мешок, чтобы мое появление выглядело оправданным.

– Добрый день.

– Здравствуйте, – ответил он, закрывая сумку, которую успел приоткрыть. Он не ожидал моего появления.

– Простите за беспокойство, но вы ведь не здешний, не из Тимпамары… Навещаете кого-то из родных?

– Нет, мне просто нравятся кладбища. Не думаю, что это проблема…

– Не сочтите меня бестактным, можно задать вам вопрос?

– Валяйте. Вы же здесь хозяин дома.

– Вы – музыкант? – спросил я, подходя к кусту, чтобы срезать сухую ветку.

Он посмотрел на меня удивленно.

– Я вижу, вы всегда надеваете наушники.

Незнакомец слегка улыбнулся:

– Мда, музыкант… оно было бы лучше.

– Лучше чего?

– Того, что я делаю.

– И что же вы делаете?

Он наклонился и положил в боковой карман сумки свою тетрадку.

– То, что делают с наушниками… слушаю.

– Вы любите писать под музыку? Вы – поэт?

– Нет, я не поэт. Слушаю, потому что мне нравится слушать.

– Наверное, классическую музыку…

– Нет, звуки, просто звуки.

Я ждал продолжения, но он стал рыться в боковом кармане.

– Вы бросаетесь в глаза здешним людям. Никто не приходит сюда с таким саквояжем, не задерживается у чужих могил, не надевает наушники. Вас заметили и уже приходили за разъяснениями.

– На меня жаловались?

– Один, по правде говоря, да.

– Наверное, тот господин, который обругал меня в прошлый раз, но я ничего плохого не делаю.

– Он может быть не единственным. Согласитесь, это не совсем обычно… здесь, на кладбище…

– Вы правы, но я никому не мешаю.

– Мне – нет, а какому-нибудь мнительному родственнику, похоже, что да.

– Иными словами, вы просите меня не показываться здесь?

– Ну что вы, просто будьте осмотрительны.

– Постараюсь.

Он не сдвинулся с места, дождался, пока я уйду, и только я скрылся, как он открыл сумку и надел наушники. Он не заметил, что я за ним наблюдаю, скрывшись за высокой стеною склепа.

В подсобке я застал Марфаро, он ждал моего прихода:

– Хочу предложить вам дельце.

– Кому – мне?

– С таким, как вы, можно смело основать компанию.

– Вы в этом совершенно уверены?

– Как и в том, что все мы смертны. Прошлый раз, когда я был у вас в библиотеке, меня осенила мысль.

Я все еще помнил вопрос, который он мне задал: где в Тимпамаре можно купить книгу?..

– Знаете первый закон рынка?

– Я в экономике мало смыслю.

– Заполнить пустоту. Если чего-то нет, его надо поставить.

– Я, кажется, представляю, о чем вы говорите.

– Разве не отличная мысль?

– В общем и целом – да, но только не в Тимпамаре…

– Почему? Все, кто приходят к вам в библиотеку, будут покупать у нас книги.

– А вам не кажется, что они приходят сюда, потому что им не на что их купить?

Мой ответ его обескуражил.

– Об этом я не подумал.

Он был разочарован и в этом нерадостном настроении загрузил мотокар траурными венками.

– Да, кстати, Джоконда, учительница, приказала долго жить, – сказал он отъезжая.

Когда я, бывало, думал о ней, в памяти всплывало ее лицо, каким я видел его в последний раз на выпускном вечере; она разговаривала с моим дядей, сожалея, что я не смогу продолжить дальше образование в университете, потому что таких талантливых учеников, как я, у нее, пожалуй, не было никогда. Глаза ее увлажнились. Она подарила мне книгу в голубой подарочной бумаге:

– Открой ее дома и держи всегда при себе.

Я был ей всегда признателен за этот бесценный дар.

В тот полдень, сидя в библиотеке, я открыл правый нижний ящик стола. Там лежала эта книга, и полоска голубой оберточной бумаги служила закладкой. Я с волнением ее достал: «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский в переводе Фердинанда Карлези с иллюстрациями Гюстава Доре». Держи ее всегда при себе, сказала она. Именно так я и делал.

В течение многих лет я задавался вопросом: почему именно эта книга и почему я не должен с ней расставаться? И только в тот миг, когда я узнал о ее кончине, до меня, наконец, дошло очевидное, потрясшее меня с головы до ног сродство: как и я, она была хромоножкой. Женщина ангельской красоты, она выходила из дома только на работу, в школу, а когда закончила преподавать, никто больше ее не видел. Мысль, что мы оба были увечные, внезапно расставила все по местам: ее особое ко мне отношение, опеку, взгляды сообщницы, защиту от обидчиков. Мы были одинаковой участи, и она оберегала меня от враждебности мира, потому что ее в свое время защитить было некому. Я совершенно уверен в том, что означал ее подарок: книга эта – твой бастион, держи ее всегда при себе.

Когда на летних каникулах я прочитал подаренную книгу, я так и не понял глубокого смысла сказанных ею слов. Теперь я его знаю. Воображение его было поглощено всем тем, о чем он читал в книгах: чародейством, распрями, битвами, вызовами на поединок, ранениями, объяснениями в любви, любовными похождениями, сердечными муками и разной невероятной чепухой, и до того прочно засела у него в голове мысль, будто все это нагромождение вздорных небылиц – истинная правда, что для него в целом мире не было уже ничего более достоверного[10]. Помимо хромоты, издевок, изолированности и одиночества существовала и другая действительность. Книги могли исправить недочеты рассеянной матушки-природы.

Я пролистал роман, задерживаясь на иллюстрациях, которые в юности изучил досконально, и вдруг мой рассеянный взгляд упал на гравюру Доре, где идальго читает книгу, сидя в кресле своей библиотеки в окружении призрачных рыцарей: тут маленький круг моих мыслей замкнулся. Когда несколько дней назад я увидел спящего в кресле мельника, я сразу же связал его с этой знакомой картинкой, которую не мог вспомнить.

Так я невольно соединил двух моих самых любимых героев, мадам Бовари и Дон Кихота. Мне понравилась мысль, что они могли быть возлюбленными, до того они были схожи в своей попытке построить вымышленный мир взамен невыносимой жизни. То же самое делаю и я, погружаясь в чтение книг, то же самое делает каждый здравомыслящий человек, прибегая к миллионам других ухищрений и средств.

Если бы я умел сочинять истории, я бы в тот полдень, сидя в библиотеке, описал замечательную сцену их встречи.

Дон Кихот и Санчо Панса прибывают в Ионвиль и останавливаются в доме аптекаря Оме, который сообщает им о своем новом изобретении – смеси целебных трав, заживляющей за один день раны, нанесенные боевым оружием. Однажды вечером Эмма сидит у окна в слабом свете керосиновой лампы и о чем-то мечтает; мимо проходит Дон Кихот, видит ее и безумно в нее влюбляется. Поднимается к ней и признается в любви, говорит ей об ожидающих ее царствах и, отвешивая поклон, называет ее Дульсинеей Тобосской. Эмма поворачивается, видит грязные сапоги Шарля и, закрыв книгу, которую держит в руке, вскакивает на Росинанта, и они улетают – два существа-символа того человечества, которое предается мечтам, считая, что жизнь – это сон.

Я их вижу через слуховое окно своей конуры под крышей, потому что и сам являюсь персонажем этой истории. Я всегда жил в Ионвиле.

Позвольте представиться: меня зовут Ипполит, я конюх в трактире «Золотой лев». У меня кривая нога, и я тайно влюбился в мадам Бовари с первого же раза, когда ее увидел. Ради нее я решился на операцию в надежде излечиться и покорить ее сердце; только ради нее я принес себя в жертву ее амбициям, заключавшимся в руках ее мужа, доктора Шарля, ибо, хоть у меня и была нога косолапой лошади со сморщенной кожей, усохшими связками, толстенным большим пальцем и ногтями твердыми, как гвозди для подковки копыт, я все же бойко труси́л, как дикий козленок. Ради ее любви я дал перерезать себе ахиллесово сухожилие и стойко переносил судороги опухшей и гниющей ноги, лишь бы она ежедневно меня навещала, ободряла и даже ласкала, ибо когда она клала мне руку на лоб, я закрывал глаза и чувствовал себя счастливым, несмотря на распространявшуюся гангрену и запах, который она издавала. Мне хотели выправить ногу, но пришлось ее отрезать. Я думал об Эмме, когда скальпель рассекал мои мышцы и нервы, когда весь город содрогнулся от моего душераздирающего вопля, похожего на рев животного, которому перерезают горло. Она подарила мне деревянную ногу стоимостью в триста франков, оклеенную пробковой крошкой, с пружинными сочленениями, – это был сложный механизм, заправленный в темную штанину, с лакированным ботинком на конце. Мало-помалу я вернулся к своей работе, но надежду покорить сердце Эммы потерял навсегда. Я мог только издали смотреть на нее, когда она шла на свои тайные свидания, смотреть и смотреть без конца. Посмотрев на нее последний раз, уже лежащую в гробу, с потемневшим от мышьяка лицом, я навсегда оставил Ионвиль.

Потому что я знаю, что в женщину можно влюбиться даже издалека, наблюдая за ней, воображая ее, видя во сне. Тому, кто хочет любви, много не надо. Порой достаточно одной фотографии.

В тот вечер я увидел ее впервые.

Перед закрытием кладбища я пошел на могилу Эммы с другой, чем по обыкновению, стороны. Свернув за угол, я увидел ее на боковой дорожке, сокращавшей путь от центральной аллеи к месту, где лежала моя любимая. Увидел со спины, как она удаляется от центра гравитации, в котором находился я. Глухое приталенное платье, волосы собраны в пучок, черные туфли. Я почувствовал, что приди я минутой раньше, я застал бы ее здесь, на моем месте, перед фотографией.

За все время, что я служу сторожем, я лицезрел лишь мельника на этой отдаленной и забытой тропе. А теперь эту ускользающую женщину.

Я ждал, когда она выйдет на центральную аллею, чтобы увидеть ее по крайней мере в профиль, но в тот миг, когда она туда поворачивала, послышался грохот.

В соседнем ряду могил вдова Маларозы разбила стеклянную вазу, закричала в голос, заметила меня, позвала, и я отправился ей на помощь – собрать осколки стекла и вынести их на обочину дорожки. Потом повернулся в поисках незнакомки.

День выдался подобающим для видений: с неба лился такой разреженный, неощутимый и умиротворяющий свет, что этот уголок земли, обрамленный стройными тополями, усеянный крестами и надгробиями, казался окутанным такою легкостью, какая может быть только в раю.

Силуэт ее различался вдали, она казалась мерцающим видением, дрожавшим как лист, и я почему-то вспомнил Мимнерма[11]: как дрожащие листья мы живем только миг.

Она была уже далеко, догнать ее не представлялось возможным, но все же я бросился за ней, в надежде, что ее задержит какое-нибудь препятствие на пути. Но так не вышло. Она исчезла, словно растворилась.

Я остановился у ворот, ждал, долго и напрасно.

В пять минут седьмого накинул на калитку цепь, навесил замок, в это время ветер унес лежавшие рядом на земле неподвижные листья.

Глядя на яичницу в тарелке на кухонном столе, я пытался понять, в силу какой неисповедимой вселенской воли я решил, что женщина в черном имеет какое-то отношение к Эмме. Я не видел ее лица, а потому она становилась абстрактной сущностью, призраком, тенью.

Есть не хотелось, я взял тарелку и поставил ее на плиту.

Переоделся ко сну и улегся в кровать с книгой, но через несколько страниц закрыл ее и, чтобы отогнать мысли, назойливо крутившиеся в голове, совершил действие, показавшееся мне естественным: взял фотографию Эммы и положил ее рядом на подушку: повернувшись на бок, я мог бы увидеть ее глаза и представить лежащей рядом.

С ней я не чувствовал себя одиноким. Погасил свет, повернулся на бок и обнял ее.

14

Япроснулся с ней в объятиях.

Начиная с той субботы я взял за привычку держать ее фотографию на подушке, рядом с собой. Убирая по утрам постель, я оставлял ее в кровати и натягивал простыню почти ей под подбородок.

Работая на кладбище, узнаешь такое, что нормальному человеку даже в голову не придет. «Справочник хранителя кладбищ» на пятнадцати страницах не предусматривал, как любое уважающее себя пособие, все мыслимые и немыслимые случаи, поэтому все лакуны в нем, какого бы характера они ни были, можно было заполнять по собственному усмотрению.

Марфаро прибыл в среду около десяти, пыхтя от натуги под тяжестью стальной оцинкованной урны, которую держал на вытянутых руках, как церковные мальчишки, собирающие подати во время религиозных процессий.

Едва поздоровавшись, он сразу же поставил свой груз на первый попавшийся свободный стул.

– Что там?

Он перевел дыхание, а потом говорит:

– Вы же знаете, что произошло на прошлой неделе в центральной больнице?

– Я не интересовался.

– Но про ампутацию ноги старика Броньятуро наверняка слыхали!

Я утвердительно кивнул.

– А вы знаете, что не все части человеческого тела имеют одинаковую ценность?

– Как это?

У могильщика была привычка сперва ошарашить, чтобы произвести впечатление, потом созерцать растерянность собеседника, чтобы затем его успокоить, приступив к обстоятельному разговору.

– Закон проводит различие между «останками» и «анатомически опознаваемыми органами». Объясню понятнее: помните, как ночью упал вертолет с карабинерами и на следующий день с веток деревьев свисали куски их тел?

– Умоляю вас…

– Так вот, это – останки, потому что они не опознаваемы. А вот нога Броньятуро – орган, анатомически опознаваемый, а человек, перенесший ампутацию, то есть его владелец, вправе потребовать и получить обратно собственный недостающий орган и распоряжаться им, как ему заблагорассудится – забальзамировать, предать земле или кремировать, и когда Броньятуро услышал, что его ногу собираются выкинуть на помойку, он устроил в больнице погром, разбивал все что ни попадя, орал, матерился, требуя вернуть ему часть его тела, ну, его послушали и написали в соответствующие органы запрос с просьбой о возвращении.

– По-моему, справедливо…

– Это еще не все. Поскольку закон на его стороне, то, наверное, проконсультировавшись с адвокатом, он направил в мэрию требование о соответствующем размещении своего органа, то бишь об отдельном его захоронении до тех пор, пока не помрут остальные анатомические части его тела, то бишь он сам, и тогда недостающий орган должен быть к нему подзахоронен ad aeternum[12]. Я молчу о том, что случилось в мэрии! Что ему отвечать, эти четверо блатных чинуш понятия не имели. Такого рода запросов никогда еще не поступало, и они послали за мной, может, я что-нибудь знаю по этому поводу, связались с администрациями соседних городов, пересмотрели все виды нормативных актов, но ответа так и не нашли. Сомневаясь, но зная вспыльчивый нрав Броньятуро, они дали разрешение при условии, что для этого имеются предпосылки. Предпосылкой, естественно, было то, смогу ли я сладить с этим делом. Я повидал будьте-нате, поэтому не трачу свои силы на подобные глупости. Я держал на складе оцинкованную урну, которая вполне могла сгодиться для этих целей, и с утра пораньше двинул в больницу, поместил ногу в урну и опечатал. А теперь ваш черед, – сказал он и протянул мне жеваный лист бумаги, который вынул из кармана пиджака.

Это было свидетельство о получении анатомически опознаваемого органа, в котором хранитель кладбища брал на себя и своих преемников обязательство по эксгумации вышеназванного органа с его последующим захоронением в могиле его владельца, нижеподписавшегося господина Броньятуро.

– Я должен расписаться?

– Расписаться и хранить, – уточнил могильщик.

– Вот теперь она вся ваша, – сказал он, забирая у меня свидетельство и показывая на урну. – Оставляю ее здесь. Потом перенесите, куда хотите, может, в покойницкую на металлический стол. В четыре я приду с Броньятуро хоронить его ногу. Подыщите любое местечко для небольшой ямы.

Я остался один. Хотя не совсем. Была еще нога, нога в прямом смысле, от щиколотки до колена, включая стопу. Диабет наградил ее гангреной, и ее без разговоров отрезали.

В полтретьего я отправился в библиотеку, разложил на столе свежие газеты, сразу не стал их читать, а пошел в сектор англо-американской литературы, потому что нога, стоявшая на столе в покойницкой, напомнила мне об одном из величайших моряков в литературе.

Там я достал «Моби Дика» и вернулся к письменному столу, листая страницы и прочитывая случайно попавшиеся отрывки, пророческие слова Илии, появление на шканцах капитана Ахава, на сделанной из полированной челюсти кашалота ноге, тело гарпунщика Федаллы, опутанное линем. Погибал Ахав наилучшим способом, который он мог себе пожелать, упрямо сражаясь и терпя поражение, вместе с ним гибли все моряки «Пекода», все, кроме одного, Измаила, спасшегося в непотопляемом гробу своего друга Квикега, – жизнь продолжается благодаря смерти, он выжил исключительно для того, чтобы рассказать приключившуюся историю, ибо истории происходят для того, чтобы кто-то их рассказал.

Исключительно для этого Фатум отправил его на корму вельбота, утихомирил воронку от потонувшего «Пекода», превратив ее в пенистую гладь, и предоставил ему вынырнувший из пучины спасительный гроб-челн.

Я достал бумагу и ручку и описал смерть Измаила, детища Мелвилла:

Едва закончив рассказ о саване, Измаил почувствовал себя смиренным, как Иов, и опустошенным, как Старбек, переставший задавать вопросы. Он уцелел, чтобы рассказать. А дальше? Рассказ закончен. Что дальше? Что делают люди, когда завершают свою миссию? Фатум накинул цепи на пасти акул и надел клобук на клювы хищных ястребов для того, чтобы он смог писать, пять лет непрерывной работы. А сейчас что, он предусмотрел?

В то утро он проснулся в меланхолии, с недовольным выражением лица и, пройдя часть дороги вслед за похоронной процессией, Измаил решился. Наступил сырой и дождливый ноябрь, пора отправляться в море. Он стал преследовать кита, называл себя Ахавом и однажды, когда птицы вились над его кораблем, он погиб, утонув в иллюзорной уверенности, что это Моби Дик, а не буря, поднял волны и отправил его на дно, вслед за командой «Пекода». Он умер с гусиным пером в руке – неизбывная привычка тащить за собою в ад частицу неба.

С Измаилом было покончено. Я встал со стула: каждый раз, расправившись с кем-нибудь, я должен был сделать передышку, поменять позицию, подышать свежим воздухом, поэтому я выбрался на балкон, выходивший на площадь Святого Акария, и сделал глубокий вдох.

Во второй половине дня в городе наблюдалось необычное оживление: люди шли то из церкви, то останавливались у фонтана глотнуть воды, то выскакивали из переулков и в них же скрывались. Как массовка на съемках фильма. Я вернулся к столу, стал просматривать газеты, которые потом отнесу в читальный зал; после хроники местных событий, которую я обязан был знать в силу профессионального долга, я перешел на страницу похоронных объявлений.

Пока взгляд скользил по маленьким бумажным могильным плитам, состоявшим из велеречивых слов, соболезнований, воспоминаний, я подумал о толпах людей, которых только что видел, и в голову мне пришла затейливая мысль: Измаил умер, но об этом никто не знал, толпы людей шли по городу и не знали, что пару минут назад утонул величайший знаток океанов; мне показалось это несправедливым по отношению к ним – вот, например, на тридцать второй странице газеты оповещали о золотой свадьбе Иосафата Бадолато и Альцины Чентраки.

И меня посетила мысль. Оставалось еще полчаса до встречи со стариком Боньятуро. Вывесить обычную похоронную табличку я не мог, поэтому взял листок бумаги и написал объявление, что сегодня библиотека закрывается раньше, в пятнадцать сорок пять.

Бросил лежавшие в беспорядке книги, закрыл окна и двинулся в путь.

Вошел в бар. Телефонная кабина находилась в глубине зала, где шла игра в карты. Я набрал номер, записанный на бумажке.

– Траурные объявления, добрый день, ваше имя и фамилия.

Визгливый голос незамедлительно дал мне понять абсурдность моего поступка, и я уже собрался повесить трубку, однако полная анонимность была отличной защитой, чтобы продолжить абсурдную игру.

Я пробормотал что-то невразумительное.

– Теперь имя и фамилию покойного, будьте добры. У вас есть свои слова или хотите взять стандартную формулировку?

– Измаил.

– Фамилия.

– Без фамилии, я продиктую слова.

– Слушаю вас.

– Вчера, в 14:31, не стало того, кого называли Измаилом. Первую половину жизни он провел в плаваниях, спасаясь от штормов, другую посвятил описанию жизненных бурь. Он погиб в океане, окутанный вечным саваном, сотканным из нитей жизни и слов.

На этот раз умолкла барышня.

– Похороны состоятся завтра в 15:30 в церкви Святого Акария в Тимпамаре.

Снова молчание.

– У меня все.

Девушка объяснила, как оплатить счет. Я попрощался и повесил трубку.

По другую сторону бара, прислонясь к стене, стоял Паргелия. Жестом попросил меня остановиться и подошел: «Все сделано, оплатил тот участок земли рядом с моим Маркантонио. Дома бумаги лежат. Так что теперь полагаюсь на вас».

Могильщик и Боньятуро явились ровно в четыре. У него был череп идеальной формы, как у Квикега. Моему искаженному воображению он представился как самоуверенный капитан, явившийся в сопровождении своего ампутированного органа, стараясь скрыть свою деревянную ногу, благодаря которой мог передвигаться. В больнице ему предложили протез, но он от него отказался:

– Как настоящий моряк, – сказал он с гордостью. – Скажите на милость, для чего он мне сдался?

Он повторил то же самое, когда мы втроем подошли к яме:

– Скоро мы воссоединимся, ибо небеса… – он произнес именно это слово, – небеса сделали нас цельными, нас, деревья, все вещи вокруг, и когда отпадает кусок, считай, что и целое вскоре разрушится.

Я смотрел в землю и думал о точности сказанных слов. Если тело начинает распадаться на части, долго ему не протянуть, как если бы эти части притягивал магнит, соединяющий все детали в единую систему; возможно, это работает точно так же по отношению к волосам, которые мы теряем, к отмершим клеткам эпителия, к обрезкам ногтей, как если бы тело было большим магнитом, притягивающим свои осколки, ибо в теле нет бесполезных частей, как нет ничего бесполезного и в жизни. Может ли система утратить частицу себя и оставаться прежней? И что, собственно, мы теряем? Только лишь то, что отслаивается, отпадает, исчезает? Или также то, чего мы не видим? Мысли, например, ощущения и чувства, – разве они не являются составляющими нас частями наподобие волос или обрезков ногтей? Воспоминания, в которых заключена вся наша жизнь, не являются ли и они частями нашего тела, теряющимися по пути, их ампутирует время и выкидывает на помойку забытой жизни, где валяется и все то счастливое, что у нас было.

Разве в свете закона притяжения нельзя прочитать историю Ахава и причину его гибели, его нога в чреве кита примагничивала, притягивала, влекла его к себе с невидимой, но необоримой силой?

Видя, как металлическая урна опускается в могилу, видя широкие плечи Боньятуро, чувствуя, как западный ветер надувает одежду, как над нами кружатся птицы, мне и впрямь показалось, что мы хороним ногу великого капитана.

– Я закончу, – сказал я рабочему, взявшему лопату, чтобы засыпать маленький гроб.

Марфаро перекрестился: находясь постоянно рядом со смертью, он привык осенять себя крестным знамением.

– Могу подкинуть вас на мотокаре, если хотите, – сказал он Боньятуро.

– Иду, – коротко ответил моряк.

Их двоих и рабочего я проводил до ворот, потом направился в покойницкую, куда из библиотеки принес самую старую из трех имеющихся у нас книг «Моби Дик», инвентарный номер АЛ ГМ 01.

Чего только не кладут в гробы и могильные ямы: распятия, монеты, четки, статуэтки святых, записки с просьбами, шляпы. И Библии. В огромных количествах. Тогда почему бы так не поступить и с романом Мелвилла, который мог быть одной из пророческих книг Библии и который можно было бы разместить между пророками Авдием и Ионом?

Вернувшись к ампутированной и усопшей ноге, ожидавшей погребения и не чаявшей воссоединения в ближайшем будущем с оставшимся телом, я положил на ее металлическую урну экземпляр «Моби Дика» для достойного погребения.

Взял лопату, стал засыпать землей, но тут остановился. Чего-то не хватало.

Вернулся в покойницкую и среди предметов, стоявших на полке, отыскал белое перо. Тот, кто подобрал его и принес, похоже, хранил его из-за размеров – перо настолько большое, что могло быть пером чайки или альбатроса. Перо.

Древние египтяне считали, что каждый покойный проходил проверку на вес своего сердца. На одну чашу весов клали сердце, на другую – перо. Если перо оказывалось тяжелее, сердце покойника было чистым.

Я взял перо морской птицы и бросил в могилу с пригоршней земли, потому что если этой культе уготовано быть в аду, то она принесет туда частицу неба.

На следующий день, когда до трех оставалось пять минут, я вышел на балкон библиотеки понаблюдать за входом Святого Акария. Не знаю, почему за день до этого я сообщил девушке из отдела траурных объявлений все подробности похорон. Может, чтобы похороны выглядели как настоящие, может, чтобы закинуть в океан наживку, которую заглотит другой такой же фантазер, как я, может, это был вневременной способ почувствовать себя не столь одиноким или, может, потому, что я думал о женщине в черном. Я подождал двадцать минут, но никто не пришел. Я закрыл ставни, укрылся от солнца и вернулся за письменный стол.

15

Любовь и жизнь всегда происходят не здесь, а в каком-то другом месте.

Но это «другое место» было настолько близко, что я обманывал свое тело, состоящее из мышц и нервов, иллюзией осуществимости, таявшей ближе к вечеру в анонимности ночной темноты.

Возвращаясь загоревшим из ночных путешествий по экзотическим странам, находившимся вовсе не здесь и напоминавшим картинки из туристических буклетов, я просыпался с осознанием, что сегодняшний день будет похож на все остальные, что будут снова ожидания и мечты, связки ключей, отпирающих ворота, прочтенные и возвращенные на место книги, череда поступков и жестов, как вывешенные на просушку простыни, которые в лучшем случае развевал западный ветер или сирокко, и они на мгновение пьянели от движения, ибо потом целый день им предстояло висеть, болтаясь на веревках и предлагая тень всем, кто искал защиту от солнца.

С тех пор как я познакомился с Эммой, это расстояние сократилось. Оно стало еще короче, когда я увидел со спины женщину в черном, оставившую после себя прозрачный шлейф надежды.

Посему с того дня, стоя перед зеркалом после утреннего душа, я стал пользоваться костяной расческой моего отца, где кое-где еще сохранилась его перхоть, и зачесывал волосы, где кое-где еще сохранились песчинки с приснившихся мне экзотических пляжей.

Я неуклонно занимался этим каждое утро, точно как дон Пеллагорио, претворяющий облатку в плоть в надежде, что ритуал поможет свершиться чуду, – сохранить веру, убывавшую каждое утро, ибо жизнь, и любовь, и даже вера находятся не здесь, а где-то в другом месте, но в те дни я их чувствовал совсем близко, миг – и они рядом, посему этот миг я хотел встретить во всеоружии, ибо привычка к отказу сокращает количество предложений, неудачи в любви отбрасывают ее ad aeternum, а конец дает знать о себе, когда ожидание теряет надежду.

Каждый по-своему лелеет ее: городской геодезист Кариа́ти платит взятки в надежде устроить сына; адвокат Кастровилла́ри копит деньги, с каждым днем их сумма растет; архитектор Страи́ти уже с десяток лет строит дом, который он, вероятно, никогда не закончит; я же перед выходом из дома просто причесывался и освежался одеколоном, а иногда, собираясь в библиотеку, даже завязывал галстук.

Во вторник, спустя четыре дня, как я увидел второй репейник, я закончил рукопись Корильяно. Очень интересное чтение, Анатолий был прирожденным писателем, и если бы он начал раньше, кто знает, каких бы высот он достиг.

Что касается моих поисков в том десятилетии хроники событий, тщательно задокументированных страховым агентом, я никаких следов, ведущих к Эмме, не нашел – ни разговоров, ни слухов, решительно ничего.

Тем не менее это было искусно написанное произведение, построенное, по его словам, на величайшем недоразумении.

Я с большим вниманием перечитал страницу, где он описывает, как впервые увидел Августину Кардинале, дочь угольщика, когда проходил мимо их дома; она выглянула в окно, в белой блузке, с гладко собранными волосами, и каждое слово на этой странице, каждая запятая, каждый пропуск говорили о зарождающейся любви. Я перечитал несколько раз, в ушах звучали безотрадные слова Корильяно, что ничто из того, что произошло до и после этой встречи, не стоило улыбки этой женщины. У него не хватило духу признаться ей в своем чувстве и, вспоминая его слова глубокого сожаления, я подумал, что будет вдвойне несправедливо, если Августина Кардинале не прочитает эту страницу, ведь и она наверняка любила его, сберегла ему верность; я не смог не спроецировать на них мою первую встречу с Эммой; это была невозможная любовь, где влюбленные движутся навстречу друг другу, но не встречаются, ошибаются в выборе времени и места, но сейчас у меня была возможность совместить это время и пространство, как если бы счастливый финал чужой истории был добрым предзнаменованием для моей. Я вырвал из рукописи эту незабываемую страницу и, выйдя через час из библиотеки, воспользовался тем, что окно Августины было открыто и, не замеченный никем, положил этот лист на подоконник, что не вызвало бы ни у кого удивления, поскольку в Тимпамаре каждый день то западный, то восточный ветер разносит по улицам города бумагу с перерабатывающего комбината, устилает ею балконы и крыши; Августина наверняка подумает, что этот листок из тех, которые сами выбирают читателя, но читая его, ей станет дурно и придется сесть, перечитать его и заплакать от счастья, ибо ветры оказались милостивы к ней и, наконец, подтвердили, что беззаветная любовь бесценна, что любишь не ради взаимности, а ради самой любви; вечная любовь – это не объятия, ласки и поцелуи; вечная любовь одинока.

В надежде, что листок попадет в руки адресата, я направился в церковь на отпевание нотариуса Полония Ардо́ре.

Скорей по долгу службы, чем по какой-либо другой причине. Через несколько дней, как я стал работать на кладбище, могильщик заявил, что еще ни разу не видел меня на заупокойной службе; если раньше это могло сойти, то сейчас я должен был время от времени показываться не только на погребениях, но и на отпевании в церкви; мой предшественник всегда их посещал, а мое отсутствие могло вызвать кривотолки и порицания. Он так и сказал: порицания. В его небогатый просторечный язык изредка попадало затейливое слово – на этот раз «порицание», – которое казалось ему ученым, и он повторял его, как школьный учитель, по слогам, назидательным тоном. Поэтому я стал изредка появляться на отпеваниях, и как раз в тот день представился подобающий случай. Я пошел на площадь и, как обычно, уселся на верхней ступеньке церковной лестницы, поодаль от всех.

Именно там я впервые его увидел, под липой у памятника павшим солдатам; я сразу подумал, что это обыкновенный отбившийся от стаи бродячий пес, решивший понюхать городского воздуха. Однако он не был одичавшим, ни на кого не бросался: он был черным, как шарики пота и грязи, которые наш мэр каждый вечер скатывал у себя на ступнях и выкидывал в окно; пес был спокоен и смотрел по сторонам, словно явился на свидание.

Тимпамара приняла его на своей земле в тот день, когда дул сильный сирокко, разметавший груды бумаги на комбинате, поднял в воздух десятки, сотни страниц, заслонивших небо, как стаи ласточек, и планировавших на улицы, на балконы, в трещины тротуаров.

Может, и его занесло сюда этим ветром, всеоплодотворяющим ветром, образующимся от пролета астероидов и комет, распространяющих в космосе простейшие формы жизни, которые, найдя подходящие для себя условия на Земле, приживались и развивались. Может, за несколько минут до этого он был еще черным ворсистым комочком, летевшим из галактики Андромеды, облетевшим Плутон, и, подхваченный ветром от какого-нибудь метеора, опустился на цветочную клумбу у памятника погибшим солдатам, плодородную почву, на которой незаметно возрос и стал видимым человеческому глазу.

Когда прибыл похоронный кортеж, раньше времени, чем ожидали собравшиеся на площади, я увидел, как черный пес неспешным и ровным шагом последовал за процессией. Гроб подняли и на руках внесли в церковь, пес, опережая вдову, пристроился сразу за ним.

На него стали обращать внимание. Кто-то, наверно, подумал, что лучше его прогнать, но чинность и торжественность, с какою он шел, обезоруживали и разубеждали в дурных намерениях. Дошли до порога церкви, и тут на его пути встал пономарь: «Пшел, пшел отсюда» – зашикал на собаку и оттолкнул ногой. Черный пес еще несколько раз попробовал проскользнуть в церковь, но туфля пономаря была неумолима. Тогда пес спокойно спустился и улегся у подножия лестницы, свернувшись калачиком. Когда все вошли, последовала моя очередь. Пономарь впустил меня и запер дверь, забрался на звонницу и ударил в колокол, а потом устроился на хорах.

Вскоре из-за неудержимого кашля одного из скорбящих я и жители Тимпамары узнали о необычайных способностях этой собаки. Са́ппо-Мину́лио Террано́ва из-за приступа кашля должен был выйти, чтобы не мешать службе. Он толкнул боковую дверь, и пес с опасением вошел внутрь.

Священник уже начал заупокойную мессу, и полилось песнопение хора, когда по центральному нефу спокойно-спокойно, словно невеста под удивленными взглядами верующих, прошел пес и умостился под катафалком, на котором возвышался гроб.

В Тимпамаре такое видели впервые и, как все новое, появление собаки вызвало недоумение и напряженность. Когда хор допел, пономарь заметил собаку и осторожно подкрался к ней, чтобы прогнать, но священник знаком руки остановил его, а верующим, заметившим этот знак, заявил, что собака никому не мешает и может лежать на месте. Так оно и было. В течение всего отпевания пес лежал неподвижно, как будто уснул, но глаза его были открыты. Он шевельнулся, лишь когда подошли поднять гроб на плечи, встал и последовал за похоронной процессией. Все, включая меня, не спускали с него глаз всю дорогу до кладбища, но когда подошли, пес остановился у ворот. Я вошел первым, за мной проследовал кортеж, а он стоял и не двигался. Прошло еще несколько минут, и он исчез.

Могильщик тоже все видел, и когда мы остались одни, сказал:

– За все время моей почтенной работы такое я вижу впервые. Вы наблюдали, как он вел себя в церкви? А как нас сопровождал! До самого кладбища. Остановился лишь у ворот. Чудеса несусветные! – сказал он и, поморщив нос, добавил: – От вас несет, как от сосновой шишки.

Илия, стоявший с ним рядом, согласно кивнул. Возможно, я переборщил с одеколоном.

– Вы либо отгоняете трупный запах, – продолжил он, – либо в кого-то влюбились.

Иеремия Марфаро не мог нарадоваться: три покойника за два дня. В тот день – царствие небесное – преставился сам нотариус Полоний Ардоре, глава одной из самых богатых семей в Тимпамаре, дети не только выбрали из всего каталога самый роскошный гроб, но и просили не скупиться в тратах на цветы и прочую погребальную мишуру. Небесная музыка для слуха гробовщика, который за день опустошил свой склад и враз заработал столько, сколько за пять похорон бедняков.

Оставшись один, я собрался закончить расчистку дорожек на другой стороне кладбища.

Поравнявшись с могилой Улисса Бельведе́ре, мне показалось, я заметил вдалеке незнакомку в черном платье.

Сердце забилось. Я бросил метлу и устремился к ней. Но на полпути остановился. Подумал, как все произошло в прошлый раз, когда женщина испарилась, подумал о своей хромой ноге, замедлявшей время и тормозившей жизнь, и во избежание новой оплошности решил дожидаться ее у ворот. Там она наверняка покажется, из любого запутанного лабиринта всегда есть выход.

Я бы не сдвинулся оттуда ни за какие блага мира.

Подходило время закрытия, а ее все не было.

Я терпеливо ждал. И правильно сделал.

Она выпорхнула из третьего ряда семейных склепов. Голова опущена вниз, как если пересекаешь ручеек и выискиваешь, куда ступить, чтобы не поскользнуться и не упасть. Казалось, она балансирует на краю мира, и мне припомнилась строка из Мимнерма, говорящая о дрожащем листке. Мое сердце, казалось, билось в ритм ее неторопливым шагам: шаг – удар, еще шаг – и снова удар, приближение и задержка дыхания. На расстоянии полутора метров, метра сорока шести она оглянулась.

У меня сперло дыхание.

Эмма.

Это была она.

Она пристально на меня посмотрела. Я слишком хорошо знал эти глаза, чтобы ошибиться, слишком долго ласкал глазами эти черты, чтобы подумать, будто привиделось. Это была Эмма.

Сошедшая с фотографии и на моих глазах воплотившаяся в женщину.

Эмма Руо, в замужестве Бовари. Она удалилась, неотрывно глядя мне в глаза, превратив мое тело в камень, в засохший корень, в песчинку.

Она исчезла за воротами, а я стоял, не в силах пошевелиться и включить мозги. Это была она, Эмма, с белым, как лист, лицом, с глазами, полными грусти.

Я должен был опуститься на ступеньку склада и опереться о стену. Я не мог поверить, что такое возможно.

Женщина, которую я видел, была Эммой. Она смотрела на меня, как на знакомого ей человека.

Я продолжал сидеть, пряча свое смятение от прохожих. С трудом поднялся и, собрав все силы, отправился к ее могиле, охваченный неизвестным доселе волнением.

Я сошел с ума, других объяснений быть не могло. А к чему еще, если не к безумию, приводит одиночество, искаженное книгами воображение, жизнь между небом и землей?

Фотография висела на месте, я было подумал, что она исчезла, воплотилась в женское тело, что изменила свой физический статус. Я посмотрел на нее вблизи, то же лицо, которое я только что видел, те же глаза, тот же рот, те же пропорции лба.

Я больше ничего не понимал. Голова кружилась, и когда я закрыл глаза, стараясь прийти в себя, я почувствовал себя пещерой, где сходятся морские ветры; я боялся упасть под напором звуков вселенной, и в какой-то миг мне почудилось, будто я слышу в голове вселенские голоса.

16

День казался мне нескончаемым. Обедать я не стал, вздремнуть не прилег; закрывал глаза – и в темноте всплывало ее лицо с вопрошающим взглядом. Я отдавал себе отчет, что это видение может быть предвестником бездны, первым звоночком сумасшествия или какой-то другой болезни, и попытался навести порядок там, где его по определению быть не может.

Неоспоримым было то, что эта женщина была Эммой и что я ее видел.

Библиотеку я открыл на полчаса раньше, но и там не нашел желанного успокоения. Все время стоял у балконной двери, смотрел на улицу, неохотно отвечал на вопросы читателей, перебрал сотню книг, открывал, закрывал и ставил обратно, на место. Все мысли были заняты ею.

До тех пор я о многом только сожалел: что не знал ее при жизни, не читал ей вслух какую-нибудь интересную книгу, не водил на перерабатывающий комбинат или в библиотеку, не называл ее единственным подходящим ей именем. И больше всего сожалел о том, что никогда не слышал ее голос.

Но сейчас я ее встретил и не мог представить, что теперь делать.

Все время думал о сцене нашей встречи и воображал, будто окликаю ее, подхожу, разговариваю, но на самом деле я даже не смог удержать ее, выдержать ее взгляда, выдавить из себя хотя бы звук и даже вздохнуть; я стоял неподвижно, словно истукан.

Этот самый долгий полдень в моей жизни наконец-то подошел к концу. Я закрыл библиотеку с непривычным для себя облегчением и, выйдя на улицу в тот прекрасный час, когда вечер опускается на землю, вздохнул полной грудью.

Двинул в сторону кладбища, но шел гораздо медленней, чем обычно, что для такого хромоногого, как я, означает двигаться с неуловимостью круговращения небесного тела, и все время оглядывался по сторонам, словно Эмма могла появиться откуда угодно.

Ударил в колокол через сорок минут после закрытия, подождал еще пять минут, никого не было, после чего навесил замок.

Но достаточно было услышать металлический звук поворачивающегося ключа, чтобы понять, что и вечер не обещает спокойствия.

Сквозь железные прутья ворот посмотрел на то место, где накануне я видел ее, и снова припомнил ее несмелую поступь, ее взгляд и незаметное исчезновение.

Нехотя вернулся домой.

Пожарил яичницу. Положил в тарелку. Уставился на нее. Встал из-за стола, не прикоснувшись, и бросился на кровать. Повернулся на бок.

Фотография Эммы лежала рядом на подушке, а самой ее не было; но она жила, шагала, передвигалась, дышала, существовала в какой-то части света. Эмма была, но не в этой комнате и не в этом доме. Я встал, взял пиджак и вышел, не выключив свет.

Восстановил дыхание. Если и я теперь передвигался в какой-то части света, то существовала вероятность, что я могу ее встретить.

Застегнул пиджак и двинулся куда глаза глядят, без намеченного плана. Тимпамара ночью красива, ей плевать на спотыкающиеся шаги.

Не знаю, сколько часов я блуждал: отрадно было думать, что за каждым окном, за каждой дверью могла скрываться Эмма. Доплелся до кладбища. Посмотрел через прутья решетки, как вечером; все показалось мне притаившимся в ожидании, как если бы ночная тьма была простыней, прикрывающей мебель в пустующем доме.

Выйдя с кладбища, Эмма могла пойти только в сторону города, поскольку ответвляющаяся направо дорога вела в поля. По той же дороге пришел и я. Возвращался обратно я с чувством, что наши шаги могли совпасть; чудесная штука – совпадение шагов, совпадение тел в бесконечности вселенной, о которой свидетельствовал звездный небосклон надо мной.

Вернулся домой выдохшийся, с ноющей ногой, не было сил даже лед приложить. Не раздеваясь, бросился на кровать, подумал, что изгажу ботинками покрывало, но изнеможение изгнало все мысли.

Проснулся я в девять. Я никогда не ставлю будильник, открываю глаза с первыми лучами солнца, но еще никогда не ложился так поздно.

Я опоздал на работу. Но я с вечера не раздевался. Плеснул в лицо водой и поспешно вышел. Такого еще не бывало, чтобы я открывал кладбище на час позже. Представил людей, собравшихся у ворот, их недовольство, кто-то, наверное, подошел к стражу порядка и просил передать жалобу мэру, а кто-то отправился обследовать мой дом – убедиться, что тело мое еще дышало.

Но когда я прибыл, все было спокойно.

Собралось четверо человек, ожидавших терпеливо и молча, как если бы время открытия кладбища было естественным явлением, таким как дождь.

– Прошу прощения, мне нездоровилось, – извинился я, открывая замок и распахивая ворота.

– А то мы уже стали за вас беспокоиться, – заметила Августина Кардинале, державшая в руках белую лилию.

Я прямиком отправился к могиле Эммы. Я ее видел, и это означало только одно: либо она жива и не захоронена в могиле, либо существовал ее двойник, допустим, сестра, однояйцовый близнец. В обоих случаях она существовала, мое желание подтвердилось, и возможность встретиться с ней вновь рисовалась мне как светлое будущее.

Но если Эмма была жива, тогда кто похоронен в ее могиле?

Небольшая дорожка, ведущая к ней, упиралась в кладбищенскую стену: если повернуть на нее с центральной аллеи, то слева будет стена, а справа ряд захоронений. Всего их двенадцать, последней была могила Эммы, она отличалась от других, потому что рядом оставалось пустое место, как будто оставленное еще для одного человека, как бывает возле семейных склепов. После нее узкая перпендикулярная тропинка вела к параллельному ряду могил.

Я проверил вблизи; пощупал окаймлявший ее цементный бордюр, памятник с фотографией, убедился, что они выполнены одновременно, без позднейших переделок. Осмотрелся вокруг в поисках каких-либо несоответствий, но здесь все было как у всех. Предположение об инсценированном захоронении подтверждали отсутствие имени и дат, а кроме того, белый квадратик на кладбищенской карте. Но если это подтасовка, то ее следовало сделать по правилам – с именем, датами, чтобы выглядело правдоподобно. Одна мысль сменяла другую, опровергавшую ее, а мне требовалась ясность.

Поэтому, когда я вернулся в подсобку и встретился там с Марфаро, то решил начать с него:

– Вы помните, я давал вам фотографию?

– Как же, конечно, помню.

– Когда вы ее увидели, она вам никого не напомнила?

– В каком смысле? Знаю ли я ее?

– Да, не показалось ли вам ее лицо знакомым?

– Нет, в памяти не всплыло… Знаете, сколько лиц покойников я повидал на своем веку?

– Вы сейчас не заняты?

– Надо заехать в мэрию, но это не срочно.

– Тогда, прошу вас, пойдемте со мной.

Стремление понять было срочным, я пренебрег мерами предосторожности.

Привел его на могилу Эммы.

– Вот эта женщина. Ее вы можете вспомнить?

Марфаро нацепил очки для чтения, постоянно висевшие у него на шее, и приблизился к фотографии.

– Много я видел лиц, но этого точно не помню. А ведь красивых женщин трудно забыть.

Он придвинулся еще ближе, так близко, что дышал ей в лицо; я видел, как запотело стекло, и страшно был уязвлен этим выходом за пределы дозволенного.

– А вы уверены, что она из Тимпамары? Позвольте, но ведь вы говорили, что фотографию заказали родственники?

– Совершенно верно, они просили снять копию с этой фотографии, поэтому я заинтересовался, но после этого я их больше не видел.

– Знать, приезжие…

– Или эмигранты из этих краев, приехавшие на короткую побывку…

– Ну да… Но в любом случае, ее я не помню. Сами видите – ни имени, ни дат.

– Она здесь не единственная такая.

– Представляю… но это тоже способ забыть.

– В каком смысле?

– В том, что если не пишешь даже имени, то, наверное, есть причина, и довольно весомая. – Он снял очки и отвернулся от памятника. – Мне пора.

– Я вас провожу.

В дверях подсобки кто-то стоял. Когда мы приблизились, оказалось, что это посыльный из мэрии.

Мы поздоровались.

– Здравствуйте, а я как раз к вам, Мальинверно.

Славный человек, Варапо́дио, но я помнил о его последнем визите и, надо сказать, встревожился.

– Вас вызывает мэр, зайдите, когда сможете.

Это сообщение мне не понравилось.

– Не знаете, по какому вопросу?

– Мне не докладывают. Я должен уведомить, и на этом все. Когда сумеете, без всякой спешки.

Марфаро предложил подкинуть его:

– Вы назад в мэрию? Тогда садитесь. Я тоже туда.

– Вот это облегчение, спасибо!

Я подумал, что до мэра дошли слухи о позднем открытии кладбища, и счел, что вопрос нужно решить сразу же.

– Я с вами, – и ужавшись, мы втроем поместились на переднем сидении мотокара.

Я подготовился к неприятному разговору, но, к счастью, первое лицо города отсутствовало, занималось учрежденческими вопросами. Я попросил секретаря передать, что заходил, и отправился обратно на кладбище, всю дорогу думая, что бы мог означать этот вызов – незначительное опоздание или что-то более важное. Но что бы он ни означал, лучше мне от этого не было.

Когда ближе к вечеру я вернулся на могилу Эммы, то вместо женщины в черном увидел третий цветок репейника, в вазе, перед безымянным памятником, точно как два предыдущих.

Присел на скамеечку и уставился на цветок.

Я всегда подозревал Просперо Альтомонте, потому что он был единственный, кого я видел перед памятником, и куст репейника в его огороде был, по-моему, достаточным доказательством.

Но появление воплотившейся Эммы разрушало все гипотезы, и было гораздо вероятней, что это она собственноручно поставила в вазу колючку и что Просперо-Дон Кихот – лишь плод моего больного воображения. Я вынужден был продвигаться, строя предположения и догадки, а они требуют кратчайшего логического пути, что в данном случае означало, что ожившая Эмма принесла на могилу репейник в то время, когда я прохлаждался в мэрии.

До закрытия оставалось еще время, и я решил посадить анемоны на клумбе за подсобкой. Высыпал из мешка свежую землю, когда увидел входящего мельника. Именно его.

Он нес цветы. Я присмотрелся. Гиацинты.

Незаметно я последовал за ним. В конце центральной аллеи он не повернул в сторону Эммы, а взял направо, в сторону своей покойной жены, возле которой оставался все время, что пробыл на кладбище, с четверть часа. После чего ушел восвояси. Неожиданное поведение гидальго в робе, опушенной мукой, окончательно сместило ось моих идеальных реконструкций, подтвердив ошибочность моих ранних предположений.

Я смотрел на него издалека все то время, пока он общался с душой усопшей супруги, лицо его было печальным, временами страдающим по невозвратному прошлому. Уходя, он наклонился и прильнул губами к ее фотографии.

Закрыв глаза.

Безразличие мельника к Эмме было окончательным доказательством, что он не имел отношения к цветкам репейника и что теперь все замыкалось на женщине в черном: она сама приносила себе цветы подобно тому, как и я приносил цветы своему подобию, умершему брату-близнецу, и видел свое младенческое я, которое назвали Ноктюрном.

Когда он ушел, я глубоко и с грустью вздохнул.

Из-за Эммы, которая не удостоилась даже его взгляда.

Из-за всех таких же, как она, а их было немало на этом кладбище, о которых никто не вспоминал.

Из-за себя – порой я чувствую себя ближе к покойникам, чем все родственники, приходящие их навестить.

Из-за тех, кто умирал в одиночестве, кто навеки похоронил свою любовь, кто должен был эмигрировать в неизвестные страны, кто молчаливо оплакивал упущенный случай, из-за всех одиноких и заброшенных в мире людей.

17

Не успел я открыть кладбище, как через несколько минут прозвучал колокол по покойнику, и я, как все жители Тимпамары, слыша эти короткие и глухие удары, подумал, кого же Господь призвал к себе на этот раз. Через полчаса явился могильщик и доложил мне анкетные данные усопшего.

– Вольфганг Амедей Плати́ отмучился, бедняга. Давно уже болел. Судьба его была написана.

Много лет я не слышал этого выражения. А в детстве чуть ли не на каждом шагу, дома, на улице, повсеместно, словно в этом уголке земли по-другому сказать не могли, а только: «Судьба его была написана».

Могли бы использовать другие глаголы и выражения: судьба была начертана, назначена, предрешена; могли бы сказать, что человек умер, скончался, почил, упокоился, преставился, приказал долго жить или что время его пришло, покинул земную сень, отошел от мира сего, отдал Богу душу, оставил эту юдоль слез, отправился на елисейские поля, однако они говорили только так и не иначе. Ребенком я впервые услышал это выражение по поводу своей матери.

Именно это слово – написано – впечатлило меня больше всего, и я подумал о вездесущем Творце с тетрадкой в руке, где он записывает жизнь и смерть людей. Когда я школьником прочитал Библию, где сказано, что в начале было Слово, я убедился, что все мои товарищи, все жители Тимпамары и я сам живем той жизнью, которую кто-то наверху для нас сочиняет. С тех пор, слыша эту фразу, я представлял, как Господь Писатель по непонятным причинам, то ли из прихоти, то ли от скуки, когда его одолевает зевота или слипаются глаза, решает поставить точку в истории этой жизни и умерщвляет своего персонажа. Эти впечатления и мысли, как и другие события в детстве, оставляющие неизгладимый отпечаток на воображении ребенка, были мною напрочь забыты вплоть до того утра, когда Марфаро произнес эти сакральные слова, словно был глашатаем народной мудрости, и тогда я, вспомнив свои детские впечатления, показался себе похожим на Него, ведь я тоже записывал финалы жизни людей, которые действительно существовали или, быть может, нет, тут не разберешься, ибо истории, рассказанные в книгах, в какое-то время нашего бытия и в каком-то месте действительно происходили либо могли происходить именно так, как они изложены; ведь наверняка жили люди, которых звали Люсьен Шардон, Аркадий Долгорукий или Растиньяк. Лишь описав смерть людей и литературных героев, можно сказать, что история их написана, и в свете этой истины я тоже почувствовал себя маленьким Schicksalsschreiber – писателем судеб.

Судьба Эммы была еще не написана, коль скоро я видел, что она разгуливает по земле.

Из двух гипотез, которые я сформулировал накануне, а именно, что Эмма – это она, а в могиле никто не захоронен, и что незнакомка и Эмма были сестрами-близнецами, проснувшись на следующее утро, я отдал предпочтение второй.

Может, так произошло потому, что я увидел во сне Ноктюрна, и мне пришлось по душе сродство наших судеб: ведь если представить кого-то, похожего на нас как две капли воды, это, несомненно, делает его родней и ближе.

Женщина, которую я видел, могла быть близняшкой Эммы, только с лучшей судьбой – не ей при рождении была уготована гибель, она выжила. Идентичный близнец, повторяющееся тождество, доминирующий генетический код, потому что еще не доказано, что в природе нет двух идеально совпадающих листьев, точь-в-точь одинаковых цветков и снежинок, кружащихся в зимнем воздухе.

Я припомнил, что в рукописи Корильяно не говорилось ни о каких сестрах-близнецах.

В окружавшей меня пустыне любая малейшая гипотеза требовала подтверждения. Посему я воспользовался предлогом, что меня вызывает мэр, и около десяти направился в мэрию. Первое лицо города снова находилось в отсутствии, в соседнем селении Фонтане с контрольным визитом, и неизвестно, когда вернется, осведомил меня секретарь. Я на это и рассчитывал и отправился в отдел регистрации актов гражданского состояния, ради этого, по сути, я и пришел.

Мопассан работал в этом отделе с незапамятных времен. Лет шестидесяти, белоснежная рубашка, серые подтяжки, смоляные глаза, лоб, изборожденный невзгодами времени. В юности его взяли на эту работу, потому что у него был красивый почерк, и действительно он был настоящим каллиграфом, когда делал записи в том или другом реестре. Он как предательство пережил переход к пишущей машинке, однако продолжал делать записи от руки каллиграфическим почерком с заглавными буквами, напоминавшими буквицы с орнаментами и миниатюрами в старинных летописях о каждом этапе человеческой трансформации, через которую проходили все жители Тимпамары: вступление в брак, перемена адреса, семейного состояния, но главное – рождение и смерть, в том бумажном пространстве, которое и было настоящим отчетом о прожитой человеком жизни. И Мопассан своей подписью внизу свидетельства удостоверял рождение людей и окончание срока их жизни; была даже справка о нахождении в живых. Листок бумаги. С его именем и фамилией поверх печати. Его подпись удостоверяла существование.

Я никогда не переступал порога этого отдела, поэтому, увидев меня, он удивился, но с радушием встретил:

– Мальинверно, в кои-то веки!.. Последний раз я вас здесь видел тысячу лет назад, вы заходили с дядей за свидетельством о смерти Вито, вашего отца, да упокоится с миром его душа.

Я остолбенел: «Я не помню…»

– А вот я помню все. Слушаю вас, чем могу быть полезен? – сказал он, подходя к стойке.

– Я понимаю, что вопрос мой может показаться вам необычным, но мне интересно, помните ли вы в Тимпамаре двух сестер-близнецов?

Мопассан нахмурил лоб:

– Должен признаться, что вопрос очень странный… – Он посмотрел на меня в ожидании разъяснений.

Ответ у меня был заготовлен:

– Это для кладбища. Мы должны эксгумировать несколько могил и натолкнулись на фотографии двух одинаковых женщин, но без имени, поэтому хотим сперва установить их личность.

Лоб разгладился – знак, что слова мои прозвучали убедительно.

– У вас, надо полагать, нет никакой ссылки на год…

– Ни малейшей.

Он сжал пальцами правой руки подбородок, уперся локтем в стол и устремил взгляд в неизвестную мне точку.

– Две сестры-близнецы… Единственные, кто приходят на ум, это сестры Казиньяна, но обе живы-здоровы… Больше не помню никого, а если не приходит в голову мне…

Скрыть разочарование мне не удалось: «Значит, увы, ничего не поделаешь».

– Посмотрите вокруг. Тысячи и тысячи папок, тысячи и тысячи мужчин и женщин, которых больше нет. Были бы у нас хотя бы имя или дата…

– А фотография не сгодится?

– К сожалению, нет, маловато… но если она у вас с собой, может, память нам и поможет.

Мне и в голову не пришло захватить ее с собой, в чем я сильно раскаивался.

Невесть почему мне стукнула мысль, что должен существовать отдельный журнал для записи близнецов, в котором записаны я и Ноктюрн. Стоило подумать о нем, и тут же в голову пришла еще более странная мысль.

– Можно получить свидетельство о смерти моего брата-близнеца?

От Ноктюрна не осталось ничего, и, может статься, эта бумага заполнит пустоту.

Этот вопрос удивил его еще больше первого. Год уточнять не пришлось, он сразу направился к нужному реестру.

– Постойте, если я не ошибаюсь, ваш брат-близнец был мертворожденным…

– Да.

– Тогда и искать бесполезно, акта о смерти не существует.

– Не понимаю.

Мопассан достал изрядно потрепанную книгу, полистал, нашел нужное место и зачитал:

– Статья 74 Королевского указа № 1238 от 09.07.1939: В случае заявления о рождении ребенка, если вышеупомянутый ребенок является мертворожденным, заявитель обязан сообщить, родился ли ребенок мертвым или умер после родов, уточнив в последнем случае причину смерти. Заявитель обязан предоставить медицинскую справку от принимавшего роды акушера, о чем см. ст. 70, параграф четвертый. Уполномоченный служащий актов записи гражданского состояния – то бишь я, – вносит только запись о рождении, если речь идет о мертворожденном ребенке, о чем свидетельствует соответствующий знак на полях акта о рождении; служащий обязан внести запись о смерти, если ребенок умер после родов.

– То есть вы говорите, что не существует свидетельства о смерти моего мертворожденного брата?

– Совершенно верно.

Он отложил книгу и достал папку на металлических зажимах, поискал в ней и показал мне запись о рождении Ноктюрна, возле которой стоял крест. Я был взволнован, увидев каллиграфически выведенное имя брата.

– Видите пометку МЕРТВОРОЖДЕННЫЙ? Она ставится рядом с именем тех, кто прожил больше двадцати восьми недель, а если меньше, то даже не учитывается дата рождения. Как если бы младенца и вовсе не было.

Он вернул на место папку.

– Все, кто приходит сюда, видят только бумаги, папки и печати и думают, будто моя работа – скучнейшая регистрация фактов. Я думаю иначе. Я вижу работу загадочных человеческих законов, слышу, как боги рождений сражаются с Парками, обрезающими нить жизни, я вижу глазами Пифагора и Галилея вселенную, которой управляют только цифры, единственные носители истины, обеспечивающие вечную смену людей, поколений. Вы, наверное, один из немногих, кто может меня понять, ведь, по сути, работа у нас одинаковая. Вы ведь тоже учитываете покойников, даже раньше меня, вы ведь тоже живете в мире дат рождения и смерти. Вы-то можете меня понять, не так ли?

Я утвердительно кивнул. Он вернулся за стол, вспомнив, для чего я пришел:

– Сожалею, что вы уходите ни с чем, но сами видели – никаких близнецов, никаких свидетельств о смерти. Чем еще могу быть полезен?..

– Благодарю вас, вы и без того были слишком добры.

Мопассан вернулся во вселенную жизней и смертей, браков и разводов, в мир чисел, расставленных по заранее установленному порядку. Я же отправился обратно на кладбище, что в переводе было суть то же, что отдел записей гражданского состояния. Если женщина в черном была близнецом Эммы, то они наверняка были не из Тимпамары. Возможно, иностранки, но это никак не вязалось с захоронением на кладбище, предназначенном исключительно для жителей городка. В запасе оставалась другая гипотеза – в могиле никто не захоронен, это была мистификация.

На центральной аллее я пересекся с Неддой Виллапино, толкавшей перед собой детскую коляску, и по аналогии вспомнил, что говорил Мопассан относительно мертворожденных детей, и представил, что когда-нибудь человеческое милосердие позаботится и о них, и что наступит день, когда в каждом городе будет кладбище нерожденных детей, ряды маленьких безымянных памятников, как напоминание о тысячах не случившихся жизней, которые наверняка бы стали лучшей частью человечества.

18

Кроме Марфаро и Мопассана, был еще один человек на свете, который мог бы помочь мне узнать, кто захоронен в могиле с фотографией Эммы.

Это был Грациано Меликукка, шестнадцатый смотритель кладбища Тимпамары, который после падения с груши был прикован к инвалидному креслу и в городе больше не появлялся.

Он жил в деревне, сразу за поселком Пьо́ппи Ве́кки.

Его самоизоляция и нежелание видеть людей не позволяли мне его беспокоить, но, не считая того, что мне нужна была срочная информация о безымянной могиле, он был моим предшественником, которого я ни разу не видел, не спрашивал советов и не слышал рекомендаций, и это обстоятельство казалось мне в высшей степени странным.

Посему на следующее утро после разговора с Мопассаном я решил навестить его в рабочее время, визит вполне совмещался с исполнением моих профессиональных обязанностей.

Грациано жил вдвоем с женой, с тех пор как их сын уехал учиться в Неаполь. Калитка была распахнута. Меня поразила высокая трава, которая росла вдоль дорожки к дому.

Я позвонил в дверь.

Тишина.

Снова позвонил. Послышался шум, потом скрип колес. Потом снова гробовая тишина.

– Кто там?

Задорный голос Грациано, который я раньше изредка слышал в баре, стал резким и хриплым.

– Астольфо Мальинверно, – назвался я, не добавляя ничего больше. Уточнение, что я кладбищенский смотритель, показалось мне неуместным.

Снова тишина. Потом послышался поворот ключа и дверь открылась.

Я увидел совершенно другого человека: похудевшего, небритого, нестриженого.

Он посмотрел на меня искоса:

– А вы что здесь забыли?

– Извините за беспокойство, мне нужно с вами поговорить.

– Минутку.

Он вернулся в дом, взял с кресла легкий плед, покрыл им ноги и вернулся к двери.

– Я постоянно мерзну… Пойдемте под навес.

Навес находился за домом. Два раза крутанув колеса, он был уже там. Притормозил возле столика, указав мне на деревянную табуретку.

– Не знаю, почему, но я был уверен, что рано или поздно вы объявитесь.

– Я должен был сделать это гораздо раньше, мне нужно было о многом вас расспросить, но не хотелось вас беспокоить.

– Как вы там? Освоились?

– Да, даже не надеялся. Первое время чувствовал себя не в своей тарелке.

– Я думаю, привыкши жить среди книг… Когда я узнал, что вместо меня назначили вас, я никак не мог понять, почему. Но вы, кажется, справляетесь неплохо, впрочем, работа немудреная.

В ту минуту вернулась жена, ходившая за покупками. Она бросила пакет на дорожке и направилась к нам. Обняла мужа за плечи.

– Вот это сюрприз! – сказала она, глядя ему в глаза.

– Могу я чем-то вас угостить?

– Благодарю, я ничего не хочу, – сказал я, улыбкой смягчив свой отказ.

– Ну, тогда разговаривайте, не буду мешать, – она отправилась в дом, сияя от радости, которую мне было не понять.

– С тех пор как это случилось, немногие приходят меня навестить. Даже лучшие друзья – и те путь забыли. Жена переживает, твердит, что надо появляться на людях, пойдем, дескать, в бар, она меня отвезет, но я пока еще не готов.

Он осмотрелся вокруг и погрустнел. В большом саду виднелись деревья, срезанные под корень.

– Я еще не готов к новой жизни.

– Ко всему привыкаешь, – сказал я, глядя на свою хромую ногу. Он тоже на нее посмотрел.

– Полагаю, вы ко мне не за советами пришли, – резкость в голосе пропала.

– За ними в том числе… Я кое-что хотел у вас спросить.

Вынул из кармана фотографию Эммы без рамки и протянул ему.

– Напоминает она вам кого-нибудь?

Он внимательно всмотрелся.

– Никого. С чего бы?

– Это фотография с могилы, вы такую не помните?

Он вновь посмотрел.

– Где она расположена?

Буква сектора ничего ему не говорила, поэтому я постарался обрисовать это место.

– Нет, точно уверен, что не помню… Да и как упомнить среди стольких лиц? Значит, и с вами это случилось.

– Что вы имеете в виду?

– Выбор. Ходишь днями среди могил в окружении незнакомых лиц, одни наслаиваются на другие и кажутся все на одно лицо, а потом вдруг взгляд чуть дольше задерживается на какой-то одной, то ли пленившись ее красотой, то ли красивым именем, и так каждый день, даже когда идешь домой, думаешь о ней, поэтому она становится как будто знакомой.

Я подумал, какое лицо он видел в эту минуту, дорогое ему и совсем безразличное мне, возможно с соседней с Эммой могилы, которое я ни разу не удостоил вниманием, как он ни разу не обратил внимания на Эмму.

– В жизни бы не подумал, что мне будет недоставать кладбища.

В продолжение его мысли я у себя спросил, что будет со мной, если меня однажды уволят с этого места.

– Хотите вернуться?

Он решил, что я свихнулся.

– О чем вы?

– Можем съездить, если хотите. – Я надеялся, что увидев ее могилу, он, может, что-нибудь припомнит.

Подошла жена, она, видимо, слышала наш разговор через открытые окна.

– Грациано, милый, воспользуйся приглашением Мальинверно, – стала она умолять, – ты не можешь сидеть взаперти.

Он колебался:

– Я пока не готов.

– Только на кладбище, – старался я расширить брешь, которую прорубила жена. – Только на кладбище, когда там не будет никого. Мне нужна ваша помощь.

– Да как я доберусь…

– Об этом я побеспокоюсь. Вам надо только согласиться, а об остальном позабочусь я.

Грациано пересекся взглядом с женою и сжал ее руку.

– Только чтобы не было много народу.

Жена обняла его.

– Не беспокойтесь, я заеду за вами к вечеру, ближе к закрытию.

– Прямо сегодня?

– А чего тянуть кота за хвост?

У меня был четкий план действий, возвращаясь на кладбище, я заглянул в похоронное бюро Марфаро. Он печатал траурные объявления, попросил минутку подождать.

– Вы заняты вечером, в районе половины шестого? – спросил я, когда он покончил с набором текста. – Мне нужны вы и, главное, ваш мотокар.

– Насчет занятости все нормально, разве что подвернется приятная неожиданность. А вам что за нужда?

– Съездим, сделаем богоугодное дело.

– Я и так их делаю каждый день.

Я объяснил ему, что имелось в виду.

– Если вопрос в Меликукка, я с вас даже не возьму ни лиры. Кстати… – добавил он и умолк, провоцируя меня на вопрос.

– Слушаю вас.

– У меня к вам тоже есть дельце.

– Снова книжный магазин?

– Нет, на этот раз другое.

Он ушел за стойку и вернулся с латунной табличкой.

– Если вы разрешите мне повестить ее при входе на кладбище, я вам буду печатать все фотографии, какие захотите.

Я взглянул на табличку:

«ВСЕ УСЛУГИ НА ЭТОМ КЛАДБИЩЕ ОСУЩЕСТВЛЯЕТ ИСТОРИЧЕСКОЕ ПОХОРОННОЕ БЮРО МАРФАРО».

– Я ничего не имею против, но тут понадобится разрешение мэрии…

Довольный могильщик отложил табличку:

– В мэрии всегда замолвят за меня словечко.

В двадцать минут четвертого я был у Марфаро. Он подбивал итоги в своем гроссбухе, в котором записывал все свои приходы и расходы, включая мелочь, потраченную на хлеб.

Мы сели в мотокар и отправились к дому Грациано.

Они с женой ожидали нас под навесом. Она сияла от радости. Он несколько меньше, хотя сильно изменился по сравнению с утром: побрит, причесан, в белой, идеально выглаженной рубашке.

Я попросил Марфаро остановиться перед домом.

– Вы садитесь на переднее сиденье.

Вместе с могильщиком мы подняли его на руки; мне было тяжело, подлая нога ныла, но в конце концов мы его усадили: я даже не подозревал, что у Иеремии такие сильные руки. Инвалидное кресло привязали сзади, я уселся на край кузова, ноги болтались в воздухе.

Марфаро рулил потихоньку, мы решили не ехать через центр города, поэтому по разбитым сельским дорогам добрались до кладбища с другой стороны.

До закрытия оставалось двадцать минут. Усадили Грациано в его кресло, и могильщик взялся его везти.

– Я сам, если не возражаете.

Иеремия уступил мне место, я перехватил ручки – и покатили. Хромой, везущий хромого, оба смотрители кладбища, мы казались героями мифов, где нас представляли посредниками между здешним и потусторонним миром, наподобие Эдипа и Филоктета. Я возвышенно пережил пересечение границы, въезд в беспредельность, за кладбищенские ворота.

Меликукка был заметно взволнован:

– Не думал, что еще раз доведется.

Но я помнил о главной причине, по которой мы оказались здесь.

– Я не мешкая покажу вам одно место.

Грациано смотрел по сторонам, здесь каждый уголок был ему памятен, и я представлял, как бы чувствовал себя на его месте.

– Это здесь, – сказал я, поворачивая на дорожку, ведущую к могиле Эммы.

Мы остановились перед ней.

– Это – могила той женщины с фотографии.

Меликукка ее осмотрел.

– Вспомните, вы ее хоронили?

– Нет, когда я стал сторожем, могила уже была, в этом я уверен. По фотографии я ее не узнал, а сейчас припоминаю, меня еще удивило отсутствие имени и дат.

– Значит, она была захоронена здесь как минимум четыре года назад.

– Как минимум. Этот сектор не такой уж и новый.

– В каком смысле?

– Значит, вы этого еще не поняли, – ответил он с намеком на улыбку. – Не считая семейных склепов и закупленных участков, захоронения производятся по секторам, это означает, что здешние могилы появились примерно в одно и то же время.

Я окинул взглядом соседей Эммы, но разница в годах оказалась слишком значительной, чтобы дать мне хоть какую-то зацепку. Последовало молчание. Я боялся, что Грациано спросит о причине моей заинтересованности, но он думал совсем о другом.

– Вас не затруднит провезти меня по кладбищу?

– Куда пожелаете, – ответил я, отвлекаясь от своих мыслей.

Он хотел побывать повсюду: у маленькой клумбы, которую он усадил желтыми розами, любимыми цветами жены, у бетонного распятия, вынутого из земли и прислоненного к кладбищенской ограде, перед которым он перекрестился, у могилы своей матери.

– Жаль, что не подумал захватить хотя бы цветок с огорода.

– В следующий раз возьмете. Когда бы вам ни захотелось наведаться, дайте только знать, я или Марфаро позаботимся о том, чтобы вас сюда доставить.

Но по лицу Грациано нельзя было сказать, что ему этого очень хотелось.

Под конец он решил побывать в покойницкой. Я спросил у него о предметах, стоявших на полке.

– Все они, кроме кассетника, уже были, когда я начал работать.

– И френологическая голова?

У Грациано вытянулось лицо, словно я говорил по-немецки. Для него это была всего лишь голова, и только.

– Наверное, осталась от Гераклита, бывшего смотрителем до меня. Когда он исчез и я занял его место, она стояла там, – указал он на столик у двери, – вместе со всеми бумагами. Наверное, эта штуковина его. Я всего лишь поставил ее на полку, среди прочего барахла. Бедняга Гераклит! Когда жена выгнала его из дома, он, до того как исчезнуть, стал ночевать здесь, на железном столе.

Я вспомнил о слове, дописанном на голове ручкой: безумие.

Последние слова он произнес медленно, словно устал от такого обилия разговоров: «Наверное, пора возвращаться», – намекнул он могильщику, показывая на часы.

Я спохватился и сказал:

– Последний вопрос. Вы никогда не видели, чтобы кто-то навещал женщину с фотографии?

– Нет, не видел. Я могу ошибаться, но в памяти никто не сохранился.

– А не помните, стоял ли когда-нибудь цветок на ее могиле?

– Ну как тут припомнишь цветок…

– А если я уточню, что это был репейник?

– Репейник? На кладбище? Вот что я вам точно скажу: никакого репейника ни на одной могиле не было.

Когда мы подъехали к воротам, Грациано попросил меня остановиться.

– Всего на минутку.

Руками развернул кресло в сторону кладбища и обвел его взглядом справа налево, задерживаясь на деталях, словно хотел все покрепче запомнить.

Это напоминало прощание. Долго сдерживаемое им волнение пролилось тихими и горькими слезами.

– У вас есть платок?

Я протянул. Он вытер слезы и вернул.

Именно в эту минуту через окропленный слезами белый лоскут произошла тайная передача полномочий от Грациано Меликукка к Астольфо Мальинверно.

19

На могилу Эммы я отправился поздно, понедельник выдался хлопотным.

Если женщина в черном и та, что изображена на фотографии, один и тот же человек, значит, похороны были инсценировкой, и могила ее пуста. Но ради чего устраивать собственные похороны? От какой опасности стремилась спастись Эмма?

В пыли, покрывающей цементные плиты, на прилегающем к могиле свободном участке земли, я обнаружил широкие следы, словно здесь ночевала бездомная собака.

Почувствовал, что за мной наблюдают, и несколько раз осмотрелся вокруг, но никого не увидел. Вытер пыль со стекла фотографии, взялся за метлу, чтобы расчистить дорожку.

– Почему вы так заботитесь об этой могиле?

У меня похолодела кровь. Не было нужды оглядываться, чтобы понять, кто задал этот вопрос. Дрожь пробежала по телу. Я набрался духу и повернулся.

Наконец-то я увидел ее глаза.

Вне всяких сомнений, это была Эмма. Не такая бледная, как на фотографии, но это была она, и впечатление близкого знакомства, испытанное мною в первый раз, сейчас лишь усилилось. Не стоило даже сличать ее лицо с фотографией. Это была она.

Оставался вопрос, который она задала и на который я еще не ответил.

– Это – моя работа, – произнес я на остатках дыхания.

– Я давно за вами наблюдаю, – обронила она.

– Я не замечал. И насколько давно?

– Настолько, чтобы понять, что эта могила вам небезразлична. Вы проводите здесь больше времени, чем где бы то ни было. Я не видела, чтобы вы протирали другие фотографии рукавом рубашки.

Лгать было бесполезно. Она все знала.

– Так почему? – повторила она вопрос.

Я посмотрел на нее. Она шагнула ко мне, и я прожил это приближение как выход за пределы человеческого.

Когда она предстала передо мной существом из плоти и крови, я слегка расслабился. Прикидываться бесполезно. И глядя ей в глаза, я заговорил; мне казалось, будто я смотрю на фотографию Эммы и разговариваю с ней, и она наконец-то может меня слышать.

– В первый раз я испытал острое сочувствие. Одна только фотография, без имени, без дат, словно она умерла тайком, как и жила тайно. Примерно так же, как я. И я немедленно влюбился в эту фотографию, то ли чтобы она не чувствовала себя одинокой, то ли чтобы составляла мне компанию.

Так, вероятно, выразился бы персонаж Астольфо Мальинверно, точно так же прямолинейно сказал и я, и представил, как мой голос буква за буквой превращался в написанные слова, складывавшиеся во фразы на странице книги, персонажем которой я был, и кому автор, после длительного молчания, разрешил наконец-то высказаться.

Она подошла ко мне, а затем повернулась к надгробию.

Она смотрела на фотографию, а я на нее. Лицо ее было бесстрастно. Я впервые увидел ее в профиль. Чувство сродства не ушло, будто она находилась рядом с моим отцом, когда открылась моя хромоногость, рядом с матерью, рассказывавшей мне истории, рядом со мной, когда я переписывал финалы романов.

– Вы правы, все это очень грустно.

Какими голосами разговаривают персонажи литературных произведений? Каким голосом Гамлет говорил о смерти отца, Франческа сообщала Данте о Паоло, а Фауст договаривался с Мефистофелем: «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!» Какой тембр голоса был у Раскольникова, Дон Кихота и Санчо, у короля Лира и Орландо?

Это последнее, о чем мы думаем, представляя себе литературного персонажа: каким голосом он разговаривает. Виноваты писатели, которые сообщают об этом всегда крайне мало, разглагольствуют больше о лицах, о позах, о видимых и без того подробностях, а вот голосу, тому голосу, который они записывают звук за звуком, буква за буквой, уделяют в лучшем случае какое-нибудь одно прилагательное, только чтобы обозначить, что у Ринальдо он ужасный, у Плутона – рычащий, у Маруццы Малаволья – дрожащий, у Пожирателя Огня – хриплый.

У этой таинственной женщины был голос мадам Бовари.

Я подумал, каким может быть голос у персонажа по имени Астольфо Мальинверно, служащего смотрителем кладбища, влюбившегося в фотографию с надгробного памятника и однажды встретившего женщину с фотографии, – и я попытался его воспроизвести:

– Но не только грусть и сочувствие приводят меня сюда.

Она потупила взгляд, собираясь с мыслями и чувствами.

– Я благодарна вам за столь любовную заботу.

Больше она ничего не сказала. На секунду сникла, закрыла глаза, крепко зажмурилась, покачнулась и, собравшись с силами, ушла. Даже не попрощавшись.

Инстинкт требовал броситься за ней, остановить, задать все вопросы, не дававшие мне покоя, но меня удерживал ее страждущий вид – вид мученицы, для которой каждое мое слово было бы ранящей стрелой, колющей шпагой, и поэтому я уговорил себя, что не попрощавшись она оставляла залог на будущую встречу, примерно как мы делаем пометку карандашом в книге, которую читаем, или оставляем засушенный цветок, или загибаем уголок страницы.

Она удалялась нетвердым шагом, дрожа, как лист на ветру, я видел, как она уменьшается, тает, словно во сне, превращается в точку и исчезает за столбами ворот.

Я готов был ждать ее возвращения, к ожиданию мне не привыкать, ибо мы не рождаемся в тот день, когда появляемся на свет, но гораздо раньше: большинство из нас забывает то темное, немотное время, которое проходит от зачатия до первого крика, но немногие, и я в их числе, помещают его в тот миллиметр материи между гиппокампом и амигдалой, где оно продолжает жить, сохраняясь как опыт терпеливого ожидания до появления на свет; в темноте и безмолвии ожидания эта ранняя энграмма формирует характер, приручает и обуздывает его.

Послышавшийся крик вырвал меня из паутины мыслей.

Кто-то громко ругался.

Когда я подошел ближе, то увидел Дездемонта Папаси́деро, который с угрожающим видом кричал приезжему:

– Вы кто такой? Что вы делаете на могиле моей жены? Отвечайте, не то угроблю! – Он схватил человека за плечи.

Приезжий не шевелился, он был так напуган, что даже уронил тетрадь на землю.

– Что вы тут делаете, что вы чирикаете в своей тетради, отвечайте!

– Успокойтесь, Папасидеро, – сказал я, беря его за руки и заставляя ослабить хватку.

– Вы, Мальинверно, не встревайте, я как-нибудь сам разберусь!

– С чем разберетесь? Отпустите его, он ничего дурного не делал, – продолжал я, налегая с большей силой на руки крикуна, казавшиеся стальными тисками.

– По-вашему, ничего дурного? Он стоял у могилы моей жены и что-то записывал. Я-то видел, а теперь желаю знать, кто он и чем занимается, а если он мне не скажет по доброй воле, я из него вышибу мозги!

– Я вам сказал – оставьте его в покое, он работает по моему заданию.

Эти слова возымели действие, я почувствовал под руками, как ослабляется хватка амбала, он отпускает руки и сверлит меня глазами.

– Что вы сказали?

Приезжий опомнился, краски вернулись ему на лицо, он заправил рубашку, поднял тетрадку и сунул ее в задний карман брюк.

– Этот человек работает по заданию мэрии. Мы проводим перепись захоронений для расширения площади, его задача – обойти все кладбище и записать необходимую нам информацию. Он работает для жителей города, а вы собираетесь вышибить ему мозги!

– Вы всерьез? – спросил он тоном, в котором не было и намека на былую разъяренность.

– Молитесь богам, чтобы он не накатал на вас жалобу! – добавил я, чтобы раз и навсегда закрыть вопрос, и это сработало.

– Прошу извинить меня, синьор, когда я увидел вас у могилы жены, взыграла ревность… Судите сами, до чего она была красива!

– Ничего страшного, – сказал приезжий.

– Мы вас покидаем, Папасидеро, у нас еще масса работы на сегодня.

Я по-свойски взял приезжего под руку, и мы удалились.

Он всю дорогу меня благодарил. Дойдя до подсобки, я предложил ему выпить, мне казалось, он еще не пришел в себя.

– С большим удовольствием! – сказал он, входя вслед за мною.

– Присаживайтесь, из напитков у меня только вода.

Я взял бутылку воды, наполнил два стакана и сел рядом с ним.

Он выпил залпом воду.

– Еще раз премного благодарен, – сказал он. – Да, задал он мне встряску! Не подойди вы в ту минуту…

– Я предупреждал вас об осторожности. К счастью, на этот раз обошлось.

– Ловко вы придумали насчет переписи! Вы прямо мастер сочинять истории, – сказал он, приподнимаясь со стула, чтобы вынуть из кармана мешавшую ему тетрадь.

– А вы в каком деле мастер? Если вы не художник, то чем занимаетесь? Слушаете звуки – и все? – спросил я, косясь на тетрадку.

Приезжий опустил глаза, и я представил, как он взвешивает «за» и «против». С одной стороны, сохранить все в тайне, с другой – ответить неблагодарностью за оказанную услугу и, главное, за доверие.

И вдруг неожиданно протянул мне тетрадь.

– Взгляните сами.

Я ожидал увидеть портреты, рисунки, самое большее – стихи, рассказы, отрывки из дневника, но обнаружил самое минимальное – указание времени, температуры воздуха, наличие или отсутствие ветра, краткое описание места и ряд непонятных мне аббревиатур.

– Тут нет ничего особенного, – сказал я, возвращая ему тетрадь.

– А вы чего ожидали?

– Я уже говорил, я думал, что вы – художник, поэт, последователь кладбищенской поэзии, Фосколо, для лучшего понимания, ищущий на кладбищах вдохновения под музыку, которую вы слушаете, вернее, под звуки, как вы сами сказали…

– Вы не представляете, друг мой, какими и сколькими звуками наполнен мир. В эту минуту, когда нам кажется, вокруг стоит тишина, на самом деле нас окружают сотни звуков, которые мы не в состоянии услышать.

Он посмотрел на часы.

– Мне пора, иначе пропущу автобус.

Он поднялся, пожал мне руку и снова поблагодарил.

– Мы все говорим да говорим, но вы мне так и не сказали, чем занимаетесь.

– Скажу, всему свой час, и тогда, друг мой, вы все поймете… – сказал он и, выходя, задал мне вопрос:

– Вы ухаживаете за мертвыми, вы верите им?

20

Между двумя точками можно провести одну и только одну линию.

В поисках хоть какой-нибудь зацепки, которая вывела бы меня к установлению личности Эммы, я обшарил все уголки покойницкой и склада, просматривая все обрывки бумаги, завалящие документы, но ни один из них ее не касался.

В ящичке для инструментов под одной из копий плана кладбища и прочих бумаг я обнаружил старую топографическую карту Тимпамары и относящихся к ней территорий, составленную, судя по чернильным пометкам, во время расширения кладбища в сторону юга.

Мне казалось, что рассматривая ее, я будто открываю новый для себя город, совершенно не похожий на тот, по которому мы колесим ежедневно, и подумал, что было бы неплохо время от времени смотреть на географические карты мест нашего обитания.

Поискал на ней основные точки моего существования, кладбище и библиотеку, чтобы посмотреть, как они выглядели с высоты, рассмотреть их форму, окружающую их паутину переулков, маршрут моего перемещения между ними.

Между двумя точками можно провести одну и только одну линию: это было одно из немногих правил математики, которые я помнил наизусть со школьной скамьи, запоминающихся тем, что являются абсолютной и, в этом смысле, пугающей истиной. Я представил линию, объединявшую те две точки, как линию жизни, как линию судьбы, начертанную на ладони.

Немного дальше, в западной части города, находился комбинат по переработке макулатуры: если бы я проложил прямую между двумя своими основными точками, то он оказался бы на ней. Это топографическое совпадение показалось мне пророчеством, предсказанием, чародейством. На самом деле библиотека появилась позже, посередине между местом, где заканчивалась жизнь книг, и тем, где заканчивалась жизнь смертных, словно она была перевертышем: она помогала выжить, сохраняя и тех, и других.

Среди этих трех точек моя жизнь с виду разворачивалась между кладбищем и библиотекой, но это, однако, не так: я, Астольфо Мальинверно, обязан перерабатывающему комбинату своей жизнью и, значит, я тоже ему принадлежал.

Мой отец работал на этом предприятии, на складировании макулатуры: он указывал грузовикам с полными кузовами бумаги, у которой свалки им разгружаться, руководил первым этапом переработки: подачей утильсырья на ленточный конвейер, по которому оно поступало в цех, где другие рабочие занимались его сортировкой.

Мальчишкой я приходил к нему на работу и помню – он всегда стоял на вершине бумажной горы: я старался пробыть с ним как можно дольше, а когда он отправлял меня обратно, то давал с собой страницу для мамы, которую я прочитывал по дороге домой, и всегда там были стихи или рассказы про любовь. Их жизнь тоже казалась позаимствованной из книги, потому что благодаря тайному сговору между «Неистовым Орландо» и засохшим дубом моя мать влюбилась в моего отца Вито Мальинверно.

Она собралась в деревню Дзиофро́ в простой крестьянской одежде. Вдруг слышит, кто-то стонет, и видит – это Вито Мальинверно, сын донны Розарии Капистра́но, который от боли катается по земле, рядом с ним лестница, большая дубовая ветка и механическая пила.

Когда Катена увидела пострадавшего, она почувствовала в груди как бы призыв к милосердию, тронувший ее сердце, подбежала со словами:

– Вы поранились? Можно я вам помогу?

Но он продолжал кататься по земле и стонать.

Тогда она наклонилась, положила его руку на шею, помогла ему подняться и усадила на валун.

Увидела его окровавленную руку. Осмотрелась вокруг, набрала пучок тысячелистника и приложила к ране, чтобы остановить кровотечение.

– Эта трава останавливает кровь, скоро увидите.

Глаза их впервые встретились, и Катене на миг показалось невероятным, будто она – Анджелика, пришедшая на помощь раненому Медо́ро, и в это же время влюбляется в него, она даже оглянулась, не едет ли там всадник на лошади.

Она испытала дежавю: когда много лет назад она читала и перечитывала эту сцену, то вскидывала в небо глаза и думала про себя: ах, если бы так случилось со мной, и в ту же минуту подумала, что именно так с ней и случилось, Вито был красив, как Медоро, и она пожелала, чтобы Амур пронзил его своей стрелой.

Когда, благодаря чудотворной силе целебных трав, рана его затянулась, молодой человек увидел, что из кармана фартука девушки выглядывает книжка.

– Вы любите читать?

Девушка кивнула.

– Отчего бы тогда вам время от времени не приходить на комбинат? Я там работаю и могу снабжать вас книгами.

Через неделю Катена с подругами прогуливалась в районе бумажной фабрики, она не решалась явиться самостоятельно к Вито и надеялась, что он ее увидит и сам позовет. Так и случилось.

Она мне рассказывала, что когда впервые туда вошла, то, видя горы бумаги, которые могли быть романами, журналами, историями, громоздившимися друг на друге, у нее от восторга закружилась голова. Вито провел ее на открытую веранду:

– Эти книги я отобрал для тебя, – сказал он, показывая на небольшую железную этажерку. – Бери любую, а когда прочтешь, приходи за другой, а когда и ее прочтешь, приходи за следующей, а я прослежу, чтобы они не кончались. Каждый раз по книге, так я буду уверен, что ты вернешься.

Это было признанием в любви, которое Катене показалось цитатой из романа великого писателя. В тот день она унесла с собой «Трагедии» Шекспира, в которых не доставало двух последних актов «Троила и Крессиды».

После четырнадцатой книги Вито попросил руки Катены у моих бабушки и дедушки.

После двадцать седьмой книги они впервые предались любви, ночью, при полной луне, на ложе, убранном томами классиков, вывезенных днем из классической гимназии. Они возлежали на полном собрании сочинений Сенеки, вместо подушки у нее под головой покоился «Симпозиум» Платона, а в минуты высшего наслаждения она сжимала пальцами «Оды» Катулла и «Цинтию» Проперция.

После сорок второй книги они поженились.

Я грелся на солнышке, прислонившись к стене покойницкой, когда подошел Публийовидий Джера́че с желтым конвертом в руке. Поздоровался и спросил, нет ли у меня отвертки.

Я достал ее из ящика для инструментов.

– Принес фотографию своего друга Марчелло, надо приладить ее к памятнику.

– Хотите, могу помочь.

Мы дошли до могилы, я отвинтил боковые шурупы и снял металлическую рамку. Публийовидий вынул из конверта фотографию и приложил к стеклу, проверяя, подходит ли по размерам. Привинтив рамку, я взглянул на фотоснимок и сильно удивился: Марчелло был изображен в обнимку с молодой японкой в свадебном платье. В голубом фоне и слишком выбеленном платье узнавалась художественная рука Марфаро.

Публийовидий заметил мое удивление и то ли чтобы меня отблагодарить, то ли чтобы поделиться историей, делавшей честь его другу, рассказал мне историю о приключении, связанную с этим снимком.

Марчелло Сориа́но был знаменитым архитектором, уроженцем Тимпамары, преподавал в университете Реджо-Калабрии. Он прославился проектированием мостов, потому что, как он говорил, ему нравилось связывать то, что природа разъединила. Весной 1964 года за счет университета он отправился в научную командировку в Японию.

Стоял сезон цветения деревьев. Он прибыл на остров Кюсю, где через реку Тикуго переброшен прекрасный подъемный мост, который он должен был изучить. И здесь в налаженной жизни Марчелло, давно женатого по любви, неожиданно наступил перелом.

Однажды он в одиночестве шел по городскому парку, под облаками цветущей вишни. Там праздновали свадьбу. Его внимание привлекли молодожены, странная пара: невеста-красавица в белом платье и жених-образина, настоящий yokai bakemono[13]. Он ржал, как лошадь, а на лице девушки лежала печать грусти, которую не в силах были скрыть даже блески «золотой хукудзы»[14].

Марчелло, восприимчивый к знакам грусти, рассеянной по земле, смотрел на невесту, как на догорающую свечу. Он представлял богатого урода, бравшего в жены красавицу, чьи родители были бедны, и пока он размышлял о старушке-матери, объяснявшей дочери неизбежность этого брака, жених жестом руки подозвал его подойти.

Сориано приостановился, огляделся вокруг, кроме него, никого рядом не было: значит, звали именно его. Он приблизился, девушка тем временем опустила глаза. Жених, продолжая смеяться, взял его под руку, как близкого родственника, и подвел к гостям. Не доходя метра два, он отпустил его и велел приблизиться к своей невесте, подозвал фотографа и движением пальцев показал Марчелло, что это для фотоснимка: он просил его сняться с невестой, чтобы показывать друзьям как итальянскую реликвию. Невеста не решалась поднять глаза, она словно извинялась, подчиняясь дурацкому капризу, как подчинялась своей судьбе, растоптанной, как цветок вишни, лакированной туфлей богатого дурака. Жених подтолкнул его к ней и отошел, наблюдая, как фотограф наводит фокус. Тут подоспел еще один из гостей с «Полароидом».

Марчелло не знал, что делать. Он не хотел показаться неучтивым, но, самое главное, не хотел унизить девушку, которая тем временем приблизилась к нему, следуя грубым понуканиям жениха. В ту минуту их взгляды впервые встретились, словно в свете, льющемся из-за алтарного образа. Для Марчелло это был запоминающийся миг. Он никогда еще не видел столь кроткого и невыносимо грустного взгляда, а тело ее казалось легким, как пушинка, – сядь она на ветку вишни, та бы под ней не прогнулась. Он тоже опустил глаза, а когда их поднял, девушка ему улыбнулась – улыбка ее казалась последним призывом тонущего человека. Он тоже улыбнулся в ответ. На нем был темно-синий костюм, вполне подобающий для свадьбы. Девушка взяла его под руку, и Марчелло почувствовал, как волна притяжения прошла сквозь его мышцы, кости и кровь.

Жених-японец что-то сказал: девушка прижалась боком к итальянцу, который, повинуясь внезапно вспыхнувшему желанию, обнял ее за талию и положил ладонь на ее лобок. Послышались щелчки фотографа. В ту минуту Марчелло испытал неизвестное ему дотоле чувство, которое не испытывал даже в день своей женитьбы: странно сказать, но он почувствовал, будто это и вправду день его свадьбы, будто две противоположные части света сошлись и появилась новая человеческая монада. Он не хотел от нее отрываться, и она позволила ему держать ладонь на интимном месте сверх приличия долго, словно это было последнее прикосновение счастья, которое дарила ей жизнь. Будь их воля, они стояли бы, прижавшись друг к другу, вечность.

Когда жених их разъединил и, схватив ее за руку, направился к гостям, Марчелло почувствовал себя нагим – у него грубо отняли лучшую его часть. Ему хотелось ее остановить, но она, как во сне, удалялась. Он слегка уже ощущал себя вдовцом, не знавшим до тех пор любви. Да, мы, увы, так устроены, полагаемся на свой опыт и думаем, будто всю жизнь знали, что такое любовь, дружба, боль, давали этим чувствам названия, которые мы слышали, читали, которые воображали себе, но вдруг происходит нечто, говорящее нам, что это суть пустые слова; то, что мы называли любовью или болью, было лишь промежуточными ступенями, и мы удивляемся жизни, искаженной словами, и после долгих лет мистификации осознаем, что ничего из называемого этими словами мы так и не прожили.

В то короткое мгновение, когда оторвавшийся с ветки цветок кружился в воздухе, Марчелло понял – то, что он называл любовью всей своей жизни, любовью не было, и когда он увидел удаляющийся свадебный кортеж, то почувствовал, что увязает в черной липкой жиже. Потеряв цветок, он впервые почувствовал одновременно счастье любви и боль потери.

От группы гостей отошел человек с «Полароидом», приблизился к нему и протянул фотографию. Архитектор посмотрел на нее, это было реальное отражение произошедшего. Он держал снимок благоговейно, как реликвию, в то время как единственная любимая им женщина шла навстречу своей судьбе – судьбе растоптанного цветка, а сквозь ветки вишен лил озаряющий свет, и крылья разводного моста поднимались. На этом снимке была изображена пара влюбленных, празднующих свою свадьбу.

Он посмотрел на поворачивающий за угол кортеж, и в эту минуту невеста оглянулась; в глазах ее была грусть вдовы, недавно потерявшей мужа, она лучезарно ему улыбнулась, словно говоря: прощай, мой обетованный, помни меня навечно, так же поступлю и я. Сердце Марчелло сжалось в комок, он снова взглянул на снимок, а потом бережно положил его во внутренний карман пиджака. Прощай, обетованная моя.

Он наклонился, захватил пригоршню опавших лепестков и пошел своей дорогой.

В дальнейшем он признался своему ближайшему другу, что в тот раз впервые почувствовал себя женатым. А поскольку у любимой должно быть имя, он назвал ее Сакурой, как японскую вишню, под сенью которой они сочетались. Каждый раз, когда он смотрел на фотографию, он был уверен, что Сакура в эту минуту думает о нем, поскольку любить можно по-разному.

С тех пор каждый спроектированный им мост приводил его в состояние грусти, потому что мосты не только объединяют то, что разъединено, но и напоминают, что они – суть иллюзия и что мы – лишь плавающие острова в океане.

Марчелло умер от болезни сердца через год после жены. Перед смертью он признался другу, что хотел бы, чтобы эта фотография была на его надгробии вместе с закупоренной вазой, в которой хранились засушенные им цветки сакуры.

Публийовидий Джераче рассказал мне эту историю в общих чертах, подробности добавил я. Это мой извечный порок – воображать людей, придумывать истории и перекладывать их в слова, хотя я уверен, что Марчелло именно так и думал: мы не более, чем плавающие острова.

Я осмотрелся вокруг, и это ощущение окрепло: все могилы находятся порознь, но объединяет их какой-нибудь незначительный пустяк – лепестки цветов, которые ветер переносит с одного надгробия на другое, бабочки, садящиеся где придется, ручеек воды, вытекающий из разбитой вазы и стремящийся к соседней могиле, словно природа создает мосты, прядет нити связей, пунктиром намечает пути.

Марчелло и его японская суженая были двумя противоположными точками земли, между которыми пролегла одна и только одна прямая линия.

21

Уже долгое время в Тимпамаре не упало и капли воды. Земля сохла и трескалась, вода из фонтанов текла жидкими струйками, зелень лугов и садов поблекла, местами пожухла.

В баре и на улицах только и говорили, что если так будет продолжаться и дальше, то наступит конец земле, животным и людям.

Живые изгороди, клумбы, кустарники на кладбище могли засохнуть, поэтому я каждое утро занимался их поливкой. Если не дотягивался шланг, то я с помощью Илии наполнял бидоны и отвозил на тачке. Казалось, это война со временем, иногда вода испарялась прямо на глазах, и стебли уступали неодолимой силе солнца.

Каждый вечер жители Тимпамары смотрели в небо, пытаясь угадать в его разводах, есть ли намек на дождь.

Никто из них и подумать не мог, что этот непролившийся дождь сыграет роковую роль в судьбе механика Федора Диаманте.

Накануне он подарил себе мотоцикл, в день своего двадцатисемилетия, девять лет копил деньги; он оседлал его в позе Марлона Брандо, и невеста сделала фотографию, после этого он проехал маленький круг между набережной Пьяно и площадью, а на следующий день собрался преодолеть на максимальной скорости все три километра прямой дороги, которая ведет за пределы города.

Эта прямая дорога небезопасна: на каждом буке, растущем на ее обочине, была прикреплена фотография погибшего здесь в аварии, ибо прямой эта дорога была только по названию, она была обманчиво коварна, издалека казалась совершенно прямой и невольно возникала охота промчаться по ней на головокружительной скорости, хотя здесь могла таиться ловушка, справа и слева к ней примыкали проездные дороги в поля, и в любую минуту оттуда, как разящая стрела, могла выскочить машина или любое другое транспортное средство.

В то утро Федор Диаманте и Николай Чинквефро́нди проснулись почти одновременно, словно удар кузнеца Шатобриана молотом по наковальне был их общим будильником.

Один проснулся в плохом настроении, другой – в отличном.

Плохое настроение Николая объяснялось тем, что накануне вечером он отправился в кровать с надеждой на дождь, который напоит его поля, а встав и поглядев в окно, обнаружил палящее солнце и растрескавшийся асфальт, выматерился в бога душу мать, прости господи, ему до смерти не хотелось загружать цистерны с водой на трактор и ехать поливать пересохшие поля.

Отличное настроение Федора объяснялось тем, что он открыл глаза с горячим нетерпением услышать рев своего металлического коня, и в такой, как этот, солнечный день было бы грехом не осуществить свое желание.

Николай выехал намного раньше его, а Федор не торопился, ему хотелось продлить наслаждение ожиданием; зашел в бар выпить чашечку кофе и сел за стойку и, когда через четверть часа собрался подняться, нерасторопный официант испачкал ему голубую рубашку, которую он отправился застирать в туалет.

Когда Федор уселся на мотоцикл, Николай закончил поливку полей и укладывал пластмассовую цистерну на трактор.

Федор сорвался с места и, как каждое утро перед работой в своей авторемонтной мастерской, зашел поцеловать свою невесту Маргариту. Исполнив ритуал, он не успел сделать и трех шагов, как Маргарита позвала его обратно, чтобы обменяться с ним самым долгим поцелуем.

Федор вложил этот поцелуй в свой шлем, застегнул ремешок и, когда под взглядом возлюбленной Маргариты включил первую скорость, подумал, до чего прекрасна жизнь.

В городской черте он ехал на маленькой скорости, но, выехав за пределы Тимпамары на дорогу, которая кажется прямой, прибавил газу и полетел, как в свободном падении.

Он летел на такой скорости, что козырек его шлема в мгновение ока оказался усеян мошкарой, одна мошка отвлекла его, на мгновение ему даже показалось, что брызнула кровь. Он на миг отвлекся и не увидел трактор Николая, который, подавшись вперед, смотрел то направо, то налево и не видел впереди никакого препятствия.

Когда две железяки столкнулись и мотоцикл превратился в лепешку, хорошее и плохое настроение поменялись местами.

Так погиб молодой Федор, по причине непролившегося дождя, заставившего Николая выехать спозаранку в поля, из-за долгого, повторяющегося поцелуя, нерасторопного официанта, капли кофе, пролившейся на рубашку, окровавленной мошки, наверное, комара, и кто скажет, знал ли Федор, что мошкара – это самые быстрые из всех летающих насекомых, например, мокрецы производят тысячу взмахов крыльями в секунду, – тысячу в секунду, – так что, глядя на них, кажется, будто они неподвижны, и когда Николай подошел, то увидел, что голова Федора лежит на краю дороги, что он мертв и столь красивый, что казался живым.

На следующий день вся Тимпамара собралась на отпевание.

Я вывесил на двери библиотеки объявление и тоже пошел туда. Там я снова увидел черного пса; он вошел в церковь с похоронной процессией и улегся, свернувшись в клубочек, у катафалка с гробом; никто его не прогонял. Где он находился между одним отпеванием и другим, никому не известно. Он стал принадлежностью похоронной церемонии Тимпамары, и кому-то даже в голову пришло дать ему кличку. Придумал ее Сергей Чессанити, работавший на комбинате и собиравший русские книги, рассказы, романы и вообще все русское, поскольку был сыном простого солдата, отправленного в Россию с Итальянским экспедиционным корпусом под командованием генерала Франческо Дзингалеса и пропавшего без вести, может, погибшего при осаде Петриковки.

Когда он увидел пса, то сказал друзьям, пришедшим на похороны и сидевшим на ступеньках церковной лестницы, гляди-ка ты, Каштанка явилась, которую он произнес, как прочитал в названии: Качтанка, и это слово, неизвестное многим, понравилось всем, ибо что, в сущности, должны делать слова, как не нравиться, даже если ничего не значат.

С тех пор черного пса стали называть этим именем, некоторые коверкали его, и за исключением небольшой части злоязычников, пытавшихся распускать слухи, будто это пес от дьявола и влечет за собою смерть, все жители Тимпамары стали обходиться с ним, как со своим ближним.

Он улегся под гробом Федора Диаманте, а Маргарита в окружении подруг билась в истерике.

Когда в последнюю минуту Марфаро стал закрывать крышку гроба и лицо Федора исчезло навеки, Маргарита вскрикнула и лишилась чувств.

Я видел и раньше, как близкие теряют сознание в последнюю минуту, когда захлопывается крышка гроба. Это было не в первый раз, но доселе матери и отцы оплакивали своего ребенка, и когда они теряли сознание, это как бы скрепляло печатью перевернувшийся порядок мер и свидетельствовало о нарушенном порядке цифр и правил, и мне казалось естественным, когда это происходит при похоронах сына, но чтобы лишалась чувств невеста, – такое я видел впервые, ведь их не связывало кровное родство, а всего лишь сердечные узы. Дело в том, что я не верил, будто все пары в Тимпамаре, которые уже поженились или еще гуляли, взявшись за руки, и рожали детей, что все они по-настоящему влюблены друг в друга, ибо часто верх берет обычай, страх одиночества, нужда приноравливаться, ибо, как говорится, голодный и от камня откусит. А потом, мужчины до того тюфяки, что порой хватаются за первую встречную юбку и считают себя состоявшимися людьми.

Настоящие любовные романы бывают только в книгах, думалось мне, либо их можно воображать, что примерно одно и то же, и они должны оставаться нетленными, как святые реликвии в усыпальницах, как любовь Дон Кихота к Дульсинее, как любовь Вертера, Ортиса, как моя любовь к Эмме. А Маргарита лишилась чувств и ее вывели, в то время как гроб суженого перенесли в кладбищенскую покойницкую перед днем погребения.

Любовь людей, которых я встречал ежедневно, казалась мне лишь возвышенной формой приспособления, безобидной добродетелью хамелеонов, но Маргарита лишилась чувств, доказав, что среди бесконечных комбинаций сердец какая-то складывалась и работала, ибо и постороннего, не связанного кровными узами, иногда можно любить как родного, как сына, естественно и вечно.

В ту ночь я спал мало и плохо. Слезы Маргариты меня сразили, вдобавок в ту ночь дул сумасшедший ветер, словно протестуя против невзгод людей.

Ни чтение меня не отвлекло, и даже понимающий взгляд Эммы не успокаивал. Несколько раз я вставал с кровати выпить воды, сходить в туалет, проверить, надежно ли заперты окна.

Казалось, что сирокко в паре с западным ветром сотрясают не только деревья, но и что-то как будто во мне – я не мог понять, что меня беспокоит.

Легче не становилось, я вернулся в постель, погасил свет и стал ждать, когда придет сон.

Проснулся ни свет ни заря в том же тревожном состоянии духа, поэтому отправился на кладбище на час раньше.

До ворот все было в порядке, но в покойницкой дверь была распахнута настежь. Может, я забыл ее плотно закрыть, а ветер довершил мою работу?

Я никогда не запираю ее на ключ, чтобы души усопших могли покидать ее, когда им заблагорассудится, но мне бы и в голову не пришло, что ее откроет живая душа.

Рядом с гробом своего суженого на железном столе лежала Маргарита. Я приблизился, правой рукой обнимая гроб, она дышала глубоко и ровно. Я закашлялся от холода, тянувшего с улицы и от металлического стола. У меня не хватило духа ее разбудить, я прикрыл ее покрывалом, сел за столик и стал на нее смотреть. Подумал в ту минуту о себе, о том, как я обнимаю фотографию Эммы, об отчаянии несложившихся судеб.

Минут через десять меня снова обуял кашель, на этот раз сильный, он ее разбудил. Ей понадобилась минута, чтобы прийти в себя, она осмотрелась вокруг, все поняла, поднялась, уселась на краю стола.

В эту минуту наши глаза встретились, она не вздрогнула, увидев меня, напротив, ей все показалось обычным, здесь – ее комната, а я – отец, который пришел будить, пора собираться в школу.

Она встала молча, поцеловала гроб и ушла, не спуская с меня глаз, и я подумал, что никогда еще не видел столь невыносимого, отчаянного взгляда.

В то утро я был как заводной, работал без передышки. Заканчивал мелкие работы, накопившиеся за эти дни: физическая занятость отвлекала меня от мыслей, день проходил быстрей, я не чаял поскорее отправить его в архив.

Я молился всего лишь раз в своей жизни, чтобы остановившееся сердце забилось. Но этого не произошло. С тех пор я не молюсь, потому что если молитва не исполнилась один раз, так и в следующие не исполнится.

Я ни разу не просил о защите, о перемене судьбы, ибо прекрасно знал и знаю, что никто не удлинит мою ногу на два сантиметра, а все, о чем молишься – это о чуде, но чудеса не являются таковыми, если они происходят.

Но иногда проносятся мысли, похожие на молитвы. Когда, например, я увидел фотографию Эммы, то подумал: как жаль, что я не знал ее при жизни.

Возможно, в каждой мысли скрыта молитва, возможно, многие люди не молятся потому, что сами они – молитва, как и деревья, сопротивляющиеся ветру, как стены, не поддающиеся дождю, как дрожь частиц, мигание квазара, молитва – это циркулирующая кровь, вдыхающие воздух легкие, всевидящий глаз: любая форма жизни в ее борьбе за выживание, по сути, является молитвой.

Я формулировал эти мысли, не подозревая, что однажды они могут осуществиться. И вот – пожалуйста – чудо. Это было первое слово, которое я вспомнил, когда увидел Эмму во плоти и крови, стоящей рядом со мной: чудо.

Сейчас я представления не имел, как реагировать. Как надо вести себя после свершившегося чуда? Принимаешь его безоговорочно, как обычное явление жизни, или отвергаешь, как незаслуженный дар? Что означает быть избранными среди неисчислимого множества неизбранных и чувствовать себя мышонком, попавшим в ловушку? Чего ждал от меня тот, кто ставил эксперимент?

Я продолжал называть ее Эммой. Это было ее имя все то время, когда я думал о ней и все больше утверждался в мысли, что под этой цементной плитой никто не захоронен.

Эмма инсценировала свою смерть. Она была несчастливой женой, тяготившейся сожительством с человеком, которого терпеть не могла, но сказать об этом не решалась. Каждый раз, когда муж возвращался домой, она пробовала сказать ему, что это не жизнь, что она погибнет, если не уйдет, она готовилась к этому разговору весь полдень, репетировала перед зеркалом, выбирала слова, выдерживала паузы, контролировала выражение лица, но едва он переступал порог дома, как она сдавалась и переводила разговор на обед, дескать, уже все готово, и за ложкой супа хлебала ложку отчаяния и безнадежности, хотя хватило бы слова даже между первым и вторым блюдом, стоило положить вилку на нетронутую тарелку, посмотреть ему в глаза и безбоязненно все высказать, но есть люди, предпочитающие скорее умереть, чем сказать правду, обманывающие прежде всего самих себя внешним спокойствием, что есть самое неприятное в любом компромиссе. Существуют слова, которые не будут произнесены и под страхом смерти. Но что, в сущности, в этом плохого, бывает, что любовь проходит, и если такое случается, то лучше и проще сразу об этом сказать, ибо с течением времени кажется, что никогда не сможешь признаться, думая о страданиях дражайшей своей половины, но стоит это произнести – и уже на следующий день начинает дышаться легче, набираешь полные легкие кислорода, никаких больше ахов и охов, ибо если свыкаешься со смертью, то к чьему-то отсутствию и подавно привыкнешь.

Но есть люди, предпочитающие исчезнуть, нежели сказать правду. Все что угодно, только чтобы никто не знал. Поэтому однажды утром Эмма, находясь на пределе отчаяния, решила, что наступило время исчезнуть, рассеяться, раствориться в воздухе. Без слов. В тишине и молчании.

Ей надо было как-то умереть. Ей пришла в голову мысль похоронить себя в метафорическом смысле, стереть себя с лица земли и заменить фотографией на цементном памятнике на соседнем кладбище. Потом она уехала далеко-далеко, но спустя несколько лет появилась и принесла себе цветок репейника.

Какой была ее жизнь все эти долгие годы? Вернулась ли она, чтобы остаться, или это был промежуточный этап перед новой миграцией?

Я был уверен, что еще с ней увижусь, и готовился к этой встрече, ибо если любовь и жизнь существуют недалеко друг от друга, то теперь они, несомненно, сблизились.

22

Опасаясь, что она может прийти на кладбище, когда я занят в библиотеке, я придумал маленькую хитрость. У стены кладбища была навалена гора песка, который использовали рабочие. Я засыпал пару ведер в тачку и отвез к могиле Эммы. Высыпал на расчищенную дорожку и разровнял граблями. Получилась гладкая поверхность, на которой остались бы следы, если бы она приходила. Так поступают охотники, выслеживающие дичь.

Мера оказалась бессмысленной, ибо через два дня после того, как я увидел Маргариту на столе в покойницкой, я, собираясь на обед, столкнулся с незнакомкой в калитке.

Она заметила мое волнение, может, потому что я замедлил шаг или покрылся румянцем, но как бы там ни было, она поняла, что я в затруднительном положении.

– Вы уходите? – спросила она совершенно обычным голосом.

– Да, то есть, нет… – отвечал я, запутавшись.

Она стояла передо мной, я смотрел на нее и думал, что молитвы исполняются, а чудеса происходят.

– Так вы уходите?

– Нет, сегодня задержусь подольше.

– Тогда проводите меня, – сказала она, – если угодно.

Всегда трудно идти с кем-то в паре. Мне было тяжело, потому что я старался идти в ногу со смущенной спутницей, которой было тоже тяжело укорачивать шаг, приноравливаясь к моей походке. Но когда я пошел рядом с ней, тяжести как не бывало, она двигалась не торопясь, словно обычной своей походкой, и то, что мы шли с ней слаженно, тоже показалось мне чудом.

– Тут у вас все так ухожено!

– Стараюсь по мере сил.

– Нужно самому быть очень одиноким, чтобы проникнуться одиночеством других.

Я подумал, что она, наверное, за мной наблюдала, знала, что я живу один, что работаю библиотекарем, что у меня нет друзей.

– Вы сказали, что ухаживаете за могилой из сострадания, – продолжала она, – но сострадание – не простое чувство, оно предполагает небезразличие.

Изредка разговаривая, а по большей части молча, ступая неторопливым, синхронным шагом, мы подошли к могиле Эммы.

– А что означает этот песок? – спросила она, заметив ловушку.

– Наверное, рабочие просыпали, – ответил я торопливо.

Она опустила глаза и осмотрела землю, не слишком-то веря моим словам, потом ступила одной ногой на песок, сильно вдавила и убрала ногу. След получился четкий. Она посмотрела мне в глаза.

– Сделаем так, – сказала она, словно разгадав загадку, – отныне, наведываясь, я буду заглядывать к вам, если застану на месте.

– Я здесь всегда по утрам, – ответил я торопливо, – в полдень практически не бываю.

Твердой ногой она сделала следующий шаг и застыла перед фотографией, словно хотела, чтобы следы оставались четкими и нетронутыми.

Невесть почему, я вздумал поступить точно так же. Протянул правую ногу, стараясь не шевелиться, чтобы не топтать песок, затем подтянул левую и, не удержав равновесие, пошатнулся. Эмма заметила и поспешила на помощь, поддержав меня за руку. Нежданное прикосновение, продолжавшееся миг. Одно из тех, вокруг которых вращаются человеческие судьбы. Я оказался рядом с ней.

Мы оба смотрели на фотографию, но сейчас этот портрет не производил на меня прежнего действия, он был от меня далек, обратно пропорционально близости воскресшей Эммы и неукротимого желания смотреть на нее. Они были похожи, как две снежинки, как два лепестка. Я ей об этом сказал.

– Вы поразительно похожи…

Эмма взглянула на фотографию, словно подтверждая мои слова.

– Кажетесь одним и тем же человеком, – подытожил я.

– Возможно, так и есть, кто может сказать с уверенностью, – смиренно ответила она.

Страдание, с каким она смотрела на фотографию, позволяло предположить, что там захоронен кто-то близкий, что опровергало мою гипотезу.

– Вы, наверное, не отсюда?

Она не ответила. Лицо ее стало грустным, и лишь спустя время я заметил, что она плачет; слезы текли по ее щекам, а губы неуловимо двигались, как во время молитвы в церкви, казалось, она разговаривает с фотографией.

Я почувствовал себя лишним и, имей я возможность, ускользнул бы куда-нибудь, но любое мое движение нарушило бы ее сосредоточенность. Она не вытирала слезы, они катились по шее и исчезали за воротничком блузки.

– В прошлый раз, – сказала она неожиданно, не отрывая от фотографии глаз, – вы не закончили то, что начали говорить. Вы сказали, что не только чувство грусти заставляет вас останавливаться у могилы. Что же еще? Эта фотография вам кого-то напоминает?

Я не мог сказать, что влюблен в фотографию:

– Очень близкого человека.

Больше она ничего не спросила. Постояла еще минуту, затем протянула руку и погладила фотографию, а другой рукой, как бы отраженной, прикоснулась к своей щеке. Все свои действия она производила, словно меня там не было или, точнее, я был естественной составляющей частью этой картины.

– Пойдемте!

С той же осторожностью, что и прежде, она постаралась не коснуться следа, почти перепрыгнув через полоску выровненного мною песка. Оказавшись по другую сторону этого магического круга, она протянула мне руку и, в подражание ей, я перепрыгнул.

Направились к выходу.

– Когда вы еще придете?

– Не знаю, но я к вам зайду, а если вас не окажется на месте…

Она подняла упавшую ветку кипариса, едва мы подошли к центральной аллее.

Перед покойницкой, у входа, она заметила железный крюк, подошла и повесила ветку.

– Каждый раз, когда я вас не застану, ветка будет перевернута вниз.

Когда она уходила и я увидел ее со спины, я впал в отчаяние при мысли, что мне снова предстоит мучиться в гипотезах и вопросах, и не сдержался:

– Как вас зовут?

Эмма остановилась, повернулась и посмотрела на меня.

– Кто вы? – продолжал я вопросы.

Лицо ее помрачнело, она прикрыла веки, словно в знак порицания, потом повернулась и с тяжелой душой ушла, даже не попрощавшись.

Она уходила, у меня все сжалось внутри. Есть не хотелось: я взял все необходимое, чтобы собрать песок. Остановился перед песчаным прямоугольником с четкими следами, мои рядом с Эммой, образ нашей близости, и даже если я их смету, мы все равно будем рядом, ибо следы не исчезают, даже если их разносит ветер или смывает вода и они протекают в землю, они просто становятся чем-то другим, двумя рядом растущими листьями, обещанием, облетающим мир.

Ничто, существовавшее хоть секунду, не исчезает бесследно – ни мысли, ни мечты, ни молитвы.

Я сидел за письменным столом в библиотеке, как вдруг на лестнице послышался звук медленных и как бы нерешительных шагов. Справедливость совпадений отошла на задний план, уступив место небывалому удивлению: я видел перед собой того самого человека.

Это был приезжий, который кружил среди могил и которого я спас от рук разъяренного Дездемонта Папасидеро.

Его присутствие как постороннего в библиотеке и как завсегдатая на кладбище немало смутило меня, как если бы места работы и функции наслаивались друг на друга. Он тоже крайне удивился, когда увидел меня, и на миг было даже подумал, что не туда попал.

Он приблизился и учтиво поздоровался.

– Так… вы – библиотекарь?

– Да, добро пожаловать.

Он улыбнулся, покачал головой и сказал:

– Такого я и вправду не ожидал.

– Вы не первый, кто удивляется. Какими судьбами в наших краях?

– Мне нужны были кое-какие книги, и я узнал, что здешняя библиотека отлично укомплектована.

– Скажите, что вас интересует, я с радостью помогу.

Он улыбнулся.

– Похоже, ваша миссия – помогать мне! Короче, мне нужны разные книги…

– Романы?

– Нет. Научные книги.

– Из какой области знаний?

– Математика, естественные науки, религия…

– У нас есть алфавитный каталог по авторам, если нужна конкретная книга. Если просто хотите понять, что есть в этой библиотеке, я покажу вам стеллажи по интересующим вас предметам.

– Отличная мысль.

– Стеллаж слева и полки наверху – математика и естественные науки. Стеллаж напротив и полки над ним – религия.

Он поблагодарил меня и занялся поисками.

Он пробегался по названиям, помогая себе указательным пальцем правой руки, а когда находил что-нибудь интересное, вынимал книгу и пролистывал: в некоторых лишь страницу-другую, на других задерживался подольше. Изредка откладывал книгу в сторону. Не закончив своих занятий, он подошел ко мне.

– Вы выдаете книги на дом приезжим?

– Достаточно иметь документ и заполнить учетную карточку посетителя.

Таким образом, я нежданно-негаданно узнал, что этого человека зовут Исайя Карама́нте.

Он вернулся к стеллажам и пробыл среди них почти до закрытия. Потом подошел со стопкой книг и водрузил их на мой стол.

– Эти я хочу взять. Не верилось, что они мне когда-нибудь попадутся. А тут похоже, как будто меня ожидали.

Неделями я строил предположения об этом человеке, а сейчас он сам передавал мне в руки ключ к своим мыслям и к тому, чем занимается на кладбище.

Я брал каждую книгу и вслух прочитывал названия, которые записывал в книге выдач:

Тебальд Гвадалаши. Прикладная математика и факторы человеческой жизни. Введение в гематрию, аритмоманию, изопсефия. Турин, 1948.

О ментальных и слуховых расстройствах. Исследование доктора Франческо Веральди, Психиатрическая больница г. Джирифалько. Катандзаро, 1950.

Густав Теодор Фехнер. Маленькая книга о жизни после смерти. Издательство «Айзис», 1921.

Витторе Марки. Доказательства существования Бога. Бари, 1935.

Фридрих Юргенсон. Диалоги с потусторонним миром. Турин, 1966.

Жан Мелье́. Завещание, или Мысли и суждения священника Жана Мелье́, кюре приходов Этрепиньи́ и Балев о ряде ошибок и отклонений в поведении и об обращении с людьми, которые ясно и очевидно показывают нелепость и ложность всех богов и всех мировых религий, дабы было оно оглашено его прихожанам после его кончины и использовалось ими и им подобными как свидетельство истины. Венеция, б/г.

Я сложил все эти книги в пакет – целый ящик таких я держу для подобных случаев.

– В любом случае я верю в жизнь после смерти, – сказал я ему вполголоса.

– Я и не сомневался, – ответил он и стал спускаться по лестнице с еще большим трудом, чем поднимался по ней. – В следующий раз, – сказал он на выходе, – у меня для вас будет рассказ.

Оставшись один, я по старой привычке узнавать людей по книгам, которые они читают, попробовал составить себе представление об этом человеке и о том, что он ищет. Нашел значения слов «гематрия», «аритмомания», «изопсефия», попробовал увязать их с другими книгами и понять, есть ли связь между ними и голосами и звуками, о которых он мне говорил.

Я закрыл ставни и с необычным для себя спокойствием отправился запирать кладбище.

Моя обезоруживающая своей простотой и прямолинейностью жизнь вдруг наполнялась загадками, словно за несколько дней я стал одним из многочисленных литературных персонажей, оказывающихся втянутыми в ситуации, превышающие их возможности: воскресшая Эмма, моя самая главная мысль, а теперь и Исайя Караманте, приезжий, блуждавший по кладбищам, вслушиваясь в голоса и отмечая услышанное какими-то закорючками, имевшими отношение к науке, смерти, Богу.

23

Луч света разбудил меня в то утро в дурном настроении. На улице дул ветер и подлая нога болела. Так всегда случалось при перемене погоды. Я промучился всю ночь, обернул ее шерстяным пледом, думал, в тепле обычно легчает, но это не помогло.

Первой мыслью, последышем какого-то сна, стало лицо отца перед маленькой могилой Ноктюрна.

Я согрел молока, позавтракал и отправился на кладбище.

Порой между мыслями и событиями пролегает как будто незаметная связь, потому что перед входом в бар стоял Плутарх Санджине́то и курил сигарету и, едва увидев меня, подошел.

– Привет, как самочувствие, Астольфо?

Он говорил все тем же хриплым голосом, что и в школе, когда мы сидели за одной партой, и он защищал меня от обидчиков и насмешников. Я чем-то пришелся ему, и он был мне симпатичен. После школы он устроился на комбинат, это было видно по тому, что из его кармана торчала сложенная вдвое брошюра. Мы часто с ним встречались в этом месте и задерживались поболтать.

– Вчера завезли целый грузовик книг, по-моему, интересных, зайди, взгляни сам.

– Может, утром зайду, если сумею освободиться, или же после обеда, перед библиотекой.

– Приходи когда хочешь, я работаю целый день.

Как правило, я заходил к ним по пятницам, но в этих случаях делал исключение.

От боли я хромал еще сильней и за тяжелую работу не брался. Утро продолжалось, я ушел в подсобку, положил ногу на табуретку и прикрыл одеялом.

Через полчаса отправился в семейный склеп, взглянуть на фотографию Ноктюрна. Обычно я делал это в дни, когда спозаранку впадал в меланхолию. Каждый раз, когда боль в ноге становилась невыносимой, я думал о нем.

Было время, когда мы оба были живы, находились вместе в материнской утробе, дышали равномерно в унисон.

Объясняя отцу, почему дыхание младенца остановилось, врачи сказали, что он был недоразвит по сравнению со мной, как если бы его развитие остановилось за несколько дней до рождения, материнское тело выбирало, тянуло жребий, и этот жребий выпал ему.

Чем руководствуется Природа, делая свои выборы? Есть какая-нибудь логика в смерти?

Этими вопросами я задавался, когда меня донимала нога и я думал о Ноктюрне и обо всем том, чего я лишен, что унес с собою он, даже два недостающих сантиметра в ноге, и любовь, которой мне никогда не хватало, тоже досталась ему. Возможно, в предродовом существовании, между зачатием и появлением на свет, у каждого из нас был свой близнец, наша противоположность, заключавшая в себе все наши будущие изъяны: сложенные вместе, мы были бы совершенством, но он умирает до нас, и, может, смерть его – это жертвенность, придающая смысл жизни выжившему, его поискам недостающей половины.

Я направился к могиле Эммы. Есть ли логика в любви? Не она ли заменяла моего отсутствующего близнеца, не она ли была человеческим ухищрением, заполняющим врожденную пустоту? Я подумал о сиамских близнецах, о двуликом Янусе, о платоновском андрогине, о единстве и его усеченной половине.

Начиная с загадочного появления ожившей Эммы мои мысли были только о ней. В дни, последовавшие за нашей встречей, я надеялся, что она вернется, но не отчаивался, а думал, что мы можем пересечься на улице, в магазинах, перед выходом из бара.

В библиотеке тоже, когда я слышал чьи-то шаги на лестнице, первая мысль, что это она.

Чтобы выглядеть достойно при встрече, я стал надевать серую рубашку, приходил в ней даже на кладбище и стал пользоваться рабочими рукавицами, чтобы не испачкать руки. Тогда же я начал пользоваться бриллиантином, чтобы волосы во время работы не вставали дыбом.

Если раньше все происходило у ее могилы – мысли, полеты фантазии, учащенное сердцебиение, то теперь достаточно было выйти из дома, чтобы это случилось с удвоенной силой, ибо каждое пересечение параллелей и меридианов могло оказаться избранным местом встречи. Если при приближении к фотографии меня охватывала дрожь, то это была надежда, что, свернув за угол, я встречу Эмму во плоти, в черном, в знак уважения к своей видимости.

Домой я вернулся на полчаса раньше, наскоро пообедал, сел на диван, ногу положил на стул и на больное место – грелку. Незаметно заснул, примерно на час.

После сна боль стала меньше, поэтому я отправился на комбинат, посмотреть на привезенные книги.

Ворота у них всегда были открыты. Я вошел, огляделся по сторонам в поисках своего друга Плутарха Санджинето, спросил у проходящего мимо рабочего.

– Он в прессовальне. Я как раз туда, могу кликнуть.

Плутарх появился через несколько минут.

– Пошли, посмотришь.

Он был прав, отменная свалка, много книг в приличном состоянии, обидно представить, что вскоре они попадут на конвейер и превратятся в кашу.

– Сколько можно взять?

Он принес два джутовых мешка.

– Складывай в них все, что сочтешь нужным, потом я отволоку под навес, а после этого притащу в библиотеку.

Выбрать было нелегко: я отбрасывал книги, уже имевшиеся у нас, и останавливался на не известных мне названиях и авторах, которых никогда не читал. Будь моя воля, я бы торчал здесь до вечера.

Когда оба мешка были наполнены, я позвал Плутарха, который отнес их в надежное место, под навес перед складом. Спросил, не найдется ли у него пакет, и отобрал с десяток книг, чтобы унести их с собой: несмотря на досаждавшую мне ногу, с пустыми руками я вернуться не мог. Я уже уходил, когда увидел рабочего, взобравшегося на автокар и вилами скидывавшего на конвейерную ленту груды этих книг. Я наблюдал, как стальные когти впиваются в бумагу, как книги превращаются в макулатуру, покорно устремляясь к уничтожению, и мир показался мне величайшей несправедливостью.

Мне известна финальная часть этой депортации. С конвейера книги попадают в огромные чаны на колесах; когда один наполняется, подается другой. Полный чан проезжает несколько метров и сбрасывает свое содержимое под пресс. Через мгновение пресс глухо падает и получается бумажный куб. Безымянный. Угнетающий.

Так умирали книги – мучительно и внезапно, как в автомобильной аварии или от разрыва сердца.

Я вышел, глухой стук пресса звучал в голове, а в глазах возникали книги, утешавшие, помогавшие, развлекавшие, ставшие инертной материей.

С этими ощущениями я провел остаток дня в библиотеке. Водрузил принесенную стопку книг на стол и принялся их рассматривать перед тем, как взяться за каталогизацию и расстановку по стеллажам. Не все из отобранных изданий были в хорошем состоянии.

В каталоге городской библиотеки Тимпамары существует указательный номер, которого нет нигде. Книги, которые я приносил с комбината, часто находятся в плачевном состоянии – без обложки, с испачканными, разорванными или недостающими страницами, но их все равно стоило сохранить, особенно редкие издания. К их каталожному номеру я добавлял аббревиатуру ДЕФ, указывавшую, что в книге имеются повреждения. Они хранились на отдельной полке. Книги здесь не выбрасывают. Об этом свидетельствовали разрозненные страницы, которые подбирали и хранили рабочие комбината. Я правильно поступил, применив на практике их опыт, в противном случае лишил бы себя возможности увидеть то, что вряд ли попало бы мне в руки.

Четвертая из отобранных в тот день книг была издана в девятнадцатом веке: «Трактат о науке и искусстве акушерства» Антуана Дюже́, – ее я взял, потому что нечасто попадаются книги позапрошлого века, но также и потому, что она была снабжена прекрасными иллюстрациями. Должно быть, она долго мокла под водой – половина страниц, включая обложку, были влажными и выцветшими. Это была седьмая по счету книга девятнадцатого века из хранившихся в библиотеке, но не это представляло ее ценность в моих глазах, а иллюстрация на сто двадцать первой странице, на которую я натолкнулся случайно.

Два близнеца в материнском лоне.

Тут был ряд репродукций поз, которые близнецы принимают внутри плаценты: сближаются, лежат валетом, поворачиваются друг к другу спиной, но среди всех прочих положений одно особенно привлекло мое внимание.

Подпись под ним гласила: «Положение объятия».

Нежность необыкновенная: один братец обнимал другого за шею и прижимался к нему щекой, глаза обоих закрыты.

Обезоруживающе. Одно маленькое существо своим телом защищало себе подобного, словно говоря: ты не волнуйся, братишка, я не дам тебя в обиду за пределами этого мира, который есть и останется нашим. Но чтобы защитить, он должен был родиться первым.

Чтобы защитить меня, Ноктюрн заключил сделку со смертью. Как на иллюстрации, за минуту до того как я с ним распростился навечно, он обнимал меня, как бы говоря: живи ты, а я как-нибудь обойдусь.

На этой картинке были он и я. Наша предродовая фотография. Я сделал то, чего раньше и не подумал бы сделать: взял железную линейку и по ней оторвал страницу. То, что книга была повреждена, облегчало чувство моей вины.

На улице, возле фонтана, рыли землю для укладки труб. Оглушающий стук отбойного молотка вызвал в памяти грохот пресса.

Я закрыл окна.

Посмотрел на заплесневевшие книги, которые поместил сюда в первые дни работы в библиотеке, опасаясь, что плесень перекинется на другие издания. Я их спас от печальной участи на комбинате.

За истекшие годы они пришли в полную негодность. Но и они заслуживали справедливой смерти.

Их достойные похороны не изменили бы судьбу человечества, не остановили бы процесс распада, но зато в моих глазах восстановили бы равновесие в мире.

Я надумал хоронить их по очереди. Первые уложил в коробку. Их оказалось двадцать семь штук. От них исходил неприятный и острый запах прелой бумаги, который я чувствовал, даже вернувшись домой.

Я порылся в ящике, где держал старые рамы и картины, в поисках чего-нибудь походящего для иллюстрации близнецов.

Нашел два необрамленных стекла того же размера. Поместил между ними картинку и поставил на прикроватную тумбочку.

Мой близнец, он меня обнимает и хранит.

Все, чего мне не хватает – двух сантиметров ноги, храбрости и любви, – унесено Ноктюрном.

Взамен он оставил мне жизнь.

24

Судьба их была решена: они будут похоронены, как люди. С первой же минуты пробуждения я думал, какой уголок на кладбище им отвести.

Пришел на погост с девятью из двадцати семи непоправимо изъеденных плесенью книг. Принес их в полиэтиленовом пакете: тащить всю коробку было тяжело. Ночью боль в ноге поутихла, поэтому я старался не усердствовать.

Оставил в подсобке пакет, а сам пошел на разведку. Место не должно бросаться в глаза, где-нибудь в отдалении, и минут через двадцать, кажется, нашел то, что годилось. Участок земли, огороженный цементными блоками, по периметру которого вбиты железные столбы, с них свисали остатки позеленевшей металлической сетки. Ровные параллельные борозды не оставляли сомнений в его назначении. Тот, кто разбил здесь грядки, правильно придумал. Две из четырех сторон огорода заслоняли задние стены семейных склепов, вход в которые был с другой стороны. Чтобы увидеть это место, к нему надо было специально идти.

Я вернулся в подсобку. Там лежал рулон металлической сетки, скорее всего, остаток той, что использовалась в обнаруженном мною месте. Рулон, моток проволоки и плоскогубцы уложил в тачку. Снял старую сетку и натянул новую. Высота – полтора метра, вполне достаточно. Обнес с двух сторон, оставив узкий проход на участок возле кладбищенской стены. Остаток сетки отвез в подсобку, поставил на место. Там, в углу, где я держал инструменты, обнаружил ведро для штукатурки, в нем лежали зеленые пластмассовые таблички с названиями растений. Когда я их впервые увидел, то не понял, для чего они нужны на кладбище. Сейчас, в свете моей идеи, они наполнялись смыслом. Я представил загадочного огородника, высаживающего ростки и устанавливающего таблички, чтобы помнить, где заканчивается савойская капуста и начинается клубника на унавоженной человеком земле.

Тут таблички и пригодились. Я положил их в тачку вместе с картонными листами, взял черный фломастер, тяпку, пакет с книгами и вернулся на свой огород.

Решил начать с левого угла, следуя по ходу бороздок. Вырыл лунку, положил в нее первую книгу и засыпал землей. Разрезал картон по размерам табличек и написал название книги: Бруно Чиконьяни. Сорокопут. Изд-во Мондадори, 1943. Приклеил картонку к табличке с названием какого-то растения и воткнул в землю, где лежала покойница. Вырыл еще восемь лунок такого же типа на расстоянии тридцати сантиметров одна от другой и похоронил оставшиеся книги. Подписал картонки с соответствующими названиями, начиная с Альфредо Панцини. Джельсомино, шут короля. Изд-во Мондадори, 1931 и заканчивая Франческо Дзакконе. Моя родная земля, 1956, и установил их на могилах.

Закончив, я окинул взглядом свою работу и остался доволен: книги, захороненные как люди, как брошенные в землю семена, возможно, дадут всходы, и вырастут новые породы растений, со словами вместо листьев и пробелами между ними.

На картонном листе написал большими буквами «КЛАДБИЩЕ КНИГ» и вывесил его на стене семейного склепа, видимой только мне.

Этот уголок не изменит судьбы человечества, не победит неумолимость времени, но добавит миру крупицу справедливости.

Маргарита пришла с мраморщиком через неделю после похорон. Они поговорили, потом он ушел.

Позже я подошел к могиле Федора, но ее не застал. А минутой позже увидел ее у надгробия Марчелло Сориано. Этого я не ожидал. Приблизился. Она рассматривала фотографию на памятнике. Увидела меня краем глаза:

– Эта невеста – красавица, не правда ли?

– Согласен.

– Похоже, она похоронена в свадебном платье.

– Здесь похоронен только он.

Я рассказал ей вкратце историю.

– Странная штука жизнь. Двое незнакомцев женятся, в то время как я…

На глаза ее накатились слезы, но она сдержалась.

– А глядя на фотографию, можно сказать, что они похоронены вместе.

– Здесь есть несколько могил, где захоронены оба супруга.

– Таким и должен быть конец настоящей любви – оставаться вместе и после жизни, и даже умереть в одну и ту же минуту.

Вся боль мира звучала в ее словах.

– Кто знает, возможно, так и случилось, невеста умерла в ту же минуту, что и Марчелло.

– Наверняка, – ответила она убежденно. Возможно, мы не ошибались: все, чего мы не знаем и никогда не узнаем, мы можем только представить согласно собственным меркам.

Она вынула из сумочки фотографию и показала. Федор оседлал свой только что купленный мотоцикл, широко улыбался и ни о чем не ведал.

– Красавец, правда?

Я почувствовал ее горе, не отступившее ни на сантиметр, напротив, возраставшее с каждым днем.

– Собиралась повесить ее на памятник, договорилась с мраморщиком, но сейчас… – она прервалась и вновь посмотрела на снимок Марчелло и Сакуры. – Мне бы хотелось, чтобы и у него была такая… только я не в свадебном платье…

Я прикоснулся к ее плечу.

– Могу я говорить с вами откровенно? – спросила она.

– Конечно.

– Два дня ни о чем не думаю, как увидела эту фотографию…

Я кивнул, подбодряя ее.

– Правда, что капитанам кораблей разрешено сочетать браком?

– Да, насколько мне известно… – ответил я, растерявшись.

– Я читала, что актеры и даже простые граждане могут проводить брачные церемонии, достаточно надеть на себя трехцветную ленту[15].

Я утвердительно кивнул.

– Тогда и вы можете, как капитан, потому что это кладбище – ваш корабль, корабль мертвых. Значит, и вам разрешено.

Я опешил. Я занимаюсь сочетанием браков, причем не простых, а между живыми и мертвыми. Решил, что это розыгрыш, но выражение лица Маргариты отметало сомнения. Я не знал, что ответить, и поэтому, не раздумывая, чтобы выгадать время, сказал:

– В моем регламенте не говорится о таких полномочиях.

– В регламенте жизни тоже не говорится, что человек живет до двадцати семи лет!

Как если бы в моем бумажном небе пробили брешь. В сущности, для чего нужны все эти регламенты, ограничивающие действия свободных людей и создающие иллюзии их дисциплинированности, когда сами же люди пишут законы для людей, и тогда почему одно записанное правило ценней другого, не записанного вовсе? Почему слово Хаммурапи значило больше, чем слово его подчиненного? И почему, если отец три раза подряд продавал сына, он терял patria potestas?[16] Почему именно три раза, а не два или четыре? И что вообще это за закон, разрешающий отцу продавать сына? Неужели и впрямь правила и законы имеют какую-то ценность?

Если бы, допустим, первый составитель «Положения о порядке эксплуатации и содержания кладбища» был влюблен в скоропостижно скончавшуюся женщину, на которой собирался жениться, то в статье сто сорок шестой он наверняка бы написал:

Как командир корабля, хранитель кладбища обладает полномочиями совершать бракосочетания между живыми и мертвыми.

Если бы в душе он был бюрократом, то, поразмыслив, к статье сто сорок шесть добавил бы параграф первый:

Хранитель кладбища может регистрировать брак, если не прошел месяц от даты погребения.

Статья сто сорок шесть, параграф второй:

При условии, что дата заключения брака была уже официально назначена.

Статья сто сорок шесть, параграф третий:

При условии, что между датой смерти одного из брачующихся и датой официального брака не прошло больше трех месяцев.

И тогда все было бы возможно.

Наша жизнь строится на законах и правилах, написанных такими же людьми, как и мы. Могли бы распрекрасно воздержаться и не писать их вовсе. Или же написать наоборот, все равно получился бы кодекс со статьями и параграфами, пришедшими на ум в минуту недомогания или расстройства, в спешке, усталости, безрассудстве, но эти состояния и мимолетные чувства навек устанавливают, что в нашей жизни справедливо, а что – нет, что есть добро, а что есть зло.

И тогда Маргарита права: любой написанный закон стоит столько же, сколько тысячи ненаписанных, которые могли быть написаны, но этого не случилось в силу сложившихся обстоятельств, рассеянности, забывчивости…

– Вы правы, впрочем, не знаю…

Маргарита готова была расплакаться.

– Думаете, я не умоляла отца Пеллагорио? Думаете, я у него не была до того, как явиться к вам? Вчера дождалась окончания мессы, подошла к нему и без околичностей сказала, что хочу обвенчаться с Федором. Он посмотрел на меня остолбенело, будто увидел призрака, тень дьявола, и говорит: что тебе пришло на ум, ты часом не рехнулась, с покойником нельзя обвенчаться. Это он так сказал, понимаете, не кто иной, как он. Он каждое воскресенье вдалбливает нам в головы красивые истории о вечной жизни, о смерти плоти и воскрешении духа. Я-то верю его словам, а сам он – нет! Говорит, а сам не верит. Ты мне говоришь о бессмертии души, с которой я хочу обвенчаться, а он мне – нет! Вы не думайте, я была у него, но только он не дал мне даже слова сказать, велел замолчать, заперся у себя в ризнице и говорит: я понимаю, от таких потерь люди сходят с ума. Выходит, я сумасшедшая? Скажите мне: по-вашему, я сумасшедшая, потому что хочу исполнить обет, данный Господу? По-вашему, я сумасшедшая, потому что хочу быть ему верна навек?

Вопрос ее повис в воздухе, как жужжание мухи. Больше она ничего не добавила и отошла от могилы Федора, а я стоял, как истукан. Маргарита действительно рехнулась?

Прощайте, дорогая! Быть может, эти строки пробегая, когда я буду нем, вы ощутите вновь в моем письме живущую любовь[17].

В этом месте Роксана понимает сверхчеловеческую мистификацию любви. Сверхчеловеческую. Любовь зарождается в людях, но их превосходит, рождается на земле, чтобы потом ее покинуть. Какой закон можно написать для любви? Какими словами можно определить ее границы, приуменьшить ее, сдержать, ограничить?

В тот вечер за полчаса до закрытия библиотеки я закончил «Сирано де Бержерака».

После встречи с Эммой мне захотелось его перечитать.

Я был потрясен до слез, однако после чтения у меня в голове, как гвоздь, засела мысль. Все, чем я потом занимался, – расстановкой книг, расчисткой стола для завтрашних газет, каталогизацией новых поступлений, – я делал с противоречивым ощущением спокойствия и тревоги.

Спокойствие проистекало из того, что я буквально кожей почувствовал силу сверхчеловеческой любви, преимущество, которое дарят только книги, когда ты один и в то же время – все, Сирано, стоящий под балконом, и Роксана, вышивающая гладью, возлюбленный и возлюбленная одновременно.

Тревогу внушала Маргарита с ее нечеловеческими невзгодами.

Ровно в шесть я отправился запирать кладбище и по дороге принял твердое решение.

«Положение о порядке эксплуатации и содержания кладбища» лежало на деревянном столике в покойницкой. Я открыл его на шестнадцатой странице, статья 36а, которая гласила, что хранитель кладбища отвечает за соблюдение основных предусмотренных регламентом статей и обеспечивает чистоту покойницкой, взял ручку с черными чернилами и добавил параграф 9:

Хранитель кладбища при исполнении своих служебных обязанностей имеет право заключать гражданские бракосочетания между живыми и покойными в случае, если запрос убедительно мотивирован.

Запись о вышеназванных браках не предусматривается в соответствующих реестрах.

Решение хранителя кладбища окончательное и отмене не подлежит.

Я уже не первый раз вносил добавления и исправления в этот регламент, поэтому с течением времени моя книженция становилась все больше похожей на меня, таким и должен быть закон, созданный по меркам каждого человека; возможно, в этом состоит человеческая справедливость, каждому по его размерам, каждое исключение отражается в приписке.

Когда я закрыл «Положение», и дверь в покойницкую, и большие кладбищенские врата, я ощутил себя слегка доном Пеллагорио, совершающим таинство вечных союзов.

Ибо правда, что иные утраты могут довести до безумия, но правда и то, что с таким же успехом они приводят и к пониманию справедливости.

25

Два дня спустя нить, связующая меня с Эммой, снова восстановилась. Она зашла ко мне в подсобку. Я сидел за столиком и узнал ее по упавшей на середину комнаты тени. Она вошла медленным шагом, сразу меня не увидела и собралась было уже уходить, когда я с ней поздоровался. В эту минуту я почувствовал тягость анонимности, ибо хотел обратиться к ней по имени и того же ожидал от нее.

– Вы меня не проводите?

Я закрыл книгу регистрации смертей и последовал за ней. Она, как всегда, была в той же одежде, но каждый раз одежда была безупречной, словно у нее было несколько комплектов одного и того же фасона или же она каждый вечер стирала и вывешивала ее на балконе, чтобы за ночь просохла.

Я испытывал чувство радости жизни, идя рядом с ней, мы были близки и даже в молчании так похожи друг на друга.

Ветер и шаги незнакомцев разнесли остатки песочной ловушки. Эмма смотрела на фотографию, я наблюдал и как будто видел перед собой раздвоение личности, которое не мог объяснить.

И тогда я набрался решимости:

– Вы знаете историю Маттии Паскаля?

Женщина взглянула на меня и никак не отреагировала. Казалось, ей не только не хочется говорить, но и слушать.

Колеблясь, я все-таки продолжил:

– Однажды он узнал из газеты, что мертв, то есть что было найдено и опознано его тело, он этим воспользовался, чтобы переустроить свою жизнь. Но в конце концов он возвращается в свой город, где уже все поменялось, и ему ничего другого не остается, как ежедневно носить себе на могилу цветок, глядя на себя, как в зеркало, на свою надгробную фотографию.

Ее это оставило безучастной.

– Рано или поздно так и должно было случиться.

Я заметил ее привычку говорить вполголоса, словно на полувздохе, отчего было неясно, обращается ли она к собеседнику или разговаривает с самой собой.

Да, так и должно было случиться, я только должен был понять, как и почему эта женщина вернулась к жизни, для чего инсценировала свою смерть, от чего или кого бежала. Я это узнаю, ибо то, что она произнесла, было только преамбулой.

– На этой фотографии – вы, иначе и быть не может.

Она посмотрела с сомнением, чего я не ожидал.

– Я… – ответила она чуть слышно.

И посмотрела на меня дольше обычного:

– Вы сами обо всем этом что думаете?

– Это вы, ведь правда?

– Вы мне для этого рассказали историю Маттии Паскаля?

– Это вы, правда?

Я сам удивлен был своей настойчивостью, но незнакомка просто отвернулась к фотографии.

– Я бы устроила такую инсценировку…

Я ждал, что сейчас совершится чудо и начнут сбываться пророчества, но она до конца не озвучила начатую фразу.

Требовался правильный свет, чтобы она раскрылась, как иные цветки при первых лучах зари.

– Вы ухаживаете за всеми одинокими людьми?

Она как будто регистрировала все, что мы говорили, уносила домой слова: разворачивала их, взвешивала, совмещала и возвращалась ко мне, с нетерпением ожидая последующих разъяснений.

– Даже если они живы?

– Я не слишком привычен к миру людей из плоти и крови.

– Поэтому вы и занимаетесь этой работой?

– Наверное. Я не знаю, что делать с людьми.

– Мне так не кажется, напротив. Вы умеете заботиться о вещах и людях, поэтому я с вами здесь стою и разговариваю, поэтому прошу меня проводить, ибо я поняла вас по тому, как вы обходитесь с этой могилой, как протираете на фотографии стекло, по тому, сколько времени вы здесь проводите и словам, которые говорите, правда, я не слышала их, стояла слишком далеко.

Она, наверное, видела и то, что я ее целую.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Какой, простите?

– Сумеете ли вы ухаживать и за мной?

Ветер среди кипарисов замер и вместе с ним умолк всякий звук, как должно было быть накануне творения.

Я посмотрел ей в глаза и обо всем на свете забыл, о своем одиночестве, хромоте, неуживчивости:

– С тех пор как я вас увидел на этой фотографии, я о большем и не мечтаю.

Ее не удивляло ни единое слово, словно все заранее было рассчитано и прожито.

– Как вас зовут?

– Мальинверно.

– Похоже, что в вашем имени записана ваша судьба[18].

– Не вся, поскольку у меня есть еще имя Астольфо.

– Астольфо… вам подходит, а почему оно противоречит судьбе?

– Скажем так: одно – мое ежедневное имя, другое я использую в мечтах.

– И они между собой не ладят?

– Не всегда…

– А сейчас кем вы себя ощущаете – Астольфо или Мальинверно?

– Когда я смотрю на вас, стою рядом с вами, я чувствую себя Астольфо.

Никогда еще мое имя Астольфо не казалось мне таким озаряющим, я умолк, слушая отзвуки ее голоса в воздухе.

– Впрочем, еще неизвестно, так ли важны имена, – сказала она, глядя на пустую поверхность цементного памятника Эмме.

– Мальинверно! – закричал кто-то, похоже, с центральной аллеи.

– Вас кто-то ищет.

– Минутку, я туда и обратно, одна нога здесь, другая там, – сказал я и поспешил к воротам.

Я не узнал голос и никогда бы не предположил, что это мой начальник из мэрии, который здесь не показывался со дня моего вступления в должность.

– Мальинверно, куда вы запропастились?

Я машинально показал в сторону могил.

– На этой неделе мы должны предоставить список всего того, что нам необходимо. Он у вас составлен?

– Да, лежит в подсобке.

– Тащите его быстрей, я тороплюсь.

– Сейчас, минутку.

Основной моей задачей было не терять попусту время и поскорее вернуться к Эмме, но это не понадобилось, – я увидел ее издалека идущей мне навстречу, в то время как начальник уезжал.

– Сейчас я должна идти, – сказала она, приблизившись.

– Куда?

Что представляла жизнь Эммы, когда она выходила с кладбища и исчезала? Где она жила? Как проводила время? Жила ли она одна?

– Должна успеть к автобусу, чтобы вернуться домой.

– Вы далеко живете?

– Не слишком.

– Не хотите сказать где? Но если я за вами должен ухаживать, я должен знать вас как можно лучше.

– Вы и так меня знаете!

– Я не знаю даже, как вас зовут.

Она посмотрела мне в глаза, потом их опустила, а потом вновь подняла.

– Офелия. Меня зовут Офелия. Не знаю, откуда оно – из реальной или воображаемой жизни, но это мое единственное имя.

Секунду, пока она складывала губы, чтобы произнести свое имя, я надеялся, что она скажет Эмма, но словно по предсказанию прозвучала Офелия.

– Я должна бежать. – И не двигалась с места. – Не знаю и не желаю знать, что будет завтра, но я всегда вам буду благодарна за заботу о ней.

– О ней – о ком?

Я с мольбой смотрел ей вслед, умолял не бросать меня, ничего не сказавши. Через несколько метров она остановилась и, не поворачиваясь, прошептала:

– О моей матери.

Я вернулся к фотографии, похолодев от услышанного откровения: в глазах обеих стояла грусть нежилых, опустевших домов. Я всмотрелся в нее. Показалось, будто взгляд ее говорил: позаботься о ней, как позаботился обо мне. Ибо ни один человек никогда не в силах выразить в полной мере свои идеи, чаянья, боль, поскольку человеческое слово – это как дырявый котел, по которому мы колотим, заставляя плясать медведей, когда хотим разжалобить светила. У мадам Бовари была дочь, Берта, но Эмма была плохой матерью, и малышка стала жертвой бесплодных мечтаний матери, увязших в грязи, как подбитые ласточки. После смерти Эммы выздоровевший Шарль занялся ребенком, но и он вскоре последовал за ней в царство теней; сиротка пошла зарабатывать на жизнь на прядильную фабрику, ту самую, где был соткан зеленый бархатный саван ее матери.

Никто не смог больше сказать, как сложилась дальнейшая жизнь Берты. Наверняка те, кто знали ее, могли бы поклясться, что она как две капли воды похожа на мать: белая нежная кожа, уголки губ сжатые, черные, гладко зачесанные волосы, большие глаза и прямой нос. Когда она в первый раз пришла навестить ее на кладбище, ей было столько же, сколько Эмме, когда та отравилась.

26

Офелия сказала, что судьба моя написана в моем имени, и, возможно, была права, но то, что меня зовут Астольфо, никак не связано со старыми книгами с комбината, а с неким неизвестным скупщиком волос.

Он приходил с калабрийского взморья и объявлял о своем появлении гулким, как из бочки, голосом, а местные женщины ожидали его каждый четвертый день месяца, пунктуального, как солнечное затмение. Он тащил за собой тележку, полную всякой утвари, – ведра, чаны, корыта, лохани, которые обменивал на женские волосы, остававшиеся на зубьях расчесок, как рыбки в неводе; ловкие женские руки их вынимали и складывали в конверты и пакетики. Волосы любой длины, толщины, цвета, частицы собственного тела, отданные в обмен на лохань для стирки белья или чаны, в которых хранили разрубленную тушку поросенка.

Некоторые дамы перед сдачей даже опрыскивали их духами, другие расчесывали их как на куклах и завязывали разноцветными бантиками, не смущаясь, что старый моряк сбросит их в одну кучу с сальными волосами Челестины и завшивленными космами Фоски. Он брал у всех женщин, даже у Миледи, хотя они были из подмышек, где росли обильнее всего. Что он с ними делал потом, оставалось полной загадкой: по некоторым предположениям, волосы для кукол, для женских париков, для скрипичных смычков. Для сквернавцев, по утверждению Гасперины, смотрительницы ризницы.

В самом деле, что с ними делают, задавалась вопросом тринадцатилетняя Катена Семинара, моя мама, аккуратно складывая в пакетик волосы своей сестры. Мать поручила ей заниматься обменом, и она ожидала прибытия торгаша на ступеньках крыльца их дома, положив пакетик рядом и держа в руках потрепанную книгу, которую перечитывала уже не раз.

Когда барахольщик прибыл, Катена положила книжку на ступеньку, взяла пакетик и отдельно прядь своих волос, которую использовала, как закладку наподобие Пьетро Бембо, использовавшего для этих целей белую прядь Лукреции.

– Мне, пожалуйста, голубое корыто, – сказала она, протягивая пакетик.

Чтобы достать его из-под завалов утвари, человек опрокинул ведро, из которого выпала книжка. Она была необычайно красива, обтянута коричневой кожей, будто только что напечатана, с золотым тиснением и шелковой закладкой, выступавшей из-под обреза.

Старик подобрал ее, как упавший носовой платок, и швырнул обратно в ведро.

– Сколько вы за нее хотите?

– За это? – сказал он, доставая книгу. – Даже не представляю, как она сюда попала. Но если хотите, можем сговориться. – Он посмотрел на блестящие волосы девочки, ниспадавшие ей на плечи.

Вынул и протянул ей ржавые ножницы. Катена не раздумывала, выбрала самые длинные пряди волос и отрезала. Этот тип схватил их, вдохнул их запах и от удовольствия призакрыл глаза. Положил их в карман пиджака и отдал ей книгу.

Катена вернулась в дом, не заботясь о том, что ее отругают за безобразие, в которое она превратила свою голову, и рассмотрела прекрасный том: Лудовико Ариосто «Лучшие отрывки из “Неистового Орландо” с предисловием и комментариями, объясняющими всю поэму».

Она легла на кровать и принялась читать. С тех пор Катена не отрывалась от этих историй, днями и неделями думала о доблестной Брадаманте и о красавице Дораличе, она была сбежавшей Анджеликой и Изабеллой, умоляющей пронзить ее сердце копьем, но больше всех она любила его – паладина, сына Оттона, английского короля, ибо тайная мечта любой неприкаянной души – отправиться в царство луны и строить там несбыточные планы, но главное – узнать, что́ безнадежно потеряно и что́ понапрасну ищешь каждый день.

Отец мой, напротив, прекрасно знал, чего он ищет, и когда однажды, много лет спустя, моя мать пришла к нему на перерабатывающий комбинат, в начале ночной смены, с пожелтевшей книгой «Избирательное сродство» в руках и протянула ее под завывание ветра, пробегавшего по страницам, как по крыльям ветряной мельницы, и сообщила ему, что он вскоре станет моим отцом, поэтому не забудь, что и ты был сыном, добавила она, прижалась к нему и поцеловала в лоб, и у отца увлажнились глаза… ты будешь отцом и сыном. Она запрокинула голову и долго смотрела на луну, чувствуя, как в ее венах прочно срастаются избранные химические элементы.

Следуя сложившемуся у нас обычаю давать потомству эксцентричные имена, мать предложила назвать ребенка – если будет мальчик – именем Астольфо, как героя книжек, добавила она напористо, и Вито подумал, что и Горио тоже странное книжное имя, как и многочисленные другие, украшавшие Тимпамару, и не все ли равно, а Катена для пущей важности прочитала ему наизусть отрывок про луну.

– Как звали отца Астольфо?

– Не помню, но он был английский король.

Этого было достаточно.

Неделя началась с появления Исайи Караманте. Он пришел на кладбище и разыскивал меня.

Я наблюдал, как рабочие заделывают обвалившуюся часть стены. Он увидел меня издали и знаком попросил подойти.

– Я принес библиотечные книги, – сказал он, показывая пакет.

– Пойдемте.

Он вошел за мной в подсобку.

– Если не трудно, поставьте в тот угол.

Караманте поставил пакет, поправил черный ремень от сумки, сползавший с плеча, и подошел к моему столику.

– Думаю, что настал момент истины…

– Я тоже думаю, что могу вам открыться.

Вокруг стояли табуретки.

– Я тоже верю в мертвых, – сказал он, опуская на пол свою увесистую сумку. Открыл ее и подозвал меня посмотреть.

– Я вам больше скажу, я верю в их голоса.

Внутри был аппарат размером в сумку, с бобинами, напоминавший то ли магнитофон, то ли проектор.

– Я знаю, вы сочтете меня сумасшедшим, но уверяю вас, я в здравом уме. Вы когда-нибудь слышали о метафонии?

– Нет.

– Не будем мешкать, пойдемте, расскажу по дороге. Знаете какое-нибудь место, куда можно пойти?

Я направился к могиле Эммы.

– На своем профессиональном языке мы называем это явление «инструментальной транскоммуникацией». В нескольких словах, это способ, позволяющий с помощью радио и записывающей аппаратуры уловить голоса, слова и фразы, которые произносят бесплотные обитатели потустороннего мира.

– То есть вы хотите сказать, что действительно…

– Да, с помощью этого инструмента я слушаю и записываю голоса мертвых.

Я не удивился, мне даже показалось, будто я услышал нечто заурядное, всем известную истину.

– Как это? Объясните.

– Нет ничего проще. Делаешь запись, а потом ее прослушиваешь, стараясь различить человеческие голоса среди посторонних шумов. Разумеется, существуют и другие способы, многие, например, используют низкие радиочастоты, но я предпочитаю свой метод. Вам известно, что даже великий Томас Эдисон пытался придумать аппарат для разговоров с загробным миром?

Рассказывая, Исайя Караманте перекручивал бобины, нажимал на кнопки и выключатели.

– Вот я уже десять лет езжу по миру и собираю голоса.

– Стало быть, есть плоды?

Он улыбнулся:

– Иначе я не стал бы попусту тратить время.

Мы подошли к могиле Эммы.

– Сейчас увидите, – сказал он и опустил на землю сумку.

Взял микрофон, напоминавший страусиную шею, и вставил его в гнездо записывающего аппарата.

– Выходит, все это время на кладбище вы записывали голоса?

– Двадцать часов чистых записей, а если для точности – двадцать часов и шестнадцать секунд.

– Голосов?

– Да. Весьма и весьма интересных.

Мне захотелось их послушать, он прочел мою мысль.

– Я дам вам послушать. Убедитесь, что это отнюдь не фантазии.

Он поднялся:

– Можем безбоязненно оставить все здесь?

– Здесь никто и никогда не проходит.

– Отлично. Может, пройдемся, пока идет запись?

Мы прогуливались не спеша, шли куда несли ноги.

– Срабатывает каждый раз?

– Не всегда. Мертвые не отказываются от жизненных привычек, не разговаривают без умолку целый день. Бывает, что за много часов записи не прослушивается ни одного голоса, с этим ничего не поделаешь.

– Это – ваша работа?

– Да. Не в смысле собирания голосов, а в смысле записи. Я – звукооператор, работаю на киностудии.

– А в чем заключается работа звукооператора?

– Все, что вы слышите в фильме, от музыки и до хлопающей двери. Я, в частности, пишу синхронный звук на съемочной площадке.

– Много ездите…

– Очень много.

– А какими судьбами у нас? То есть на кладбище в Тимпамаре?

Караманте улыбнулся:

– Это – один из тех странных поворотов, на какие только способна судьба. Он, между прочим, затрагивает и вас.

Мы подошли к каменной скамейке. Нога у меня болела.

– Может, присядем, если не возражаете?

Караманте с удовольствием согласился, солнце начало уже припекать, а скамейка стояла в тени.

– Интересно узнать, в чем же странность.

– Я находился в Бельгии, снимали документальный фильм о катастрофе на шахте в Марсинеле[19]. Там в одном ресторане я познакомился с итальянцем, работавшим официантом. Мы сразу сдружились, с бельгийцами не очень-то хотелось общаться, и это знакомство с соплеменником стало для меня отдушиной. Мы оказались единомышленниками. Сами понимаете, что для такого коллекционера, как я, то место стало находкой – столько там было голосов погибших шахтеров! После работы я шел на место катастрофы и записывал их голоса. Не представляете, сколько я их там записал, могу сравнить только с Помпеями. Однажды итальянец-официант застал меня за работой и спросил, что я делаю на этом могильнике. В силу доверительности наших отношений я ему объяснил, а он и бровью не повел, сказал, что в таком случае я должен побывать на кладбище в его городе, он эти голоса слышал невооруженным ухом, а с записывающим устройством можно наслушаться и того больше. Он был родом из маленького городка в Калабрии, Тимпамара называется, уточнил он. Когда же я его спросил, по какому случаю он услыхал загробные голоса, он ответил, что слышал их ежедневно, поскольку работал хранителем этого кладбища.

Я не сумел скрыть удивления, и он это заметил.

– Вот почему это касается и вас, он был вашим коллегой, – сказал Караманте с улыбкой.

– Помните его имя?

– Еще бы! Как можно забыть имя великого греческого философа Гераклита? Его тоже звали Гераклит.

Это имя хлестнуло меня, как порыв ледяного ветра.

– Вы его знали?

– Нет, только с виду.

Караманте был прав насчет странных поворотов судьбы. Я попытался вспомнить его лицо и спроецировать на миллионы итальянцев, разбросанных по миру.

– Не знаю почему, но его слова мне запомнились. Это могли быть пустые речи фантазера, но, в сущности, чем он отличался от меня? Поэтому можете представить мое удивление, когда на съемках морских сцен для одного фильма я узнал, что мы находимся рядом с этим городком, Тимпамарой! Так я оказался в ваших пенатах и провожу среди этих камней каждую свободную минуту.

Мимо нас прошел Илия и поднял руку в знак приветствия.

– А вот он потерял голос, – произнес я.

– В каком смысле?

Я рассказал ему историю Воскресшего и о его возвращении из загробного царства немым.

– Может, вам удастся найти его голос.

– Кто знает.

Он посмотрел на часы:

– Нам пора возвращаться. Теперь вы понимаете, почему я вначале ничего вам не говорил. Стоит мне заикнуться, как люди начинают смеяться и принимают меня за безумца. Я должен был сперва убедиться, что вам я могу рассказать.

Когда мы вернулись, Караманте выключил аппарат, разложил все по местам и запер сумку.

– Не знаю, что получилось сегодня. Если будет что-то интересное, непременно дам знать. До встречи.

Я проводил его до ворот, мы распростились, и когда я закрывал двери подсобки, держась за ручку правой рукой, то подумал, что за несколько лет до меня то же самое проделывал Гераклит Ферруццано, что мы оба прожили месяцы, может, годы схожей жизни, и что дальнейшее свое существование он выбрал по принципу непрерывности, что Марсинель был своего рода кладбищем, а некоторым из нас необходимо жить рядом с покойниками, чтобы ощущать себя выжившими.

Самый странный вопрос в тот вечер мне задал Мопассан из отдела регистрации актов гражданского состояния. Насколько я помнил, он никогда не бывал в библиотеке. Он поднялся по ступенькам и сразу направился ко мне:

– Добрый вечер, долг платежом красен, я пришел отдать вам визит.

Одет он был точно так же, как когда я увидел его в конторе, откуда он, по-моему, пришел, и куда бы наверняка вернулся, не будь в этот час все закрыто, – он был неутомимым трудягой.

– Мне нужна кое-какая информация.

– Рад буду, если смогу помочь.

– Вы вращаетесь в мире книг, скажите, вам никогда не попадалась под руку какая-нибудь статья или работа, где говорится о предсказании смерти? Может, кому-то удалось ее вычислить, либо свою, либо чью-то чужую? Разумеется, я говорю не о гаданиях, видениях и прочем шарлатанстве, а о научно доказанном способе.

Я не знал, что ему ответить:

– Так, с ходу, в голову ничего не приходит.

– А где, по-вашему, можно получить интересующую меня информацию?

– Хорошо бы иметь ссылку, имя автора или хоть что-то, от чего можно было бы оттолкнуться, а просто так довольно сложно.

– Вопрос не срочный, но если вы мне поможете, буду премного благодарен. Не забудьте посмотреть в книгах по математике.

– По математике?

– А что? Наверняка кто-то пытался математически рассчитать точную дату смерти.

Я грешным делом подумал, что после всех переписанных цифр у Мопассана поехала крыша.

– В общем, полагаюсь на вас и на вашу культуру.

Он именно так и сказал «культуру», наверное, чтобы вернуть комплимент, который я отвесил ему по части его недюжинной памяти.

Попрощался и ушел.

Я принял вызов и стал просматривать справочники и энциклопедии, которые что-то могли сказать на сей счет.

В ожидании Офелии я должен был заставить время протекать безболезненно.

Офелия. А что если и в ее имени была написана судьба?

Но я убеждал себя, что это не так.

Офелия, дочь Полония и сестра Лаэрта, существо из другого мира, самая несчастная и обездоленная из женщин.

27

Утром я застал посыльного мэрии, ожидавшего меня у ворот:

– Мэр срочно просит зайти.

Ну, допустим, человек он своенравный, но вызывать меня спустя три недели после того, как я запоздал с открытием кладбища, показалось мне слишком. Тут, вероятно, что-то другое, и это другое значило только одно. Я обмер.

Закрыл подсобку, надел пиджак, висевший в покойницкой, и пошел, думая о ничтожнейших мелочах, как бывает при расставании. Если мэр срочно меня затребовал, то, наверное, для того, чтобы уведомить, что моя работа на кладбище закончилась. А я и думать забыл о такой возможности.

Меня колотило. Не хотелось идти. Я знал наизусть постановление о моем назначении для ведения учетной книги на предусмотренный для этих целей период. Видимо, этот период закончился. Не уведомляя меня, мэрия объявила конкурс на замещение моей должности, и кто-то уже выиграл его, кто-то из жителей Тимпамары, – другие руки будут открывать ворота, другие глаза будут смотреть на фотографию Эммы.

Я почувствовал острую боль в груди.

Вспомнил, как я горевал, когда меня назначили сторожем кладбища, даже не подозревая, что открывается светлая страница в моей жизни; то же самое событие, что и сейчас, но с диаметрально противоположным значением. Смысл происходящего, увы, познается только со временем. Сейчас мне было горько при мысли, что придется оставить это место, ставшее мне родным, как и библиотека. Я буду умолять его не снимать меня с должности, я готов отдавать ему половину своей зарплаты, всю зарплату, если на то пошло, я удвою часы своей работы, библиотека будет открыта ночью, я согласен на все, лишь бы остаться кладбищенским сторожем.

Когда я подошел к зданию мэрии, тревога усилилась. Дверь в кабинет мэра была закрыта. Я постучал.

– Войдите!

Он сидел в кожаном кресле с бумагами в руках.

– Мальинверно, наконец-то! Я вас вызвал пораньше, потому что иначе не поговорить. Располагайтесь, это вопрос нескольких минут.

Он указал на стоявшее напротив кресло.

Протянул мне листок бумаги, выбрав из тех, что держал в руке.

– Припоминаете?

Это было постановление, где я назначался хранителем кладбища. Глаза остановились на фразе, продолжавшей вертеться у меня в голове: на отведенный для этих целей период.

– Ну и как вам на кладбище?

– Прекрасно.

– А помните, как вы сопротивлялись?

– Помню.

– Люди, которых я расспрашивал, от вас в восторге. Ни одной жалобы, нарекания, Марфаро не может на вас нарадоваться. Не стану скрывать, кое-какие сомнения у меня все же были, поэтому вас назначили на временный срок.

Я приготовился к худшему.

– Мэрия на днях должна объявить конкурс на замещение должности хранителя кладбища.

Я опустил глаза, готовясь принять удар.

– Однако в свете того, что я слышу о вас, и с учетом того, что вы довольны своей работой… вы ведь довольны, не так ли?

Я кивнул, не зная, с какой стороны защищаться.

– В свете всего сказанного мы вправе отменить предусмотренный конкурс и заключить с вами постоянный договор. Что скажете? Земную жизнь прожив на кладбище…

Он рассмеялся над собственной шуткой, которая когда-то могла бы меня обидеть, но сейчас я ей радовался, как ниспосланному с неба дару.

– Я понимаю, что при работе по совместительству в библиотеке всю вторую половину дня у вас не будет на себя ни часу свободного времени – оплатить, предположим, счета, затовариться продуктами и так далее, поэтому несколько часов в месяц вы вправе уделить себе. Только не пишите мне каждый раз заявления о краткосрочном отпуске, поступайте по собственному усмотрению – открыли кладбище, а дальше занимаетесь, чем хотите. По-моему, это справедливая награда за ваше прилежание и самоотдачу. Итак, поскольку вы согласны, я попрошу подготовить новый контракт и приглашу вас на днях подписать его. На этом все, рад был повидаться.

Я оказался на лестнице, сам того не заметив. Радость, помноженная на давешний страх, казалась мне безмерной. Чем была бы моя жизнь, не сломай Меликукка себе спину и не стань я хранителем мертвых? Чем была бы моя жизнь, не озари ее Эмма своим светом?

То, что они были мать и дочь, не уменьшало желания знать о ней больше, но никаких зацепок больше не было, я не знал, где искать и у кого еще спрашивать.

Пока я об этом думал, появился Караманте со своим записывающим аппаратом. Мне до одури нужна была информация, и тогда я решил, что годятся все средства, даже самые несусветные и малореальные.

Мы поздоровались:

– Как давно вы виделись в Бельгии с прежним хранителем кладбища? – спросил я с ходу.

– Дайте подумать… Документальный фильм о Марсинеле мы снимали… семь лет назад.

– Помните, в какой гостинице он работал?

– Да, конечно, там еще был ресторан, где обедала вся съемочная группа. А почему вы об этом спрашиваете?

– У меня возникла странная мысль. Вы не знаете, как с ним можно связаться?

– В записной книжке у меня есть все контакты. Завтра принесу.

– Вы меня обяжете.

Караманте улыбнулся:

– Сегодня я направляюсь туда, – он показал на западную сторону кладбища.

– А вчера удалось записать хоть что-то?

– Урожайный выдался денек, если будет время, дам послушать.

Я закивал головой:

– Тогда до встречи.

Мне предстояло полить клумбы у входа, и едва я приступил, как явился Марфаро за своим роскошным похоронным убранством, которое накануне складировал в покойницкой. Взял себе в помощники Илию, который в знак приветствия вскинул голову.

– Вы не представляете, что вчера случилось ночью. Помните черного пса?..

Марфаро не мог, не исказив, произнести русскую кличку собаки, поэтому он ее на всякий случай опустил.

– Конечно, помню.

– Около полуночи сижу я в доме умирающего Бранкалеоне. Девяносто лет – это вам не шутка! И вот, за несколько минут до кончины, колокола еще не пробили по мертвецу, кто бы вы думали заходит в дом?

– Каштанка!

– Именно! Это надо было видеть. Подходит к дому покойника, входит как ни в чем не бывало внутрь под взглядами опешивших родных и укладывается рядом с гробом. Улегся и лежит. Родственники не знают, что делать, боятся его прогнать, потому что существует поверье: когда в доме покойник, любой может войти, даже животное, ибо душа усопшего может реинкарнироваться в ком угодно.

Могильщик загрузил мотокар и отбыл. Мы с Илией направились в западную часть кладбища. Караманте сидел на ограждении клумбы, прислонившись головой к высокому буку, в нескольких метрах от записывающего устройства.

Увидев нас, поднес палец к губам, дескать, полное молчание. Приближаясь, мы старались двигаться тихо. Илия шел за мной, повторяя мои движения, как в зеркале. Минут через пять Караманте выключил запись.

– И сегодня славно поработали!

Илия посмотрел на записывающий аппарат, потом на меня.

– Знаешь, чем занимается наш друг? – спросил я его.

Воскресший отрицательно покачал головой.

– Записывает голоса покойников.

Илия в ужасе отступил и решительно замотал головой, словно говоря, что он не верит или, возможно, боится.

Его реакция нас удивила. Почему Илия повел себя подобным образом, можно только догадываться. Впрочем, он был не такой, как мы, он жил и в царстве мертвых, и в царстве живых, с ним свершилось чудо, как с Улиссом и Энеем, Орфеем и Сципионом, Павлом и Овэйном, Тундалом и Бренданом. Возможно, ему не понравилось то, что он увидел или услышал во время своего короткого путешествия в преисподнюю.

– Ну что, хотите послушать вчерашнюю запись, самую интересную ее часть?

Он поменял бобины и протянул наушники. Запустил пленку и дал знак вслушиваться.

Посторонний шум и шорох раздражали слух: беспорядочные, ничего не значащие звуки. Вдруг они исчезли и наступила тишина, легкая, как дуновение ветра, и внезапно послышался человеческий голос. Я похолодел. Человеческий голос, долетавший как будто издалека и плакавший навзрыд. Я не расслышал, что он сказал, но то, что это был человеческий голос, не вызывало сомнений. Далее опять тишина и нарастающие шумы. Караманте остановил бобину.

– Ну и как?

Я был потрясен тем, что услышал. Отдал ему наушники.

– Не волнуйтесь, в первый раз со всеми так происходит, потом привыкаешь.

– Я что-то услышал…

– Вы услышали гораздо больше… это был голос мертвеца-мужчины.

– Я не понял, что он сказал, но голос был точно слышен…

Довольный Караманте собирал свои инструменты.

– Пора на работу. Увидимся завтра.

Я направился к подсобке, размышляя о том, что услышал: наверняка это был человеческий голос, но важно понять, был ли это голос покойника или, как подсказывала логика, голос, случайно пойманный на расстоянии или на низких радиочастотах, или что угодно другое, но что имеет земное объяснение.

Я раздумывал над всем этим, когда увидел в калитке Маргариту.

Наблюдал за ней, пока она не скрылась за могилами.

Опыт подсказывал мне, что со временем боль утихает, не исчезает, а видоизменяется, слезы проливаются реже, раны перестают кровоточить, все постепенно, шаг за шагом возвращается к норме.

Мы недооцениваем себя. Думаем, что не справимся с болью утраты, но факты доказывают обратное: в неизведанных дебрях нашего организма созревают молекулы выносливости, которые соединяются со сгустками крови и помогают телу окрепнуть, помогают нам выжить, вопреки всем попыткам сдаться, словно природа знает, сколько кому отмерить боли, кто и сколько сумеет вынести, и посылает точную порцию, до краев, но не перехлестывая, а мы и не подозревали, что настолько устойчивы, но природа знала наверняка.

Каждый человек выносит столько боли, сколько может. После смерти матери, а потом и отца, я достиг своего предела.

Но наблюдая в то утро за Маргаритой, как она едва волочит ноги, как худеет на глазах, я подумал, что природа иногда ошибается.

Она сидела на могиле, как на берегу разлившейся реки, в которую, наверно, хотела бы броситься, и мне показалась, что каким-нибудь образом я должен протянуть ей руку.

Я подождал, пока она выплачется, потом тихонько подошел.

– Я вас поженю.

Маргарита резко повернулась, глаза полны слез.

– Что вы сказали?

– Я вас поженю.

Она сжала мои руки.

– Вы вправду? Вправду? Большое спасибо…

Она обняла меня, потом повернулась к памятнику и поцеловала фотографию:

– Ты слышал, Федор? Мы поженимся, любовь моя, мы всю жизнь будем вместе.

И опять повернулась ко мне:

– Когда?

– Решай сама.

Я непроизвольно сказал ей «ты», как дочери.

– Как можно скорее. В следующее воскресенье.

– Договорились.

Она готова была расплакаться:

– Большое спасибо.

Лицо ее слегка смягчилось.

– В котором часу была назначена у вас регистрация?

– В шесть вечера, но вы в это время уже закрываете кладбище…

– Значит, в воскресенье мы закроем его позже, – сказал я ободряюще.

Маргарита слабо улыбнулась, и я ушел с убеждением, что поступил правильно, что иные законы не писаны потому, что смертные должны их придумать сами.

28

На участке, значившемся под номером 419, была похоронена Никея Бонапетра.

Именем Никеи поэт Чиро ди Перс[20] называл любимую им женщину Таддею ди Коллоре́до, которой посвятил множество сонетов. Книга его стихов стала одной из моих любимых, потому что никто, кроме него, не показал такого триумфа тотальной, вездесущей, всепоглощающей смерти. Многие сонеты я знал наизусть, и достаточно было в течение дня промелькнуть какой-нибудь мелкой аналогии, например, когда я видел, как кто-то достает часы на цепочке, как сразу же во мне начинали звучать четыре последние строчки его сонета «Механические часы»[21].

Когда я увидел имя Никеи на памятнике, мне захотелось их перечитать; я положил стихи рядом с книгой учета мертвых, и получился странный эффект, будто это теоретическая и практическая части учебника.

Когда выпадала свободная минута, я возвращался в покойницкую – самое подходящее место для чтения этих стихов. Единственное место.

В частности, еще потому, что на страницах моей любимой книги стали проступать маленькие желтые пятна – знак, что нисходящая параболы существования бумаги начала свой необратимый спуск.

Книги умирают по-разному.

Перерабатывающий бумагу комбинат продемонстрировал мне картину принудительного и насильственного их уничтожения. А сейчас передо мной проявлялся еще один способ их гибели, тихий и медленный, сгубивший заплесневевшие тома, похороненные мною на кладбище; он коснулся и моей любимой книги, бывшей моей спутницей в течение долгого времени. Я отреагировал болезненно, когда увидел желтушные пятна на последнем дистихе девяносто пятого сонета.

Мне всегда казалось, что книги нетленны, как и вещи, что керамическая ваза или стеклянный сосуд, если их не трогать и не прикасаться, будут оставаться целы и тверды, неизменны и немы, как камень. Вещи не разрушаются сами по себе, от внутренних дефектов, по врожденной слабости и хрупкости, по причине ослабления ядра и распада частиц, а всегда должен быть внешний агент, который их разрушит: неосторожный ребенок, порыв ветра или подземный толчок. Я представлял, что книги мои нерушимы, как вещи, но достаточно было появиться одному пятну, похожему на растоптанный цветок мимозы, за которым последует процесс разложения, для того, чтобы я наконец-то понял, что книги больше похожи на людей, чем на вещи.

Это событие придало моим книгам смысл тленности, из-за чего я стал любить их еще сильней, в отличие от вещей, умеющих за себя постоять.

И поскольку я любил эту книгу, то решил умертвить ее подобающим образом, который мне подсказало пятно, появившееся на том двустишии. Чиро ди Перс был одержим пылью, которая оседала равномерно, отмеряя дни, часы и годы, горстью пыли, заключенной в стекло, дабы отмерять смертным короткий путь их жизни. Он оставил эти строчки, как завещание: отдав богу душу, я, как и ты, стану пылью.

Ди Перс под конец должен был стать пылью.

У меня возникла идея. Не моя целиком, по правде сказать, к ней приложил руку какой-то неизвестный, который однажды, много лет назад, по необъяснимой причине поставил на полке в покойницкой старого кладбища в старом городе в Калабрии старые песочные часы. Раздумывая, как может умереть эта книга, я смотрел на этот непривычный предмет, на его потускневшее стекло, и мне в голову пришла неплохая мысль: пока я жив, я как стекло прозрачен.

Похоронить в этих часах прах Чиро ди Перса было бы самым достойным концом, но за отсутствием тела хватило бы и книги, которая соотносилась с ним, как облатка с Телом Господним, ибо и в книгах есть плоть и кровь, и их следует вкусить всей чистотою сердца, они даже похожи друг на друга, что облатка, что страница книги той же толщины, видно, обе из одного пшеничного стебля, который становился пищей верующих в обмен на подношение из слов.

В тот вечер, пройдя через ворота кладбища, я увидел свисающую книзу ветку кипариса. Это было впервые, и я устремился к могиле Эммы.

Там никого не было. Я посмотрел на надгробие и увидел прижатый камнем листок. Офелия оставила записку. Я взял ее, надеясь прочитать слова, напоминающие стихи о любви и, может, они таковыми и были:

Ты покинула эту жизнь безымянной, как и все на свете вещи. Так и должно быть, ибо в этом – благо.

Не называют именами цветы и листья, падающие на землю, не называют птиц, подстреленных охотником, ежиков и лисиц, перебегающих дорогу и погибающих под колесами, нет имени у поленьев, ставших пеплом, у исчезающих снов, у ускользающих мыслей, у разорванной бумаги, у зернышек, выпавших из плодов, у пересохших ручейков.

Ты почила в анонимности, в которой живет большая и лучшая часть человечества.

Увидеть тебя впервые было то же, что вернуться к жизни, ибо подчас дыхание возникает тогда, когда оно, казалось бы, навсегда угасло.

Я пересмотрела сотни, тысячи лиц до того, как тебя найти, я не теряла надежду.

Я представляла тебя такой, какой и увидела, вдали от людской толпы, безымянной: я сразу же тебя узнала и заплакала: увидеть тебя наконец, найти тебя наконец и почувствовать своей.

Ты красива, как и говорили.

Красива, как мир, когда части его сходятся и круги его замыкаются.

Не мне предназначались эти слова. Возможно, Офелия хотела сказать мне что-то, приоткрыть свою историю, или же нет, я был случайностью, не имевшей отношения к этой невероятной переписке матери с дочерью.

Я вернул записку на место и придавил камешком, чтобы скрыть следы своего вторжения. Я был зрителем, прочитавшим эту записку только потому, что Офелия не смогла просунуть ее в урну с прахом и отправить ее за пределы жизни.

Когда я включил сирену, оповещающую о закрытии кладбища, появилась Маргарита и направилась прямиком ко мне.

– Извините меня, – сказала она.

Опустила голову и попробовала улыбнуться, что было новостью в ее мраке.

– Пришла посмотреть, какое здесь освещение в это время суток. Прекрасное, как вы думаете?

– Согласен, – ответил я, осмотревшись вокруг. Эти слова украшали здешние тополя, могильный мрамор, небеса.

– Идеальный свет для женитьбы.

Я счел, что этим образом она напоминает мне о свадьбе, боясь, что я забыл. Но я-то помнил отлично, я всю вторую половину дня провел в библиотеке, делая выписки из Библии, литургии и Часослова, чтобы подготовить надлежащую случаю речь.

– Вы – единственный приглашенный, – сказала она, протягивая мне конверт. Я открыл:

«Маргарита и Федор с радостью сообщают о своем бракосочетании, которое состоится, и тут чернильной ручкой невеста вымарала в церкви Святого Акария и от руки приписала на городском кладбище Тимпамары».

Простилась и убежала.

Когда я запер ворота, то снова посмотрел на небо.

Красноватый отсвет на облаках, скрывавших закат, напомнил мне цветочницу, которая украшает пустую церковь белыми цветами и кружевным тюлем в канун еще только предстоящего торжества.

Вечером, прочитав последний сонет, переместив сто раз книгу из одной руки в другую, надышавшись ее запахом и прижав к груди, я приступил к ее уничтожению.

Оторвал обложку, распотрошил ее на тетрадки, потом на страницы; страницы разрезал на мелкие части, напоминающие конфетти.

Хотя они и были крошечные, но в песочные часы не влезали, надо было их еще измельчить. Тут нужна была кофемолка, как в баре, но как ее выпросить? Я подумал, что такое же приспособление могло еще быть в продуктовом магазине, но там никто не согласится молоть бумагу в пыль.

Посему в ожидании, когда плоть Чиро ди Перса превратится в прах, я оставил ее на столе, в пакетике, как поступают некоторые народы, выставляющие трупы для очищения на воздух, чтобы потом закопать их в не совсем чистую землю.

29

Ярешил пересчитать дни в поисках хоть какой-нибудь периодичности: в какие дни недели Офелия появлялась, сколько времени проходило между ее визитами, в какие часы она приходила – вечером или утром, короче, своего рода рождественский календарь, в котором святочные дни изредка повторялись.

В середине утра явился Марфаро с сообщением, что после обеда будут похороны. Под мышкой он держал свернутые в рулон траурные плакаты. Вынул один и развернул передо мной.

– Вы – библиотекарь и знаете толк в словесном искусстве, взгляните, все ли тут в порядке.

Среди прочих занятий Марфаро давно уже решил заделаться типографом. Жители Тимпамары с нетерпением ждали, когда он расклеит свои плакаты, во-первых, для того, чтобы узнать, кто отдал богу душу, а во-вторых, чтобы посмеяться над ошибками, которые он постоянно делал. Некоторые из них стали легендарными, например, когда он однажды напечатал о преждевременной кончине девяностопятилетнего старика или когда забывал поменять имена родственников усопшего, ошибался в часе похорон, люди приходили, а похороны уже закончились. Он также печатал объявления о свадьбах и первом причастии и часто два этих события совпадали, либо жениха и невесту отправлял к первому причастию. Он был великий путаник, брался за все сразу и часто попадал пальцем в небо.

– Вы ведь знаете, как меня прозывают, верно?

Кличек у Марфаро было предостаточно, от Гробокопателя до Камня Преткновения, а теперь его прозывали Грамотеем.

Я согласно кивнул.

– Пора с этим кончать, стыдно, когда над тобою смеются, короче, вы согласны меня проверять?

– Не возражаю!

Я прочитал плакат, который он держал на весу, как воздушного змея.

Сегодня ночью в неустановленном часу скончалась, лишившись всеобщей любви, одинокая женщина Аддис-Абеба Маджиса́но. Об этом трагическом событии сообщает мэрия Тимпамары. Отпевание начнется в приходской церкви в 15 час. 30 мин. и окончательно завершится на местном кладбище.

С плакатами он поступал примерно так же, как с фотографиями, стараясь их приукрасить, словом, у него был свой стиль.

– Годится.

Он поблагодарил, разгрузил мотокар с похоронными принадлежностями и отправился восвояси, назначив мне встречу после обеда.

Караманте, как и обещал, принес мне номер телефона бельгийской гостиницы. Он протянул их визитную карточку, лежавшую в конце его записной книжки. Я переписал номер телефона.

– Вы, случайно, не собираетесь в Бельгию? – пошутил он, но дальше не расспрашивал, он был человек сдержанный.

Он отправился записывать голоса, а я с ходу в бар, где стояли две кабины с платными телефонами. Разумеется, я отдавал себе отчет, что это крайняя попытка, что много чего, наверное, стряслось за эти долгие годы, но если кто-то и мог знать про Эмму, а может быть, и ее хоронил, то это старый хранитель кладбища, и с ним я лично хотел поговорить. В то время творилось такое, что даже трудно вообразить. Я набрал номер.

“Hôtel Le Bois du Cazier, bonsoir”[22].

Я понял только последнее слово приветствия. Говорил молодой мужчина с прокуренным голосом.

– Гераклита Ферруццано, s’il vous plaît[23].

– Pardon?[24]

– Monsieur Eraclito Ferruzzano, s’il vous plaît[25].

Мой слабый французский был подкреплен чтением стихов заальпийских поэтов с параллельным текстом.

– Je ne comprend pas, Monsieur. Attendez[26].

Послышался грохот трубки, которую швырнули на стол, потом тишина, а потом звук шаркающих, медленных шагов, совершенно другой голос, голос пожилого человека:

– Dites-moi, Monsieur, je suis le propriétaire[27].

– Monsieur Eraclito Ferruzzano, s’il vous plaît[28].

– Ah, vous cherchez l’italien… Je suis désolé, mais il ne travaille plus ici[29].

Я на секунду замолчал.

– Monsieur?[30]

– Savez-vous où est-ce qu’il est allé?[31]

– Non Monsieur, il est parti sans rien dire[32].

Еще секунда молчания и рой мыслей.

– Monsieur?[33]

– Ne cherchez plus mon cœur; les bêtes l’ont mangé[34].

Я повесил трубку. Остался в кабинке, думая, зачем я ни с того ни с сего прочитал ему этот стих Бодлера? Затем, что возникла потребность: с тех пор, как я впервые его прочитал, он засел в моей голове, самое прекрасное из всех стихотворений, какие я читал, и момент показался мне подходящим, чтобы произнести его тому, кто мог его понять.

Не тревожьте мое сердце.

Гераклит Ферруццано не мог дать ответа на вопрос, который меня волновал. Значит, и его затянула воронка тайны и забвения, в которую, кажется, попадали все, кто так или иначе вращался вокруг анонимной фотографии.

Не тревожьте мое сердце, казалось, это было предостережение Эммы, словно это была вселенская тайна, которую нельзя было разгласить, или просто ее просьба, слетевшая шепотом с губ, не тревожь мое сердце, Астольфо…

На кладбище мне предстояло загрузить тележку кирпичами, чтобы обложить ими розовую клумбу. Я проделал метров сорок. Вдруг – стоп. Шина спустила. Хромала нога. Кровоточило сердце.

Илия, как обычно, сидел на краю своей могилы, свесив в нее ноги, но он был не один. Я глазам не поверил. Рядом с ним стояла Офелия и тоже смотрела в яму. Я увидел ее со спины, но сразу узнал. Они не смотрели друг на друга, не разговаривали, но вместе с тем казались друзьями, родственными душами, и словно для них это было обычаем. Что вполне допустимо. Илия постоянно сидел у себя, даже когда я отсутствовал, а двум одиноким душам легче всего сойтись; кто знает, как они познакомились, о чем говорили, без слов, одними взглядами, словно двое живших на горящей пламенем родине и бежавших оттуда на чужбину.

Я не двигался, наблюдал за их неподвижностью. Иногда, казалось, она что-то шептала, Илия отвечал ей жестами, я рвался к ним, но сдерживался.

Прошло еще несколько времени, она собралась уходить, я, бросив тачку, инстинктивно бросился к могиле Эммы, где она должна появиться.

Через несколько минут так и случилось. Взгляд ее был потупленный, но, увидев меня, она нисколько не удивилась, словно ожидала меня там застать.

– Здравствуйте, Астольфо.

Мы поздоровались.

Обняв памятник, она прильнула к фотографии матери долгим поцелуем. Потом подошла ко мне.

– Вы прочитали записку?

Мне стало неловко.

– Да.

– Может, и мертвые могут читать? – Она смотрела на фотографию в ожидании ответа, который не последовал.

Я знаю, боль порождает странности. Я тоже разговаривал с мертвой мамой, несколько раз накрывал для нее на стол, у приоткрытого окошка оставлял ей открытую книгу, если захочет почитать, и отмечал, что она это делает, ведь не ветер же переворачивал страницы, а, конечно, ее рука.

– Вы правильно поступили, не написав ее имени и даты смерти. Но фотография… как она появилась у вас?

Вопрос ее сбил меня с толку.

– Я тут ничего не делал… И фотографию не я устанавливал.

Мои слова, похоже, тоже прозвучали для нее неожиданно.

– Так, значит, не вы ее хоронили?

– Не я.

Она посмотрела на меня с растерянным видом.

– А я думала наоборот, судя по тому, как вы за ней ухаживаете. Я была уверена, что это вы, и сумеете ответить на мои вопросы.

– Нет, Офелия, когда я стал хранителем кладбища, могила уже была.

Мне нравилось произносить ее имя, громко, по буквам, как Гамлет в стенах за́мка.

– Как давно вы работаете?

– Чуть больше двух месяцев.

Последовала пауза.

– Выходит, мы обнаружили ее одновременно. Мама, мы обнаружили тебя одновременно, – повторила она, повернувшись к фотографии.

– Значит, вы ничего не знаете: ни кто ее здесь похоронил, ни у кого была ее фотография…

– Решительно ничего.

Моя категоричность ее задела:

– Я предпринял поиски, пытался собрать информацию, но даже мой предшественник ее не хоронил, при нем она уже была.

Каждый раз, когда она отводила взгляд, я любовался ею, ее ослепительной красотой. Я бы жизнь простоял, глядя на нее, находиться с ней рядом было блаженством. И при этом я не мог не думать о шекспировской Офелии.

– Значит, тут что-то другое, верно?

Я посмотрел на нее вопросительно.

– Я имею в виду причину, по которой среди множества прочих вы выбрали именно ее.

– Я уже говорил…

– Да, вы говорили об одиночестве, об отсутствующем имени, но умолчали о ее красоте. Она вам нравится, и это настоящая причина, почему она вам близка.

– Да, она красива…

– А что особенно вам в ней нравится – кожа, глаза, волосы, что именно?

Я посмотрел на фотографию, словно Эмма была не знакомая мне женщина, пытаясь вспомнить свои чувства, когда я увидел ее впервые, и, как в тот раз, больше всего меня поразила грусть в ее глазах. Я признался в этом Офелии. Она развернулась ко мне:

– А у меня глаза – тоже грустные?

Она посмотрела на меня, я, в свою очередь, смотрел на нее, как на видение, и понял неуместность всех слов.

– Да, у вас тоже.

– Значит, и я вам нравлюсь.

– Гораздо больше. Вы… еще красивее, Офелия.

Она подошла вплотную.

– У вас есть мать?

Я опустил глаза. Мама тоже была красивая, и в ее глазах сквозила грусть.

– Она умерла.

– Недавно?

– Мне было двенадцать…

Она снова посмотрела на меня пристально.

– Кажется, немного, но в двенадцать уже все помнишь, и порой этих воспоминаний довольно.

Она выговаривала каждое слово с трудом, словно вырезая его из собственной плоти.

– В вас они разве не сохранились?

– Странно, не правда ли, не помнить того, кто произвел вас на свет.

Она замолчала, и я воспользовался этим, чтобы посмотреть на нее.

– За то время, что вы здесь работаете, вам доводилось хоронить людей без имени?

– Ни разу.

– Но разве возможно, чтобы так поступили с ней? Кто-то же привез ее сюда, в этот городок, к которому она не имеет никакого отношения.

– В Тимпамаре у нее нет родных?

– Не было и нет.

Она указала рукой на портрет:

– Но главное – эта фотография! Как она здесь появилась? Все, что от тебя должно было остаться мне, досталось другим.

Иногда, казалось, она произносит монолог, словно меня не было рядом.

– У меня никогда не было ее фотографии, до этого я никогда не видела ее лица. Как странно – впервые увидеть лицо своей матери на могильном камне! Я думала, что в мире не существует твоих фотографий, но у кого-то она была все же припрятана, в ящичке или кармане пиджака.

Она прикоснулась к стеклу, провела пальцем по рамке, прислонилась лбом и опустила веки.

– Эта фотография вырвана из альбома.

Она не реагировала, а потом, словно мои слова дошли до нее с опозданием, распрямилась и посмотрела на меня, будто в невменяемом состоянии.

– Из альбома?

– Да. Не так давно зачем-то понадобилось снять рамку и, возвращая ее на место, я увидел на оборотной стороне черное пятнышко – след бумаги, к которой она была приклеена, видимо, в альбоме, а потом была оттуда вырвана.

На лице Офелии возникло удивление.

– Из альбома, – повторяла она, как причитание, взгляд пустой, мысли где-то далеко.

Это был последний вопрос, который она в тот день задала вселенной. В молчании я проводил ее до ворот.

Не знаю, когда я с ней снова увижусь, завтра или через неделю, но с подсчетами я точно покончу, ибо календари ни на что не годны.

30

Едва я проснулся в то воскресенье, первая моя мысль была о бракосочетании, которое мне предстояло совершить.

Если бы можно было, я бы еще повалялся в кровати: ночью я плохо спал, все время ворочался, мне снились чьи-то голоса и фотография Эммы, которая что-то говорила и собиралась выйти замуж за Караманте, потом цифры спрыгивали с надгробий и, собравшись вместе, водили хоровод.

Но хранитель кладбища обязан работать и по воскресеньям. Правда, надо только открыть и закрыть кладбище. Однако необходимость подняться означала, что день начался.

Не отойдя еще ото сна, я впустил ожидавшую уже у калитки новоиспеченную вдову и сразу же отправился в бар: роскошь, которую я позволял себе по воскресеньям, – усесться за столик на тротуаре с чашкой кофе и газетой, особенно в яркий, солнечный день.

Это был единственный час за всю неделю, когда я чувствовал себя, как и все, и мне не жалко было потерять это время, настроившись на ощущение нормы, по которой жила вся вселенная. Покончив с газетой, я осматривался вокруг, наблюдал за жестами, действиями, взглядами прохожих, и возникало ощущение, будто я продолжаю читать хронику событий дня.

Было непривычно многолюдно, а когда подошла цветочница, я понял, что у кого-то сегодня свадьба. Я решил воспользоваться случаем и освежить свою дырявую память. Когда я вошел, церковь была уже полна, я пристроился за первой колонной в правом приделе, откуда мог наблюдать, как дон Пеллагорио совершает венчальный обряд, и послушать, какие слова он произносит, ибо то же самое сегодня вечером предстояло проделать и мне.

Ранним полуднем, просмотрев записи, подготовленные для свадьбы Маргариты, и добавив к ним кое-что из услышанного утром, я открыл «Сирано де Бержерака».

Несколькими днями раньше эта книга навела меня на мысль о сверхчеловеческой любви, вследствие чего я и принял решение.

Есть совершенные книги, то есть кажущиеся совершенными, ибо когда дочитываешь их, то немедленно, бог весть откуда, возникает ощущение пустоты: верно, герой умирает, но после смерти его остается чувство незавершенности, как если бы его кончина не разрубала все узлы. Чего-то явно не хватает.

Я выглянул в открытое окно.

«Сирано» накрепко связался во мне с трагической историей Маргариты и Федора, поэтому, когда я видел ее на кладбище с привычным букетом цветов, она напоминала мне Роксану, которая, открыв свою любовь в ту минуту, когда навеки с ней распрощалась, приходила навестить могилу своего любимого драчуна.

С виду книга Ростана казалась совершенной: потаенная любовь, героическая гибель предполагаемого возлюбленного и триумфальная кончина по-настоящему влюбленного мужчины. Но когда я закончил чтение, у меня возникло ощущение, что не все до конца завершено: например, что сталось с Роксаной, когда она узнала, что мужчина, в которого она была влюблена, оказался вовсе не Кристианом де Невильетом, а некрасивым и изувеченным Сирано?

Посему, чтобы унять тревогу, я сел и дописал карандашом на последней странице книги сцену смерти Роксаны. У меня перед глазами все время стояло лицо Маргариты.

Сидя за пяльцами, Роксана посматривала в окно на падавшие желтые листья; падая и кружась, они лишь демонстрировали красоту полета и не заботились о том, что, упав на землю, сгниют, ибо только это нам и дано – превращать падение в красоту.

Все рождается в минуту и в минуту гибнет.

Она инстинктивно прижала руку к груди, где хранилось пожелтевшее письмо со следами слез и крови.

Она закрыла глаза и почувствовала бесконечность неизреченной любви и боль двойной утраты того, кого по-настоящему любишь.

Накатила черная тень забвенья. И комната будто обледенела, как обледенело тело ее.

Благородные души не знают, что им делать со счастьем: жить, ожидая безнадежно, – единственная их участь.

Она закрыла глаза, и больше они не открылись.

Маргарита была точна, как часы, она вошла после второго удара колокола, извещающего о закрытии кладбища. Она была восхитительна. Волосы заплетены в косы и красиво уложены на голове, макияж, подобающий невесте. В руках она держала пакет.

– Где здесь можно переодеться?

Я показал на покойницкую и накинул на ворота железную цепь.

– А это держите вы, – она протянула мне позолоченную коробку, в которой хранят драгоценности.

Скрылась за дверью, и я почувствовал бесконечную грусть – я согласился на это бракосочетание, но увидев, как серьезно к нему относится девушка, ощутил убожество этой инсценировки. Я на секунду растерялся, но дверь покойницкой открылась, и появилась невеста в черном.

Маргарита была великолепна: накануне она купила себе белое свадебное платье и перекрасила его в черный цвет, далеко не совершенный, с разводами, пятнами, подтеками, с черными точками, как живописное полотно, выставленное под дождь, но несовершенство было безупречным, его, казалось, раскрасила боль, дрожащие от ярости руки и не просыхающие от слез глаза.

Вблизи послышался раскат грома, не вписывавшийся в гармонию цветущей весны и долетевший до нас, как зов колокола.

Она была великолепна: ей не хватало смелости поднять глаза, ее взгляд был устремлен на носки туфель, возможно, и она, обряженная невестой, почувствовала убожество инсценировки, может, и она подумала: Боже, что делаю, и опустила глаза, чтобы видеть во всем только черное.

Но в ту минуту, когда ее охватили сомнения, именно я, Астольфо Мальинверно, ослепленный ее великолепием, вернулся к иллюзии и набрался сил на двоих:

– Ни разу в жизни не видел столь прекрасную невесту.

Небо внезапно нахмурилось, эхо отдаленного грома долетало до нас, как гомон голосов свадебного кортежа, входящего в церковь.

Маргарита украдкой улыбнулась, подняла глаза и встретилась взглядом с моими:

– Вы вправду говорите?

– Вашему Федору повезло, счастливчик.

Она чуть не расплакалась, но сдержалась, подобрала юбку и протянула мне руку:

– Не соблаговолите ли, синьор, сопроводить меня?

Я не мешкал: предложил ей руку, как любящий отец, и мы двинулись, оба хромые: я – на ногу, она – с замирающим и спотыкающимся сердцем.

Стал накрапывать дождик. Падая на платье, вода смывала краску. С ресниц смывала тушь, стекавшую по щекам черными ручейками.

Когда она увидела, как я украсил памятник, расставив белые цветы, словно на церковном алтаре, даже повесил белую ленточку на фотографию ее возлюбленного и зажег повсюду свечи, сердце ее наполнилось радостью и благодарностью.

Я подготовил даже свадебное кресло – стул, обтянутый куском простыни и украшенный сверху букетиком боярышника:

– Располагайся.

Час был идеальный, солнце клонилось к закату, являя миру перемежающиеся свет и тьму и давая повод переступить границы, смешать все меры и свести воедино все противоположности.

Маргарита смотрела на памятник, я встал с ней рядом, открыл Библию, которую взял с собой, и начал говорить в надежде, что на помощь мне придет вдохновенье, в то время как редкие, легкие капли дождя падали ей на платье и стекали, оставляя белые полосы:

– Братья и сестры и в жизни, и в смерти, мы собрались в этой обители душ, чтобы отпраздновать бракосочетание Маргариты и Федора. Человеческое в нас отмечено знаком любви, у которой нет границ, помимо тех, которые ей диктуем мы. Маргарита решила раздвинуть их за пределы видимого мира, ибо обеты сердца должны быть исполнены любой ценой.

Творец наделил нашу душу разными формами: создал человека из земного праха, вдохнул в него живительную силу, и человек стал живой душой, и хотя Федор возвратился в прах, душа его осталась живой и бессмертной.

Как пишет Матфей, человек оставит мать и отца своих и соединится с женщиной, и станут они единым целым. Человек не вправе разъединять то, что соединили Господь и любовь. Сила любви сверхчеловечна: даже если бы я говорил на языке людей и ангелов, но был лишен любви, я был бы всего лишь бряцающим кимвалом или пустой колокольной бронзой. И даже если бы я обладал пророческим даром, и знал разгадку всех тайн, и был исполнен веры, движущей горы, но был лишен любви, я был бы ничтожен. Любовь терпелива и благодатна: она не завистлива, не кичлива, не напыщенна, не ведет себя недостойно, не ищет выгоды, не раздражительна, не подозрительна; она не радуется несправедливости, но правда ей в усладу; она ко всему терпима, верит, и надеется, и выносит все. Любовь не знает границ, ей неизвестна смерть.

Поэтому мы сегодня отмечаем брачный союз межу Маргаритой и Федором, ибо то, что не под силу людям, под силу Вселенной. Это солнце и этот дождь говорят нам, что любовь и смерть – две части одного бытия; они благословляют души, которые становятся единым целым через символический обмен кольцами, имеющими форму Земли и Солнца, равнозначные в каждой своей точке.

Я кивнул в ее сторону:

– Маргарита, следуя прижизненной воле Федора, согласна ли ты соединить свою душу с его душой и поклясться, что будешь верна ему и в жизни, и в смерти, что будешь почитать его и вспоминать до скончания веков?

– Да, согласна.

Я передал ей коробочку: она открыла ее, вынула кольцо, поцеловала и уронила в лунку, которую я специально вырыл для этой цели рядом с памятником. Затем достала свое кольцо, прислонила его к мрамору и надела на палец.

– Да не осмелятся границы, установленные человеком, разъединить то, что любовь соединила навеки. Маргарита и Федор, в силу своих полномочий хранителя душ объявляю вас мужем и женой. Невеста может поцеловаться с женихом.

С легкостью ласточки Маргарита соскочила со стула и, потупив взгляд, приложилась губами к памятнику.

Подошла ко мне в своем черно-белом платье, на котором оставила след своего короткого существования каждая капля, улыбнулась, демонстрируя руку с обручальным кольцом, и обняла меня.

– Лучше и придумать нельзя было… Надеюсь, жизнь вознаградит вас тем же.

Мы оба повернулись к памятнику, омытому дождем, маргаритки поникли под тяжестью капель, ленты промокли насквозь, свечи погасли. Не обращая на это внимания, мы задержались еще на минуту.

Потом невеста с черными подтеками на щеках повернулась и собиралась уходить.

Я проводил ее до покойницкой переодеться.

– Постойте, я хочу кое-что сделать.

Я взял фотоаппарат, который одолжил у Марфаро, и сделал ее снимок.

Она вошла в помещение и вышла через несколько минут, держа пакет со своим нарядом. Нужды в словах не было: ее улыбки у ворот было более чем достаточно.

Я вернулся к могиле Федора под легким дождиком, который никогда еще не доставлял мне такого удовольствия, и пока собирал и складывал в тачку корзины для цветов, белые ленты и зачехленный стул, пока размышлял, что иллюзии людей беспредельны, я почувствовал себя бряцающим кимвалом и пустой колокольной бронзой.

31

Проснулся я с чувством освобождения; грусти, с которой я уснул, словно и не бывало. Бракосочетание Маргариты при всей его безнадежности и трагизме привело меня в хорошее расположение духа, не только потому, что я помог осуществиться ее тайному желанию, но и потому, что соотнес это событие с моими отношениями с Офелией: если кто-то мог сочетаться браком с душой покойного, значит, и я однажды смогу жениться на женщине, в которую влюбился по кладбищенской фотографии и которая затем облеклась в плоть и кровь.

Первым делом в то утро, как и в последующие, я посмотрел на ветку кипариса: я это сделал, хотя и знал, что ворота кладбища были закрыты, но с Эммы сталось бы прийти и ночью.

Каждый раз, когда я отходил и возвращался, я посматривал на ветку.

Все, что было использовано для свадебного ритуала Маргариты, лежало в тачке, на складе. Я сложил тюль и ткани, хотя они не до конца еще просохли, и аккуратно уложил в коробку, прикрыв ее от пыли мешком, ибо они могли еще пригодиться, поскольку отныне кладбищенский регламент предусматривал бракосочетания живых и мертвых.

Сходил на могилу Федора: букет маргариток в стеклянной вазе с белой ажурной лентой был единственной зримой приметой вчерашнего торжества. Незримое хранилось под землей, в ямке с обручальным кольцом, на котором выгравировано имя невесты и дата бракосочетания. Подошел посмотреть, надежно ли оно присыпано. Для верности пару раз придавил ногой это место, будто стараясь опустить его глубже, к безымянному пальцу новоиспеченного супруга.

Вернулся в подсобку и, глядя на ветку, неожиданно сообразил, что не зашел на могилу Эммы. И даже об этом не подумал. Такое случилось впервые: знак окончательного замещения. Я все равно к ней пошел, чтобы унять чувство вины, и все же я был в совершенно другом состоянии. Я любовался Эммой, ибо она была вылитой копией женщины, в которую я влюбился. Я понял, что чувства, которые я испытывал перед ее фотографией, были ничтожны по сравнению с тем, что я испытывал сейчас: дрожь ожидания, ощущение нехватки, желание близости.

Я пробыл у нее еще пару минут и вернулся на рабочее место.

В библиотеке вынул из кармана экземпляр «Сирано де Бержерака» с добавленной сценой смерти Роксаны. Сел за письменный стол и написал короткий некролог, который хотел опубликовать в газете.

Когда я закончил, то большой и указательный палец правой руки оказались в чернильных пятнах.

Со мною это часто случалось, когда, например, вносил новые записи в каталог книг, или еще чаще, когда я придумывал и записывал новые финалы книг, вдруг раз – и пальцы в чернилах. Ручки тоже, когда больше не могут, лопаются от давления, как кровяные сосуды, которые приводят в негодность мозг. Внезапный, жестокий конец. Тогда я выкидывал ручку в мусорную корзину и, старясь ни к чему не прикасаться, отправлялся в туалет отмыть пятна, понимая, что это – бесполезный труд, что чернила все равно до конца не отмоются, пятна от них останутся на коже какое-то время, достаточное, чтобы засвидетельствовать их существование, а потом через несколько дней начнут исчезать, как если бы и у них был свой жизненный цикл, наподобие крылатых поденок, живущих лишь час-полтора, пытаясь все это время только совокупляться, или же гастротрихов – брюхоресничных червей, проживающих всю жизнь всего лишь за три дня. Все требует жизни, пусть и недолгой. Даже неприятные чернильные пятна на пальцах, которые каждый раз вызывали во мне одно и то же воспоминание.

Был урок физики. По заданию учительницы мы ставили опыт – смешивали в стакане воду с чернилами. Мы изучали энтропию – тенденцию Вселенной и каждой имеющейся в ней системы неизбежно устремляться к состоянию все возрастающей беспорядочности. Опыт должен был доказать следующее: когда вода и чернила соединяются, то смесь эта никогда не вернется в первоначальное состояние, чернила и воду, хоть жди до скончания Вселенной. Вплоть до скончания Вселенной. Меня поразили эти слова. Событие, не допускавшее возврата. Мои товарищи наливали в воду чернила, а я тянул вверх руку, хотел задать вопрос и ничего не делал. Учительница на меня посмотрела и сказала, что надо продолжить. Она произнесла именно это слово: «Продолжить». Надо было внимательно наблюдать с близкого расстояния за движением жидкостей, извивавшихся спиралью, за тем, как они смешивались. Учительница подошла ко мне, и не делать опыт было нельзя. Я нагнулся, чтобы лучше видеть, и дрожащей рукой стал наливать чернила. Вначале пару капель, а потом и все остальное. Я никогда не видел ничего подобного. Струйки черных чернил медленно опускались на дно, вырисовывая при движении необычайные формы – облака, струйки дыма, щупальца медузы, а когда черное опускалось на дно, оно по нему распространялось и заново поднималось, чтобы навсегда окрасить воду и сделать ее серой. У меня был порыв: опустить руку и немедленно остановить то, что мне представлялось зрелищем смерти, тогда как учительница стояла рядом и не представляла, что она непоправимо меняла мир и взгляд на него, ибо он уже не будет таким, как раньше, даже если мы будем ждать до скончания Вселенной.

Иногда чернила проявляли собственную инициативу, вытекали из ручек и вместо воды пачкали пальцы, но здесь они явно проигрывали, ибо через несколько дней кожа становилась как раньше, чистой, а чернильные пятна исчезали. Ждать до скончания Вселенной не приходилось. Никакой порядок не изменился, разве что на пару часов.

Но по сей день я так и не понял, наблюдая, как опускают в ямы гробы, как их потом засыпают землей, покрывают мрамором, засеивают травой, усаживают цветами, над которыми вьются насекомые, то есть когда все в мире вернулось в прежнее состояние, и мы забываем о том, кто остался под землей, – я и по сей день так и не понял, является ли цикл рождения и смерти нарушением порядка или же сохранением его. Ибо если верно, что ничто не возникает из ничего и не уничтожается бесследно, то верно и то, что ничто не возвращается в своем былом, первоначальном виде.

В читальном зале и возле книжных полок никого не было, и я этим воспользовался. Вывесил на двери табличку «СКОРО ВЕРНУСЬ» и отправился продиктовать по телефону в газету короткий некролог, который только что написал:

Вчера, в обители Дочерей Креста, скончалась от тоски Роксана, дважды потерявшая возлюбленного.

Об этом сообщает Геркулес Савиньяно, который при жизни был всем и никем.

Похороны состоятся послезавтра в 15:00 в церкви Святого Акария в Тимпамаре.

Цветы не приносить, только пожелтевшие листья.

Едва я вышел из бара, как пересекся с Мопассаном из отдела записей гражданского состояния.

Со дня необычного вопроса, который он мне задал, я, переходя от одной ссылки к другой, собрал немного интересовавшего его материала и нашел имя, которое должно было ему понравиться.

– У меня кое-что для вас есть, если хотите, зайдемте в библиотеку.

У него заблестели глаза, и он не мешкая пошел со мной.

– Кому-то все-таки удалось? – спросил он меня, едва мы прибыли.

– Что удалось?

– Вычислить день смерти.

Я сел за стол, Мопассан – напротив:

– Многие пытались, с помощью разных методов. Кто-то обращался к хиромантии. Ходил по полям военных сражений и изучал линии левой руки павших воинов, дабы понять, соответствуют ли они их возрасту. Кто-то экспериментировал со звездами и положением планет. Но почти все они прибегали к нумерологии. Вычисления за вычислениями, самое крупное исследование, проделанное человеком, наравне с поисками философского камня.

– И никому не удалось?

– Никому… за исключением одного.

– Следовательно, за всю историю человечества одному все-таки удалось.

– Абрахаму де Муавру, математику, кстати, а не какому-то шарлатану.

– О каком времени мы говорим?

– Между семнадцатым и восемнадцатым веками. Вы никогда не слышали о формуле Муавра?

– Говоря по правде, нет.

– Она позволяет выявить значение комплексного числа, заданного в тригонометрической форме.

Я сказал так, будто сам отчетливо понимал эту формулу, на самом деле я мало что в ней уразумел, кроме того, что она необычайно важная.

– Но самый великий свой расчет он сделал по собственному поводу. Комплексное число, узнать которое человеку не под силу: дату своей смерти.

– И он ее узнал?

Голос Мопассана звучал взволнованно.

– В последние годы жизни он стал впадать в сонливость и воспринимал это помутнение, мешавшее ему работать, как знак приближающейся смерти. Тогда он решил, что перед смертью продемонстрирует миру свои незаурядные способности. Ему приснилась математическая формула. Всем математикам так или иначе снятся волшебные формулы, но в отличие от других Абрахам свою не забыл. Разница заключалась не в уме, а в памяти. Тело его стало уравнением, которое предстояло решить. Он заметил, что с каждым днем сонливость возрастала. На тридцать секунд в день. Точно, как часы. Де Муавр допустил, что когда потребность во сне достигнет двадцати четырех часов в сутки, он умрет. Он считал и пересчитывал, и в результате выяснил, что умрет двадцать седьмого ноября 1754 года. Накануне этого дня он сжег записи со всеми бесценными расчетами, с тайной формулой. Он умер двадцать седьмого, вечером.

– Я так и знал! – стукнув по моему столу кулаком, победно вскричал Мопассан. – Если бы я учился и обладал сообразительностью, я бы сумел найти эту формулу!

Он на секунду умолк, мысленно пробегая другую жизнь, которая промелькнула с ним рядом в его заурядном прошлом, а он по беспечности ее пропустил.

– Простите, а можно поинтересоваться, почему вас это волнует?

Мопассан опустил глаза, словно искал ответа и для себя:

– Регистрируя даты смерти, я заметил странную повторяемость чисел. Разумеется, это может быть чистая случайность, и я поначалу заархивировал их, как бессмысленные соответствия, но они повторялись весьма и весьма часто, вплоть до того, что я стал задумываться, нет ли в этом какой-то закономерности, великого, недоказуемого и неисчислимого людьми закона, который часто себя проявляет, оставляя следы своего действия, но не более чем следы, легкие, но достаточно веские, чтобы о себе заявить. Так мало-помалу в свободное время я стал просматривать старые учетные книги и повсюду натыкался на них. Я стал переписывать эти цифровые повторения и сгруппировал их по разным разделам. Если бы сыскался толковый математик, гений, он наверняка бы вывел закон, теорему смерти… в молодые годы мы глупы, не слушаем родительских советов, ибо если бы я изучил математику, как настаивал мой покойный отец…

Мопассан был разобижен, как ребенок, который знает, где спрятаны конфеты, но ключа к буфету не может найти.

– Как, вы сказали, его зовут?

– Вот, я здесь все для вас записал, – протянул я ему лист.

Служащий отдела актов записи внимательно его изучал.

– Что-то не так?

– Нет… просто смотрю на даты его рождения и смерти, я всегда отмечаю эту пару: 26.05.1667–27.11.1754, интересно знать, есть ли совпадения… так, на первый взгляд, ничего значительного, но надо будет посмотреть повнимательней… Мне пора, – сказал он, продолжая рассматривать мои записи, – спасибо за все, но если натолкнетесь на что-нибудь еще, не сочтите за труд уведомить.

– Всенепременно.

32

На следующее утро, когда было уже десять, я, вынеся мусорные бачки, на двадцать минут отлучился, чтобы сходить к Дездемоне Латта́рико за хлебом.

Там стоял такой грохот металла, что пекарня скорее напоминала ремонтную мастерскую. Так было всегда, когда я ходил за хлебом, но в тот день я впервые обратил на это внимание; просунул голову за занавеску и увидел пекаршу перед электрическим смесителем, где она перемалывала сухой хлеб в панировочные сухари.

Мне пришли на ум конфетти из стихов Чиро ди Перса: не только машинка была подходящая, но и женщина, ибо у кого бы я ни попросил, любой отверг бы мою просьбу, но только не Дездемона, которая за деньги готова была с головой погрузиться в квашню теста.

Когда она подошла к прилавку с застрявшими в волосах хлебными крошками, я у нее напрямик спросил:

– Сколько возьмете за две минуты пользования своим смесителем?

– Две минуты… посмотрим, – ответила старуха и, подумав, выпалила мне цифру, равную стоимости двух килограммов хлеба.

– Тогда я вернусь через полчаса.

Когда я вернулся в пекарню с конфетти из книги стихов Чиро ди Перса и мы подошли к старенькому смесителю, Дездемона увидела содержимое моего конверта и воспротивилась.

– Где это видано, чтобы мололи бумагу? Я думала, вы хотите перемолоть что-то съестное.

Вопрос не застал меня врасплох:

– Плачу вдвое больше установленного.

Дездемона успокоилась, за десятилетия своей работы странностей она повидала немало, сняла стеклянный колпак, опрокинула, постучала по нему рукой, вытряхивая оставшиеся крошки, но выпали не все, кое-какие застряли намертво.

– Не страшно, если где-то останется крошка?

– Не страшно.

– Ну, тогда приступайте, – сказала она, водружая колпак на место.

Пока я высыпал кусочки книги и они укладывались рядом с хлебными крошками, мне вспомнилось давешнее сравнение страницы с облаткой, обе суррогатные заменители плоти, дети одного и того же пшеничного стебля, а сейчас я подумал, что молекулы сухарей навеки соединятся с прахом бумаги, дабы стать единым и неразделимым целым, пищей для тела и снедью для духа, и эта комбинация показалась мне совершенной, новым элементом, который можно смело добавить в периодическую таблицу. По моему указанию Дездемона, не прекращавшая смотреть на меня искоса, закрыла крышку и включила машинку.

Через несколько секунд выключила:

– Посмотрите, как там.

Я запустил руку в белую смесь и кивнул: все отлично.

– Держите пошире конверт, – сказала пекарша и опрокинула содержимое смесителя, снова постучав по бокам, чтобы вытряхнуть все начисто.

Но вытряхнулось отнюдь не все, остатки бумажной пыли прилипли к внутренним стенкам. Она задрала свой длинный фартук и кое-как их обтерла, водрузила емкость на место с бумажной пылью на дне. Ей было без разницы – вложила две половинки сухого батона для перемола в сухари. Но сперва положила в кассу купюру, которую я ей протянул.

Поблагодарил и вышел. И вновь послышался шум смесителя. Но не только в моем конверте хлеб смешался с бумагой, но и в тот хлеб, который молола булочница, попадали остатки стихов ди Перса; тот хлеб будет упакован и в тот же вечер продан какому-нибудь неосведомленному пожирателю бумаги, который обильно посыплет им спагетти на оливковом масле с чесноком, сядет за стол, не подозревая, что его каннибальская плоть поглощает душу фриулийского поэта, воспевавшего проходящую любовь и быстротечное время.

Купюра от сдачи, которую я сунул в карман, была вся в муке. Все, что было в той пекарне, было покрыто слоем муки, как и каждый уголок тела Дездемоны. В точности как на мельнице Альтомонте, из окон которой постоянно вылетало облако тончайшей белой пыли. Засыпанные мукой, и не только они, но и мы, библиотекари, издатели, книготорговцы, только в нашем случае пыль становится книжной, мы на себе, на своей одежде носим слова, буквы и фразы, образы, которые не сметешь ни похлопыванием руки, ни стоя под душем, они проникают в фибры души и в плоть, в вены, откуда устремляются к сердцу, чтобы его ужаснуть, утешить и обнадежить.

Когда время от времени кто-то приходил в библиотеку с предложением сделать пожертвование, обычно это означало, что человек мечтает избавиться от ненужных энциклопедий или старых школьных учебников, и тогда я отказывал; но если это были романы, даже старые и нечитабельные, я их все равно брал и складировал в отдельном шкафчике на первом этаже.

С тех пор как я открыл кладбище для книг, их судьба стала другой, и поэтому когда накануне Моисей Монграссано принес целый мешок старых, пожелтевших и заплесневевших романов Гвидо да Вероны[35], я ни минуты не раздумывал о месте их назначения.

В то утро, побывав у Дездемоны, я прихватил их с собой на кладбище и, следуя первоначально установленному порядку, вырыл яму пошире и сложил в нее все девять томов, увенчав их сверху романом «Мими́ Блюэтт, цветок моего сада». Как обычно, поставил на могилку крест и табличку «Гвидо да Верона. Романы» и ушел.

Закрывая дверь ограждения, я почувствовал, что кто-то стоит за моею спиной.

– Что вы там прячете?

Голос Офелии, казалось, был частью природы, как ветер, как полет насекомых.

Будь это кто-то другой, я бы без разговоров закрыл, придумав предлог, но с ней я так поступить не мог. Я открыл невысокую калитку и знаком пригласил ее войти.

Она осмотрела перпендикулярные дорожки между грядками, таблички с названиями растений, лопату, прислоненную к задней стене склепа.

– Огород на кладбище? – воскликнула она с удивлением.

– Не совсем. Пойдемте со мной, посмотрите.

Она последовала за мной вдоль сетки, и мы подошли к возделанному уголку.

– Это – необычный огород, – сказал я, указывая на могильные холмики.

Она присела, прочитала таблички и поднялась, глядя на меня с недоверием:

– Я не понимаю…

– Это – мое кладбище книг, – сказал я и рассказал ей историю.

– Вы все больше меня удивляете, – сказала она под конец.

По другую сторону от бороздок простирался зеленый луг. Тень дуба, разреженный свет, сетка, отгораживавшая мир усопших, – все казалось здесь садом услад.

Офелия растянулась на зеленом лугу. Раскинула руки и закрыла глаза. Потом сделала знак рукой, который я истолковал как приглашение лечь рядом, и, хотя с трудом, я преуспел. Устремил взгляд в небо, на лучи солнца, пробивавшиеся сквозь ветки дуба.

– Я видела даже, как вы хороните собаку.

Я вспомнил тот день и взглянул на него глазами постороннего человека и как будто издалека. Откуда она нас видела, оставаясь незаметной?

– Животные, книги, люди…

Мы разговаривали вполголоса, не глядя друг на друга, но расположенные рядом, как две ветки, растущие из одного и того же ствола:

– Я люблю, когда вещи заканчивают свой жизненный путь так, как положено. Каждый должен был бы иметь возможность умирать по-своему.

Она всегда молчала, прежде чем что-то сказать, как если бы звуки мира должны были преодолеть туманности мысли и воображения, прежде чем до нее долететь.

– Изредка каждый из нас должен был бы также иметь возможность жить по-своему, – сказала она. – То, чем я стала, я не выбирала.

Есть голоса, которые хочется обнять, – я хотел ей сказать об этом. Ее рука лежала вблизи моей, и я, продолжая смотреть в небо, словно нечаянно прикоснулся к ней и сразу отдернул руку, как будто случайно.

– Возможно, никто из нас сам себя не выбирает. Возможно, наши жизни – лишь неуклюжая попытка приспособиться.

– В доме моей тети есть альбом. Под стеклянным столиком в гостиной. Семейный альбом, обтянут зеленой кожей: на каждой странице – фотография. Кроме одной. Черная страница с веленевой бумагой, посередине – пятно. Фотография оторвана от страницы, на которой должен был находиться ее портрет. На оборотной стороне фотографии черное пятно, так вы сказали?

– Да, – прошептал я.

– Прежде чем исчезнуть, она уничтожила все свои фотографии. Вырезала себя даже с групповых снимков. Она хотела, чтобы в доме от нее не осталось и следа, словно ее и вовсе не было. Когда мне хотелось увидеть ее лицо, у меня был только пустой листок альбома, и я придумывала себе его. Этот провал становился моим наваждением. Я всеми силами старалась его заполнить.

– Вы и сейчас занимаетесь этим.

– Я спросила у тети, почему нет фотографий, почему я никак не могла ее увидеть, и тогда она однажды взяла меня за руку, завела в ванну, причесала, поставила передо мной зеркало и велела сидеть смирно и смотреть на себя в зеркало, сиди неподвижно и смотри: это твоя мать, ты вылитая ее копия. Вы похожи как две капли воды. Она повторяла мне это каждый раз в день моего рождения, в день ангела, на каждый престольный праздник, я росла и должна была помнить, что я – вылитая ее копия. Каждый раз, когда мне хотелось на нее взглянуть, я подходила к зеркалу и смотрела на себя, предварительно стянув волосы, потому что тетя однажды сказала, что сестра ее всегда собирала волосы в узел. С тех пор и я стала так поступать: когда я их распускала, это была я, а когда собирала – становилась своей матерью.

Я с наслаждением слушал ее. Время от времени поворачивался на нее посмотреть: она по-прежнему смотрела вверх, на ветки, словно воспоминания были плодами, созревшими и готовыми к сбору.

– Ты любил свою маму?

Совершенно естественно, задавая мне этот вопрос, она перешла со мной на «ты».

– Ни с чем не сравнимая любовь.

– Чего тебе больше всего не хватает?

Я подумал о маминых книгах, о том, как она обнимала меня перед сном, как по утрам будила поцелуями, но мой ответ прозвучал неожиданным и для меня самого:

– Прильнуть к маминой груди и слушать, как бьется ее сердце.

В нашем разговоре были длительные паузы, но это не было молчанием, это было обдумывание сказанных слов, их переваривание и размышление над ними.

– У меня нет никаких воспоминаний. Но как ни странно, я словно прожила с ней жизнь, знаю, как она на меня смотрела, когда я показывала ей выполненное домашнее задание или же свои детские игры. Ты думаешь, это странно – испытывать тоску по кому-то, кого ты никогда не знал?

Я и сам жил среди призраков. Я так и хотел ей ответить. Мое настоящее состояло из бывших жизней, из написанных жизней, но мои губы сказали другое:

– Мы больше того, что помним.

Зачастую важные события, случившиеся в нашей жизни, не являются нашими воспоминаниями, а только тонкой нитью, связующей их с тем, что мы мельком увидели, веленевой бумагой, не только защищающей фотографии, разделяя их, но и маскируя, – каждый раз они являются для нас неожиданностью.

– Здесь так хорошо, что, кажется, никуда бы отсюда не уходила.

– А ты и не уходи, оставайся… сколько хочешь.

Казалось странным обращаться к ней на «ты», но так все сразу стало проще.

– Навсегда?

– Я постеснялся сказать, конечно, навсегда…

– Я буду твоей всегда?

Мы повернулись и посмотрели друг на друга:

– Все то время, что нам будет отпущено.

Она закрыла глаза и улеглась на траве, как на перине:

– Можешь поклясться?

Я не мог поверить, что она об этом спрашивает, красавица, лежавшая предо мной, как было возможно, чтобы это создание спрашивало о клятве вечной любви у такого, как я, некрасивого и хромоногого, но подумал, что она меня видит совсем другим, не таким, как другие, в том числе и я сам.

– Могу поклясться чем угодно.

– Я имею в виду торжественно…

– Чем захочешь.

Она вновь на меня посмотрела.

– Твоя мать похоронена здесь?

– Да, у нас здесь семейный склеп.

– Покажешь?

Она могла просить о чем угодно. Мы поднялись, она протянула мне руку, помогая встать, и мы двинулись.

Внутри было холодно по сравнению с жарой снаружи. Вошли по очереди, сперва я, потом она, проход был узкий.

– Это – она, – показал я на мамину фотографию.

Она рассмотрела ее вблизи.

– Вы тоже друг на друга похожи.

Потом я назвал ей других, отца, дядю, бабушку. Не стал упоминать Ноктюрна, она из деликатности или, может, по рассеянности о нем не спросила.

– Можешь поклясться сейчас, перед лицом своей матери? – повторила она с настойчивостью, которая меня удивила. – Положи руку на ее фотографию и поклянись.

Я положил руку.

– Клянись, что будешь со мной всегда, будешь обо мне заботиться и что нашу связь не разорвет никто и никогда!

На мгновение эта формулировка меня напугала, эти клятвенные слова в сравнении с коротким временем, что мы были знакомы, вдруг навеяли страх, но это было всего лишь мгновение, ибо она отдавала мне свою жизнь, а это было то, чего мне больше всего хотелось:

– Клянусь.

Офелия глубоко вздохнула.

– Можно тебя обнять?

Она в глазах моих прочитала желание, шагнула и прильнула ко мне, обняла крепко, наши щеки сомкнулись, и я почувствовал аромат ее волос, но не знал, как ее обнять, куда положить руки, сверху или снизу, к скольким сантиметрам ее спины прикоснуться.

– Не надеялась тебя найти, – сказала она, отступая.

Оглянулась вокруг, увидела лица покойников.

– Утешительно думать, что мы проведем здесь всю жизнь.

Мы вышли.

– Увидимся завтра, – сказала она, направляясь к воротам.

Я провожал ее взглядом.

Если бы я должен был назвать минуту, когда я понял, что влюблен в Офелию, точный миг осознания этого, то это было, когда я увидел, как она исчезает за стеной кладбища.

Когда остальная часть мира потеряла для меня значение.

33

Янаправился в покойницкую. Там, на столике, меня ждал прах покойной книги стихов Чиро ди Перса. С полки, среди упорядоченных на ней предметов, достал песочные часы. Они были в пыли. Пыль внутри и пыль снаружи. Два разных способа измерения жизни. Я уселся изучать их устройство и воспринял как знак вселенского подтверждения тот факт, что этот инструмент устроен таким образом, что нижняя его деревянная часть открывалась, как крышка. Я пересыпал белую пыль в жестяную банку от помидоров, оттуда в нижний сосуд часов, пока он не наполнился ровно наполовину. Закрыл часы и опрокинул, наблюдая за бумажной мукой, просыпающейся сквозь стеклянное горлышко, но не столь равномерно, как песок: видны были неуловимые уплотнения пыли, которые, достигнув самой узкой части, замедляли течение. Я нисколько не огорчился, напротив, бумажная мука, вариативная и прерывистая, показалась мне сродни человеческому времени – времени забвений, колебаний, уступок, падений и остановок. Я посмотрел на стрелки моих наручных часов. Посмотрел на бумагу в песочных часах. С одной стороны – огромный метроном, моделирующий Историю и отсчитывающий время независимо от чьей-либо воли, с другой стороны – маленький механизм, измеряющий человеческие действия, учебу, чтение, продолжительность поцелуя.

Усыпальница Чиро была готова и останется на этом столе рядом с книгой регистрации покойников, будет у меня под рукой каждый раз, когда мне захочется изменить исчисление времени и самостоятельно решать, переворачивая часы, когда начинается время и когда оно заканчивается или же, положив их на бок, когда оно приостанавливается. А то, что с каждым их поворотом происходят потери, так здесь нечему удивляться – люди и вещи для того и созданы, чтобы теряться.

Я посмотрел на часы. Было одиннадцать тридцать шесть. Посмотрел на даты, выбитые на памятниках. Только долгое время жизни и никаких следов тех мгновений, которые ее составляют. Кто знает, почему на памятниках не выбивают час кончины. А между тем следовало бы собирать роковые часы нашей жизни, отмечать точное время, когда мы становимся кем-то или чем-то, накупить кучу часов и установить их стрелки по времени этих событий, все вывесить на стене и наблюдать за течением времени нашей жизни.

В двенадцать ноль три я покинул пределы кладбища.

Вечером я вернулся туда за полчаса до закрытия, рабочие просили разрешения оставить в сторожке свой инвентарь.

С ними был Марфаро.

– Вы представить себе не можете, что со мной вчера произошло… хотя мне казалось, что я всякое уже повидал. Является ко мне вчера Финтóре Бовали́но и просит показать ему гробы. Я спрашиваю, кто это у него умер, а я ничего не знаю, а он мне спокойно отвечает: это для меня. Послезавтра я умру. Так и сказал: послезавтра умру, и с таким спокойствием, будто затоваривался продуктами. Он заметил, что я смотрю на него искоса, вследствие чего заявил, что с его руки выпал волос и, значит, дни его сочтены.

Дальше он мог не утруждаться, потому что каждый житель Тимпамары знал его невероятную историю.

Тринадцать сантиметров. Такова была длина волоса жизни, выросшего на руке Финторе Бовалино. Волос седой, он никому не разрешал к нему прикасаться, даже женской руке в минуты наивысшей страсти. Будет беда, если к нему прикоснуться, утверждал он, я умру, если он выпадет. Над его чудачеством потешались, а когда спрашивали, почему он в этом так уверен, Финторе рассказывал, как три раза в детстве при разных обстоятельствах он пытался вырвать этот волос и каждый раз его сердце как будто пронзали кинжалом, словно этот нитеобразный отросток, который он сжимал пальцами, был продолжением какого-то сердечного сосуда. Все смеялись и говорили, что у Финторе вместо мозгов в голове кудрявая шевелюра.

Вдруг я увидел Финторе Бовалино, как будто вызванного словами могильщика; он направлялся ко мне:

– Здравствуйте, Мальинверно, хочу просить вас о любезности.

– Слушаю вас.

– Думаю, Марфаро вам уже намекнул… я завтра умру и поэтому хотел бы получить информацию о своей могиле… я уже не успеваю приобрести свой собственный участок, как заявили мне в мэрии, поэтому меня интересует, где будут навеки захоронены мои останки.

Могильщик был прав, люди не перестают удивлять.

– Боюсь, я не совсем понял…

– Когда я умру, где вы меня похороните? Я хочу видеть это место.

Перед безмятежностью Финторе все возражения умолкали. Поэтому мы в компании Марфаро отправились к месту, отведенному для новых захоронений. По дороге встретили Илию, шедшего от какой-то могилы:

– Илия, как себя чувствуешь по ту сторону бытия? – спросил у него Бовалино, но Воскресший не услышал и только слегка развел руками.

– Я заметил это несчастье вчера в полдень, – рассказывал Финторе, пока мы шли. – Я сидел в баре за чашкой кофе, вдруг с ужасом вижу, что волоса нет. Понимаете, что я почувствовал? Безмолвного отростка моей жизни больше нет! Я покрылся холодным потом. Еще раз внимательно изучил руку и стал искать его повсюду, на стойке бара, на земле, стал думать, где был до этого и что делал, кто ко мне подходил, может, он по собственной воле выпал, но это же самоубийство, и тогда я обошел все места, в которых побывал прежде, надеясь, что он выпал недавно, и осматривал каждую пядь земли, и, будь он иголкой в стоге сена, я смог бы его найти, каким-нибудь образом смог бы, стоило только протянуть руку… Но я ничего не нашел. Час волнения, пот, выступающий на лбу, сердце, выскакивающее из груди, мокрые ладони, потом возвращаюсь в бар, и вдруг чувствую такое спокойствие и смирение, что даже не знаю, как объяснить.

У меня осталось совсем немного времени для того, что я обязан сделать. Покончив с вами, отправлюсь к нотариусу, написать завещание. Ну, и хотелось бы в последний раз повидаться с друзьями, с родственниками, конечно, ведь сегодня моя последняя вечеря.

Мы с Марфаро переглядывались и молчали.

– Вчера, когда я понял, что умираю, я первым делом подумал, как проведу последний день своей жизни. Вначале в голову полезли блудные мысли, я бы наделал глупостей… но сегодня, поднявшись, я понял, что серая обыденность и норма, управлявшие мною всю жизнь, и есть единственный подобающий способ ее завершить. Вы сами уже подумали, что будете делать, когда узнаете, что наступает ваш конец?

Вопрос повис в воздухе, ни я, ни Марфаро на него не ответили, хотя бы потому, что в эту минуту мы подошли к искомому месту:

– Тут вас завтра похоронят, если все пойдет, как вы говорите.

Бовалино окинул взглядом два квадратных метра земли, заросшей травою, увидел две маргаритки, окурок сигареты, фантик от карамели, потом стал присматриваться к соседу по могиле, может, он его знал, может, они были друзьями, но как бы то ни было, они ими станут.

– Могло быть похуже, – заметил он.

– Прошу вас, Марфаро, как мы договорились, похороны должны быть очень скромными, – и ушел, как приговоренный к казни.

– По-моему, он сумасшедший. Представляете, он мне все уже оплатил. Надеюсь, что не попросит обратно!

Когда до трех оставалось пять минут и приближался час объявленных похорон Роксаны, я вышел на балкон библиотеки, смотревший на фасад Святого Акария, без всякой надежды кого-нибудь там увидеть.

Но когда колокола пробили три… я глазам своим не поверил, это было какое-то смехотворное совпадение…

Илия Майера, по прозвищу Воскресший, прибыл на паперть, одетый словно на свадьбу, в голубом костюме, начищенных туфлях, волосы умащены бриллиантином и расчесаны на прямой прибор.

Я поспешил спуститься и, поторапливаясь в церковь, по дороге думал, что это, вероятно, ошибка, что в четыре, наверное, назначена свадьба, на которую Илия был приглашен, но ошибся временем и прибыл раньше. Мои сомнения росли, но я постарался быть сдержанным и вошел в церковь с боковой стороны. Увидел его за колонной. Он осматривался по сторонам, словно ожидал кого-то. И, возможно, так оно и было.

Но потом произошло следующее. Илия вынул из кармана скомканный обрывок газеты, наверняка вырезку моего объявления о похоронах. Перечитал его, словно хотел проверить время и место, потом сунул в карман. Возможно, и он на минуту поверил. То, что он был ходячий труп, видимо, затмило остальные его качества в моих глазах и глазах остальных горожан, но сейчас, глядя на него, я подумал, что он относится к той же, что и я, категории уродов – нос непомерной длины, из-за которого над ним издевались в школе, и даже когда он стал взрослым, ни одна женщина не хотела знаться с ним, а потом, до или после смерти, он увидел по телевизору фильм Майкла Го́рдона с Хосе Феррером, загримированным, как если бы он служил моделью, и с тех пор считал себя местным Сирано, может, он проводил дни на могиле и писал стихи, может, и он считал, что Роксана действительно существует, пока не увидел некролог, зная наверняка, что это шутка, но все же заинтересовался, ибо в мире, помимо меня и него, был еще один фантазер. Он постоял еще пару минут и уже на выходе уронил на скамейку пожелтевший листок.

Я поднял его и осмотрел, и он мне показался пропуском в эксклюзивный клуб фантазеров, смешивавших жизнь с литературой: те объявления, что я публиковал, были подобны сетям, улавливавшим родственные души, и они мне показали человеческую сущность, которая скрывалась за безмолвной маской Воскресшего. Все плохо отзываются о маске, которую надевают люди и которая не соответствует их сущности. Даже Марфаро несколько дней назад сказал, будто цитировал Пиранделло, про Мельхиора Амендола́ру, покойника, которого мы в тот день хоронили, что за его фасадом доброго христианина скрывалось грязное чудовище. Именно так и сказал: «грязное» и повторил по слогам.

Но неужели и впрямь столь порицательна эта человеческая стратегия выживания? Или же все наоборот, и маска, которую мы каждый день надеваем, помогает нам жить и двигаться, создавая иллюзию, что мы именно такие, какими и хотели быть? Напоминает немного ложь, которая чаще говорит правдивей самой правды о том, что на самом деле творится в душе. Что, может, люди не то, что они есть, а то, чем хотят казаться.

Я запер библиотеку и отправился на кладбище.

Она была там, когда я впервые увидел ее после импровизированной свадьбы: я посмотрел на ее левую руку, где в золотом обручальном кольце солнце отражалось всеми своими лучами. Но кольцо и солнце были одно и то же.

К Маргарите вернулась грусть.

Меня она не видела, а даже если видела, то не показала виду, промелькнула передо мной, пока я смотрел на ее туфлю с дыркой на месте сгиба пальцев: кожа прохудилась от частых приседаний перед могилой.

В вещах, за которыми я наблюдал, меня больше всего привлекал какой-нибудь изъян: трещина, царапина, щербина, раскол. То же самое в людях: наблюдаешь за ними, пока не увидишь хоть какое-нибудь проявление человеческого, знак слабости, неприкрытую уязвимость – постоянно дрожащие колени, взгляд, устремленный в пустоту, руки, прижатые к груди, необычайно изогнутые брови, пальцы, неимоверно долго почесывающие затылок, зависающая в воздухе нога при каждом шаге, вздох, глубиной своей похожий на мысль.

Ибо верно, что смерть всех уравнивает в этом мире, обнуляет мечты, устраняет амбиции, пишет всем одну и ту же судьбу, но до нее была еще боль, боль в своих бесчисленных проявлениях, та, что выливалась в слезах, в гневных жестах, в разбитых тарелках, в крике, или та, что скапливалась в невидимых уголках тела, тайно проникала в фибры души и соединялась с тромбоцитами, рано или поздно выбиралась на поверхность в родинке, внезапно появлявшейся на плече, в ногте, отраставшем быстрее других, в невидимом вздутии на груди, ибо все тело разделено на части: некоторые – для упований и надежд, другие – для разочарований и радости, а третьи – для счастья и боли.

И пока я рассматривал могилы и кожу, протершуюся на туфле, а Маргарита исчезала из поля зрения, чтобы предаться отчаянию, я подумал о кладбище боли, о рядах могильных надгробий, где вместо дат могли быть приведены причины страданий: из-за потери любви, из-за отца, которого никогда не знал, из-за гибели брата, утонувшего в реке, из-за того попросту, что ошибся в жизни.

34

Волосок выпал, и Финторе умер. В предсказанное им утро. Тело его обнаружили в доме, где он лежал на кровати в черном костюме со сложенными на груди руками. Тимпамара не могла в такое поверить. Они всю жизнь над ним издевались, а что же получается теперь? Раньше могли говорить о знаках, предчувствиях, предсказаниях, верованиях разного рода, но сейчас был непреложный факт: у Финторе Бовалино на руке оторвался волос, и он умер. Как когда льет дождь и цветы опускают головку, как когда закрываешь глаза и ничего не видишь, как когда одна нога короче, и поэтому ты хромаешь. Действия и их последствия. Действие и последствие, две составляющие одного события.

Не произнесен был только один вопрос из-за боязни показаться смешными, вопрос, который, однако, тревожил умы обитателей Тимпамары: а что если он был прав? Ведь бывают же люди с врожденными болезнями? Что странного, если в маниакальном строении несовершенного человеческого механизма наступило минутное помутнение, которым воспользовалась какая-то хромосома, породившая на сердце волос, который вырастал на одну триллионную долю метра с каждым дыханием, с каждым ударом сердца, пока не дорос до руки и не вылез наружу? В истории людей такое изредка встречалось: мой тезка, например, убил Орилло, похитителя Дамиаты, из которого он бы не смог вынуть душу, пока у того рос заколдованный волос, и тот же Птерелай, царь Тафийских островов, был бы непобедим, покуда у него рос золотой волос; красавица Дидона, развеянная по ветру из-за того, что из копны ее белокурых волос выпал один волосок, или Лаура, у которой Смерть триумфально похитила ореол ее золотистых волос. А теперь и Финоре Бовалино встраивался в ряд незаконченных и неполноценных, жизнь которых висела на волоске. И никто бы об этом не узнал, ибо ни в одной книге не будет изложена его история, а ведь рассказанные или написанные истории много для чего могут пригодиться: утешить сердца, разбудить воображение, расширить кругозор, развить интеллект, заострить мысль, утешить боль, убить время, остановить его, отвлечься, сконцентрироваться, узнавать других и себя, чувствовать, сличать, выделять, спрягать все глаголы мира, но главное, помнить и перечислять имена персонажей.

Когда я пришел отпирать ворота, Караманте стоял уже там.

– Что в такую рань?

– Сегодня будем снимать целый день, поэтому хочу воспользоваться свободной минуткой. Задержусь, самое большее, на час. Мы подходим к концу, не хочется терять понапрасну время. Я чувствую, что тут еще много чего можно записать.

Пока он настраивал звукозаписывающий аппарат, а я смотрел, никто ли не наблюдает за нами, я увидел Офелию. Она была в тридцати шагах от нас и смотрела не отрываясь.

– Увидимся позже, – сказал я Караманте и направился к ней.

Поздоровался, но она упорно продолжала смотреть на звукооператора. Ей это было свойственно, она обращалась со мною так, словно доверительных отношений у нас с ней никогда не было, словно она забывала слова, которые мы шептали друг другу, и эти перемены в ней путали меня, я не знал, как себя с ней вести. Два дня назад она обнимала меня, заставляла клясться, что никогда ее не брошу, а сейчас вела себя как будто мы только что познакомились.

– Кто этот человек?

– Его зовут Исайя, он – приезжий.

– Я всегда его вижу с этой огромной сумкой.

– Он работает в кино, записывает звуки и шумы.

– На кладбище?

С ней я мог быть откровенным.

– У него необычное хобби.

– Необычное?

– В том смысле, что он записывает голоса мертвых.

Офелия посмотрела на меня подозрительно.

– И они существуют?

– Не знаю… но он убежден, что существуют.

Выражение ее лица изменилось, и я представил, о чем она сейчас думает, о чем бы хотела спросить, поэтому я чуть было не опешил, когда она повернулась ко мне спиной и заявила:

– Я тороплюсь к матери.

Я не знал, что делать: идти за ней или оставить ее в покое, как подсказывал ее тон. Через пару метров она остановилась, стояла и молчала, словно ждала, когда я приближусь. Я пошел за ней, привязанный к ней, как репейник, цепляющийся за одежду.

Мы молча подошли к могиле Эммы, и там, не двигаясь с места, Офелия заговорила безостановочно, без передышки.

– Всю жизнь я прожила с тетей, маминой сестрой. В детстве мне казалось, что она – моя мама: она меня кормила, купала, забирала из школы. Когда я подросла, она сказала, что мать моя исчезла, когда мне от роду было несколько месяцев, но подробностей добавить не смогла. Я представляла, что мы с мамой параллельно делаем одно и то же, если я пишу, она тоже пишет, если я ложусь в кровать, она тоже собирается ко сну. Каждый день я ждала, что она вернется; когда стучали в дверь, я со всех ног мчалась, думая, что сейчас она войдет; когда я выходила из школы и встречала не знакомую мне женщину, я думала, что это она; когда почтальон проходил мимо дома, я надеялась, что он сейчас остановится и вручит мне письмо от нее. Я держала отдельно все, что мне хотелось ей показать: мои школьные тетрадки в идеальном порядке, все с пятерками, чтобы она знала, что дочь у нее – отличница; первые мои вышивки с ее инициалами. Все хранилось в ожидании прибытия. От нее ничего не осталось в доме, но она поселилась в нем, как никто другой.

– Как ты ее нашла? Как обнаружила на нашем кладбище?

– Я всегда задавалась вопросом, есть ли разница между смертью и расстоянием. Возможно ли измерить отсутствие? Часто, приходя в отчаяние, когда не хватает дыхания и ты, кажется, задыхаешься, я думала, что будет лучше считать ее мертвой.

Она перевела дыхание.

– Все вышло из-за фотографии. Довольно странная закономерность, не правда ли: я должна знать и опознавать свою мать по фотографиям. Все началось именно с этого, несколько месяцев назад. Я листала журнал и задержалась на статье, в которой рассказывалось о психиатрической больнице в Маравакате. По центру страницы была размещена большая фотография санитаров с пациентами. Мой взгляд привлекла фотография женщины, которая, вероятно, была пациенткой, так как была одета в серый халат. Что-то в ней было родное. Я взяла увеличительное стекло и рассмотрела ее ближе. Не могу объяснить, вследствие какой невероятной алхимии и ассоциаций я укрепилась в убеждении, что эта женщина – моя мать. Я действительно ее никогда не видела, но я знала ее по своему отражению, а эта женщина была на меня похожа. Но хочу повторить, тут было не только сходство, а как будто от фотографии исходил неслышимый зов, она мне шептала: это – я, это – я…

Она едва держалась на ногах, оперлась на мою руку, я показал ей колченогий стул у стены, на котором я сидел, когда читал Эмме какой-нибудь роман.

– Хочешь присесть?

Офелия кивнула:

– Да, пожалуйста, притащи.

Я поставил стул рядом с ней, в метре от фотографии. Она выглядела усталой, может, плохо спала, синие круги под опухшими глазами, и вообще казалась слабее обычного.

– Я не понимала, что моя мать делает в сумасшедшем доме. Мне казалось это невероятным. Я представляла ее в любом городе мира, счастливой, реализовавшейся женщиной, а здесь – пожалуйста, несчастная, неухоженная, сумасшедшая! Я позвала тетю, показала ей фотографию. Она не была так убеждена, как я, да, похожа, но мало ли на свете похожих друг на друга людей. Я задала ей вопрос, существует ли какая-нибудь вероятность, пусть даже самая отдаленная, что моя мать могла оказаться в сумасшедшем доме, были ли у нее психические расстройства, и она мне ответила, что да, по правде говоря, были трудные моменты, но они бывают у всех, из-за такого людей в сумасшедший дом не запирают. Ее слова и мое чутье подтолкнули меня на дальнейшие поиски. Я вырвала из журнала страницу и через несколько дней приехала в этот сумасшедший дом. Я надеялась, что это – она, но какая-то часть меня бунтовала. Поиски были нелегкими. Начиная с привратника и всем, кого встречала, я потом показывала фотографию этой женщины. Да это же фотография из архива десятилетней давности, сказал мне один санитар, тут по центру стоит доктор Портильо́ла, который на пенсии уже больше десяти лет. Кто-то направил меня в архив. Любезный человек не узнал женщину, спросил имя пациентки, я назвала, он проверил по всем их учетным книгам, но сказал, что такого имени не было. Вы уверены? Стопроцентно. Здесь никогда не было пациентки с именем, которое вы назвали. Моя уверенность рухнула. Моей матери там не было. Мне понадобилось присесть, как сейчас: на ступеньку лестницы, выходившей во внутренний двор. Я села и расплакалась, на секунду создала себе иллюзию. Мимо проходил, вероятно, сострадательный человек; расспросил, что случилось, я все ему рассказала. Можно посмотреть на фотографию? Я показала ему. Пойдемте со мной. Он привел меня в прачечную, где одна старушка гладила халаты. Она всех знала и всех помнит, сказал мне мужчина. Я показала ей фотографию. Конечно, как же не помнить, это – немая, пробыла в клинике несколько месяцев. Посмотрела на меня и сказала, что слегка на меня похожа. О чем бы я ни спрашивала, она на все давала ответы: никто не знал, кто она, она не разговаривала, не доставляла беспокойств. Казалась здоровой, но внезапно умерла. Услышав эти слова, я потеряла сознание и упала. Я пришла в себя, но уже не чувствовала себя, как прежде. Если эта женщина была моей матерью, а я была в этом уверена, то она умерла, сойдя с ума. Всю жизнь я мечтала встретиться с ней, обнять ее, позаботиться о ней, и тут я почувствовала, что внутри меня как будто что-то оборвалось.

Я спросила у старушки, где они хоронят сумасшедших. Общего правила для всех не было. Большинство умерших забирали родственники, некоторых хоронили на местном кладбище, других – в соседних городках, все зависело от года и обстоятельств. Я отправилась на местное кладбище, целыми днями искала, обошла все могилы, потом стала осматривать близлежащие кладбища, одно за другим, в поисках ее лица. С одной стороны, я лелеяла надежду, что не найду ее, чтобы продолжать обольщаться иллюзиями. Нескончаемые месяцы. Пока не добралась до Тимпамары, и здесь я ее нашла. Мертвую. Я увидела ее фотографию – и все сомнения исчезли. Моя мать умерла. А что же я? Что мне делать? Я ждала ее всю жизнь, надеялась обнять, услышать от нее слова спасения. Почему? Что я делаю здесь?

Она взглянула на меня, но ответить мне было нечего. Она продолжила:

– Я хочу поговорить с вашим другом.

– Которым?

– С тем, который записывает голоса мертвых.

Я согласно кивнул.

Караманте не было в том месте, где мы расстались. Мы обошли кругом, но его не нашли.

– Завтра наверняка появится.

– Тогда до завтра, – сказала она и ушла, ничего не добавив.

Она была настолько не похожа на себя вчерашнюю, что я усомнился и грешным делом подумал, не пригрезилось ли мне все это – и клятва верности, и нежные слова, и объятия.

35

На следующий день я проснулся с адской болью в ноге, сперва не мог даже подняться.

Вместо одной принял две таблетки. Через полчаса я уже сидел возле двери в подсобку, массировал больное место, как тут появилась Маргарита. В отличие от прошлых дней, в руке она что-то держала. Вопреки боли я заинтересовался и решил повидаться с ней.

Она стояла перед могилой Федора.

– Добрый день, Маргарита!

Она повернулась, глаза были влажными:

– Сегодня недобрый день.

Я приблизился и положил ей на плечо руку:

– Астольфо, я больше так не могу! – сказала она, показывая на фотографию улыбающегося Федора, оседлавшего только что купленный мотоцикл:

– Я сняла его за пару минут до катастрофы. Ни за что бы не подумала, что это будет его надгробная фотография.

Я попытался ее утешить:

– Все фотографии, которые ты видишь, были сняты не для того, чтобы красоваться здесь.

Если подумать, может, вообще не существует фотографий жизни. У меня всегда было ощущение, что каждый снимок – это всегда изображение смерти, и для того, кого снимают, и для того, кто снимает. Иллюзия остановленного течения времени воочию подтверждала, что все мы неизбежно смертны. Подобно этому дети забираются с головой под одеяло, будто для того, чтобы доказать преимущество темноты. Кое-кто пробовал смешивать карты и устанавливал на памятнике улыбающееся или смеющееся лицо, но даже если фотография излучала радость, смерть действовала на заднем плане, среди расфокусированной панорамы леса, улицы, неба, моря, – единственных, которые выживут. Любая фотография – это натюрморт, наподобие плодов Жана-Батиста Шардена или музыкальных инструментов Эваристо Баскениса: фотографии серьезных мужчин и женщин, смирившихся с неизбежностью смерти, были, по крайней мере, более честными.

– Я говорила мраморщику, что сама установлю фотографию. Это не та фотография, которую я хотела бы здесь видеть. Мне бы хотелось, чтобы здесь была фотография, как та, с японской невестой, – мы с ним вместе, в день нашего брака…

Металлическая рамка была устроена так, что стекло можно было открывать и закрывать за счет поворота крючка. Маргарита вынула улыбающуюся фотографию Федора и вместо нее поместила другую.

– Если бы все вернулось вспять, вплоть до того утра, как я сняла эту фотографию, я бы его обняла, прижала к себе и не отпустила. Ах, Федор, Федор… ты бы остался жив…

Она разрыдалась, и я почувствовал себя бессильным, ибо тут не помогут ни мои объятия, ни ветер, обдувающий нас, ни тень ветки дерева, смещавшаяся, чтобы пропустить луч солнца, ни вращение вселенной, которая обратно не вертится.

– Я больше так не могу! – прошептала она, проходя мимо, и, повесив голову, ушла, не отпуская от глаз платок, и я опять подумал, что слепая природа распределяет неравномерные порции счастья и горя.

Во второй половине дня состоялись похороны Финторе, и Марфаро старательно выполнил то, что у него просили.

Каштанка вошла в церковь вслед за гробом и проводила его до кладбищенских ворот. Потом исчезла.

Когда могилу стали закапывать, ко мне подошел Мопассан, в чем я нисколько не сомневался.

– Придется внести еще одно имя в наш список.

– Тут дело несколько иное. Там был математический расчет, а здесь – интуиция.

– По-вашему, интуиция? А по-моему, нечто большее.

– Ну, может быть, чрезвычайное совпадение.

– Чересчур чрезвычайное… все объясняется гораздо проще.

– Например?

– Нам всем известно, какой длины был волосок Финторе, не так ли?

– Он сам трубил об этом на всех углах.

– Совершенно верно. Вам известно, когда он умер?

– Тринадцатого.

– Знаете, когда он родился?

– Чего не знаю, того не знаю.

– Двадцать шестого, то есть тринадцать помноженное на два. И знаете, в каком месяце?

– Сами лучше скажите.

– В январе, который, следуя за декабрем, может считаться тринадцатым месяцем. Но это еще не все. Когда я отправился к нему на всенощное бдение, вы не представляете, насколько я был удивлен, когда увидел, что номер его дома…

– Тринадцать!

– Нет, помноженное на три, тридцать девять. А сейчас последнее сведение, которое развеет все сомнения. Знаете, сколько лет было Финторе на день смерти?

Я сомневался, на сколько умножить, на четыре или на пять, и назвал более вероятное:

– Пятьдесят два.

– Вижу, вы сообразили. Нет никаких сомнений, что «тринадцать» было число его жизни и что волос был мерой его бытия. Вы не можете не согласиться, что все числовые симметрии слишком многочисленны, чтобы быть простой случайностью. Не знаю, удастся ли кому-то однажды написать правильный алгоритм, но я с уверенностью знаю, что нами управляет закон, записанный числами, которые определяют наше рождение и смерть, Бог, принявший обличие математической формулы, время от времени сбрасывает нам конфетти множителей и делителей, чтобы помнили о его наличии.

В эту минуту к нам подошел Илия, стоявший поодаль.

Мопассан глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду:

– Можно задать вам вопрос? – спросил он у Воскресшего.

Но лицо того оставалось бесстрастным.

– Когда вы умерли, вы видели на том свете числа?

Илия как будто не слышал.

– Ладно, неважно, мне пора, будьте здоровы, Мальинверно.

Я осмотрелся вокруг и, следуя комбинациям Мопассана, попробовал сличить даты рождения и смерти; везде просматривались следы, но только перед могильной плитой некоего Германика Санбази́ле я почувствовал себя в сени универсального закона, когда прочитал даты его рождения и смерти: 05.04.1915–04.05.1951. Внезапно все мраморные памятники и надгробия представились мне грифельными досками, ибо если Бог-математик Мопассана действительно существует, то это кладбище было учебным пособием с его расчетами.

Всю вторую половину дня я провел в библиотечном кресле, перечитывая и подчеркивая «Метаморфозы» Овидия, и интересно, что перечитывая их заново, я каждый раз подчеркивал новые места, отрывки, слова и целые фразы, как если бы читал их впервые.

Привычку подчеркивать карандашом в книгах я позаимствовал у Саллюстия Дама́нико. Этим он отличался от моей матери, для которой каждая книжка была священна, она относилась к ним с тем же преувеличенным почитанием, как и к шести хрустальным бокалам, хранившимся в гостиной в серванте под ключом. Боже упаси сделать в книгах отметку, загнуть страницу или даже уголок. Чтобы уберечь их от пыли, она их складывала в обувные коробки и ставила стопкой возле комода; мне нравилось это соседство, как если бы слова были шерстяными носками, защищавшими ноги от мороза. На самом деле именно тогда книги стали для меня всем: теплой одеждой, зонтиком от дождя, шерстяным пледом, который я натягивал до подбородка в холодные зимние ночи. Двумя сантиметрами недостающей плоти.

Саллюстий Даманико был учителем итальянского первые два года, когда я изучал бухгалтерию. Он требовал, чтобы все, что мы изучали, было немедленно подчеркнуто карандашом, что это должно стать такой же привычкой, как чистить зубы или приседать перед занятием физкультурой, что самым главным было научиться выбрать, что именно надо запомнить, а что – пропустить: учитесь отбирать, ребята, не слишком много, но и не слишком мало, и вы научитесь быть людьми. Делать покупки – это надо подчеркнуть, выбирать друзей, найти невесту, короче, все это надо подчеркнуть.

Так я научился подчеркивать все важное в своих личных книгах, которые супруги Мальинверно покупали мне в киоске или отец приносил с комбината. Это стало важнейшей частью чтения, вплоть до того, что без карандаша я не садился читать. Будь моя воля, я бы вывесил в библиотеке плакат «ЗАПРЕЩАЕТСЯ ЧИТАТЬ КНИГИ БЕЗ ПОДЧЕРКИВАНИЯ» и даже выдавал бы их на дом при условии, что хотя бы одна строка в книге будет подчеркнута. Более того, я раздавал бы цветные фломастеры, чтобы разнородные пометки подчеркивались разными цветами.

Когда много лет назад я приводил в порядок библиотеку, я пересмотрел все книги, одну за другой, в поисках той, где хоть что-то было подчеркнуто.

Со свойственной мне методичностью я пометил буквой «П» фронтисписы тех книг, где были подчеркнутые места, и если кто-нибудь когда-нибудь попросит их выдать, то я, проверив, увижу, не появились ли новые подчеркнутые слова.

Библиотека Тимпамары ввиду ее длительной спячки в заплесневелых и пыльных подвалах не давала в этом смысле большого выбора, но все же я кое-что нашел: на не разрезанных до конца четырехстах страницах старого издания «Бувара и Пекюше» кто-то подчеркнул единственную фразу: «Архитектура может обманывать», и я, невесть почему, подумал о руке Марчелло Сориано.

Или же «Трагедии» Сенеки в старом издании «Дзаникелли»[36]. Когда я достал их почитать, вооружившись неизменным карандашом, вычеркивавшим воспоминания и забвения, я не только заметил, что книга вся исчеркана, но и то, что подчеркнуты слова, которые я и сам с удовольствием выделил бы. Похоже, что я нашел своего двойника, читателя-близнеца, опередившего меня, но прочитавшего эти строки моими глазами и сердцем. С тех пор я не прекращая думал, кто был тот человек из Тимпамары, который взвешивал мир по моим меркам, кто был тот незнакомый союзник, боевой товарищ, сердечный друг, ибо есть разные способы поисков родственной души и один из них, может быть, самый правильный, – это сличать подчеркивания в книгах.

Перед тем как уснуть, я подумал, что прочитанная книга целиком заключается в подчеркнутых местах.

Перед тем как уснуть, я подумал, что однажды кто-нибудь напишет книгу книг, целиком состоящую из подчеркнутых чувств и мыслей.

Перед тем как уснуть, я подумал, что и смерть – тоже жирная черта, которой Великий Читатель помечает, что сохранить, а что выбросить на вселенскую помойку.

36

Через четыре дня после похорон Бовалино я впервые присутствовал при эксгумации.

Мэрия по этому поводу вывесила у нас объявления, а я по указанию Марфаро оградил могилу красно-бело-полосатой лентой.

Могильщик прибыл в десять утра на пару с помощником. Минут через пять рабочие стали копать.

Караманте был тут как тут: он с ходу сообразил, что происходит, приладил микрофон и начал запись.

Подошел Илия, ставший с ним бок о бок, как абсолютный аристотелевский вес.

Когда распаяли цинковый гроб, Марфаро поднял крышку.

Я думал, сейчас повеет запахом смерти, но никакого запаха не было, может, его вообще не существует, ничего не существует, даже души́ весом в двадцать граммов, даже человеческого добра и зла, которые в совокупности меньше веса птичьего крыла. Гроб – окончательная судьба всего человечества, гниющая горка останков того, кто раньше был человеком.

Марфаро с помощником вылезли из могилы и на веревках вытащили старый деревянный гроб.

– Что будем с ним делать? – спросил я у Марфаро.

– Нужно найти закрытое место, не доступное посторонним.

– За подсобкой его никто не увидит.

Я пошел с рабочими, которые поставили гроб в указанном месте.

Когда вернулся, у могилы остался один Караманте.

– Дорогой Астольфо, спасибо за неповторимую возможность. Интересно, что скажут голоса, десятилетиями пролежавшие в могиле. Лучшего завершения работы я и придумать не мог. Осталось еще несколько дней, и я перестану докучать вам своими маниями.

Я привязался к нему, стало грустно, что больше его не увижу.

– Завтра заканчиваются съемки. Понадобится еще пара дней, чтобы собрать последние материалы, после чего переезжаем на Сицилию.

– Ну, и как урожай?

– Хотите послушать вчерашнюю запись? Она у меня с собой.

– Пойдемте туда, – показал я на невысокую каменную стенку. Он поставил свою сумку, все наладил и протянул мне наушники.

– Я отметил место, в котором есть кое-что интересное, минута тридцать шесть секунд, – сказал он, заглядывая в свою тетрадку.

Прокрутил бобину до указанного места.

– Вот здесь, слушайте.

Вначале были только шумы, шелест ветра, пение птиц, все вперемешку, потом металлический скрежет, и внезапно послышалось что-то, похожее на человеческий голос, неразборчивый, доносившийся как бы издалека.

– Слышали? – спросил он, когда пошла тридцать седьмая секунда.

– Да, что-то слышно, но не очень ясно.

– Не очень ясно?

Он взял вторую пару наушников, подсоединил их к звукозаписывающему аппарату, отмотал назад ленту. Те же шумы, что и раньше, потом скрежет, потом то, что казалось человеческим голосом. Он тут же остановил пленку.

– Слышали?

– Да, напоминает человеческий голос, но совсем неразборчиво…

– Лестница, Астольфо, он говорит «лестница», и очень даже отчетливо. Вам он кажется неразборчивым, потому что для этих дел надо обладать тренированным ухом, прослушать тысячи и тысячи метров пленки, чтобы навострить слух, но поверьте мне, он говорит «лестница». Попробуйте послушать с этим фильтром.

Он на что-то нажал и перемотал ленту.

Офелия явилась как дуновение ветра, она стояла за мной, и только по удивленному взгляду Караманте я заметил ее присутствие.

Снял наушники.

Она поздоровалась с нами, голос был приветливей, чем вчера. Она смотрела, не отрываясь, на звукозаписывающий аппарат, я знал, что ради него она прибыла. Я представил ее как свою близкую знакомую.

– Она все знает, – успокоил я Караманте.

Офелия воспользовалась сказанным мной и напрямую спросила:

– Вы записываете голоса мертвых?

– Только тех, которые хотят, чтобы их услышали.

Девушка опустила голову:

– Могу я попросить вас об одолжении? Я понимаю, мы незнакомы…

– Господин Караманте – человек, готовый услужить всегда, – заметил я, чтобы подкрепить ее просьбу.

– Если в моих силах, всегда готов.

– Попробуйте записать голос моей матери.

Последовало молчание.

– Ну что ж, поставим записывающий аппарат поближе, а там посмотрим, что выйдет.

– Когда вы сможете это сделать?

– Да хоть сейчас, если хотите.

Я возглавил троицу идущих к могиле Эммы. Офелия завершала строй.

– Это здесь, – сказал я, останавливаясь.

Караманте посмотрел на фотографию, он был поражен их сходством.

– Когда она умерла?

– Не знаю, – произнесла Офелия медленно и следом чуть слышно продолжила: – И, возможно, никогда не узнаю.

– Это важно для эксперимента?

– Да нет, просто дополнительное сведение, которое неплохо иметь.

Офелия подошла к памятнику и рукой провела по фотографии.

– Место, похоже, идеальное, – сказал Караманте, устанавливая аппарат на цементной плите возле могилы Эммы. Он проделал все манипуляции, которые я уже знал.

– Здесь даже микрофон защищен, – сказал он довольным голосом.

Открыл свою тетрадку, пометил место, время, погоду, поставил какую-то закорючку. Включил запись.

– Можем идти.

– А здесь нельзя подождать? – спросила Офелия.

– Лучше не стоит, создадим помехи звукам, каждый наш звук, дыхание могут исказить запись.

Караманте пошел вперед, я последовал за ним. Через несколько метров мы остановились. Офелия продолжала смотреть на вращающиеся бобины. Я дождался, пока она повернется, и знаком показал ей присоединяться. Когда она оказалась за мной, мы двинулись дальше.

– Получается? – спросила Офелия.

– Если бы всегда получалось, это была бы наука, но, к сожалению, это не совсем так. В данный момент я не знаю, что там происходит, что будет записано на ленте: я лишь приоткрыл дверь, но не я решаю, кто и когда в нее войдет. Природа состоит из звуков, некоторые мы слышим, а некоторые нет… но голоса существуют, даже сейчас, над нами, вокруг нас, только мы их не слышим.

– Когда можно будет узнать, получилось там что-нибудь или нет?

– Наверное, послезавтра, если сумею закончить.

– Что закончить? Разве нельзя послушать сразу после записи?

– Нет, сперва должен послушать я, в абсолютной тишине, и определить места, где слышится голос. Чтобы быть посредником, я должен прослушать запись несколько раз. Это не так-то просто, как может показаться. Иногда голоса и фразы звучат отчетливо, но чаще всего нужно слушать натренированным ухом: попадаются плохо различимые голоса, фразы, произнесенные слишком быстро, часто они переходят на другой язык, время от времени надо регулировать скорость пленки…

Офелия выглядела разочарованной.

– Послезавтра…

Я посмотрел на Караманте умоляющим взглядом.

– Постараюсь успеть к послезавтра, это значит, что отложу текущую работу.

– Утром или вечером?

– Утром, – сказал я, потому что хотел сам присутствовать.

– Но попозже, я должен сперва покончить с записями для работы.

– Жду вас послезавтра перед полуднем.

– Вы помните голос своей матери? – спросил Караманте.

Офелия потупила взгляд, и выражение ее лица изменилось.

Он посмотрел на меня с сожалением:

– Думаю, можем возвращаться на базу, – сказал он шутливым тоном, чтобы развеять неловкость.

Караманте остановил запись и перемотал бобину.

– Можно послушать хотя бы минутку?

Он взглянул на меня. В обычных условиях он никогда бы не согласился, но, возможно, сказалось чувство вины из-за опрометчиво брошенной фразы, возможно, захотел оказать любезность мне, как бы то ни было, он надел наушники и другую пару протянул Офелии:

– Но только минуту, не больше.

Не знаю, что там происходило в то короткое время, которое мне показалось вечностью, не представляю, что проникало в слуховые каналы любимой женщины, какие звуки щекотали ей слух, но я пытался представить, следя за метаморфозами ее лица, от которого не мог оторваться, ожидая, как оно вытянется от удивления. Этого не случилось. На шестьдесят первой секунде Караманте остановил запись и снял наушники. Офелия последовала его примеру.

– Ну что? – спросил я нетерпеливо.

Она посмотрела вокруг:

– Поверить не могу, что эти шумы, шорохи, свисты окружают нас…

– Я вам говорил, – сказал Караманте, собирая свой чемодан, – это не слышимые ухом звуки, тут нужен специальный инструмент. Все в мире, каждая вещь издает звук, надо только правильно определить его частоту.

Он перекинул через плечо свою сумку и перед уходом огляделся вокруг:

– Надеюсь, что все прошло хорошо, в этом месте, как ни в каком другом, есть что-то особое.

Я хотел его проводить, но он меня остановил:

– Я знаю дорогу, – сказал и улыбнулся.

– По-твоему, получится? – спросила Офелия, когда он был уже далеко.

– Послезавтра узнаем.

Мы повернули за угол и остановились напротив фотографии Эммы.

– Ты когда-нибудь слышал его записи?

– Пару раз, как раз до того, как ты подошла.

– И там действительно слышны голоса?

– Да, но не совсем человеческие, не такие, как наши, скорее звуки, напоминающие голоса, не очень ясные и вразумительные…

– Это был мужской или женский голос?

– Мужской.

Я улыбнулся ей.

– Послезавтра у меня день рождения, – сказала она просто, без вычурности. – Голос матери был бы нежданным подарком.

Колокола прозвонили двенадцать.

– Пора идти, – сказала она и растаяла, как эхо сказанных слов.

Я и на этот раз стоял как вкопанный – смотрел, как она исчезает, и думал обо всех вопросах, которые хотел ей задать, но они так и остались не произнесенными мыслями. Вопросы, на которые я и сам мог дать ответы, провоцируя цепь фантастических реакций, которые заполняли время и были жизнью наподобие открытых ворот или переставленной с места на место книги. Ибо жизнь, которую мы проживаем, или думаем, что проживаем, происходит на нескольких квадратных сантиметрах нашей черепной коробки; памятные и единственные в своем роде события происходят в нашей голове; жизнь, которую, как нам кажется, мы прожили, которую нам дано вспомнить, когда наступает пора подведения итогов, эту жизнь мы прожили в потаенности своих мыслей, никому не ведомых во всей Вселенной. Мы – то, что мы прожили: то, что думали, воображали, надеялись, чего желали и что забыли. Вселенная никогда не узнает, чем была наша молчаливая и потаенная жизнь, никто не узнает о наших тайных путешествиях, о воображаемой любви и возлюбленных, о сотне наших жизней, заключенных в необозримых мирах нейрона.

37

Есть книги-самоубийцы, как люди.

Стихи ди Перса стали пылью в песочных часах. Я решил, что «Метаморфозы» будут второй книгой, которую я предам земле, но книга сама выбрала свой печальный конец. Два удара шквального ветра. Первый случился в тот день, в семнадцать сорок шесть. Изо всех сил хлопнула дверь в туалет, я перечитывал в это время историю про Аполлона и Дафну и от неожиданности даже вздрогнул. Пошел прикрыть окно и, поскольку находился рядом с туалетом, решил им воспользоваться. Но чтение Овидия меня затянуло и обмануло, я едва успел вытереть руки, как церковные колокола прозвонили шесть вечера. Я выключил свет и запер библиотеку, но в спешке забыл Овидия на холодном мраморном подоконнике полузакрытого окна. Я опаздывал, до закрытия кладбища надо было еще зайти к Марфаро.

Едва я вошел, он сразу же отдал мне пакет, изготовленный по моему заказу. Поздоровался со мной встревоженным голосом. Я спросил, что стряслось.

– Вот уже целых пять дней, – ответил он возмущенно.

Я сказал, что не понимаю его.

– Пять дней, как никто не умирает.

Мне не казалось, что это много для такого маленького городка, как Тимпамара, но у нас с ним были противоположные взгляды.

Финторе Бовалино был последним. Представляю, что такие периоды были не впервые и, возможно, во время одного из них Марфаро решил развить другие, сопутствующие бизнесы. И как назло в это время не только никто не умер, но не было ни одной свадьбы, никто не праздновал день рождения, ни одной отснятой кассеты, ничегошеньки. Приход нулевой. А он был помешан на деньгах. Я знаю, что такое голод, повторял он как припев, а тот, кто познал голод… он не заканчивал фразу, объяснявшую в этом виде много чего.

В те дни Марфаро по большей части проводил время среди стариков, в баре, где те играли в карты или на скамейках, где сводили счеты с непрожитым, заглядывал им в глаза, нет ли признаков близкой кончины, у некоторых даже спрашивал, уверены ли они, что хорошо себя чувствуют, а однажды, будучи в отчаянии и находясь рядом с Диогеном Кастроре́джо, о котором накануне узнал, что тот перенес инфаркт, сказал ему, как жаль, что ты выжил, Диоген так врезал ему в челюсть, что Марфаро распластался на земле.

Пока я не ушел, он проклинал человеческое долгожительство, и я подумал, что это же сюжет для замечательного рассказа – о городе, в котором люди перестают умирать, и кто-нибудь его обязательно когда-нибудь напишет. Грустная, наверное, выйдет история: представить, как внезапно теряется смысл жизни. Ибо это один из величайших парадоксов: смысл жизни заключается в смерти. Из него рождаются чувства времени, грусти, потери, желание плакать, красота взгляда, тоска по ласкам, любовные забавы, неосознанно отягощенные чувством потери, ибо когда целуешь кого-нибудь, потому что очень хочешь целоваться, внутри появляется страх, что этого может не случиться, потому что любимый человек может исчезнуть, что мы не сможем больше целоваться, обниматься, ласкаться, – радости, которые остаются и которые питаются грустью.

Второй удар по Овидию нанесен был ночью, в неустановленный час.

Когда на следующее утро я открыл библиотеку, моя забывчивость сразу же бросилась в глаза. Ночью лил проливной дождь, окно было распахнуто настежь, на полу стояла лужа воды, посередине которой лежали разбухшие «Метаморфозы». Я выхватил книгу, из которой лилась вода, буквы поблекли, как Дафна, утонувшая в речном потоке. В эту минуту я подумал, что страницы сами выбрали способ самоубийства: мокрые, слипшиеся, метаморфоза возврата к первородному состоянию. Я понял намек: положил книгу в полиэтиленовый мешок, закрыл библиотеку на полчаса раньше и зашел к цветочнику купить саженец лавра.

Отправился на кладбище, покрыл столик листами старой газеты и сверху положил саженец и книгу. С помощью совка осторожно вынул из горшка растение, и когда все его корни оказались снаружи, поставил в пластиковое ведро под струйку воды. Когда земля с корней начисто смылась, я опустил в ведро с грязной водой книгу. Деревце положил на столик. Достал разбухшую книгу, вырвал из нее первые шестнадцать страниц, начиная с любви Феба к лавру, который в знак согласия покачивает ветвями: стал обертывать ими каждый корень, как будто накладывая повязку на рану, стараясь, чтобы было не очень туго и не очень слабо, поиск правильной меры, в чем состоит миссия человека. В эти минуты я казался себе юным Фебом, еще ощущавшим, как под корой трепещет девичья грудь, и обматывал побеги корней бумагой, стараясь их не повредить, будто по ним текла не лимфа, а кровь, будто они были не корой, а кожей, дыханием и биением сердца. Когда все корни были обернуты размокшими словами Овидия, когда все корневище сроднилось с бумагой, я посадил его снова в горшок, присыпал землей, дополнительно полил, и когда вода покрыла землю, я вообразил, как слова проникают в корень, питают его своею любовью – метаморфоза наоборот, лавр становится женщиной, ее голос и вздохи растворяются в хлорофилле и доносят человеческие частицы, деревянные волокна становятся мягкой грудью, листья укладываются в волосы, ветви превращаются в руки, кроны исчезают в овале лица. Посмотрев, наконец, на растение, я подумал, что Аполлону выпала злосчастная из судеб, Дафна по крайней мере перестала любить из-за свинцовой стрелы Купидона, самой благодатной, ибо безразличие к мужчинам и миру – это благодать, здоровое и святое безразличие, делающее нас счастливыми, как любой неодушевленный предмет, который есть только то, что он есть, и не больше, ни мыслей, ни воспоминаний, ни сожалений, ни желаний. Но для Феба это была трагедия, златая остроконечная стрела проникла ему в мозг, мозг пробудил разум, разум – жизнь: ничто так не убийственно, как безответная любовь.

На секунду я подумал, как Аполлон: когда наступит время и Офелия станет моей, злосчастная судьба может вырвать ее из моих объятий.

Послезавтра был день ее рождения, и я не хотел, чтобы он пролетел, как любой обыкновенный день. Хотелось сделать ей подарок. Цветы, конечно, и что-нибудь еще. Что дарят женщинам? Я никогда этого не делал: драгоценное украшение? Шарф? Духи? Любой предмет по отношению к ней терял свой исконный смысл. Предметы связывают нас с миром, а все то, что касалось Офелии, должно быть неземным.

Я оставил деревце в саду – на днях приищу ему наилучшее место – и отправился на могилу Федора в уверенности, что встречу там Маргариту. Ей тоже досталась несчастливая судьба Аполлона.

– Скоро будем закрываться, – сказал я, словно извиняясь.

– Уже? Время сегодня пролетело просто незаметно, – сказала женщина в трауре, сидевшая на скамейке.

Я подал ей руку, помогая встать.

– Позволишь кое о чем спросить?

– Вы можете спрашивать о чем угодно.

– Ладно… предположим, я хочу сделать женщине подарок ко дню рождения, она чуть старше тебя… что ей можно подарить? Тебе, например, что бы понравилось?

Маргарита улыбнулась – редкий случай.

– Это та женщина в черном, с которой вы прогуливаетесь?

Я опустил глаза в землю.

– Вы – прекрасная пара.

– Боюсь, мы не то, что ты думаешь.

– Вы уверены? На вас посмотреть, так не скажешь, напротив. Я за вами изредка наблюдаю, я знаю, так не принято… извините меня, но вы до того оба красивы! Поглядываю на вас и вижу, как она льнет к вам, как смотрит на вас, – мне эти взгляды знакомы.

– Она очень одинока.

– Все мы одиноки, пока не находим свою пару.

Она посмотрела на фотографию Федора:

– До конца жизни… – сказала и потупила взгляд.

– Теперь ты ее знаешь, что посоветуешь получше?

– Поверьте мне, что бы вы ни выбрали, это будет настоящий подарок, потому что вы связали человека с предметом, который предпочли. Важно, чтобы то, что вы выберете, заключало смысл.

Она наклонилась поцеловать фотографию супруга, и мы двинулись к выходу.

– Вы о чем-то уже подумывали?

– Да, сказать по правде, думал…

– Тогда и не сомневайтесь, он подходит уже потому, что вы его выбрали.

Я опустил руку в карман пиджака:

– Хочу надеяться, что в случае с тобой я не ошибся… – сказал я, протягивая ей подарочный пакетик.

Она взяла его с неуверенностью.

– Он – твой, прими от всего сердца.

Она открыла пакет. Фотография.

Она с Федором, она – в свадебном наряде. Ей показалось это невероятным, она вопросительно на меня посмотрела:

– Ты мне говорила, что мечтаешь о фотографии, как на могиле Марчелло Сориано. В день свадьбы я сделал твой снимок, помнишь? Дожидался подходящего момента, чтобы отдать его тебе, а тут на днях прохожу мимо Федора, смотрю на его фотографию, и мне в голову приходит странная мысль. Я вынул ее из рамки на вечер, и обе фотографии, твою и его, отнес Марфаро. Справился, можно ли вас совместить. Он проделал огромную работу, тут ничего не скажешь, я даже удивился. Не знаю, какие фокусы он выделывал, но оказался молодцом.

Маргарита не могла успокоиться:

– Почему вы все это делаете для меня?

Я не ответил.

Она посмотрела снова, поцеловала Федора:

– Можно?

– Должно! – сказал я с улыбкой.

Маргарита открыла рамку, вынула фотографию Федора на мотоцикле и вставила новую. Отошла на шаг, посмотрела с удовольствием.

– Она прекрасна. Мы как будто женаты. Кажется, даже похоронены вместе… наверное, так и есть…

Положила фотографию Федора в сумочку.

Повернувшись, взяла меня за руку:

– Не знаю, почему вы это сделали, но преогромное спасибо. Хочу сказать, что рада за вас, этой женщине посчастливилось, а вы заслуживаете любви, – сказала и сразу же повернула к выходу, наверняка чтобы скрыть слезы, подступившие к горлу при одном слове «посчастливилось», означавшем для нее запертую дверь, несбывшийся сон, несостоявшуюся жизнь.

38

Яперестал отмечать свой день рождения, когда не стало мамы. В те дни она меня будила утром, напевая тихонько поздравления, я открывал глаза, и тогда она целовала меня в лоб и клала на простыню подарок.

Едва проснувшись, я подумал об Офелии, представил, что она, как и я, без матери не придает дню своего рождения никакого значения. Но мне хотелось отпраздновать этот день, хотелось, чтобы он стал памятным.

Конечно, самый главный подарок должен был сделать ей Караманте. Когда на часах была уже половина одиннадцатого, я решил подождать его за воротами кладбища. Неделями собирался очистить от сорняков наружную стену ограды, просил рабочих, но те были вечно заняты, поэтому я воспользовался случаем. Примерно через полчаса я увидел его с непременной сумкой. Поздоровались.

– Есть хорошие новости?

На лице его читалась неуверенность.

– Вы должны мне помочь. Я три раза ночью переслушал полностью всю запись, мне кажется, что-то есть, но не очень отчетливо, явно не то, чего ждет ваша приятельница.

Мы зашли в подсобку, он поставил на стул свой аппарат.

– Слушайте, – протянул мне наушники.

Запись на пленке продолжалась несколько секунд – шумы, шорохи – потом он выключил.

– Ну, слышали?

По сравнению с прошлым разом все было гораздо хуже.

– Нет.

– Не очень отчетливо, но я, по-моему, слышу в одном месте человеческий вздох, но что говорится, – не разобрать. Попробуйте еще раз.

Четыре раза он прогнал пленку туда и назад, но все бесполезно.

Офелия не порадуется. Я представлял, как она просыпается и с нетерпением ждет часа, когда наконец услышит голос матери, которая произносит даже поздравительные слова в ее день рождения. При мысли о ее несбыточной мечте я решился ее обмануть и попросить Караманте записать голос любой женщины, выдав его за голос Эммы, но, к счастью, это дьявольское обольщение продолжалось всего лишь миг.

Мы вышли, присели на парапете.

Офелия появилась минут через десять и сразу направилась к нам.

– Сегодня у нас «послезавтра», – сказала она, обращаясь к Караманте.

– Записывающее устройство в подсобке, – сказал он, показывая на открытую дверь.

– Вы уже слушали?

– Да.

Караманте всеми силами старался отсрочить дурную новость.

– Там есть ее голос?

– Не совсем.

Свет в лице Офелии погас.

– В каком смысле?

– Возможно, лишь слабый след, но и он неразличимый, в общем, негусто.

– Можно все равно послушать?

Мы вошли, он включил запись.

Офелия сняла наушники, она была разочарована.

– Не сработало. Но вы ведь попробуете еще раз?

– Разумеется, сдаваться не будем.

– Я пошла к маме, – сказала Офелия резко.

Мы остались в подсобке, Караманте сказал, что сегодня будет записывать с противоположной от Эммы стороны:

– Мертвые нас слышат, идут с нами бок о бок, чувствуют наше желание услышать их голос, а это нехорошо. Они должны говорить без принуждения, свободно, когда самим захочется. Завтра попробую еще разок.

Мы расстались, и я отправился к могиле Эммы.

Перед ней сидела Офелия.

– Сожалею, что так получилось, – сказал я, приблизившись к ней.

– Вчера я на минуту поверила… Но сегодня, когда услышала эти шумы, шумы и только… Ты ведь тоже не веришь, правда?

– Может, не все так, как говорит Караманте, но все же кое-что есть. Я сам слышал.

– Я не хочу обольщаться…

– Да, это был бы прекрасный подарок тебе на день рожденья.

Она посмотрела на фотографию:

– В такой, как сегодня, день, много лет назад я появилась на свет, но лучше бы этого не случилось. Рождаешься всегда для кого-то, не для самого же себя, а дни рождения каждый год напоминали мне, что я никому не нужна.

Я выждал, пока затихнет отзвук этих слов, и сказал:

– Пойдешь со мной?

Офелия посмотрела в сторону Эммы. Я никогда не делал ей подобных предложений, она была смущена.

– И куда ты меня отведешь?

– Увидишь.

Я подал руку, помогая ей встать со стула. Она поднялась и пошла за мной. Мы не проронили ни слова. Остановились у входа на кладбище книг. Я толкнул хилую калитку, и мы вошли. Она глазам не поверила, когда увидела накрытый столик с двумя белыми металлическими стульями посреди зеленого луга, в тени дерева, под которым мы недавно лежали. Праздничный торт стоял посередине.

Я подошел к столику и отодвинул стул:

– Прошу.

Она медленно подошла и присела на краешек.

– С днем рождения! – склонившись, сказал я ей на ухо шепотом. Пробуждающим шепотом.

– Спасибо! – ответила она со вздохом.

Я сел напротив.

В центре торта стояла беленькая свечка. Я зажег ее.

– А теперь задумай и произнеси желание.

– Это обязательно?

– Необходимо.

– У меня нет больше желаний. В прошлом году еще были, а сейчас…

– Знаешь, так можно оценивать жизнь, сравнивая желания, которые мы произносим каждый год. У тебя ни одного не осталось?

– Нет… но… если это необходимо… – сказала она, глядя на капли воска, стекающие по свечке, – я бы хотела, чтобы ты обо мне заботился, никогда не бросал и до конца был верен тайной причине нашей встречи.

– Но ты уже это говорила, я даже поклялся на фотографии матери. Это не считается желанием, оно уже произнесено.

– Другого мне и не нужно.

В ту минуту я подумал, что только состоявшиеся и отчаявшиеся люди не имеют желаний.

– Тогда гаси.

Задув свечу, она посмотрела на меня:

– А у тебя какое желание?

– Но сегодня же не мой день рождения.

Офелия вынула спичку из коробка и снова зажгла свечку:

– Какое у тебя желание?

Я посмотрел ей в глаза – черную океанскую бездну.

– То же самое, что у тебя. С тех пор как я тебя встретил, я не хочу расставаться с тобой никогда.

– Твое тоже не тянет на желание, я же рядом…

Я задул свечу. Офелия протянула руку и одарила меня лаской:

– Ты не расстанешься со мной никогда.

Я протянул ей пакет, лежавший у меня в кармане.

– Это, конечно, не тот подарок, который ты сегодня ждала…

Это было складное зеркальце, которое я нашел на полке в подсобке. Отнес его Оливади, мастеру на все руки, он специальной пастой снял все налеты со стекла, отполировал до блеска бронзовую окаемку, зеркальце стало как новенькое. Зеркальный овал помещался в ее ладони, она взглянула на себя.

– Не стоило.

– Еще как, день рождения самого дорогого мне человека… Это зеркальце – совет.

Офелия снова посмотрелась в него.

– Та, в зеркале – это ты, и только ты…

Я хотел продолжить короткий тост, заготовленный в голове, в котором говорил ей, что пора отпочковаться от Эммы, не подчинять ей собственную жизнь, но как часто происходило, когда мысли должны были вылиться в слова, механизм заело, ибо реальность взглядов и пауз превосходила любые торжественные речи, заготовленные наедине.

Офелия положила зеркало в пакет. Я разрезал торт. Впервые я видел, как она ела, и эта бытовая подробность сделала ее еще ближе. Я раскупорил бутылку сладкого шампанского.

– Я приготовил для тебя еще один подарок.

Есть вопросы, которые словно камни, плавающие в пруду на листьях кувшинок, затягивают человека на дно, где нет света и отсутствуют формы, где темнота съедает все признаки жизни. Согласно всеобщему закону, тело при падении увеличивает свой вес; согласно человеческому закону, вопросы, не имеющие ответа, увеличиваются в объеме, наливают свинцом ноги, искажают слова и замедляют движение мысли.

В голове постоянно звучал вопрос Офелии: «Почему?» Она произнесла его, словно в нем заключалось ее проклятие – вечные поиски смысла, понимание своей заброшенности, сбоя в работе провидения и легкомыслия беспечной природы.

Никто не смог бы на него ответить, ни Караманте, записывающий внеземные звуки, которые, кроме него, никто не слышит, ни Илия, спускавшийся в Аид, он тоже не нашел на него ответа. Я тоже был бессилен, но не отступал перед тяжестью вопроса, грозившего ее у меня отобрать.

– Интересно, что еще за подарок?

– Я думал над твоими словами, которые ты произнесла пару дней назад.

– Какими?

– Над твоим рассказом о матери в сумасшедшем доме.

Она опустила глаза. Я, наверное, неправильно выразился, употребив это слово. Кто я в конечном счете, чтобы говорить о безумии ее матери?

– Извини…

– Что же ты подумал?

Возможно, она спросила из любезности или, может, заметила, что я обмер, но раз спросила, я воспользовался случаем:

– По-моему, там можно найти еще несколько важных ответов.

– Я там была, обо всем расспросила.

– Возможно, но не так и не теми словами.

Она смотрела в землю, я представлял, с какими муками она вспоминает тот день.

– Я не собираюсь туда возвращаться, я просто не в силах… Извини, я пойду.

Она поднялась, но я удержал ее, схватив за руку:

– Что, если я поеду с тобой?

Она посмотрела на меня и лишь только тогда, кажется, узнала меня:

– Ты и вправду поедешь?

– Не сомневайся, если хочешь, можно прямо завтра вечером.

Она допила шампанское, поднялась и подошла ко мне:

– Спасибо за праздник, – сказала она и поцеловала меня в щеку.

– До завтра.

День мой закончился на этих словах и на ее фигурке, удалявшейся по темной аллее, пока она не исчезла совсем, как короткий, умолкающий человеческий голос.

39

На следующий день Офелия ждала меня спозаранку у закрытых ворот. Я узнал ее издалека и представил причины ее экзистенциального клинамена[37].

– Поедем сейчас? – спросила она, когда я доставал ключи; на себя вчерашнюю она была не похожа.

Я уже привык к постоянным переменам ее настроения, к этой тени, блуждающей в поисках тела, к которому можно пристроиться, но тем не менее ее вопрос застал меня врасплох. С места в карьер. Надо очень внимательно выбирать слова, которые мы говорим немногословному человеку, – он их обдумывает, взвешивает, оценивает, прежде чем принимает решение. Я думал, мы договоримся встретиться в один из ближайших дней, у меня было бы время собрать информацию, подготовиться к выходу за пределы моего кладбища, нескольких квадратных метров моей вселенной, и за пределы Тимпамары. А сейчас придется импровизировать.

Она заметила мои колебания.

– Наверное, я должна была выждать время, заранее с тобой договориться, но я проснулась сегодня с этой мыслью, которой завтра может не быть, и мы никогда не осуществим задуманное. Поехали сегодня, если, конечно, хочешь, попытка не пытка, попробуем, только не говори, что не можешь.

Она схватила меня за руку и крепко сжала. Я положил сверху другую руку, заточив ее пальцы, словно в тюрьму.

Слова ее придали мне куражу.

– Тогда пошли, – сказал я, сжимая обе ее руки.

В табачной лавке купил билеты на автобус, мы уселись на скамейке и стали ждать.

– Хочешь пить? Тут рядом бар… у нас еще есть двадцать минут до автобуса.

– Мне и здесь хорошо, – сказала она, зажав руки между коленями, словно чтобы согреть, хотя было отнюдь не холодно.

– Ты что-нибудь уже придумал? – спросила она, растирая руки.

– Ты имеешь в виду сумасшедший дом?

– Да.

– Я никогда там не был, когда приедем, что-нибудь сообразим.

Она посмотрела на свои руки.

– Сегодня мне приснился сон. Может, поэтому я с утра такая предприимчивая.

– Что снилось? Можешь рассказать?

– Сны скучно пересказывать. То, что приснилось другим, волнует нас, как прошлогодний снег.

Я улыбнулся.

– Что смешного? Только не уверяй меня, что тебе нравится слушать сны!

– Нет, конечно, примерно то же самое я испытываю, когда натыкаюсь на описание сна в какой-нибудь книге. Я думаю, что это трюк, к которому прибегает писатель, когда ему требуется спасательный круг, ведь в сон можно поместить все что угодно, продвинуть развитие событий, растолковать непонятное, добавить прозрачный намек или же просто увеличить объем книги на несколько страниц. Тогда я переворачиваю страницу. Напоминает музыкальную комедию: когда актеры начинают петь, я опускаю глаза и рассматриваю носки своих ботинок в ожидании, когда они закончат.

– Какой же смысл смотреть музыкальную комедию, если ты терпеть не можешь пение?

– Тоже правда. А ты любишь кино?

– Да.

– Сходим как-нибудь вместе?

– Да.

Я снова улыбнулся и теперь уже первый сжал ее руку.

– Мне многое хотелось бы сделать с тобой вместе.

– Мне тоже, – сказала она и пристально посмотрела мне в глаза.

Последовало молчание, потом на ветру заколыхались ветви, потом Еврипид Белькастро пересек дорогу, усиленно жестикулируя, потом издалека послышался треск разбитого стекла, потом подъехал автобус.

Мы вошли.

– Нам нужен сумасшедший дом, подскажете, где выйти?

Водитель кивнул. Я последовал за Офелией, которая направилась в дальний конец автобуса, подальше от взглядов шофера, который пялился на нас, глядя в зеркало заднего вида. Она захотела сесть у окна.

– Я всегда здесь сажусь, – сказала она, приоткрыв щелочку своей будничной жизни.

Я смотрел вперед, время от времени пересекаясь со взглядами надоедливого водителя.

– Тогда ты такой же, как я, – сказала Офелия.

– В каком смысле?

– Ты тоже не любишь выслушивать чужие сны.

– Твой мне хотелось бы послушать, но боюсь оказаться навязчивым.

Она смотрела в небо, я – на ее отражение в стекле.

– Мне приснился ты. Странный сон, значит, вещий. Я была в свадебном платье, наверное, мы должны были пожениться, но мы плутали по лесу, потом ты вдруг исчез, я бросилась тебя искать и вижу – ты сидишь на верхушке дерева. Не можешь сдержаться от смеха и не видишь, что ветка под тобою трещит, а когда она отвалилась, то упал не ты, а я, бесконечное падение, но когда я должна была расшибиться, ты поймал меня в объятия и мы продолжили гулять по лесу… – Последовала пауза. – Наши сны, наверное, такие же, как у писателей, мы их рассказываем, когда нечего сказать, просто убиваем время. Стратегия отвлечения. Переворачивай страницу, – сказала она с намеком на улыбку.

– А было бы неплохо.

– Что?

– Сон. Мне понравился. Возможно, он выражает твой страх и мое желание, кто знает? Трюки надо сперва разгадать, чтобы понять, что это – трюки.

Офелия снова уставилась в небо.

– В свадебном платье ты, наверное, волшебная красавица, – добавил я в завершение, надеясь, что она видит собравшиеся в небе облака, напоминающие шлейф невесты, прямо над нашими головами, как благословление, как конец междоусобицы между запросами мужчины и ответами вселенной.

Вдалеке показались полоски моря, а потом мы поехали вдоль него. Это указывало, что мы приближаемся к Маравакате, где находился сумасшедший дом. Офелия смотрела на море, как дети на карусель.

– Я никогда не была на море, – сказала она. Мне показалось это невероятным. – А ты?

– Я – да. В детстве у нас была утлая лодка, мы плавали каждое лето, пока не умерла мама…

Это было как пощечина – внезапное воспоминание о веселых летних каникулах, погребенное невесть где вместе с грудой счастливых детских дней. Слишком больно на этом задерживаться.

Промелькнул дорожный знак с названием города, я стал оглядываться по сторонам на случай, если водитель забудет нас предупредить. Почти в конце города, когда мне уже казалось, что мы проехали свою остановку, автобус затормозил.

– Вам выходить, – сказал водитель, повернувшись в нашу сторону.

– В котором часу вы поедете обратно? – осведомился я, прежде чем выйти.

– Представления не имею, там есть расписание, сами разберитесь, – показал он на электрический столб, к которому было прибито объявление.

Первым делом мы решили справиться с расписанием. Автобус отъехал.

– Если успеем, можем сесть на двенадцатичасовой, – сказал я Офелии, которая меня не слушала, а всматривалась в громадину психиатрической больницы.

В Калабрии ее знали все. Не было ни одной семьи, которая так или иначе не была бы связана с этим учреждением, многие по личному поводу, другие – по поводу родных. Располагалась она на окраине города, на его границе, где обычно устраивают кладбища. Глядя на ее высоченные стены, как на борта трансатлантического лайнера, я представил ее современной версией “Narrenschiff” – корабля дураков, родившегося из союза воды и безумия.

– Попытаемся, – сказал я, беря Офелию за руку, ощутив пробуждающуюся в ней боль сиротства.

Поднялись по лестнице, тоже внушительной. В вестибюле слева была привратницкая. Я подошел один и спросил, к кому обратиться за сведениями о родственнике, который одно время был здешним пациентом. Привратник направил меня в архив, первый коридор налево, предпоследняя дверь направо, там будет табличка на двери.

– Я здесь уже была, – сказала Офелия, узнавая знакомые места.

Я постучал в дверь, ответили: войдите.

Человек за стойкой сложил газету, которую просматривал у окна, и приблизился.

– Слушаю вас.

Мы с Офелией посмотрели друг на друга.

– Нам нужна информация о человеке, находившемся здесь на излечении.

– Но дама, если не ошибаюсь, уже запрашивала, мы все обыскали, но ничего не нашли.

Я вспоминал рассказ Офелии, нет ли в нем хоть малейшей зацепки, вспомнил про человека, который увидел ее в слезах, женщину в прачечной, узнавшую Эмму, она назвала ее «немая», неизвестная, которая молчала. И тут меня осенило.

– А как обстоят дела с безымянными?

– В каком смысле, простите?

– Ну, как в больницах, приходит, предположим, человек, который не помнит своего имени, или немой, который по определению не разговаривает.

– Понятно, но, как правило, с ними бывают родственники.

– А если родственников нет?

– По правде говоря, у нас где-то была папка специально для неизвестных. Подождите-ка, сейчас поищу.

Он открывал толстые папки на кольцах для подшивки документов, искал и откладывал, искал и откладывал.

– Мы уже давно таких не принимаем… понять бы, куда мы ее засунули, нас тут четверо работает.

Офелия положила мне голову на плечо.

– Вот она, похоже, нашел.

Он водрузил на стол пухлую папку из серого картона. На корешке ее, под названием больницы, большими буквами было выведено NN.

Служащий открыл ее. Внутри около тридцати подшивок.

– Сейчас мы их пересмотрим одну за другой. Если она среди них – найдем непременно, поскольку делали фотографии всех, кто поступал.

На всех историях болезни в правом верхнем углу стояла пометка «М» – мужчина или «Ж» – женщина: мужчин он откладывал, не глядя. Открывал каждую папку женщин и давал посмотреть фотографию, приклеенную внизу на медицинской карте.

Он дошел до двадцать первой, когда мы уже теряли надежду, как вдруг все изменилось. Не я, а Офелия сразу же узнала женщину с фотографии в журнале, хотя здесь голова ее была слегка опущена и часть лица закрыта прядью волос. Она легонько к ней прикоснулась, я увидел сдерживаемые слезы.

– Можете присесть и посмотреть все без спешки, – сказал архивариус, показывая на стол и деревянные стулья.

Мы вместе изучали фотографию, я не узнавал в ней ту Эмму, которую знал, и обратил внимание на деталь внизу снимка, где можно было различить взлохмаченные волосы ребенка, которого, похоже, она держала на руках.

История болезни состояла из восьми страниц. Личные данные отсутствовали. Наконец, мы добрались до обстоятельств ее изоляции, описанных торопливой рукой какого-то доктора, мелким неразборчивым почерком:

Пациентка явилась сегодня лично, без сопровождающих лиц, в состоянии явной невменяемости. Одежда и гигиеническое состояние выше нормы, что позволяет думать, что она не бездомна.

Пациентка не разговаривает, на вопросы не отвечает. На первый взгляд это хронический мутизм, вероятно вызванный психической травмой. Не буйствует, не представляет опасности для себя и окружающих. Местные санитары ее не знают, вероятно, она иностранка, специально прибывшая на излечение.

Прочие страницы не представляли интереса, это были записи о лекарственных назначениях и изменениях лечебных процедур.

Последняя запись гласила о внезапной кончине вследствие неустановленных причин.

Офелия читала каждое слово, словно разгадывала предсказание оракула или изучала карту судьбы.

Все время я находился с ней рядом: читал вместе с ней, переворачивал вместе с ней страницы, помогал разобрать буквы и не прочитываемые слова. Дойдя до последней страницы, она вернулась к началу, к клинической карте, изучая каждый ее уголок.

– Мне жаль, – прошептал я ей на ухо.

– Чего? – спросила она, не отрывая глаза от страницы.

– Что привез тебя напрасно.

– По-твоему, это ничего не значит? – она прикоснулась пальцем к черно-белой фотографии. – Напротив, совсем напротив, – добавила она, задерживая взгляд на левой нижней строке страницы, где стояла дата поступления в больницу.

Когда мы покинули архив, я решил продолжить расследование:

– Продолжим расспрашивать? Сходим вместе в прачечную?

– Нет, – помотала она головой. – Поверь мне, Астольфо, никто ничего больше не скажет.

И хотя она говорила примирительным, почти доверительным тоном, нельзя было не отметить налет разочарования. Я обнадежил ее невесть какими находками, но возвращались мы, не найдя практически ничего нового.

– Когда наш автобус?

– Через двадцать минут.

– А следующий?

– Через два часа.

– А если мы сядем на него?

Я прикинул по времени, библиотеку открою на полчаса позже, по уважительной причине.

– Как скажешь.

– Отведешь меня на море?

40

Оттуда не видно было голубого морского простора, сплошной ряд домов скрывал линию горизонта. Офелия взяла меня за руку, мне предстояло быть вожаком, к чему я не привык – хромой от рождения, я всегда тащился в конце и всегда оставался последним.

Мы прошли улицы, миновали дома и, наконец, добрались до пляжа. Песок был крупнее, чем тот, который я помнил.

– Хочется походить по воде.

Мы сняли обувь. Офелия оперлась на мою руку, и мы дошли до кромки воды.

– Начнем с малого, – сказала она.

Нашла самую дальнюю точку, до которой докатывалась волна, и остановилась на ней – следующая волна прикоснется к ногам своей ласковой пеной. Она потихоньку продвигалась вперед, я шел следом за ней; вода поднялась до щиколоток.

Она смотрела на ноги:

– Холодно вначале, но когда привыкаешь…

На пляже не было ни души.

Через пару минут мы вернулись на берег, сели, мокрые ноги были в песке.

– Все эти годы, когда я ее искала, моя мать находилась здесь. Я высчитала по карте расстояние от нашего дома до этого места, около шестнадцати километров. Я представляла ее в разных частях света, а она находилась на расстоянии вытянутой руки. Впрочем, что это меняет, расстояния неизмеримы.

Офелия была права. Порою казалось, что люди напоминают связки ключей, пуговицы, разбросанные повсюду листочки с записями, которые у тебя всегда под рукой, и вдруг они исчезают, как будто наделены собственной своенравной волей.

Когда я был ребенком, мы на лето переезжали на море, в домик на пляже. Он был построен на сваях, между песком и половицами примерно метр высоты. Я под ними часто играл или прятался, чтобы меня не нашли. Глядя снизу на щели между половицами, я видел пылинки, вспыхивавшие на солнце, прежде чем смешаться с песком. Когда мама подметала пол, пылинки исчезали с досок и проникали в щели. Она их не видела, но они на самом деле были и продолжали существовать. Возможно, это и было исчезновение, возможно, это и была смерть: другое измерение, спуск на один этаж, исчезновение за поворотом улицы.

Офелия растянулась на песке, ее не волновало, что песок попадает в волосы, прилипает к одежде, создает мелкие неудобства в жизни.

Я снял пиджак и подложил ей под голову. Она закрыла глаза.

Я смотрел на море. После маминой смерти я здесь не был, отец знать ничего не хотел, и все же я храню о том времени отчетливые воспоминания, будто это случилось прошлой зимой. Эти голубые соленые просторы я часто встречал в своих книгах – книги нужны и для этого, они продлевают ощущения.

Офелия, похоже, заснула. Она напоминала одну из тех девочек, которые после еды засыпают на пляже в постельках, сооруженных из родительской одежды и полотенец.

Неподалеку появилась стайка мальчишек с футбольным мячом, стали гонять, один забил гол и от восторга заорал. Этот крик разбудил Офелию. Она медленно открыла глаза, заслоняя их рукой от солнца, с трудом понимая, где находится, ноги в песке, она по кусочкам восстанавливала реальность.

– Уже поздно? – спросила она, садясь.

– Нет.

Она посмотрела на пацанов, перевела взгляд на море:

– Я безумно рада, что впервые побывала на море с тобой.

Мы поднялись и медленно направились к остановке, автобус прибыл точно по расписанию. Мы сели на те места, что и по пути сюда, и Офелия снова принялась рассматривать облака. Она как будто тянула время.

– Вначале она отрицала.

– Кто?

– Моя тетя. Вначале она все отрицала.

Она смотрела в небо. Я не задавал вопросов, с ней это было бесполезно: она говорила, когда хотела и что хотела.

– Когда я вернулась домой после посещения сумасшедшего дома, я допросила ее с пристрастием: «Ты знала, что твоя сестра находилась в сумасшедшем доме? Ты это знала?»

Офелия произносила слова, словно разговаривала с тетей.

– Я посмотрела ей в глаза. Взгляд совершенно искренний. Она побледнела, присела, обхватила лицо руками и спросила, как я узнала. Она была со мною откровенна. В ту минуту я могла задавать ей любые вопросы. Моя мать была сумасшедшей? Отвечай! – заговорила она снова как будто с тетей. – Она ответила, что нет, что она никогда не подавала признаков безумия, но я читала в ее глазах, видела, когда они застывают и, повысив голос, спросила, неужели моей матери никогда не было плохо? Вначале она отрицала. Потом поневоле заговорила. Усадила меня напротив, взяла мою руку и стала рассказывать, что мама моя с детства существовала в особом мире. В каком смысле, спросила я, в том, что была не похожа на других девочек, ей нравилось проводить время в одиночестве, она жила своей жизнью, играла с воображаемыми подругами, но это обычно для детей, с возрастом это прошло. И вдруг, вскоре после того, как ты родилась, она мне призналась, что опять стала девочкой. Она была на себя не похожа: целыми днями плакала, боялась взять тебя на руки в страхе, что уронит, когда ты начинала плакать, она кричала, что ты умираешь, сидела все время в темноте, никого не хотела видеть. Доктор сказал, что это сильное нервное истощение, что нужно смириться и ждать, удовлетворять все ее прихоти, мы ждали, но все бесполезно. Прошло несколько месяцев и однажды… Был день ее рождения, первый, с тех пор как она стала матерью. В то утро она выглядела иначе. Спросила про тебя, захотела взять на руки и даже принарядила. В середине утра я возилась на кухне, ты спала в своей комнатке, находившейся рядом с ее спальней, вдруг слышу странное затишье, из тех, что предвещают грозу. Я тихонько поднялась по лестнице, вошла к тебе, кроватка пустая, тебя нет. Я помертвела, когда услышала, что твоя мать в ванной читает молитвы. Бросилась к ней. Она стояла, склонившись над полной ванной, ты барахталась ручками, ножками и шла ко дну, захлебываясь. Я выхватила тебя, постучала по спинке и, когда дыхание восстановилось, ты заплакала навзрыд. Ты хотела ее убить, заорала я ей, нет, я хотела только ее искупать, ответила твоя мать, пятясь назад, я хотела только… вдруг голос ее изменился, я хотела ее убить, убить, убить, повторяла она в слезах без остановки, ушла в свою комнату и заперлась. В ту же ночь, пользуясь тишиной, стоявшей в доме, моя мать навсегда исчезла. Я всегда думала, что одного моего существования было мало, чтобы она осталась и жила… Но оказалось не так. Моя мать исчезла в день своего рождения. Догадываешься, что она сделала, выйдя из дома?

– Нет… – ответил я и подумал, что и она не могла этого знать.

– Она вышла и отправилась в сумасшедший дом. Дата ее поступления внизу на клинической карте помечена днем, следующим за днем ее рождения.

Я восхитился ее дедуктивной логикой, но все равно не понимал, какое облегчение ей это приносит. Она как будто читала мои мысли:

– Все это не представляло бы никакого значения, если бы чья-то незнакомая рука не позаботилась уточнить обстоятельства, как она там оказалась. Моя мать явилась лично, пришла в этот город с целью… Как там было написано? Самоизолироваться… Она меня не бросила. Она сообразила, что может причинить мне зло, и чтобы меня уберечь, заточила себя в сумасшедший дом, пожертвовала собой ради меня, понимаешь? Чтобы уберечь меня. Она меня не бросила, – завершила она в слезах.

Я понимал эту сродственную по одиночеству и отчаянию душу, ибо раньше ее прожил иллюзии и двуличность, благодеяние принимал за враждебность, солнечные закаты за сумерки.

Слабая улыбка была внешним выражением моего понимания, которое и тогда, и всегда было компромиссом.

– Благословен день, когда я встретила тебя, Астольфо Мальинверно, хранителя книг, кладбища и защитника побежденных.

Она взяла мою руку и припала с поцелуем, потом приложила ее к груди и держала всю дорогу до конца путешествия, как теплый хлеб, который не должен остыть.

Всю вторую половину дня в библиотеке, с песком на ступнях и в ботинках, я думал об Офелии и ее благодарности, которая, может, превращалась во что-то более серьезное, и, собирая воедино минуты, проведенные с ней вместе, обещания, сближение тел, я не мог не прийти к выводу, что, может, и она думает обо мне в мое отсутствие, ждет не дождется встречи…

Однако на следующее утро она не явилась: я ждал ее, но напрасно, и вся моя уверенность рухнула в пропасть.

Вечером, когда пошел запирать кладбище, я увидел перевернутую ветку кипариса, знак, что она была, и кроме того, на могиле Эммы стоял цветок репейника.

Я убедился, что она приходила на кладбище, зная, что в то время меня там не бывает.

Пошел домой, съел позавчерашнее яйцо и сразу же отправился в кровать, потому что гармония бывает, но очень нечасто.

На следующий день Офелия снова не пришла, но, к счастью, явился Караманте, словно чтобы разогнать мои черные мысли.

Впервые с ним не было записывающего устройства.

Завидя меня, поздоровался.

– Как прошло? – спросил я у него.

– Не самым лучшим образом. Два раза прослушал всю запись, ничего интересного. Может, ваш коллега несколько преувеличил, – сказал он, намекая на уверения Гераклита.

– Хотите, пройдемся?

Мы вышли на центральную аллею.

– Как так вы без сумки? Без нее у вас как будто отсутствует часть тела.

– Сегодня я пришел проститься с вами, Мальинверно. Вечером уезжаю.

В словах его звучала грусть, может, привык к этому месту, к времяпрепровождению со мной.

– Может, присядем? – спросил он, когда мы проходили под высоким дубом, где заканчивался первый сектор.

Мы уселись на парапет.

– Сожалею, что не сумел помочь вашей подруге. Я и вчера записывал, но даже если бы там что-то было, все равно она прослушать не сможет. Мне жаль, что я ее обнадежил и обманул надежды. Я сразу понял, что для нее это важно. Я ее хорошо понимаю.

Караманте посмотрел наверх, с веток дерева доносился успокаивающий щебет птиц.

– Из-за них все случилось.

– Из-за кого?

– Я всегда любил пение птиц. Однажды летом, двенадцать лет назад, мы с женой отправились в наш загородный дом. Стоял восхитительный день. Свет такой, какого я не видел, неощутимый, словно во сне. И тишина такая, что я подумал записать этот неугомонный птичий щебет. Со мной был магнитофон, без него я не передвигался, поставил его на подоконник, пусть записывает, пока я буду на озере. Вечером, после ужина в саду, перемотал пленку, решив послушать запись. Тишина, разноголосое пение птиц и вдруг звук останавливается, слышится шорох, как будто радиопомеха, и на фоне этого шума я вдруг слышу мужской голос, произносящий мое имя. Я отмотал немного пленку и приставил ухо к динамику. Послышалось то же самое: внезапный обрыв, шорох и мужской голос, повторяющий мое имя. Я позвал жену, дал послушать ей, она пришла в недоумение. Я не знал, как это объяснить. Взял наушники, чтобы четче слышать, и прокрутил еще раз. По выражению моего лица жена поняла, что что-то случилось; в наушниках я не только отчетливо услышал свое имя, но и узнал голос мужчины. Это был голос моего отца, два года назад скончавшегося в том доме. Это было что-то невероятное. Я подумал о случайности, о своей болезненной, врожденной парейдолии. Я никогда не верил в загробную жизнь, не верил в существование Бога, в церковь не ходил, не думал ни о рае, ни о чистилище, и тем не менее передо мной был факт, который нельзя было проигнорировать. На следующий день я повторил эксперимент, но безрезультатно. В следующие два дня то же самое. Возможно, я ошибся, возможно, то, что я считал голосом отца, было лишь случайной комбинацией звуков, возможно, попала какая-то радиочастота, но что-то во мне говорило, что это его голос. Он не смог со мной проститься. Я по работе в то время находился в Швейцарии, мне позвонили и сказали, что он плох, я сразу же выехал, но его уже не застал. Через пару дней я дал послушать запись моей матери. Она побледнела, закрыла лицо руками и заплакала. Это – твой отец, сказала она, это твой отец. И сообщила подробность, о которой никогда не рассказывала, что он ждал меня до конца, и последнее слово, которое произнес, было мое имя. Он произнес его именно так, добавила она, как будто по-прежнему тебя зовет.

Глаза его были влажные, голос от волнения стал хриплый.

– Я любил своего отца, а он любил меня больше всего на свете. Я должен был сидеть с ним рядом в ту минуту, сжимать его руку, придавать ему сил, ободрять – он страшно боялся смерти. Чудовищно не находиться рядом с теми, кого любишь, в их последний час. Тот голос снится мне по ночам, я пытаюсь поймать его в каждом уголке мира, в надежде, что он все еще со мной говорит, что звучит везде, где бы я ни находился. Мне по душе мысль, что когда мы умрем, мы сольемся со всеми звуками мира. – Он поднялся. – Я вам многим обязан, Мальинверно. Мне вас будет не хватать.

Я протянул руку попрощаться, но он обнял меня.

– Берегите себя, – сказал он на прощание и ушел.

Я смотрел, как он уходит, и при мысли, что больше его не увижу, мне стало не по себе. Для этого человека записывать голоса было то же самое, что для меня читать книги, переписывать финалы и хоронить тома, заполнять маленькие пустоты или тешить себя иллюзиями, наподобие детей, которые надеются вычерпать море своим пластмассовым ведерком.

41

Офелия возникла у ворот, как видение.

После нашей поездки в сумасшедший дом я ее четыре дня не видел.

Заметив меня, она остановилась и, потупив глаза, позволила собой любоваться. Она была в длинной черной юбке колоколом и в белой блузке с короткими рукавами и кружевным воротничком.

Я подошел к ней, как подходят к причастию. Черные волосы, гладко зачесанные назад, открывали сережки с подвесками, те же самые, что на фотографии Эммы. Она постаралась выглядеть на нее похожей, как две капли воды, и преуспела. В смущении она продолжала смотреть в землю.

– Ты безумно красива.

Офелия подняла глаза:

– Действительно на нее похожа?

– Вылитая она, – сказал я, подумав о подаренном зеркальце, которое ничему не послужило.

– У тебя, случайно, нет знакомого фотографа?

Неожиданный, надо сказать, вопрос.

Я сразу подумал о Марфаро и сказал ей об этом.

– Можешь проводить меня к нему, не мешкая?

Она не переставала меня удивлять.

– Разумеется, главное, чтобы он был на месте.

Я запер подсобку, и мы отправились.

Красота идущей рядом женщины и моя торжественная поступь напомнили мне о Маргарите и ее брачной церемонии с Федором. И отчасти я себя чувствовал женихом, особенно когда поворачивался к Офелии и видел, как на ветру трепетал ее кружевной воротничок, травы вдоль дороги и за изгородями были усеяны благоухающими цветами, а люди позади нас составляли свадебный кортеж, из открытых дверей магазинов доносилась музыка, словно звучал орган. Я упивался своими ощущениями и с удовольствием ловил опешившие от удивления взгляды прохожих, воображая шквал завистливых слов, которые неслись мне вдогонку. Мы шагали не в ногу, изредка соприкасаясь, и я делал все, чтобы идти, не отставая от нее.

Марфаро сидел у себя за стойкой и разрисовывал акварелью черно-белую фотографию.

Когда он поднял глаза и увидел сияющее лицо Офелии, он был шокирован. Всмотрелся в нее секунду-другую:

– Но я вас уже видел!

Потом повернулся ко мне с подозрительным и вопрошающим видом, который, к счастью, не вылился в неловкие и неуместные вопросы.

– Моя знакомая хотела бы сделать несколько фотоснимков.

– К вашим услугам, – сказал он и отложил в сторону кисточку и краски.

– Куда нам идти?

– Следуйте за мной, – сказал он и пошел впереди.

В задней части его похоронного бюро была маленькая фотостудия, которую он сам соорудил кустарным образом, простыня вместо задника, по центру табуретка и два прожектора по обеим сторонам.

– Присаживайтесь, пожалуйста! – сказал он Офелии. – Минутку, возьму фотоаппарат. Вы мне поможете? – спросил он, глядя на меня вопросительно.

Когда мы вышли в его кабинет, он взял меня за руку и прошептал:

– Что происходит? Это же мертвая без имени!

Я дал ему знак говорить потише:

– Ее дочь, похожая на нее как две капли воды.

По тому, как он на меня посмотрел, не могу сказать, что он мне поверил. Взял фотоаппарат и мы вернулись в студию.

Офелия отвела от нас глаза, нервно теребила подвеску на серьге, словно это был амулет.

Иеремия прикрутил фотоаппарат на штатив:

– Смотрите на меня.

Офелия приняла позу и выражение лица Эммы.

Марфаро возомнил себя на секунду модным фотографом и сделал с десяток снимков.

Мы вернулись в похоронное бюро.

– Постараюсь проявить их как можно быстрее.

Офелия торопилась выйти оттуда, но и на улице шла быстрым шагом, чего не было по пути сюда, я пыхтел, едва поспевая за нею. Лишь когда мы оказались на пустой аллее кладбища, вдали от домов и посторонних взглядов, она замедлила шаг.

Когда на могиле Эммы я посмотрел на обеих, они отражались друг в друге как в зеркале.

Она прикоснулась к подвескам сережек:

– Это – единственное, что от нее осталось. Ни одной ее вещи в доме, кроме этих серег, и то потому, что они хранились в тетиной шкатулке.

Она сняла серьги, начиная с правой.

– Она мне подарила их на шестилетие. Использовала их, чтобы проколоть уши. Заморозила льдом мочки и проколола серьгами, потому что они заострены на конце, сказала она, но, по-моему, она это сделала специально, мамина вещь должна была проколоть мою плоть. Каждый раз, когда я их надеваю, я испытываю ту чудовищную детскую боль. Это был словно знак – все, что связано с моей матерью, должно приносить только боль.

Она сунула их в карман.

– В детстве я останавливалась перед зеркалом и раскачивала их, как маятник, может, они что-то подскажут, словно в них были заключены все тайны жизни, застывшие, как мошкара в янтаре, которая, может, еще дышит, ибо ей есть еще что сказать.

Лицо ее выражало двоякое чувство: спокойствие и страдание.

– Ты не оставишь нас вдвоем, Астольфо?

– Конечно, конечно, – сказал я, сердясь на себя, что сам не сообразил, – у меня немерено работы.

Она впервые прогнала меня, как паршивого пса, я сник и почувствовал неловкость.

Больше я ее не видел.

Вместо нее пришла Маргарита. Первое, что я заметил, – это ее новые туфли. Последнее время, когда я ее видел, брачный пыл угас, она снова погрустнела. Она не сможет так прожить всю жизнь.

Я уповал, что однажды она проснется и что-то изменится, естественным образом, без чудотворных событий и экзистенциальных прозрений, а просто естественным и постепенным ходом. Спустит ноги на пол и почувствует, что стало легче и пол не такой холодный, а когда посмотрит на себя в зеркало, то увидит дотоле невидимые знаки, разгладит лицо рукой, вернется в комнату и уже не наденет вчерашнюю одежду, брошенную вечером на стул, а откроет шкаф и вдохнет забытый запах лаванды. Вот сейчас на ногах уже новые туфли. Все изменится, все должно измениться. Однажды, в какой-нибудь из дней. Может быть, даже сегодня.

Минут на десять я припозднился с закрытием кладбища. Включил сирену, выждал положенное время и стал уже закрывать замок, когда к величайшему своему удивлению на дороге из города увидел Офелию.

Она мне сразу показалась другой, былой грусти как и не бывало.

– Что стряслось?

– Опоздала на автобус.

Я умолк.

– Не представляю, как вернуться домой.

– Это был последний?

– Да. Что делать и куда идти? Ты не знаешь, где тут можно переночевать?

Я погладил ее руку:

– Можно у меня. То есть если хочешь, если не видишь ничего в этом дурного.

– Не хочу создавать тебе проблем.

– Никаких проблем, поверь мне.

Она посмотрела мне в глаза с благодарностью.

– Тогда годится.

Я закрывал ворота, надеясь, что она не видит дрожи в моих руках.

– Пошли.

Я попытался упорядочить мысли, думал, где она будет спать, какие достать одеяла, есть ли у меня лишняя подушка, чем накормить ее на ужин.

– Ты яйца любишь?

– Мне все равно, я мало ем вечером.

Напротив дома стояли Костанца Чере́зия и Изотта Загари́зе, судачили между собой, но, увидев меня, умолкли. Поздоровались с таким удивлением, что, казалось, их хватит сейчас удар, особенно когда я отпер дверь и пропустил Офелию.

– Ты видел, как они на нас посмотрели? Бог весть что подумают.

– Какое это имеет значение?

Впервые в мой дом входила женщина, и все, что в нем было, на чем останавливался мой взгляд, казалось запущенным и заброшенным: плетеная циновка, стоптанные тапки, протертая подушка на стуле.

Я усадил ее на кухне.

– Присаживайся. Ванная направо, если что-то нужно, спрашивай, не стесняйся. Правда, тут мало что есть, я ведь живу один…

Она села на стул, прислоненный к стене. Я сел напротив. Меня захлестывали эмоции. Она осматривалась вокруг, чтобы по моим следам в доме узнать меня лучше.

– Я так и думала, что ты – человек аккуратный.

Я не мог усидеть на стуле.

– Хочешь чаю?

– Нет, спасибо. Можно, я на минутку в ванную?

– Сейчас, подожди…

Я проверил, все ли там в порядке, достал чистое полотенце, положил на раковину, спрятал свою стертую зубную щетку. Она вошла. Когда послышался поворот ключа, я обошел дом и посмотрел, что там творится. Фотографию Эммы, стоявшую на тумбочке, спрятал в ящик. Снял мятые простыни и отправил их в шкаф. Смочил водой из кухонного крана волосы и пригладил их.

Когда Офелия вышла из ванной, волосы ее были собраны в хвост.

– Как лучше приготовить яйца?

– Мне все равно.

Стоя у плиты, я время от времени поворачивался и смотрел на нее, испытывая не знакомое мне блаженство, мне казалось невероятным, что она сидит у меня на кухне, а я готовлю ей яичницу. Даже в самых дерзких своих желаниях я бы и вообразить не мог такую семейную идиллию. Но я бы быстро привык. Она следила за всем, что я делаю, с таким спокойствием, какого я в ней никогда не видел, и оно укрепляло меня в мысли, что этот вечер – не последний, я даже осмелился подумать, выключая плиту, что опоздание на автобус – это всего лишь предлог, чтобы остаться со мной, посмотреть, где живу, что собой представляю, чтобы понять, являюсь ли я мужчиной ее жизни. Я должен был быть безупречен в каждом своем жесте и, главное, при движении скрывать хромоту. Сидя напротив друг друга, мы ели и по преимуществу молчали, перебросившись парой слов.

– Мне ужасно повезло, что я тебя встретила, – сказала Офелия.

Я наливал ей пиво в стакан.

Я опустил глаза:

– Офелия…

– Мы с тобой очень похожи. Очень. Я поняла это с первой встречи. Родственные души не встречаются, чтобы затем обнаружить, что они все чувствуют одинаково. Но то, что они чувствуют одинаково, заставляет их искать друг друга и сближаться.

Она поднялась, чтобы убрать со стола, но я настоял, что позже сделаю все сам. Оставил посуду в раковине и вернулся.

– Хочешь кофе?

– Нет, я устала…

Она поднялась и села на диван.

– Мне хватит одного одеяла. Обожаю спать на диванах.

– Я уже постелил кровать, там тебе будет удобнее…

– Ты очень мил, но я буду спать здесь, клянусь.

На полке рядом стояли ряды книг. Она взяла наугад первую попавшуюся, это были стихи Пессоа. Одна из моих пяти любимых книг: португальский писатель умер в тот день, когда я родился, и это совпадение я воспринял как духовное завещание. Я смотрел на нее, пока она листала страницы, и мне была радостна мысль, что на старой бумаге останутся отпечатки ее пальцев.

– Почитаешь их мне? Садись рядом.

Я поднялся.

Она передала мне книгу, закинула голову на диванную спинку и закрыла глаза.

– Я прежде принесу одеяло и подушку.

Когда я вернулся, она сидела в той же позе. Принесенные вещи я положил на подлокотник.

– Если тебе мешает свет, можем приглушить.

Офелия кивнула, я выключил люстру и зажег лампу, стоявшую возле книг, отрегулировал, чтобы свет попадал на страницу. Посмотрел на нее: голова запрокинута, наполовину покрыта тенью, губы приоткрыты, и впервые я ощутил желание ее поцеловать, узнать аромат женского дыхания, я уже хотел было это осуществить, но малейшее движение ее руки меня разубедило. Я не мог на нее смотреть, я думал, что моя хромая жизнь того стоила, чтобы заслужить ее как награду, как материнскую руку, заживляющую рану отца.

– Читай, пожалуйста, – сказал она едва слышно, закрывая глаза.

Я открыл книгу и стал читать стихи, начиная с первого, пойдем отсюда, душа моя, в иные миры, там время – миг веселья, жизнь – утоленная жажда, а любовь – как тот поцелуй, когда он был первым. Я снова посмотрел на нее, на ее подрагивающие губы: она глубоко дышала и спала, я сперва удержался, но потом подумал, что иные миры – повсюду, и, медленно ступая, я приблизился, почувствовал ее дыхание и едва прикоснулся к ее губам своими и чудесным образом вернулся на свое место. Она ничего не почувствовала. Я закрыл книгу, и Офелия, не просыпаясь, устроилась головой на моем плече. Я сидел неподвижно и вкушал эту близость, и подумал тогда, что никакая любовь – ни спетая, ни рассказанная, ни описанная в романах не сравнима с той, что бывает в жизни. Я просидел так, наверное, час, потом медленно встал, уложил ее на диване, под голову положил подушку и по подбородок накрыл одеялом. Она спала и видела сны. Я взял стул и снова сел перед ней, не мог насмотреться, потом поднялся, закрыл дверь на кухню, чтобы ей не мешать, и тоже отправился спать.

Спал я недолго. С первым светом зари был уже на ногах. Хотел зайти к Офелии, но было еще очень рано, и я решил – пусть еще поспит.

У меня ничего не было на завтрак, я дождался семи и спустился к булочнику, купить свежего молока и печенья. Вернулся и потихоньку открыл дверь на кухню.

Офелии не было.

42

Я положил покупки на стол и инстинктивно выглянул в окно на улицу. Может, она почувствовала себя неловко, может, не захотела показываться в этом квартале при свете белого дня, может, должна была сесть в первый автобус и мчаться домой, поскольку тетя, наверное, за это время успела уже вызвать карабинеров.

Я взглянул на отброшенное одеяло на диване, подошел, на подушке лежал ее волос, я сжал его пальцами и понюхал. Потом, словно было холодно, улегся на подушку и прикрылся одеялом, в точности как она, закрыл глаза и вспомнил о прикосновении к ее губам.

Когда воспоминание стало болезненным, я поднялся, съел два печенья и выпил стакан холодного молока. Вышел в прихожую за ключами от кладбища.

Их не было. Как такое возможно? Я каждый день, едва войдя в дом, оставлял их всегда в одном и том же месте, в глиняной плошке. А поскольку их там не было, это значило, что их кто-то взял. Меня как кувалдой ударили. Не теряя времени, я поспешил на кладбище, и пока старался удлинить свой укороченный шаг и давил на точку боли в ноге, думал, что Офелия перед отъездом решила попрощаться с матерью.

Ворота были открыты, створки сомкнуты. Она наверняка была у Эммы. Не сделав и трех шагов, я остановился. Дверь в покойницкую была приоткрыта. Но я прекрасно помнил, что накануне вечером запер ее.

Я медленно подошел, протянул руку, чтобы открыть створку двери. Посмотрел на железный стол посреди комнаты.

На нем лежала Офелия.

Казалось, она спала, как накануне вечером, когда я ее оставил, если бы не безжизненно повисшая правая рука, словно отломившаяся ветка. Я бросился к ней, стал шевелить, прощупал пульс, потом прислонил ухо к сердцу и закрыл глаза, чтобы лучше слышать, сейчас оно забьется, сейчас забьется…

Я кричал ее имя, тряс ее изо всех сил. Такого не может быть, такого не могло быть… В бессилии я посмотрел на ее лицо, столь красивое, что казалось живым, столь красивое, что, казалось, будто она меня обманывает.

Я прижал ее к груди и расплакался, прижимал ее все сильнее, словно выдавливая из нее последнюю каплю жизни.

Делать было нечего. Я опустил ее на железный стол. Стал гладить волосы, щеки, а когда наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб, почувствовал могильный холод кожи, и мне стало дурно.

Я должен был присесть, но моя доблестная нога за что-то зацепилась, что-то покатилось по полу, темный пузырек из-под лекарства, но без этикетки. Я подобрал его и понюхал. Никакого особого запаха. Посмотрел его на свет, внутри осталось несколько капелек. Я сел.

Я все неправильно понял, все на свете перепутал – жесты, слова… она лежала на смертном ложе, и я должен был позаботиться о ней. Будешь заботиться обо мне, вот что имела в виду Офелия, заставляя меня поклясться. Клятва, которую я был обязан исполнить: похоронить ее. Я должен сохранять трезвым рассудок, подавить боль, утереть слезы, стать не собой, а кем-то другим: привести все в порядок, словно действия были книгами, которые нужно расставить по полкам. Я не мог хоронить ее тело без гроба. Первым делом подумал о Марфаро, но гроб у него не попросишь, как фотографию. Я осматривался вокруг в поисках помощи, пока не увидел на доске объявлений старое распоряжение мэра по поводу эксгумации. Все события, предметы, мысли так или иначе связаны между собой. Для меня специально был готов гроб, деревянная одежда, из которой было извлечено истлевшее тело: гроб, который после эксгумации поставили за подсобкой, под навесом, защищенным ветвями столетнего тополя. Он был не в лучшем виде, но еще годился.

Я взял тележку, ту, на которой развожу шланги для орошения.

Гроб, хоть и пустой, был тяжелым. Я снял с него крышку и с большими усилиями погрузил: тележка дважды заваливалась на бок, и гроб опрокидывался, но, к счастью, не разбился. Потом погрузил крышку, она была легче, но отвозя все это в подсобку с уставшими руками и больной ногой на спустившем колесе тележки, подпрыгивавшей на каждом уступе, камне, ложбинке, я понял, что одному мне клятву свою не исполнить. Даже если переложу тело в гроб, перевезти его не сумею.

Я все оставил на складе.

Мне нужен был помощник, но где его найти? Время шло, скоро пора открывать кладбище. Тело пока что придется спрятать, я взял покрывало со склада, там хранилась гора таких. От Марфаро я знал, что трупы надо держать в холоде, замедляющем процесс разложения, но у меня не было альтернатив, и потом речь шла о коротком сроке. Я начал укутывать ее с ног, как несколько часов назад на диване, одно и то же движение как для любви, так и для смерти. Я поднимался кверху медленно, словно оттягивал вымарку любимой женщины из каталога живых. Добрался до груди, избегая прикосновений, потом до шеи, белой, как мел, до щеки, опустившейся перед сном мне на плечо, и до губ, к которым лишь раз прикоснулся и к которым снова хотел припасть, и я впился в них, понимая, что это в последний раз… Но и покрытое тело вырисовывалось под зеленым полотном. Я принес еще покрывал и подушку, чтобы скрыть человеческие очертания. Я закрою покойницкую на ключ, туда никто не войдет. Для надежности затянул тряпками окна, выходившие на центральную аллею.

Открыл кладбище на пять минут раньше положенного времени.

Под гнетом рассеявшихся иллюзий я стоял у могилы Эммы и думал, кто мне поможет похоронить ее дочь. Внезапно меня озарило.

Часто рельеф местности сам подсказывает нам, что делать. Так случилось с цементной плитой между ее и соседней могилой. Я вспомнил день, когда в ее серой пыли обнаружил следы лежавшего здесь человека, возможно, уснувшего, наверное, это Офелия провела ночь рядом с матерью, чтобы изведать незнакомые ей детские привычки. Подсказка. Все, казалось, сходилось на этом месте, на цементной плите, ожидавшей тело, белый квадратик на карте, который предстояло затушевать. Без промедления я взялся за дело. Вернулся на склад, загрузил тачку нужными материалами и вернулся к могиле. Выложил кирпичную стену в конце цементной плиты, уповая на ритуальность жестов, подсказывавших дельные мысли.

Еще раз подумал о Марфаро. В силу наших доверительных отношений и, главное, в силу своей профессии он, наверное, меня бы понял, если бы я рассказал ему всю историю, задал бы, конечно, пару вопросов, но в конце концов все же помог. Вопрос заключался в том, когда он появится, если вообще появится, он не сидел днями на кладбище. А у меня времени было в обрез, и что бы я ни предпринял, закончить надо сегодня вечером, после закрытия кладбища.

Закончился раствор, я отправился месить новый и, срезая путь, пошел между могил и мимо той, которая прославляла несостоявшуюся вечность Илии. Меня озарило. Я направился к могиле малышки Артемизии, он был там, несостоявшийся Сирано, сводил счеты с угрызениями совести.

Я подошел и положил ему руку на плечо. Он посмотрел на меня вопросительно.

– Мне нужна твоя помощь.

Он повернулся и посмотрел на меня, и я увидел отражение своего лица в его темных очках.

– Пойдем, увидишь.

Мы подошли к столу в покойницкой и остановились. Я посмотрел ему в глаза и стал по одному снимать покрывала, пока не дошел до последнего. Откинул край, и он увидел лицо.

Реакция Илии была для меня неожиданной: он закрыл лицо руками и заплакал, знак того, что их связывала нить крепче, чем я думал.

– Отравилась. Я нашел ее здесь, когда открыл кладбище.

Он подошел к ней и ласково погладил.

– Вы ведь были друзья?

Он кивнул.

– Вот и у тебя есть причина помочь мне ее похоронить.

Он посмотрел на меня вопросительно и бог весть о чем подумал, но, главное, с какой стати хоронить ее должен я? Разве у нее нет родных? И к чему вся эта спешка, эта таинственность? Может, у него в голове мелькнуло подозрение, что я причастен к этой смерти, что я спровоцировал ее, и даже если сам не убивал, то сейчас должен скрыть следы преступления.

– Это должен сделать я, она сама меня просила, Илия, она все подготовила, – сказал я ему дрожащим голосом.

Он снял очки и пристально посмотрел на меня, говорю ли я правду. Я впервые видел его глаза, которые потрясли меня своей чернотой и глубиной.

Он снова согласно кивнул, надел очки и посмотрел на меня в ожидании распоряжений.

– Помнишь гроб, который эксгумировали? Вечером, после закрытия кладбища, мы положим ее в этот гроб и похороним.

Я закрыл ее лицо, сверху положил покрывала, и мы вышли. Загрузил еще тачку и двинулся к могиле Эммы. Илия последовал за мной. По дороге он подал мне знак остановиться и велел идти за ним. Подошли к его могиле, он предлагал похоронить Офелию там.

– Илия, она бы предпочла другое место.

Когда мы подошли к могиле Эммы, я добавил:

– Здесь, рядом со своей матерью.

Илия ничуть не удивился, кто знает, что еще рассказывала ему Офелия? Этого я никогда не узнаю.

– Она тебе о ней рассказывала?

Он кивнул в ответ: да.

Мы принялись за работу с усердием. Он подавал мне кирпичи, я выкладывал стены. Мы закончили все, включая верх.

Недавно пробили полдень. Работа была не идеальная, но годилась. Я оставил запас кирпичей и раствор для последнего этапа. Попрощался с ним, не решаясь взглянуть ему в глаза:

– Встретимся после закрытия.

Хотел было пойти домой, но, войдя в покойницкую, решил остаться с Офелией до открытия библиотеки.

Сел, прислонился головой к стене, ноги положил на табуретку. Склеп был готов, можно было остановиться и перевести дух. Я расплакался.

Она продумала все вплоть до мельчайших деталей. Еще не зная меня, когда наблюдала за мной издалека, в ее голове уже тогда сложился этот замысел. Она меня изучала, угождала мне, чтобы сейчас мы оказались с ней в подобной ситуации. Ее заботы, внимание, просьба не бросать ее никогда, все вело в полутень задуманной смерти. Жизнь ее стала лишь нагромождением лжи, которой она, как вуалью, обволакивала свою любовь, чтобы спрятать ее. Во мне закипела злость, но ненадолго. На считаные минуты, уступив место невыносимой боли. Прилетел дрозд, постучал в окно. Я перепутал любовь и смерть. Слова выражают одно, но часто означают другое. Она обдумала все вплоть до мельчайших деталей, решила умереть здесь, чтобы облегчить мне задачу, чтобы не утруждать меня работой, чтобы я знал, с кем рядом ее похоронить.

Я был в отчаянии. Дыхания не хватало. Чем будет отныне моя жизнь, с утра подниматься, ковылять на кладбище и знать, что никогда ее не увижу?

На меня неожиданно накатил сон, как будто мне дали таблетку снотворного. Я сомкнул глаза и разомкнул их спустя час.

В библиотеку идти не хотелось, но я все равно поднялся. Убедился, что все в порядке, и запер покойницкую на три оборота ключа.

Нескончаемо долгим казалось мне время в библиотеке, я то и дело посматривал на стенные часы и лаконично отвечал на вопросы посетителей.

Закрыл библиотеку на полчаса раньше и поспешил на кладбище.

Илия был уже там. Я открыл покойницкую, и мы вошли вместе.

Без десяти шесть я дал сигнал о закрытии кладбища. Ждал пока выйдут все и для надежности попросил Илию обойти старый сектор и проверить, нет ли задержавшихся.

Мы остались с Илией одни. Я запер ворота.

– Начнем с гроба.

Пошли в подсобку, взяли тележку с гробом и довезли до покойницкой, потом съездили за крышкой. Все эти передвижения стоили мне страданий и боли. Я снял покрывала с тела Офелии. Посмотрел на ее лицо, красота которого была еще не тронута. Тут словно чья-то рука сдавила мне горло. Илия был потрясен по-своему. Я заметил, что когда подал ему знак взять ее за ноги, он не знал куда девать руки. Я поднял ее за плечи, и мы перенесли тело в гроб, который я устелил зеленым покрывалом. Пришлось слегка поджать ее ноги, ящик был небольшого размера. Скрестил ей руки на груди. Встали, в последний раз посмотрели на нее.

– Пора, – сказал я.

Подняли крышку и уложили сверху.

– Ты умеешь работать со сварочным аппаратом?

Илия кивнул. Он терпеливо и тщательно запаял цинковые края. С нечеловеческими усилиями перенесли гроб с телом на тележку. Колесо спустило совсем. Илия взялся толкать тележку, я ковылял и удерживал гроб. Он останавливался через каждые пять метров. Пару раз я его сменил, но с моей укороченной ногой этот номер не прошел. Четверть часа понадобилось нам, чтобы доехать до склепа Офелии. Пока Илия присел отдохнуть, я привез тележку для транспортировки грузов. Колеса ее громыхали, я уповал, что в это время никто не проходит возле стен кладбища.

Мой приятель отдышался.

– Последнее усилие, – сказал я Илии.

Перенесли гроб на тележку для грузов, стоявшую на высоте цементной плиты, взялись вдвоем и завезли ее внутрь склепа.

– Справились, – сказал я без сил, прислоняясь плечом к Илии, обессилевшему больше меня.

Выждал несколько минут, пока к рукам не вернулась чувствительность, подошел к горке кирпичей, замесил раствор и потихоньку стал заделывать вход. Хватило тридцати семи красных кирпичей, чтобы вычеркнуть Офелию из числа живущих, половина тех, что понадобились для моей матери. Закончил все покраской. Уронил в ведро с цементом кисть и захлебнулся от плача. Илия даже не пробовал меня утешать, он знал, что когда вскрывается боль, нужно дать ей выйти до капли.

И вот мы стояли уже у ворот и не могли расстаться, тайна того, что мы сделали, породнила нас навек.

Когда он ушел, я как будто остался без брата.

43

Когда он ушел, я накинул цепь на ворота кладбища, а сам остался внутри. Уселся в покойницкой, но вскоре понял, что сидеть не смогу. Мне надо было двигаться, я вышел и пошел наугад, куда глаза глядят, без всякой цели, кроме одной – выдохнуть, утишить свою боль. Со слезами на глазах останавливался у каждой могилы, пересекся взглядом с Марчелло и его неизвестной японской невестой, побывал у холмика любимой собаки Паргелия, возле погребенной ноги Ахава, у мраморного памятника Корильяно без фотографии и чувствовал себя одним из них. Изредка останавливался, утирал слезы и шел дальше: буду ходить, пока не свалюсь от усталости – единственный способ уснуть, заглушить боль и воспоминания, упраздниться как дух и плоть. Меня не останавливала даже темнота. Я блуждал взад-вперед, пока боль в ноге не стала нестерпимой, пока не мог сделать шагу без стона, пока не стал закусывать губу и ощущать во рту железистый привкус крови, для меня это было не впервой, то же самое случилось, когда не стало моей матери Катены, а потом моего отца Вито, я и тогда ковылял туда-обратно, пока физическая боль не превосходила душевную, пока нога не подламывалась, и я падал как пустой мешок, как вертикально поставленное бревно, как костыль, на который никто не опирается. Вошел в семейный склеп. Ноктюрн. Нет, меня он уберег от физических истязаний, я не знал его и любил за его отсутствие, а это не одно и то же.

Прислонился ухом к мраморной плите моей матери, закрыл глаза и подумал: сейчас забьется, еще чуть-чуть… И выскочил оттуда.

Офелии больше не было, мне конец; боль, равно пропорциональная иллюзии, что когда-нибудь она станет моей навек.

Но на этот раз даже боль в ноге не могла меня отвлечь, и тогда во время остановок на моем крестном пути я терся лбом о кору сосен или бил кулаком по стенам до крови на костяшках. Последнюю каплю сил сберег, чтобы вернуться домой под покровом ночной темноты, прятавшей мои раны; расчет был точный, потому что когда я грохнулся на кровать в чем был, как мученик в кровище, с болью в каждой клетке тела, в моргании век, в каждом ударе сердца, я немедленно уснул мертвецким сном.

Утром проснулся, но подняться не смог. Первые лучи солнца пробивались в окно. Посмотрел на руки с запекшейся кровью, в цементе, с кусочками прилипшей коры, прикоснулся к ноге, казавшейся сгустком боли, к спине, прикованной к матрасу: попробовал приподняться и рухнул, не зная, что это – немощь тела или разлад души.

В первый раз с тех пор как я стал смотрителем кладбища, я не смог открыть его утром. В этих случаях мои обязанности исполнял муниципальный клерк Корнелий Бенестаре, и уже, наверное, кто-то из собравшихся посетителей известил его, что кладбище уже два часа как закрыто.

В полубредовых фантазиях я воображал, что, наверное, предложат Грациано Меликукка вернуться на прежнюю должность, на неполный рабочий день, и уже представлял, как Марфаро на своем мотокаре везет его на кладбище, где заведующий отделом под жидкие аплодисменты собравшихся вдов передает ему полномочия и ритуально вручает связку ключей. Но мне было решительно все равно, пусть так и будет, я не хочу больше возвращаться на кладбище, разве только чтобы поиграть в прятки с Ноктюрном, или посидеть в ложе рядом с Вито на спектакле «Отец Горио», или прилечь возле Катены и слушать ее рассказы обо всем, что творится на свете.

Меня ничего больше не интересовало, ибо Офелии не было, Офелия умерла. Я чувствовал себя, как после похмелья, во всяком случае, думал, что так себя чувствуют люди, сильно выпившие накануне. Звонок в дверь. Я даже задержал дыхание, видеть никого не хотел. Снова звонок. Я лежал неподвижно, пока не услышал звук удаляющихся шагов. Сделал над собой усилие и кое-как подошел к окну, увидел уходящего посыльного мэрии. Окликать его не стал, больше того, дождался, когда он повернет за угол, опустил жалюзи и вернулся в кровать.

Пролежал целый день, так же как и весь следующий.

Моего чувства ответственности как не бывало. Ни кладбище, ни библиотека меня не волновали, пусть остаются закрытыми, наглухо запертыми, как мое сердце. Слезы чередовались с мыслями, воспоминаниями, мечтами, потом снова накатывали, их сменяли угрызения совести, снова мысли и фантазии. На следующее утро снова явился посыльный и снова стал звонить, минут пять, непрерывно. Может, мэр ему пригрозил, если не найдешь этого злосчастного Мальинверно, я назначу тебя на его должность на кладбище, поэтому он бы звонил все утро; я не мог выдержать, в темноте комнаты эти звонки были невыносимы, в результате я встал, открыл окно и сказал, что неважно себя чувствую, у меня температура.

– А, так вы живы, – сказал посыльный, – слава богу, живой. Мэр решил, что с вами что-то случилось. Но главное, что вы живы, обо всем позаботится он сам.

Я закрыл створки, не дослушав его, и вернулся в кровать. Пока шел, голова кружилась, ноги подкашивались, пришлось держаться за стену, чтобы не рухнуть. Я был настолько слаб, что через пару минут сомкнул глаза и провалился в сон. Наверное, мне снился посыльный, потому что я слышал звонок, но оказалось, что это не сон, а реальность. В дверь снова звонили. Может, это был мэр или доктор, которого он отправил ко мне. Голова раскалывалась, в глазах как песка насыпало, но я сделал еще одно усилие и вскоре стоял у окна.

Илия смотрел на меня сквозь темные стекла своих очков. Я ничего ему не сказал, закрыл окно и лег в кровать. Даже его не хотелось видеть. Минут через десять меня одолело чувство вины по отношению к этому человеку, которого я назвал братом в силу скреплявшей нас страшной тайны, я поднялся и, держась за стену, пошел открыть дверь.

Илия ждал меня терпеливо, словно читал мои мысли и учитывал время, отпущенное мне на раскаяние. Я распахнул дверь, и он проник внутрь, как невидимая пылинка.

– Я неважно себя чувствую, – сказал я ему и с трудом попытался вернуться в кровать. Он взял меня под руку и помог дойти. В полутьме комнаты я видел, что он берет стул от письменного стола и садится рядом со мною. Потом я услыхал его на кухне, звон тарелок и грохот кастрюль, и через какое-то время он принес мне миску вареного риса. Есть не хотелось, но в отчетливости его жестов сквозила повелительность, ослушаться которой я не посмел. Он слегка приоткрыл жалюзи, усадил меня на поднятых высоко подушках, велел есть и пить. Слова между нами были излишни. Он оставил меня до вечера, когда я слегка уже ожил.

– Увидимся завтра на кладбище, – сказал я, когда он относил пустую тарелку. Илия приободрился и с бо́льшим спокойствием вскоре ушел.

На следующее утро я через силу встал, помылся, оделся, отправился на погост. Болевшее всюду тело волновало меня меньше всего: я удивлен был окружающим миром, оставшимся таким, как был, без признаков скорби и траура по Офелии, без сожаления, что она умерла, что люди умирают тысячелетиями.

И то, что я открываю ворота, показалось мне странным, как будто возвращаясь к работе и вписываясь в траектории будничных дел, я тоже участвовал в этом вселенском безразличии. Но я не должен был, я был единственным, кто мог свидетельствовать, что Офелии больше нет.

Илия явился незамедлительно, убедиться, что я сдержал слово. Поприветствовал меня, взмахнув рукой, и исчез в дебрях могил. Здесь ничего не изменилось, все те же люди с цветами, всхлипывающие вдовы, подавленные слезы. Было на этом кладбище единственное место в мире, где можно было увидеть метаморфозу, но идти мне туда не хотелось. Это был решительный обрыв нити моей жизни: я впервые не пошел на могилу Эммы, поскольку ни за что на свете не желал видеть могилу Офелии.

Ночью со мной произошло что-то странное, я ощутил это, проснувшись: боль предыдущих дней никуда не делась, а видоизменилась, ослабла и превратилась в глухую злость. Меня использовали и водили за нос, я был орудием для достижения цели и, не осознавая, я внес свой вклад в эту смерть.

Все слова, все взгляды Офелии были всего-навсего игрой для успешного завершения спектакля. Она обманывала меня, чтобы манипулировать мною: я никогда не чувствовал себя столь униженным, даже когда пацаны издевались над моей хромотой.

Так прошло утро, в злых мыслях и уступках боли, в огорчениях и желаниях, и я больше не понимал, является ли гнев следствием моих мыслей, или же это защитная реакция организма, заживающая душевная рана.

В библиотеке тоже ничего не изменилось, повторяемость одних и тех же действий показалась мне нарочитой, но неприятнее всего было приходившее осознание, что мой мир, это царство фантазии, защищавшей меня всю жизнь, оказался бессильным перед болью утраты и гнева. Безразличным взглядом я окинул стеллажи, журнал записи выданных книг и даже три мои любимые книги, лежавшие на столе в ожидании похорон. Я улыбнулся с горечью и сарказмом над своими иллюзиями о справедливой смерти, они мне показались детскими забавами, но далее этого я не пошел, ибо если раскрыть все карты, станет видно притворство ни на чем не завершающейся жизни. Я взял верхнюю из стопки любимых книг: «Мысли» Марка Аврелия, почитал местами, все напрасно, не может слово заживить телесную рану.

С невероятным облегчением я закрыл и библиотеку, и кладбище.

Все последующие дни протекали тем же порядком.

Просыпался по утрам без всякой надежды. Злость не убывала, а мысль, что я никогда не увижу Офелию, окутывала пеленою мир.

Часто лучше вообще не знать, что такое счастье. Пренебрегать им. Жить серой будничной жизнью, утраченными иллюзиями, без терний, без потрясений. Чудесам лучше бы не свершаться, ибо как потом себя вести, когда они завершаются?

Каждый уголок кладбища, его ароматы, цвет и свет напоминали мне о любимой женщине, а воспоминания коварны и вредны. Не будь у нас памяти, никакой боли бы не было.

Это все равно, что потерять еще несколько сантиметров плоти. Никогда, как в те дни, я не страдал от тяжести одинаковых слов и жестов, повторяющихся действий, одних и тех же. И тем не менее продолжал жить.

Мы ко всему привыкаем. К одиночеству, к боли, к смене лета и зимы, к медленному с виду течению времени, к друзьям, которые уезжают, к воспоминаниям, которые исчезают, к памяти, которая ослабевает, к влажному пятну на стене, к тишине на улицах, к ослепляющему летнему солнцу, к ностальгии, к грусти, к прошлой любви, к вкусовым рецепторам, не воспринимающим вкуса.

Мы привыкаем ко всему, даже к смерти.

Каждое событие, кажущееся невыносимым, когда оно происходит и разбивает нас в хлам, со временем, рано или поздно, встраивается в обычный порядок будней, утрата соседствует с бутылкой оливкового масла, отчаяние располагается среди рубашек в комоде, грусть прячется между книгами на полках. И даже смерть любимого человека – событие, которое, кажется, останавливает время, упраздняет завтрашний день, аннулирует будущее – смерть, кажущаяся нашей собственной смертью, нашим останавливающимся сердцем, даже она бледнеет и чахнет, становится скрипучей дверной петлей, вешалкой с закругленными крючками, затерявшимся носком, падающей звездой, которую видишь в последнюю минуту.

Мы привыкаем ко всему, даже к смерти.

44

Ябыл до крайности удивлен, когда через две недели после похорон Офелии, одним нескончаемым однообразным утром, встретился с Исайей Караманте.

– Астольфо! – сказал он и обнял меня. – Я здесь проездом. Съемки на Сицилии закончились, перед отъездом в Рим я решил сделать небольшой крюк, чтобы повидаться с вами.

– Отличная мысль, душевно благодарен.

Мы были похожи на двух старых друзей, может, мы ими и были.

Он рассказал мне про свою работу, справился, как идет моя, сказал мне, что легенда про Сциллу и Харибду отнюдь не выдумка, что пересекая пролив, он включил магнитофон и там – симфония голосов, людей, как уточнил он, погибших в кораблекрушениях.

– Жаль, что у меня нет с собою записи, вы бы своими ушами услышали.

Он повторил эту фразу несколько раз, словно не мог набраться духу продолжить. Наконец, решился:

– Но по-настоящему я вернулся сюда по другой причине.

Я посмотрел на него с живым любопытством.

– Помните, когда Офелия попросила записать голос ее матери?

– Помню, конечно.

– Кстати, как она поживает?

Он задал вопрос тревожным голосом, как будто уже что-то знал.

Я опустил глаза, изо всех сил стараясь скрыть замешательство.

– Ничего, бывает не так часто, как раньше, а так все в порядке.

– Это важнее всего! В тот раз мне не повезло, но я вам, кажется, говорил, что в последующие дни оставлял аппарат звукозаписи у могилы ее матери, как всегда надежно закамуфлированный. И фортуна мне подсобила.

Он вынул из кармана пиджака кассету с пленкой.

– Это – вам. Я специально приехал, чтобы передать. В знак благодарности за все. Я уверен, что вас это заинтересует.

Обычная музыкальная кассета. Я взял.

– По правде говоря, порой записываются не только голоса мертвых.

Он улыбнулся.

– Мне пора, это наша последняя встреча.

Он пожал мне руку и ушел.

Я застыл, смотрел, как он удаляется из моей жизни, на этот раз с ощущением вечности.

Взглянул на кассету. Ни дома, ни в библиотеке не было кассетного магнитофона. Я вспомнил, что на полке в покойницкой хранится старый кассетник в прозрачном футляре, рядом с песочными часами с прахом Чиро ди Перса. На футляре лежал слой пыли. Не было электрического провода, и ячейка для батареек была пустая.

Я отправился домой, вынул из радио на кухне все батарейки, вставил их в магнитофон и нажал на красную кнопку. Втулки закрутились. Я вынул кассету из коробки, вставил, чтобы прослушать. Пленка завертелась. Запись не совершенная, с помехами, однако прослушивалась. Вначале разнообразные шумы природы, я их уже слышал на других записях Караманте, и вдруг, неожиданно человеческий голос, чистый, ясный, который ни с чем нельзя было спутать.

Голос Офелии.

Я вздрогнул. Представил, как, стоя перед могилой Эммы, она отчетливым голосом произносит эти слова, напоминающие мысли вслух, исповедь, молитву. Закрыв глаза, пытался представить ее лицо, ее выражения, жесты – не удавалось, я ужаснулся при мысли, насколько быстро мы забываем, как выглядят люди.

Спасибо Караманте, по крайней мере благодаря ему не исчезнет, не утонет в реке забвения ее голос, благодаря ему со мной навсегда останется голос любимой женщины. Я столько раз прокручивал эту пленку, что выучил наизусть каждое ее слово, интонацию, паузу, каждый сдавленный всхлип:

Все подготовлено. И я готова. Собиралась уже отказаться от своего обещания и отдаться жизни и тому мужчине, которого ты знаешь и которого я хотела получше узнать, Астольфо, смотрителю мертвых, который умеет говорить и с сердцами живых.

На минуту подумала променять тебя на него, исцелить свою боль его любовью, заботами, подумывала о новой жизни. Увы, не могу.

Он собирался взвалить меня на себя, с ним я изведала то, о чем не могу тебе рассказать, но ожидающая меня перспектива поистине страшна, во мне течет твоя кровь и твое безумие прорастает во мне.

Худшее уже на подходе: у меня дрожат руки, раскалывается голова, приковывая меня к кровати, я стала слышать странные голоса и не могу больше контролировать свои действия.

Пора подошла. Мне кажется, я прожила единственный и последний светлый период своей жизни.

Искушение жизнью бессильно перед зовом смерти. Как говорит Астольфо, порой мы можем выбрать способ ухода из жизни. Я его выбрала.

В глубоком одиночестве потонула моя жизнь. Она бы в нем все равно потонула, не последуй я за тобой.

Тот, кто останется, надеюсь, сумеет понять и простить.

Всю мою злость как водой смыло. Эти слова были моим спасением. Офелия не играла мной или, если выразиться точнее, сблизилась со мной для конкретной цели, но потом, по пути, изменила решение…

Меня одолело острое чувство вины, что я забыл думать о ней, бросил ее, нарушил клятву, которую она потребовала.

Караманте сделал мне самый бесценный подарок, какой только мог. В ту ночь я увидел во сне Офелию, впервые после ее смерти.

На следующий день я проснулся с желанием мчаться к ней. Казалось, прошли века с тех пор, как я ступал на эту тропинку, ведущую к ней. Все было так, как я оставил; все, кроме одной детали.

Перед могилами Эммы и Офелии лежала, свернувшись в клубок, Каштанка, та черная собака.

Впервые она не принимала участия в похоронах. Я увидел ее в профиль, она села, как сфинкс, высунула язык и смотрела на склеп. Услышав мои шаги, повернула голову, взглянула на меня, как на элемент вселенной, которым можно пренебречь, и отвернулась к могиле. Она казалась охранником, стражем, товарищем.

Я подошел, думая, что она отойдет, но не тут-то было, она не пошевелилась, даже когда я по неосторожности ее задел.

Во мне собралось столько эмоций, столько благодарности и любви к Офелии, что я заплакал. Хотелось просить у нее прощения за мое отсутствие, за нарушенную клятву заботиться о ней постоянно, за то, что не поверил ее словам. Такое больше не повторится.

Я достал из пакета металлическую рамку, которую закрепил с помощью молотка. Вынул из кармана пиджака последнюю фотографию Офелии, сделанную накануне смерти, когда она решила увековечить себя в образе своей матери, и вставил ее в рамку. Она была неописуемо красива. Прильнул к ней с долгим поцелуем.

Посмотрел на обе могилы, одинаковые во всем: может быть, поэтому Офелия не хотела украшать могилу матери, ставить мраморный памятник, дописать имя, так как уже предчувствовала скорое соседство, совершенное сходство, потому что оно предусмотрено природой, два идеально совпадающих листа, два одинаковых цветка, две симметричные снежинки.

Собака сидела не двигаясь. Осталась и после того, как я ушел. И тогда мне в голову пришла странная мысль, что она появилась здесь, когда я прекратил навещать Офелию, что она заменила меня, исполняла попранную мною клятву.

Эта странная мысль посетила меня и на следующее утро, когда я застал ее на том же месте, словно она не уходила отсюда и ночью. Я проявил свою благодарность собаке, принеся ей воды. Когда я поднес к ее морде миску с водой, она жадно ее выхлебала. Я подумал, что она, наверное, голодная, принес из подсобки сладких сухарей, покрошил в миску, она и на них набросилась с жадностью. Мне инстинктивно захотелось ее погладить. Шерсть была гладкая, шелковистая, какой не бывает у бродячих собак. Почувствовав на спине мою руку, она повернулась ко мне, нос весь в хлебных крошках, взглянула и вернулась к еде. Я продолжал ее ласкать. То же было и на следующий день: я купил ей собачьей еды и разложил по двум мискам, которые надежно укрепил, и каждый день кормил ее и поил. Собака не сходила с места, бдела над ней днем и ночью, потому что не выходила и когда я закрывал ворота, и как лишнее доказательство, что она не покидала это место, было то, что Каштанка перестала являться на похороны, к великому изумлению горожан, привыкших к ее присутствию.

Только я знал о ней, я и еще, наверное, несколько посетителей, забредавших в этот отдаленный и укромный уголок кладбища. Она уже не выказывала безразличия к моему присутствию, завидев меня на аллее, виляла хвостом и наклоняла голову в ожидании ласки.

Так продолжалось пару недель, пока однажды не случилось нечто невероятное.

Поцеловав на прощание фотографию Офелии и уже уходя по тропинке, мне показалось, что за мной кто-то следует. Обернулся и увидел Каштанку, стоящую на лапах. Она ни разу не поднялась за эти дни. Она на меня смотрела. Может, была голодна, может, ждала, что я и с ней попрощаюсь. Я пошел дальше. Через три шага повернулся. Она шла за мной той же переваливающейся, замедленной походкой, что и на похоронах. Я останавливался, она тоже, шел дальше, она – за мной. Остановилась у входа в сторожку, где я должен был собрать вазы, а потом запереть ворота.

Подошел к ней, встал на колени, чтобы погладить ее:

– Что с тобою, Каштанка? Надоело тебе одиночество?

Она наклонила низко голову, чтобы сильнее почувствовать мою ласку.

Я направился к выходу: она последовала за мной, но у ворот остановилась. Смотрела на меня через железные прутья, смотрела нетерпеливо, словно просилась выйти. Я приоткрыл створку, и она вышла.

Она следовала за мной, как на короткой привязи, как моя необычная тень.

Проходя мимо дома Бранкалеоне и вспомнив, что Каштанка пришла к нему накануне кончины, я подумал, что умираю, что через пару часов сердце мое перестанет биться, может, из-за врожденного порока или случайного падения, кто его знает. По сути, начиная со своего появления, Каштанка была спутницей смерти, как настоящий психопомп, собаки всегда были провожатыми душ в царство мертвых – Цербер, Гарм, собакоголовый Анубис, Пек, сопровождавший почившие души майя сквозь испытания преисподней Шимбальба.

Возможно, Каштанка была предвестницей моей смерти, поэтому я внимательно смотрел, куда ступал, аккуратно переходил дороги, остерегался идти под балконами и открытыми окнами.

Когда я вставил ключ в замочную скважину, она улеглась у нижней ступеньки в позе ожидания, как будто задавала вопрос. Едва я открыл дверь, она без промедления, одним прыжком проникла внутрь, не дав мне войти первым. Все еще не зная, что делать, я обнаружил ее на кухне, возле дивана, в той же позе, что на могиле. Я умру, думалось мне, как Финторе Бовалино, у которого выпал волос. Я умру.

Каким образом мог бы умереть такой человек, как я? Какой вид смерти для меня справедлив? Я подумал об эпитафии, которую Марфаро мог бы начертать на моей могильной плите под моей отретушированной фотографией, но потом я подумал, что у меня нет фотографии, кроме той, которая была сделана без моего ведома, но она и без того уже на кладбище, над именем и фамилией моего близнеца-брата, и что Марфаро придется немало потрудиться, чтобы ее отретушировать или, скорее всего, перерисовать.

С того дня мы с моей черной собакой были неразлучны.

Вскоре жители Тимпамары узнали, что Каштанка стала моей: многие были рады, что она нашлась, другие плели узоры злословия о странной паре – животном, приносящем смерть, и том, кто хоронит покойников.

45

Прошло больше месяца после смерти Офелии, когда монотонное однообразие моих будней было капитально нарушено пьесой в двух действиях.

Первое закончилось быстро, когда я примерно через час после открытия кладбища обнаружил перевернутую ветку кипариса, как делала Офелия, оставляя мне знак, что приходила, но меня не застала.

На мгновение я впал в иллюзию из тех, которые словно намеренно задуманы для того, чтобы продегустировать неосуществимое.

Подошел и перевернул ветку как нужно.

Второе действие развернулось вскоре после этого, в ста семидесяти метрах по прямой от кладбищенской стены до могилы Офелии, где я обнаружил новый цветок репейника.

Все было точь-в-точь как в первый раз: та же ваза, то же место на могиле, тот же наклон цветка.

Цветок репейника для Эммы, а может, и для Офелии.

Меня передернуло. Мне это было недоступно.

В своих хитросплетениях я допустил какую-то ошибку. На секунду я подумал, что Офелия вернулась, перевернула ветку и принесла цветок.

Остановил эти мысли. Я сам ее похоронил несколько недель назад.

Этот цветок предназначался не ей.

Эти цветы не она приносила.

Я считал это настолько очевидным, что никогда не спрашивал у нее про цветы.

Подобным же образом я истолковал и тот факт, что с тех пор как она стала бывать на кладбище, они ни разу не появлялись.

Но сейчас я получил доказательство, что их приносила не она, и это могло означать только одно: на свете существовал человек, знавший ее историю, и это могла быть только сестра Эммы, тетя Офелии, у которой она жила.

Я тотчас же вздрогнул при мысли, что она до сих пор не знала, что ее племянница умерла. Откуда ей знать? Я представил, как она стоит у окна, заявив о пропаже человека, и смотрит на улицу в надежде, что драма не повторится, на этот раз она не вынесет, она любила Офелию, как дочь. До тех пор я о ней не думал. Несчастная женщина должна была знать, но у меня не было даже имени, с которого можно было начать. Но если она приходила сюда, если это она перевернула ветку, потому что Офелия, возвращаясь домой, откровенничала с ней обо мне, то, наверное, рассказала ей и о нашем условном знаке, и когда она в то утро, не видя племянницу столько времени, решила заглянуть на кладбище, то первым делом перевернула ветку, в знак нашей доверительности, после чего отправилась на могилу сестры и там обнаружила Офелию, но не в том виде, в каком ожидала… Мысли мои путались, и единственный способ их прояснить – дождаться ее возвращения и с ней поговорить. Репейник давал мне уверенность, а перевернутую ветку я приписал порыву ветра.

И, наконец, встреча состоялась.

Но не с ней, а совсем с другим человеком. Мужчиной.

Я увидел его случайно, в четверг, во второй половине дня, когда библиотека была закрыта из-за ремонта тротуара: он этого не знал и думал, что со мной не столкнется. Я находился рядом, проводил контрольный осмотр захоронений, подлежащих следующим эксгумациям; увидел, как он ступает на тропинку, что-то несет в руках, припрятывая за штанину, подходит к могиле Эммы, останавливается, присаживается, будто хочет что-то достать, и тут справа появляюсь я, как раз в ту минуту, когда он ставит в вазу репейник. Он опешил и на мгновение застыл. Мы пристально посмотрели друг другу в глаза. Он поднялся, я сделал еще один шаг к нему.

Просперо Альтомонте, мельник, он был выше, чем я помнил.

– Значит, это вы.

– В каком смысле, простите?

– Приносите сюда репейники.

– А что? На кладбище запрещается приносить цветы?

– Не запрещается, но обычно цветы приносят знакомым людям.

Он посмотрел на меня с вопросительным видом, только меня ему не хватало.

– Ближе к сути.

– Вы знаете эту женщину?

Моя настойчивость его удивила, чего он не стал скрывать:

– С какой стати вы задаете мне эти вопросы? Не понимаю.

– Вы ничего нового здесь не заметили?

– Ах, да, – сказал он, глядя на фотографию Офелии. – Похожи как две капли воды.

– Это – ее дочь.

Скрывать больше было нечего.

Мельник приблизился к фотографии и сощурил глаза:

– Ее случайно не Офелия звали? – сказал он, произнося это слово по слогам, словно воспоминание было возможно, если только произнести его по буквам.

По тому, как я удивился, он понял, что попал в точку.

– Вы знали ее?

– Когда она умерла? Когда были похороны?

Я ответил ему фразой, заготовленной в ночь ее похорон:

– Семья предпочла захоронить ее без траурных объявлений, без отпевания, в узком семейном кругу.

Он рассматривал обе фотографии, сравнивая их.

– Выходит, вы и ее знали?

– Да, хотя ни разу с ней не встречался.

– Теперь я вас не понимаю.

– Вовек не перестану удивляться поворотам человеческих жизней. Будь моя жена жива… похоже почти на чудо…

– О чем вы, позвольте узнать?

Он отер пот со лба рукавом своей белой робы, оставив на бровях неощутимые пылинки муки.

– Отложим до завтра. Завтра приходите ко мне.

Вечером, заперев кладбище, я отправился в лавку Бювара и Пекюше за бутылкой кофейного ликера.

На следующее утро, воспользовавшись тем, что на кладбище все спокойно, я отправился к мельнику.

Шум жерновов был настолько оглушающим, что звать его было бесполезно. Я все равно вошел. На Альтомонте, державшем под жерновами мешок, были защитные очки, которые в совокупности с белым комбинезоном делали его похожим на космонавта. Он увидел меня и подал знак подождать. Выключив машину, снял очки и положил их на груду тряпья, сделав мне знак выйти наружу. По пути энергичными взмахами руки он вытряхивал муку из волос, и в воздухе образовывались белые облачка.

Когда мы вошли в сад, я наконец смог вздохнуть полной грудью.

– Присаживайтесь, я сейчас вернусь, – сказал он, показывая мне на стоявший в тени стул.

Вошел в дом. Я осмотрелся вокруг: на всем лежал след запущенности, появляющийся в доме людей, стареющих в одиночестве, когда даже заняться собственным заброшенным телом становится большой проблемой. Он вернулся через пару минут, принес сумку и сел на соседний стул. Вынул желтый конверт, бутылку холодной воды и два стакана, которые поставил на круглый кованый столик, стоявший перед нами.

– Это – вам, – сказал я, протягивая ему бутылку в красивой упаковке.

– Это лишнее.

Он поставил ликер на землю и наполнил стаканы водой; свой выпил залпом.

Открыл желтый конверт. В нем были фотографии. Нацепил на нос очки и стал перебирать, пока не нашел нужную.

– Вот это и есть Офелия, – сказал он, протягивая мне снимок.

Старая, черно-белая фотография, на которой была изображена женщина в больничном халате, крепко прижимавшая к себе тряпичную куклу и с ужасом смотревшая в объектив.

Я не врубался. При наличии большого воображения можно было бы сказать, что это она, но снимок был слишком старым.

– Это – Офелия, – сказал Просперо, тыча пальцем в куклу.

Мне показалось, что он надо мной смеется, если бы не серьезность, с какой он произносил слова.

– Офелия, – повторил он с той же замедленностью, что и вчера.

– Так звали куклу? – спросил я, не отрывая взгляда от женщины, прижимавшей ее к себе.

Эмма была неузнаваема. Казалось, это другая женщина, вовсе не та, чьей фотографией на памятнике я любовался: наголо острижена, истощенная, испуганная. Я продолжал смотреть и не мог поверить, что это один и тот же человек, но это имя – Офелия…

В поисках помощи я взглянул на Просперо, наливавшего себе второй стакан воды.

– Я расскажу вам историю женщины, чье имя никогда не знал. Помните надписи мелом на памятнике? С именем… по-моему, Эмма… Это вы написали?

– Нет, – солгал я.

– Неважно, поскольку появилось хоть какое-то имя, если хотите, можем называть ее Эмма.

В ту минуту меня посетила неожиданная мысль: я ведь никогда не знал настоящего имени Эммы. Офелия никогда его не произносила, а я ни разу не спрашивал. Настолько ее личность упрочилась в моих мыслях, что никакая другая женщина ею быть не могла и любое другое имя было с ней несовместимо.

– Моя жена, царствие ей небесное, работала медсестрой в психиатрической лечебнице в Маравакате. Однажды к ним пришла женщина. Одна, без сопровождающих лиц; моя жена занялась ее приемом. Она мне рассказывала, что та была как потерянная, в невменяемом состоянии, повторяла бессмысленные фразы и прижимала к себе куклу, которая на фотографии. Ее приняли в клинику, хотя никто не знал ни ее имени, ни фамилии, ни откуда она. Словно явилась из ниоткуда. С куклой ни на минуту не расставалась: ухаживала за ней, как за ребенком, причесывала, обнимала, убаюкивала и называла ее Офелия. В те годы… да и не только в те… жена моя не могла иметь детей, у нас их и нет, как вы знаете, и это материнское поведение больной ее околдовывало. Она привязалась к Эмме, пыталась ее разговорить, рассказать свою историю, но кроме этого имени женщина не произносила ни слова. Потом у нее начались эпилептические припадки, ей стали назначать лекарства. Однажды врачи попросили мою жену, единственную, кого она к себе подпускала, сделать ей укол нового препарата. У Эммы начался жесточайший приступ, поднялась температура, бесконечная рвота и бред: она прожила пять дней в этом аду и скончалась, прижимая к себе куклу, на руках моей жены, считавшей себя причастной к ее смерти. Никто так и не понял причину такой реакции на препарат, но факт, что она ввела его Эмме, оставался фактом. Она не могла успокоиться, поэтому, когда речь зашла о том, чтобы похоронить ее в общей могиле на кладбище сумасшедшего дома, жена сказала, что займется этим сама. Она мне сразу все рассказала, призналась, что чувствует за собой вину, что надо устроить достойные похороны, хотя бы в знак покаяния пред ней. Так мы и сделали. Взяли на себя все расходы, перевезли ее тело сюда, в Тимпамару, с ее неразлучной куклой. Ни имени, ни фамилии ее, ни даты рождения мы не знали, за исключением даты смерти, но какой смысл писать ее на памятнике? Среди нескольких вещей, которые были в ее маленькой сумочке, мы обнаружили ее фотографию в молодости. Это единственное, что мы поставили на памятник. Жена моя так и не избавилась от чувства вины, она притупляла его уходом за могилой.

– Выходит, это вы похоронили ее там?

– Да, но… сейчас я могу вам признаться, это были не совсем законные похороны, но моим закадычным другом был тогдашний смотритель кладбища Гераклит Ферруццано, он пошел на уступку.

Как бы мне хотелось, чтобы Офелия слышала эти слова, что мать с ней никогда не расставалась, что безумно любила ее. Я сказал об этом Просперо:

– Она все это знала!

– Откуда? Когда?

Я подпрыгнул на стуле.

– Точно не помню, может, больше месяца назад.

Я подсчитал, за несколько дней до смерти.

– По правде сказать, я ее и раньше видел, пошел отнести все тот же цветок, увидел ее у могилы и отказался от своего ритуала. Вернулся через два дня, она по-прежнему стояла там. Меня разобрало любопытство, и я подошел. Сходство между ними было такое, что я не удержался и сказал ей об этом. Мы разговорились. Я сказал ей, кто я такой, и что это мы с женой похоронили ее мать в этом месте.

– Вы ей все рассказали? Все то, что и мне?

– Будьте уверены, она не переставала расспрашивать, а когда я ей рассказал про куклу по имени Офелия, с которой мать никогда не расставалась и которая похоронена с ней, она разразилась слезами.

– Можно последний вопрос?

– Спрашивайте что хотите.

– Почему вы приносите именно репейник?

– Жена говорила, что Эмма любила эти цветы. В сумасшедшем доме составляла из них букеты, ставила на тумбочку или клала в ногах кровати. Она больше всего любила эти цветы, и жена подумала, что они ей сродни.

Простота этого ответа вышибла почву из-под моих ног. Я месяцы провел в догадках, строил разные умозаключения, усматривал в них невесть какие символы и скрытые значения, проводил изыскания об этом растении, копался в легендах, и вот, пожалуйста, ответ, самый простой и обезоруживающий из всех, какие только возможны. Эмма любила репейник.

Точка.

Книга про Дон Кихота, которую мне подарила на окончание школы моя учительница Джоконда, так и лежала у меня на библиотечном столе. Я ее не уносил, наверное, потому, что история, рассказанная мне Просперо Альтомонте, неосознанно с ней переплетясь, так и повисла в воздухе. Но сейчас эта глава была дописана до конца.

Даже к некоторым любимым книгам я относился с оговорками.

Существуют эпизоды, в которых писатели ошибаются крайне редко, – это смерть персонажей. В других местах может быть сколько угодно погрешностей: неточное определение, рыхлое описание, неправильное синтаксическое строение фразы, неправдоподобный диалог, но в выборе смерти проколов почти не бывает. Как иначе мог умереть Дон Жуан, если не так, как придумал Тирсо де Молина? Разве не совершенно самоубийство Треплева, разорвавшего все свои рукописи и застрелившегося, или Анны Карениной, бросившейся под поезд?

Однако время от времени я натыкался на какую-нибудь литературную смерть, несправедливую для жизни персонажа, наподобие тех ошибочных смертей, которые происходят в жизни, и тут можно говорить о рассеянности Творца. Но некоторые бумажные смерти заставляли думать о рассеянности их автора.

Реальные смерти я не мог изменить, но литературные – запросто, переписав их конец. Так я поступил с Дон Кихотом.

Вследствие проигранной схватки в нем возрастало уныние, переросшее в лихорадку.

Проспав больше шести часов, он проснулся, но это был уже не он: он отрекся от зловещей тени невежества, в которую его погрузило чтение рыцарских романов, и объявил о смерти хитроумного Дон Кихота из Ла-Манчи и о воскрешении добряка Алонсо Кихано, заклятого врага Амадиса Галльского. И наступил последний час Дон Кихота, – в окружении плачущих родных и близких он почил естественной смертью.

Все здесь не лезло ни в какие ворота. На протяжении сотен и сотен страниц рыцарь печального образа жил фантастической жизнью, с ним происходили невероятные приключения, разумеется, все в его голове, а где же еще, если не в извилинах мозга, в том крохотном пространстве, в котором каждый из нас живет своей настоящей и подлинной жизнью, где он сражался с великанами высотой с ветряную мельницу, победил Рыцаря Зеркал, силой отнял у цирюльника шлем Мамбрина, до смерти напугал изголодавшихся львов, оседлал крылатого деревянного коня, повидал чудеса в пещере Монтезиноса, а под конец умирает заурядной смертью обычного человека, ибо нет ничего более пошлого в этой жизни, чем в простоте дать дуба. Поднимись с этой кровати, дорогой Дон Кихот, и мы отправимся в деревню, переодевшись, как договаривались, пастухами; и если по дороге ваше благородие решит умереть, страдая от нанесенного вам поражения, возложите всю вину на меня; но ведь ваше благородие не раз читали в рыцарских романах, что рыцарям свойственно вышибать друг друга из седла, и тот, кто сегодня побежденный, завтра будет победителем.

В этом месте жизнь Дон Кихота должна была измениться, и я засел за новый финал достойной гибели великого человека, благородного идальго из Ла-Манчи:

Слыша слова верного Санчо, Дон Кихот попросил его приблизиться, чтобы напоследок обнять. Но, приблизившись к нему, верный оруженосец прошептал ему на ухо:

– Велите всем немедленно выйти, всем до одного, мой доблестный рыцарь.

Когда они остались вдвоем, Санчо вынул из сумки первый том Амадиса Галльского. Увидев книгу, Дон Кихот посмотрел на нее, словно увидел дьявола во плоти.

– Мой господин, все пошло отсюда, так постараемся, чтобы все не оказалось напрасным, поднимайтесь с кровати, храбрый Санчо оседлал и вооружил неукротимого Росинанта.

Идальго зажмурил глаза, будто защищаясь от искушения.

Слуга поднес книгу поближе к его лицу и, когда больной вздохнул, он как будто разом вобрал в себя все рыцарские истории, которые заполнили его нездоровый ум и сразу же его исцелили.

Когда он открыл глаза, оруженосец его узнал.

– Мое копье, Санчо!

Они вышли через заднюю дверь, заперев изнутри главную, направились в конюшню, и об их бегстве узнали, лишь когда издалека разнесся вопль Дон Кихота о воскрешении.

И двое безумцев отправились навстречу новым приключениям, ибо отказ от битвы хуже любого поражения.

– В Монтезинос, друг мой!

Там они жили долгое время, пока не полегли оба, Санчо первым, за ним Дон Кихот, доказав этой смертью подлинность их фантастической, вымышленной жизни.

Пока фантазия не остыла, я набросал траурное объявление, которое затем продиктую в газету:

Вчера, после последнего кровопролитного сражения пали в бою верный Санчо, губернатор далеких островов, и благородный рыцарь идальго Дон Кихот из Ла-Манчи: он бросил вызов всему миру, привел его в страх, ибо такова была его участь – жить безумцем и умереть, став еще безумнее.

Похороны состоятся завтра в 15:00 в церкви Святого Акария в Тимпамаре.

46

Случаются необъяснимые смерти. Внезапно кто-то умирал, ни с того ни с сего. Жил человек, ничем не болел, никаких аварий, сердце работало исправно, как часы, и другие органы тоже, лейкоциты и давление в норме, не пил, не курил, ни диабетов, ни холестерина, не напрягался, вел нормальную жизнь, никаких генетических предпосылок среди близкой и далекой родни. И тем не менее умирал, опережая тех, кому стукнуло девяносто, кто лежал на смертном одре, заядлых курильщиков и вернувшихся на иглу наркоманов, опережая собственных, перенесших инфаркт детей.

Смерть как следствие врожденной конституции, внутренней хилости, определяющей хрупкости. Как отрывающийся от ветки лист. Или же клетка.

Я подумал о клетках, сведения о которых почерпнул из одной недавно спасенной от гибели научной книге. О клетках, запрограммированных умереть. Об апоптозе.

Я не знал, что существует специальное слово для определения отрывающихся от ветки листьев или от венчика лепестков цветка. А оказывается, есть древнегреческое слово, обозначающее этот и только этот феномен, придуманное, чтобы указать на момент кончины живой части, отрывающейся от целого; нам вовеки не хватит слов, чтобы ими обозначить все особенности действительности, каждый отрыв, откол, разделение, исчезновение. Апоптоз.

В нашем теле есть клетки-самоубийцы, они уже при рождении запрограммированы на смерть, и мне это до боли показалось необычным.

Например, что происходит с нашими конечностями. В человеческом эмбрионе уже намечены руки и ноги в виде кожистых перепонок, как у всех водоплавающих птиц, у альбатросов или ныряющих буревестников: для того, чтобы у нас оформились пальцы, эти перепонки должны отмереть, точнее, закончить самоубийством. Это процесс апоптоза: в организме взрослого человека ежедневно умирает около семидесяти миллиардов клеток: за год масса сменившихся клеток равна массе тела. Мертвые и живые уравновешивают друг друга, ибо миром управляет закон равновесия. Клеточное самоубийство необходимо, ибо за счет него создается сбалансированная конструкция. Это применимо и к людям, и, может быть, в этом и заключалась внезапная смерть людей, непонятная и необъяснимая: в программировании выживания рода.

Это была своеобразная жеребьевка, жаль, что не распределение по заслугам, например, всем девятистам шестидесяти пяти клеткам почвенной нематоды Caenorhabditis elegans уже предуготована жизнь или смерть, просто так, по капризу случайности. Возможно, то же самое происходит и с людьми.

Но апоптоз подразумевал, что если клетка хочет жить, она должна избежать самоубийства.

Офелия не смогла, не избежала. Я смотрел на ее фотографию, думал о совершенстве ее тела, о слаженности организма, о ее прекрасных глазах и не мог поверить, что за всем этим очарованием прятались сотни тысяч клеток-самоубийц, что красота ее обязана запрограммированному лишению части ее жизни, что в тот вечер, когда я тайком ее целовал, какая-нибудь невидимая человеческому глазу клетка уже начинала отмирать: приобретала шарообразную форму, теряла контакт с соседними клетками, хроматин и ядерная ламина приходили в негодность, ядро разрушалось, и она на последнем дыхании устремлялась к последней стадии – поглощению некрофагами-фагоцитами. В тот миг то же самое происходило и во мне, и в любом другом живом организме.

Прошел почти месяц с того дня, как я выяснил, кто приносит цветки репейника, и по утрам, когда я шел на кладбище и на пустынных улицах, среди спящих домов раздавалось цоканье моей хромой ноги, я думал, что, может, и я запрограммирован стать ползучим пыреем, который в любую минуту может быть сорван и принесен на кладбище, если для апоптоза не имеют значения размеры – клетка ли это, человек или вся Вселенная.

Небо было облачным и хмурым, ногу ломило. Когда мы с Каштанкой, бежавшей рядом, вошли в ворота, пошел первый, легкий дождь, на который можно было не обращать внимания. С моря доносились глухие раскаты грома, потом поднялся ураганный ветер, дувший по всем направлениям: небо потемнело, а с комбината понеслись тучи бумаги, залетавшие во все уголки.

И вдруг хлынул дождь, густой и настолько сильный, что брызги больно били по плечам. Я спрятался в подсобке. Немногие посетители разбежались укрываться кто куда, под деревья, под скаты крыш каменных склепов. Я ждал, когда он закончится, но уже через час дорожки на кладбище напоминали горные потоки. Был полдень, я все равно решился идти домой. Открыл зонтик, но не прошел и двух метров, как ветер вывернул наизнанку его железный скелет. Я вернулся, напялил дождевик и, промокший до нитки, добрался до дома.

В тот день в Тимпамаре хлынул библейский потоп: разверзлись хляби небесные. Дождь лил как из ведра непрерывно три дня и три ночи, но воды пролилось столько, сколько за сорок дней и ночей, так что она покрыла собой всю землю. Улицы, подвалы и дома затопило, вода уносила за собой все что ни попадя, всякую рухлядь, но главное – листы бумаги, сотни тысяч страниц, которые выплывали за ворота комбината и покрывали город, словно слоем снега. Были закрыты магазины, школы и все учреждения, в городе вырубился свет, день обернулся ночью. Великий Читатель подчеркивал у себя то, что достойно сохраниться, а что может исчезнуть, опустившись на дно небытия.

Я не выходил из дома, кладбище все равно было открыто. Так продолжалось три долгих, нескончаемых дня.

Лишь на четвертый с ударом колокола, зовущего на вечерню, дождь прекратился так же внезапно, как и начался, и ослепляющее солнце осветило руины, в которые превратился город: Тимпамара казалась одним из тех призрачных городков на горных вершинах, которые опустели много столетий назад. Грязью, принесенной водой с полей и гор, было покрыто все. Люди выходили на улицу, как каторжники после амнистии, слышался гул голосов, сыпавших проклятия и требовавших возмездия.

Я тоже вышел из дома.

Зрелище разрушения было словно рекламным роликом бренности человеческой жизни; мы возводим дома, они кажутся незыблемыми, но достаточно даже не землетрясения, а трех дождливых дней, чтобы все пошло прахом.

Первым делом я отправился на кладбище, Каштанка бежала за мной: в те дни я окончательно убедился, что она меня никогда не бросит, и, может быть, даже распорядится похоронить себя в могиле со мной, наподобие древних, хоронивших вместе с людьми их собак, чтобы те были провожатыми хозяину по неведомым дорогам подземного мира.

Я считал, что за освященными стенами кладбища все останется нетронутым, как если бы этот охраняемый вечностью уголок земли не являлся частью мира и был не подвержен природным катаклизмам, но вопреки ожиданиям обнаружил упавшие на надгробия деревья, разбитые мраморные памятники, повсюду валялись сломанные ветки и листья, разбитые вазы, покореженные фотографии, а в некоторых местах в нижней части кладбища были размытые могилы и выступали человеческие кости. Я ступал, смотря под ноги.

Моего кладбища книг тоже больше не было: зеленая сетка ограды снесена, указатели растений исчезли, книги-мученицы унесены потоками грязи, возможно, перемешавшись с поднявшимися из могил берцовыми костями и нижними челюстями. Я добивался для них справедливой смерти, но в конечном счете решения принимает природа.

Коммунальным рабочим пришлось поработать несколько дней, чтобы привести город в относительную норму.

Люди ходили между памятниками и надгробиями как после бомбежки, перескакивая через лужи и обходя груды мусора, я тоже с трудом добрался до могил Эммы и Офелии, чьи фотографии, к счастью, оказались не тронуты.

Марфаро прибыл на своем мотокаре. С тяжелым сердцем посмотрел на все, что здесь творилось, но нашел в себе духу даже пошутить:

– Если бы хоронили не только людей, а всякую всячину, я бы сегодня стал миллионером, – сказал он, идя мне навстречу. – Ты бы видел, во что превратился комбинат: море бумаги, поглотившее всю долину.

Вскоре явился мэр в окружении начальников отделов для оценки ущерба:

– Мальинверно, вы в ближайшие дни постарайтесь справляться как-нибудь сами, делайте то, что будет по силам. Сейчас нужна помощь живым. Вы, кстати, в библиотеку не заглядывали?

Я помотал головой – нет, еще не заходил.

Мэр опустил глаза и ответил соответствующим жестом, который я не понял, но который ничего хорошего не сулил.

Илия все утро помогал мне расчищать дорожки от завалов мусора и земли.

Есть не хотелось, я решил без промедления идти в библиотеку. В дни потопа я постоянно думал, как там и что, а сейчас жест мэра привел в меня беспокойство.

Уже в начале спуска появилось дурное предчувствие: центральная площадь скрылась под завалами земли и мусора, даже балюстрады вокруг памятника не было видно. Я не знал, что делать – то ли упрямо надеяться, то ли сразу же сдаться.

Библиотеки Тимпамары больше не существовало.

Расположенная в самой низкой части города на перепутье главных дорог, она утопала в воде и грязи. Обе двери были распахнуты настежь, а бо́льшая часть книг плавала в черной жиже. Я представлял в воображении эту картину, а теперь я видел ее наяву. Я опустился на пол, прямо в грязное месиво, и заплакал. Моей библиотеки больше не было: не было моих любимых книг, записей и лет, проведенных в этих стенах. Все погребено навеки. Книги – это не стул и не стол или другие предметы, с которых можно смыть грязь, вывести пятна – и следы повреждений безболезненно исчезали. Книги – это не предметы, они больше напоминают людей, чем вещи: бумага – это не металл или пластик, пятна на ней остаются навечно, в точности как на коже, проникают в волокна и их пожирают; бумага рвется и нет на свете такой иглы, которая бы сшивала бумажные клочки, нет антибиотиков, вырабатывающих антитела. Мне помогли сердобольные люди и их работящие руки: Илия, естественно, ходивший со мной в те дни в библиотеку, Плутарх Санджинето, мой старый школьный друг, старик Броньятуро с недостающей ногой, и даже Мопассан, заведующий актами гражданского состояния.

Кладбище постепенно было приведено в порядок: упавшие деревья распилили и вывезли, разрушенные надгробия заменили, дорожки расчистили, но я все равно не мог избавиться от картины разрушения, стоявшей в моих глазах. Даже и сейчас, по истечении почти девяти лет, когда я продолжаю вести учет вновь преставившихся, ношу репейник на могилы Эммы и Офелии, чуть, бывает, завижу вдали облака или услышу с моря раскаты грома, и с ужасом думаю, что все может повториться опять.

С библиотекой делать было нечего: согласно заключению эксперта здание получило структурные повреждения и должно быть снесено.

Все книги – искалеченные или еще пригодные для чтения – я попросил перенести на кладбище.

Все безвозвратно погубленные книги я захоронил в нескольких братских могилах, вырытых на месте прежнего книжного кладбища, которое я снова огородил. Уцелевшие тома – их набралась сотня – разложил по ящикам и держал в подсобке. Вначале подумал отнести их домой, но это была бы капитуляция, которой я упразднял саму идею библиотеки. Я же, напротив, хотел, чтобы она выжила вопреки всем земным катаклизмам; требовалось место, где книги продолжали бы жить и приносить пользу людям. Я стал думать, где такое место найти.

На помощь мне пришел Марфаро, которому я рассказал, что ищу небольшое хранилище для выживших книг. Фальстаф, глава семейства Роккадине́то, эмигрировавший несколько лет назад в Швейцарию, выстроил семейный склеп и передал от него ключи Марфаро для поддержания там надлежащего порядка.

– Можешь сложить их пока там. Хозяева появятся только к зиме, у тебя будет время для поисков более подходящего помещения.

Склеп был благоустроенный: напротив входа находился маленький мраморный алтарь цвета охры с витражом о приумножении хлебов и рыб. Шесть пустующих ниш, по три справа и слева, показались мне идеальными; я покрыл их старыми досками каштанового дерева и стал переносить сюда книги. Расставил их в нишах по высоте, словно руководствуясь принципом вселенского порядка, царившего в этом строгом и скорбном месте. Принес старую, распухшую от воды книгу регистрации усопших и превратил ее в новую для записи выданных на руки книг; положил ее на алтарь, словно требник. На листке написал печатными буквами часы работы, совпадавшие с открытием и закрытием кладбища.

Оставалось сделать последнее. Нашел на складе небольшую деревянную столешницу, кисточку и черную краску. Вбил гвоздь в столб кладбищенских ворот, под мраморной вывеской «КЛАДБИЩЕ», и под одобрительным взглядом невидимого Илии вывел прописными буквами:

«ГОРОДСКАЯ БИБЛИОТЕКА

ИМЕНИ

ОФЕЛИИ МАЛЬИНВЕРНО».

Ибо если судьба книг – умирать, как живые люди, то судьба людей, переставших дышать, – стать только литературными персонажами.

Благодарности

Пьеро Ферранте, за статью, из которой я узнал о существовании Тимпамары.

Марчелло Сестито, за его путешествие в Японию.

Олимпио Таларико, познакомившему меня с Марфаро.

Валерио Миллефолье, за строго необходимое время.

Андреа, Аде, Риккардо и семье Нутрименти, за совместно пройденный путь.

Франческо, Кассандре и Пенелопе, за то, что они есть.

Моей жене Рози, которой я посвятил эту книгу, но одного посвящения мало, без нее Мальинверно не появился бы на свет. Своей жизнью Астольфо обязан ее советам, прочитанным ею книгам, ее словам, воображению, но в особенности я благодарен ей за то, что она всегда была рядом, при любых обстоятельствах, даже когда ненаписанные страницы готовы были кануть в забытье.

Перевод с итальянского Владимира Лукьянчука

Copyright Vladimir Lukyanchuk, 2023

Сноски

1

Марина-ди-Амендола́ра находится на севере Калабрии, Мелито-ди-Порто-Сальво – на юге, расстояние между этими прибрежными городами – 314 км. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Victor Hugo (франц.) – Виктор Гюго.

3

Нуайон – город на севере Франции. Святой Акарий (ум. ок. 640) был епископом Нуайона и Турне.

4

Лапута – вымышленный остров, который Гулливер посетил в своем путешествии, описанном в третьей части «Путешествий Гулливера» Джонатана Свифта.

5

Огигия – остров нимфы Калипсо, где влюбленный Одиссей задержался на семь лет (Гомер, «Одиссея»).

6

Концепцию «кристаллизации» любви Стендаль изложил в трактате «О любви» (De l’amour, 1822).

7

«Остановись, прохожий, ты топчешь прах возлюбленной супруги» (лат.).

8

Эмма Руо.

9

«Симплициссимус», или «Похождения Симплициссимуса» (1669) Ганса Якоба Гриммельсгаузена – первый образец немецкого плутовского романа.

10

Пер. Н. Любимова.

11

Мимнерм (VII–VI вв. до н. э.) – древнегреческий элегический поэт.

12

Навечно (лат.).

13

Ночной монстр (яп.).

14

Дорогая японская косметика с сусальным золотом.

15

Лента с цветами итальянского флага, которую мэр города надевает через плечо в торжественных случаях.

16

Власть отца семейства (лат.).

17

Пер. Вл. Соловьева.

18

Мальинверно – (букв.): «суровая зима».

19

Пожар на бельгийской каменноугольной шахте «Ле буа дю Казье» в городе Марсинель (Marcinelle, фр.), случившийся от короткого замыкания 8 августа 1956 г., в результате которого погибло 262 человека, среди них 136 итальянских эмигрантов.

20

Чиро ди Перс (Ciro di Pers, 1599–1663) – итальянский барочный поэт, последователь Джамбаттиста Марино («маринист»), рыцарь Мальтийского ордена, член венецианской Академии «Инконьити». Его поэтический корпус состоит из 350 произведений, слава пришла к нему посмертно.

21

“L’orologio da rote” (итал.).

22

«Отель “Ле буа дю Казье”, добрый вечер» (франц.). “Ле буа дю Казье” – название шахты в Марсинеле, см. прим. на с. 214.

23

Пожалуйста (франц.).

24

Извините, не понял (франц.).

25

Позовите, пожалуйста, месье Гераклита Ферруццано (франц.).

26

Я вас не понимаю, месье. Подождите (франц.).

27

Слушаю вас, месье, я – хозяин гостиницы (франц.).

28

Позовите, пожалуйста, месье Гераклита Ферруццано (франц.).

29

А, вы разыскиваете итальянца… Сожалею, он здесь больше не работает (франц.).

30

Месье, алло? (франц.).

31

А вы не знаете, куда он переехал? (франц.).

32

Нет, месье, он не сказал, куда переехал (франц.).

33

Месье, алло? (франц.)

34

Не тревожьте мое сердце, его растерзали звери (франц.) – строка из стихотворения Бодлера «Разговор» («Цветы зла», LV).

35

Guido da Verona (Guido Abramo Verona, 1881–1939) – итальянский поэт и писатель-декадент даннунцианского направления, больше известный как автор многочисленных романов, в которых впервые в итальянской литературе возникает откровенная эротика. Роман «Мими́ Блюэтт, цветок моего сада» (1922) имел грандиозный успех и тираж, неслыханный для того времени в неграмотной Италии, – 300 тыс. экз. Писатель стал властителем сердец, но с принятием расовых законов был отвергнут режимом.

36

Zanichelli (итал.) – одно из старейших итальянских издательств, основанное в 1859 г. Николой Дзаникелли. Специализируется на издании научной литературы.

37

Clinamen (лат.) – отклонение. Термин римского поэта и философа Лукреция («О природе вещей»), верного последователя Эпикура, описывавшего отклонение атома в его падении не по прямой, как считали ранние атомисты, а с отклонениями – παρέγκλισις, κλίσις, ἔγκλισις.

Content

Доменико Дара
Мальинверно

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

Благодарности

Сноски