Виктор Франкл

Психотерапия и экзистенциализм. Избранные работы по логотерапии

Научный редактор Светлана Штукарева

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Estate of Viktor Frankl, 2023

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form. First published in English by Simon & Schuster, 1967.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Предисловие

В эту книгу вошло несколько моих работ последних лет. Я решил собрать здесь тексты, которые, как мне кажется, дают наиболее ясное представление о принципах логотерапии и ее применении на практике. Они дополняют и расширяют обсуждение этой психотерапевтической системы, которое началось в других статьях и эссе, и знакомят с ее особенностями.

Читатели иногда пытались найти статьи, указанные в библиографическом списке, но большинство из них публиковались в профессиональных журналах, выходивших относительно скромными тиражами. Надеюсь, что мой сборник послужит введением в логотерапию и источником информации для всех, кого интересует это направление в психологии.

Я посчитал важным сохранить статьи в более или менее первозданном виде и не перерабатывать их так, чтобы получилась четко структурированная книга. Каждая из публикаций была новаторской в свое время, на момент печати, поэтому здесь новый материал сочетается со старым, а свежие идеи соседствуют с уже известными. Я вовсе не хочу сказать, что просто собрал весь материал по теме. Любая статья представляет собой отдельную законченную работу. По-моему, не слишком мудро разрушать эту изначальную целостность ради искусственной структуры. Так как большинство статей уже знакомо читателям, по дидактическим соображениям я воздержался от серьезного редактирования и пересмотра. Также я позволил себе сохранить разговорный стиль изложения.

Конечно, при таком подходе не исключены частичные повторы, но, чтобы их избежать, пришлось бы переделывать все статьи, подгоняя их под общую структуру. К тому же представляется, что такое дублирование вполне оправданно дидактически и в конечном счете будет полезным для читателя – в особенности потому, что повторы относятся к основным принципам логотерапии. В каждой работе они даются в различных контекстах, что позволяет рассмотреть их с разных сторон. По возможности я везде сохранял названия статей и их содержание – такими, какими они были при первой публикации. В случае когда требовалось минимально сопоставить материалы, я изменил заголовки, чтобы они соответствовали формату данного сборника.

Очевидно, стоит объяснить, почему для своей книги я выбрал название «Психотерапия и экзистенциализм».

Логотерапия – одно из психотерапевтических направлений. Некоторые авторы считают, что она относится к так называемой экзистенциальной психиатрии. Еще в 1930-е годы я предложил альтернативное понятие – экзистенцанализ (Existenzanalyse), отражающее суть логотерапии (этот термин я придумал еще в 1920-х годах). Когда американские специалисты начали публиковать о нем статьи, они перевели его как «экзистенциальный анализ». Однако точно так же они называли учение покойного Людвига Бинсвангера[1], который с 1940-х годов выбрал для своей концепции термин «дазайн-анализ» (Daseinsanalyse). Таким образом, понятие «экзистенциальный анализ» приобрело двойной смысл. Чтобы не было путаницы, я буду использовать его только применительно к логотерапии и по возможности воздержусь от употребления синонима, возникшего как перевод термина «экзистенцанализ».

Что касается экзистенциальной психиатрии, или экзистенциализма в его наиболее общем, всеохватном смысле, можно с уверенностью утверждать, что трактовок здесь существует столько же, сколько и самих экзистенциалистов. В рамках этой книги на мнение одних мы будем опираться, а других подвергнем критике. Вторые даже не осознают, что в действительности неправильно толкуют и употребляют фразы, заимствованные из терминологии истинных экзистенциалистов.

В заключение я хочу от души поблагодарить всех, кто дал мне ценные советы и помогал редактировать рукописи еще до их публикации в этой книге. Я надеюсь, никто не будет на меня в обиде, если я просто перечислю имена и не стану оценивать помощь и вклад каждого в отдельности. Я ценю каждого и чувствую себя в долгу перед этими людьми.

С большим удовольствием выражаю благодарность и признательность Гордону Олпорту, Хайнцу Ансбахеру, Джозефу Фабри, покойному Эмилю Гутейлу, Элеоноре Янц, Полу Джонсону, Мелвину Кимблу, Дэниелу Курланду, Роберту Лесли, Лестеру Рэмпли, Рэндольфу Саснетту, Дональду Твиди – младшему, Адриану Ван Кааму, Джорджу Влахосу, Вернеру фон Альвенслебену, Рольфу фон Эккартсбергу, миссис Уолтер Вайскопф, Антонии Венкарт и Юлиусу Винклеру.

ВИКТОР ФРАНКЛ Вена, 1967 год

I. Философские основы логотерапии

[2]

По утверждению Гордона Олпорта[3], логотерапия в этой стране[4] принадлежит к учениям, к которым можно применить ярлык «экзистенциальная психиатрия». Как отмечает Аарон Унгерсма[5] в своей книге «Поиск смысла: новый подход в психотерапии и пастырской психологии», логотерапия – это фактически единственное учение в обширной области экзистенциальной психиатрии, преуспевшее в развитии того, что можно обоснованно назвать психотерапевтическим методом. Дональд Твиди – младший[6] в своей книге «Логотерапия и христианская вера» отмечает, что этот факт вызовет интерес у типичного американца, чьи взгляды традиционно прагматичны.

Как бы то ни было, логотерапия превышает и превосходит экзистенциальный анализ, или онтоанализ: она значительно шире анализа существования, или бытия, и больше, чем просто анализ предмета исследования. Она имеет дело не только с бытием, но и со смыслом бытия – не только с онтосом, но и с логосом, – и этой особенностью вполне можно объяснить активистскую и терапевтическую направленность логотерапии. Другими словами, это не только сам анализ, но и непосредственно терапия.

Как и в случае любого типа терапии, ее практика основывается на теории (theoria), то есть мировоззрении (Weltanschauung). Однако, в отличие от многих других методов лечения, логотерапия опирается на прочную жизненную философию. В частности – на три фундаментальных постулата, образующие цепь взаимосвязанных звеньев:

1) свободу воли;

2) волю к смыслу;

3) смысл жизни.

СВОБОДА ВОЛИ

Свобода воли человека относится к его жизненному опыту. Этот опыт подчинен эмпирическому подходу, который со времен Гуссерля[7] называется феноменологическим[8]. На самом деле только два класса людей утверждают, что их воля несвободна: во-первых, больные шизофренией, которые в бреду считают, что другие люди манипулируют их волей и контролируют их мысли, и, во-вторых, философы-детерминисты. Правда, последние признают, что мы ощущаем нашу волю как свободную, но утверждают, что это самообман. Таким образом, единственное расхождение между их убеждениями и моим собственным – в том, способствует ли наш жизненный опыт истине.

Но кто должен судить? Чтобы ответить на этот вопрос, возьмем за отправную точку факт, что не только анормальные люди, такие как шизофреники, но и нормальные[9] могут при определенных обстоятельствах ощущать свою волю как нечто несвободное. Это происходит, если мы дадим им небольшую дозу диэтиламида лизергиновой кислоты (ЛСД)[10]. Вскоре они начинают страдать от искусственного психоза, при котором, по опубликованным отчетам об исследованиях, они ощущают себя «автоматами», действуют как бы «на автопилоте». Другими словами, они приходят к «истине» детерминизма[11]. Однако самое время спросить себя: вероятно ли, что истина становится доступной человеку только после отравления его мозга? Странная концепция aletheia[12]: истина может быть раскрыта и обнаружена только через заблуждение, что логос может быть опосредован только через патологос (pathologos).

Излишне говорить, что свобода конечного существа, такого как человек, – это свобода в определенных пределах. Человек зависит от условий, будь они биологическими, психологическими или социологическими по своей природе. Но он всегда остается свободным по отношению к этим условиям, он всегда сохраняет за собой свободу выбора в том, как к ним относиться. Человек волен возвыситься над соматическими и психическими факторами, определяющими его бытие, тем самым открывая для себя новое состояние. Он входит в измерение ноэтическое[13], отличное от соматических и психических проявлений. Он может занять позицию не только по отношению к миру, но и по отношению к самому себе. Человек – существо, способное как рефлексировать, так и отвергать себя. Он может быть сам себе судьей и оценивать свои деяния. Короче говоря, присущие человеку взаимосвязанные феномены, такие как самосознание и сознание, были бы непонятны, если бы мы не истолковывали человека как существо, способное отчуждаться от себя, переходя из плоскости биологического и психологического в пространство ноологического. Это специфическое человеческое измерение, которое я назвал ноологическим, недоступно животному. Например, если собака, намочив ковер, забирается под диван, это еще не признак нечистой совести; это своего рода упреждающая тревога, а именно боязливое ожидание наказания.

Эта способность человека к самоотстранению используется с терапевтическими целями в специальной логотерапевтической технике – парадоксальной интенции. Следующий пример коротко и ясно иллюстрирует ее применение:

Одного моего пациента – бухгалтера – лечили в разных местах, но безуспешно. Он обратился ко мне в крайнем отчаянии, признавшись, что близок к самоубийству. Несколько лет этот человек страдал писчим спазмом, который в последнее время настолько усилился, что пациент мог потерять работу. Улучшить ситуацию могла только немедленная краткосрочная терапия. В начале лечения мой ассистент рекомендовал пациенту нечто прямо противоположное тому, к чему тот привык, а именно: вместо того чтобы писать как можно аккуратнее и разборчивее, делать это как можно хуже. Ему посоветовали говорить себе: «Сейчас я покажу людям, что такое хороший писака!» И в тот момент, когда он умышленно пытался испортить почерк, у него это не получалось. «Я пытался нацарапать каракули, но не мог», – сказал он на следующий день. За сорок восемь часов пациент избавился от писчего спазма на весь период наблюдения за ним после лечения. Он снова стал счастливым, полностью работоспособным человеком.

Технике парадоксальной интенции присущ здоровый юмор, что легко объяснить. Нам известно, что юмор – это первейший способ установить дистанцию между чем-то и самим собой. Можно также сказать, что юмор помогает человеку подняться над собственным затруднительным положением, позволяя взглянуть на себя более отстраненно. Таким образом, юмор также следует отнести к ноэтическому измерению. Ведь ни одно животное не способно смеяться, тем более над собой.

Основной механизм, на котором базируется техника парадоксальной интенции, возможно, лучше всего иллюстрирует анекдот, который мне рассказали несколько лет назад. Мальчик опоздал в школу и, извиняясь перед учителем, объяснял: обледенелые тротуары были настолько скользкими, что с каждым шагом вперед он делал два шага назад. На это учитель возразил: «Вот я и поймал тебя на лжи! Если это так, как ты вообще попал в школу?» На что мальчик спокойно ответил: «В конце концов я развернулся и пошел домой!»

Я убежден, что в лечении невроза техника парадоксальной интенции ни в коем случае не поверхностна; скорее наоборот, она позволяет пациенту на более глубоком уровне, радикально и при этом с пользой изменить свои установки. Тем не менее предпринимались попытки подвести психодинамические основы под неоспоримый терапевтический эффект этой техники[14]. Один из моих врачей в Венской поликлинической больнице, дипломированный фрейдист, представил старейшему в мире Венскому психоаналитическому обществу доклад о парадоксальной интенции, в котором объяснял ее успехи исключительно в психодинамических терминах. Пока он готовился к выступлению, к нему обратилась женщина с тяжелой агорафобией[15], и, консультируя ее, он применил парадоксальную интенцию. К сожалению, уже после одного сеанса у пациентки не осталось никаких жалоб, и доктор не смог уговорить ее на дополнительные сессии, чтобы отследить психодинамику, лежащую в основе излечения!

ВОЛЯ К СМЫСЛУ

Теперь обратимся ко второму основному постулату: воле к смыслу. По дидактическим соображениям в порядке эвристического упрощения мы противопоставляем ее и принципу удовольствия, столь распространенному в психоаналитических мотивационных теориях, и воле к власти – концепции, которая играет решающую роль в адлерианской психологии[16]. Я не устану утверждать, что воля к удовольствию на самом деле разрушает, поскольку чем больше человек действительно стремится к наслаждению, тем меньше его получает. Это связано с фундаментальным фактом: удовольствие – побочный продукт или эффект воплощения наших желаний, но оно обедняется и теряется по мере того, как становится задачей или целью. Чем сильнее стремится человек получить удовольствие, тем дальше он оказывается от этой цели. Осмелюсь утверждать, что этим механизмом объясняется происхождение большинства сексуальных неврозов. Соответственно, логотерапевтическая техника, основанная на самопредотвращении намерения к удовольствию, дает замечательные краткосрочные результаты. В моей клинике этот метод с успехом применяли даже психодинамически ориентированные терапевты[17] из штатных сотрудников. Один из них, попечению которого я доверил всех пациентов с сексуальным неврозом, прибегал исключительно к этой быстрой процедуре, и в такой ситуации она оказывалась единственно эффективной.

В дальнейшем исследования показали, что и воля к удовольствию, и воля к власти – всего лишь производные изначальной воли к смыслу. Удовольствие, как упоминалось выше, – это следствие исполнения смысла, а власть – средство достижения цели. Некоторое количество власти, например экономической или финансовой, является предпосылкой для реализации смысла. Таким образом, в случае стремления к удовольствию за цель принимается результат, а в случае стремления к власти – средство достижения цели принимается за саму цель, но и то и другое ошибочно.

Мы не вправе рассматривать волю к удовольствию или к власти через призму психодинамически ориентированных школ, где принято считать, что человек стремится к целям своего поведения невольно и непреднамеренно и что на самом деле им движут не сознательные мотивы. Эрих Фромм[18], например, совсем недавно говорил о «мотивирующих силах, которые заставляют человека действовать определенным образом, о побуждениях, которые подталкивают его в определенном направлении»[19]. Что касается меня, то не могу себе представить, чтобы человеком действительно двигали стремления; я бы сказал, что он либо стремится сам, либо им что-то движет. Tertium non datur[20]. Игнорировать эту разницу или, вернее, приносить одно в жертву другому – недостойно ученого. Поступить так – значит в своей приверженности гипотезам закрывать глаза на факты. Одно из таких искажений – предполагать, что человек «живет» своими инстинктами. Поскольку мы процитировали здесь Зигмунда Фрейда[21], ради справедливости следует добавить одно его утверждение, не так хорошо известное. В рецензии на книгу, опубликованной в Wiener Medizinische Wochenschrift («Венском медицинском еженедельнике») в 1889 году, он пишет: «Благоговение перед величием гения, без сомнения, ценно. Но наше преклонение перед фактами должно превосходить его».

Фрейд и, соответственно, его эпигоны учили нас всегда видеть что-то в основе человеческих желаний: бессознательные мотивы, базовые динамики. Фрейд никогда не принимал человека как есть, или, как утверждал Гордон Олпорт, «Фрейд был специалистом именно по тем мотивам, которые нельзя толковать как таковые»[22]. Означает ли это, однако, что вообще не существует мотивов, которые следует принимать за чистую монету? Такое предположение сравнимо с позицией человека, который, когда ему показали аиста, сказал: «О, а я думал, что аистов не бывает!» Разве то, что аистами скрывали от детей факт рождения, отрицает каким-либо образом реальное существование этой птицы?

По словам самого Фрейда, принцип реальности – это простое продолжение принципа удовольствия; то, что служит воплощению принципа удовольствия. С тем же успехом можно утверждать, что сам принцип удовольствия – продолжение более широкого понятия, называемого принципом гомеостаза, служащее его целям. В конечном счете психодинамическая концепция представляет человека как существо, которое в основном озабочено поддержанием или восстановлением внутреннего равновесия и для этого старается удовлетворить свои влечения и инстинкты. Даже в том, каким человек предстает в юнгианской психологии[23], его мотивация интерпретируется в подобном же направлении. Возьмем, к примеру, архетипы[24]. Это мифические существа (Фрейд называл так инстинкты). Опять же, человек рассматривается как создание, склонное избавляться от напряжения. Это напряжение вызывается или влечениями и инстинктами, требующими их реализации и удовлетворения, или архетипами, побуждающими к их материализации. В любом случае реальность, мир существ и смыслов, обесценивается и деградирует до набора более или менее работающих инструментов, которые можно использовать для избавления от раздражающих стимулов, таких как супер-эго[25] или архетипы. Однако при таком взгляде на человека мы приносим в жертву и, следовательно, полностью исключаем фундаментальный факт, поддающийся феноменологическому анализу, а именно то, что человек – это существо, которое сталкивается с другими существами и стремится к реализации смыслов.

Именно по этой причине я говорю о воле к смыслу, а не о потребности в смысле или управлении смыслом. Если бы человек действительно был движим смыслом, то он бы стремился к его полному осуществлению, воплощению только для того, чтобы избавиться от этого побуждения и восстановить гомеостаз. Однако в то же время человек больше заботился бы не об осуществлении, а, скорее, о своем равновесии и в итоге о самом себе.

Теперь, возможно, стало ясно, что идея самоактуализации, или самореализации, – это недостаточное основание для мотивационной теории. В первую очередь потому, что самоактуализация, подобно власти и удовольствию, также относится к феноменам, которые могут быть только побочными эффектами и разрушаются в той степени, в какой они становятся прямым намерением. Самоактуализация – это прекрасно, однако я говорю, что человек может актуализировать себя только в той мере, в какой он осуществляет смысл. Тогда самоактуализация происходит спонтанно; если же она превращается в самоцель, от нее ничего не остается.

Когда я несколько лет назад читал лекции в Мельбурнском университете, мне подарили на память австралийский бумеранг. Когда я разглядывал этот необычный предмет, мне пришло в голову, что в некотором смысле это символ человеческого существования. Считается, что после броска бумеранг возвращается к охотнику. Но на самом деле, как мне рассказали в Австралии, это происходит, только если он не попадает в цель, не подсекает добычу. Что ж, человек тоже возвращается к самому себе и к заботам о своей персоне после того, как упустил собственное предназначение и не нашел смысла в жизни.

Один из моих ассистентов по Гарвардской летней сессии Эрнест Кин в своей докторской диссертации решил показать, что недостатки фрейдистского психоанализа компенсируются эго-психологией Хайнца Гартмана[26], а недостатки эго-психологии, в свою очередь, – концепцией идентичности Эриксона[27]. Однако Кин утверждал, что последнего звена все же недостает, и таким звеном стала логотерапия. На самом деле я убежден, что человек не должен и даже не может напрямую бороться за идентичность. Он, скорее, обретает идентичность в той степени, в какой посвящает себя чему-то за пределами себя – более значимому, чем он сам. Никто не сформулировал это убедительнее Карла Ясперса[28]: «Что представляет собой человек, каким он становится, зависит в конечном счете от дела, которое стало его собственным».

Рольф фон Эккартсберг, другой мой ассистент из Гарварда, показал несостоятельность концепции ролевой игры, указав, что она избегает стоящей за ней проблемы – проблемы выбора и ценности. Ибо и в этом случае возникает вопрос: какую роль стоит на себя взять, какие доводы отстаивать? Мы не избавлены от принятия решений.

То же самое относится и к тем, кто учит, что окончательное предназначение человека и его основное намерение состоят в развитии его потенциала. Сократ признавался, что подумывал стать преступником, но решил отказаться от такой возможности, и это решение, заметим, изменило для него всё.

Но давайте зададимся вопросом об истинной цели утверждения: должен ли человек просто реализовывать свой потенциал или – как еще говорят – выражать себя? Полагаю, мотив, скрытый за подобными представлениями, состоит в том, чтобы преодолеть напряжение, вызванное разрывом между тем, каков человек сейчас и каким он должен стать; это напряжение между реальным положением дел и идеальным, которое он должен осуществить; напряжение между существованием и сутью, то есть между бытием и смыслом. На самом деле проповедь о том, что человеку не нужно беспокоиться об идеалах и ценностях, поскольку они не что иное, как «самовыражение», и поэтому следует просто приступить к актуализации своих возможностей, – это хорошая новость. Нам словно говорят, что не нужно тянуться к звездам, чтобы опустить их на землю, ибо все в порядке, все уже присутствует, по крайней мере в виде потенциальных возможностей для актуализации.

В этом случае императив Пиндара[29] – «стань тем, что ты есть» – лишается своей императивности и заменяется на индикативное утверждение: человек всегда был тем, кем ему предназначено стать! Потому-то и нет нужды дотягиваться до звезд, чтобы они оказались на земле, – Земля сама по себе звезда!

Факт остается фактом: в человеке неистребимо напряжение между бытием и смыслом. Оно присуще нам и, следовательно, необходимо для ментального благополучия. Таким образом, начав со смысловой ориентации человека, то есть его воли к смыслу, мы пришли к другой проблеме – к столкновению со смыслом. Первая задача имеет отношение к тому, кем человек в принципе является: ориентированным на смысл; вторая – касается того, кем он должен стать: столкнувшимся со смыслом.

Однако неразумно сталкивать человека с ценностями, которые рассматриваются лишь как форма самовыражения, и тем более – заставлять его видеть в них «не что иное, как защитные механизмы, реактивные образования или рационализацию своих инстинктивных влечений», как определили их два выдающихся психоаналитически ориентированных исследователя в этой области. Что касается моего мнения о таком теоретизировании, то я не хотел бы жить ради своих «защитных механизмов», не говоря уже о том, чтобы умирать ради своих «реактивных образований».

С другой стороны, при таких условиях индоктринация пациента в соответствии с психодинамическими интерпретациями может отлично служить цели того, что я назвал бы экзистенциальной рационализацией. Сначала человека учат, что его обеспокоенность относительно конечного смысла его жизни – это способ примирения с эдиповым комплексом раннего детства; потом его экзистенциальное напряжение снимается посредством анализа.

Логотерапия стоит на другой позиции. Она не избавляет пациента от столкновения с определенным смыслом, который он должен открыть и который мы помогаем ему найти. Профессор Твиди вспоминает, как однажды американский врач, посетив меня в Вене, попросил одной фразой объяснить ему разницу между логотерапией и психоанализом. Я предложил ему сначала объяснить, что он считает сущностью психоанализа. Тот ответил: «Во время сеанса пациент лежит на кушетке и рассказывает вам то, о чем иногда очень неприятно говорить». На его слова я шутливо возразил: «А в логотерапии пациент может сидеть прямо, но должен выслушивать то, что иногда очень неприятно слышать».

Инаковость каждого бытия не должна размываться в экзистенциальном мышлении, как справедливо подчеркивал Эрвин Штраус[30], и это утверждение применимо и к смыслу. Смысл, который бытие должно реализовать, – это нечто впереди него, но никогда не само бытие. Только если непохожесть, уникальность бытия удерживается смыслом, он может оказывать на бытие необходимое влияние, которое поддается феноменологическому анализу нашего опыта существования. Только смысл, не являющийся простым выражением самого бытия, представляет собой истинный вызов. Вы помните историю из Библии: когда израильтяне бродили по пустыне, длань Господня представала перед ними в небесах в виде облака; только так они могли быть ведомы Господом. А теперь вообразите, что произошло бы, если бы Господь, приняв форму облака, оказался среди израильтян: вместо того чтобы указывать верное направление, это облако заволокло бы всё – и люди сбились бы с пути.

Другими словами, смысл не должен совпадать с бытием – он должен опережать его. Темп бытия определяется смыслом. Бытие сбивается с шага, если не проживается в трансцендентности, в тяготении к чему-то выходящему за свои границы. С этой точки зрения есть люди-предводители, а есть примирители[31]: первые сталкивают нас со смыслами и ценностями, тем самым поддерживая нашу смысловую ориентацию; вторые облегчают бремя смысловой конфронтации. В этом смысле Моисей был предводителем, задававшим темп: не унимал человеческую совесть, а, скорее, будоражил ее. Он поставил свой народ перед идеалами и ценностями, предъявив ему десять заповедей. Примирители же, наоборот, успокаивают, пытаясь утишить внутренние противоречия человека. «Давайте посмотрим правде в глаза, – говорят они. – К чему волноваться о своих недостатках? Лишь немногие дотягивают до идеала. Так что лучше забыть о своих недостатках и позаботиться о спокойствии разума или души, а не об экзистенциальных смыслах, которые только наполняют наше бытие напряжением».

Что примирители упускают из виду, так это мудрость, заложенную в предостережении Гёте: «Если мы принимаем человека таким, какой он есть, мы делаем его хуже; если мы принимаем его таким, каким он должен быть, мы помогаем ему стать таковым»[32].

Как только смысловая ориентация превращается в смысловую конфронтацию, достигается та стадия созревания и развития, на которой свобода – понятие, столь подчеркиваемое философией экзистенциализма, – становится ответственностью. Человек отвечает за осуществление конкретного смысла своей частной жизни. Но он также ответствен перед чем-то или по отношению к чему-то, будь то общество, или человечество, или человеческий род, или собственная совесть. Однако довольно много людей интерпретируют свое бытие как ответственность не просто перед чем-то, а перед кем-то, а именно перед Богом[33].

Логотерапия – светская теория и медицинская практика, а потому ограничивается основанными на фактах утверждениями и оставляет за пациентом решение о том, каким образом понимать свое ответственное бытие – через религиозные верования или агностические убеждения. Она должна оставаться доступной для всех; даже если бы не было других причин, придерживаться этого принципа меня обязывает клятва Гиппократа. Логотерапия применима в лечении пациентов-атеистов и полезна в руках врачей-атеистов. В любом случае она находит в ответственности суть человеческого существования. Подчеркивая особую важность ответственности, логотерапевт не может избавлять своего пациента от решения, за что, перед кем или чем он чувствует себя ответственным.

Логотерапевт не вправе сознательно влиять на мнение пациента о его ответственности или личном смысле. Совесть, как и все прочее, присущее людям, может заблуждаться. Однако это не освобождает человека от обязанности подчиняться ей – существование в любом случае сопряжено с риском ошибки. Человек должен рискнуть, посвящая себя делу, которое выглядит недостойным его посвящения. Возможно, моя приверженность делу логотерапии ошибочна. Но я предпочитаю жить в мире, где у человека есть право выбора – даже неверного, а не в мире, в котором никакого выбора не остается. Иными словами, я за мир, где, с одной стороны, может возникнуть такой феномен, как Адольф Гитлер, а с другой стороны, – феномен многих святых. Я предпочитаю такой мир миру тотального или тоталитарного конформизма и коллективизма, в котором человека низводят до уровня функционера партии или государства.

СМЫСЛ ЖИЗНИ

Наконец, мы подошли к третьему постулату: обсудив свободу воли и волю к смыслу, обратимся к собственно понятию смысла.

Хотя ни один логотерапевт не прописывает смысл, он вполне может его описать. Под этим я подразумеваю описание того, что происходит с человеком, когда он переживает что-то значимое, без применения к таким переживаниям какой-либо предвзятой схемы интерпретации. Короче говоря, наша задача – в том, чтобы феноменологически исследовать непосредственные данные реального жизненного опыта. Феноменологическим путем логотерапевт способен раздвигать и расширять поле зрения своего пациента в контексте значений и ценностей, увеличивая его до критических размеров. С ростом осознания может наконец выясниться, что жизнь никогда не теряет смысла и сохраняет его до самого последнего момента. Как показывает нам феноменологический анализ, это связано с тем, что человек находит смысл жизни не только в своих поступках, работе и творчестве, но и в собственных переживаниях, сталкиваясь с истинным, хорошим и прекрасным в мире, и последнее, но не менее важное – во встречах с другими людьми, обладающими неповторимыми качествами. Принять другого человека в его уникальности – значит полюбить его. Но даже в ситуации, когда человек лишен творческой силы и восприимчивости, он все равно способен обрести смысл жизни. Перед лицом непримиримой судьбы, в безвыходном положении, ему дается последняя возможность осуществить смысл – осознать наивысшую ценность, исполненную, пожалуй, наиболее глубокого значения, – и в этом суть страдания[34].

Давайте подытожим. Можно наполнить жизнь смыслом тремя способами: во-первых, через то, что мы даем жизни (созидательную работу, творчество); во-вторых, через то, что мы берем от мира (ценности переживания); и, в-третьих, через отношение к участи, которую мы не можем изменить (неизлечимая болезнь, неоперабельный рак и т. п.). Как бы то ни было, человек не избавлен от столкновения с жизненными обстоятельствами, которые я называю трагической триадой бытия, а именно болью, смертью и виной. Под болью я подразумеваю страдание, под другими составляющими – двойственный факт человеческой смертности и неизбежности ошибок.

В подчеркивании этих трагических сторон жизни нет ничего чрезмерного, как на первый взгляд кажется. Так, боязнь старения и смерти широко распространена в современной культуре. Эдит Вайскопф-Джоэлсон, профессор психологии Университета Дьюка, полагает, что логотерапия способна помочь в противодействии этим особенно частым страхам американцев. Собственно, я утверждаю – и таков основной принцип логотерапии, – что бренность жизни ни в малейшей степени не умаляет ее значимости. То же самое относится и к человеческим ошибкам. Так что ни к чему усиливать эскапизм наших пациентов перед лицом трагической триады существования.

А теперь ненадолго вернемся к страданию. Возможно, вы слышали историю, которую я так люблю рассказывать своим слушателям, поскольку считаю, что она помогает «шире раскрыть смысл страдания». В Вене ко мне обратился пожилой врач, который никак не мог выйти из тяжелой депрессии, вызванной смертью жены. Я спросил его: «Что, если бы вы умерли первым и жена вас пережила?» «Для нее это было бы ужасно, она бы так мучилась!» – ответил он. «Вот видите, – заметил я, – ей не пришлось нести это бремя, и именно вы избавили ее от страданий. А теперь живете и оплакиваете ее – такова ваша плата». Тягостное положение предстало перед моим собеседником в новом свете – как исполненная смысла жертва во имя покойной жены.

Даже если эта история хорошо вам известна, вы еще не знаете, как ее прокомментировал один американский психоаналитик несколько месяцев назад. Выслушав мой рассказ, он встал и сказал: «Я понимаю, что вы имеете в виду, доктор Франкл. Однако, если мы будем исходить из очевидного факта, что ваш пациент так глубоко страдал от смерти своей жены только потому, что бессознательно он всегда ненавидел ее…»

Если вас интересует моя реакция, вот она: «Вполне может быть, что после того, как пациент пролежал на вашей кушетке сто часов, вы промыли ему мозги до такой степени, что он признается: “Да, доктор, вы правы, я все время ненавидел свою жену и никогда не любил ее”. Но в таком случае, – продолжил я, – вы лишили бы этого пожилого человека единственного сокровища, что у него осталось, – идеального супружества, которое они создали, их истинной любви. Мне же удалось за минуту значительно изменить его отношение к ситуации или, будем честны, утешить».

Мы можем выявить волю человека к смыслу только в том случае, если сам смысл можно объяснить как нечто существенно большее, чем просто его самовыражение. Это предполагает определенную степень объективности, а без минимальной степени объективности смысл никогда не стоил бы реализации. Мы не просто придаем и приписываем вещам смысл, а, скорее, обнаруживаем его; мы не изобретаем смысл – мы его находим. (Именно это я имею в виду, когда заявляю о его объективности.) С другой стороны, непредвзятое исследование выявило бы определенную субъективность в понятии смысла. Смысл жизни должен быть рассмотрен в терминах конкретного смысла определенного человека в данной ситуации.

Любой человек уникален, и его существование тоже; никого нельзя заменить, каждая жизнь неповторима. Такая двойная уникальность повышает ответственность человека, которая в конечном счете вытекает из экзистенциального факта, что бытие представляет собой цепь вопросов. Ответы на них приходится искать постоянно, всю жизнь, – реагируя на происходящее, принимая решения и делая индивидуальный выбор в отдельно взятой ситуации. И рискну предположить, что на каждый вопрос есть только один ответ – правильный!

Это не означает, что человек всегда способен найти верный ответ, решение проблемы или истинный смысл своего существования. Скорее наоборот, как смертное существо он не застрахован от промахов и, следовательно, должен знать, что рискует ошибиться. Опять же процитирую Гёте, который однажды сказал: «Мы всегда должны целиться в яблочко – хотя мы знаем, что не всегда попадем в него». Или, выражаясь более прозаически, мы должны стремиться к абсолютно лучшему, иначе не достигнем даже относительно хорошего.

Говоря о воле к смыслу, я обращался к смысловой ориентации и смысловой конфронтации; говоря о смысле жизни, я обращусь теперь к смысловой фрустрации, или экзистенциальной фрустрации. Это понятие характеризует коллективный невроз нашего времени. Декан одного из крупных американских университетов рассказал мне, что в своей консультационной работе он постоянно сталкивается со студентами, которые жалуются на бессмысленность жизни и ощущают внутреннюю пустоту, – я называю ее экзистенциальным вакуумом. Более того, именно с этой проблемой связано немало случаев самоубийств среди студентов.

Сегодня нам необходимо дополнение к глубинной психологии, не приложение к ней и не замена. Это новое направление – «вершинная психология», которая обращалась бы к высотам, которых способен достичь человек, его возвышенным устремлениям и аспектам, включая и разочарования. Фрейд был достаточно гениален, чтобы осознавать ограниченность своей системы, – например, когда признался Людвигу Бинсвангеру, что сам «не выходил за пределы первого этажа и подвала»[35].

Один представитель вершинной психологии в том виде, как я ее описал, сказал, что нам нужны «убеждения и верования настолько мощные, чтобы возвышать людей над собой и побуждать их жить и умирать ради цели более благородной и великой, чем они сами», и студентов надо учить тому, что «идеалы – это основа выживания»[36].

Кто же этот представитель вершинной психологии, на слова которого я ссылаюсь? Он не логотерапевт и вообще не психотерапевт, психиатр или психолог. Это астронавт, подполковник Джон Гленн – младший – человек, истинно познавший высоту…

II. Экзистенциальная динамика и невротический эскапизм

[37]

Психоаналитики все чаще сообщают, что сталкиваются с новым типом невроза, который характеризуется главным образом потерей интереса и отсутствием инициативы. Они жалуются, что в таких случаях обычный психоанализ неэффективен. Снова и снова к психиатру обращаются пациенты, которые сомневаются в том, что жизнь имеет какой-либо смысл. Такое состояние я назвал «экзистенциальным вакуумом». Что касается частоты этого явления, обратимся к социологическому опросу, проведенному среди моих студентов в Венском университете. Целых 40 % тех, кто слушал лекции на немецком языке (немцев, швейцарцев и австрийцев), заявили, что им знакомо чувство некой крайней абсурдности. При этом уже не 40, а 81 % американских студентов, посещавших занятия на английском, заявляли о тех же ощущениях. Исходя из процентных показателей, мы можем сделать вывод не о том, что экзистенциальный вакуум – это преимущественно болезнь американцев, а, скорее, о том, что он, по-видимому, сопутствует индустриализации.

Очевидно, экзистенциальный вакуум возникает у человека из-за двойной утраты: потери базовой инстинктивной способности защитить себя, которая есть у животных, и более поздней утраты тех традиций, которые управляли нашей жизнью в прежние времена. Сегодня инстинкты не диктуют человеку действия, а традиции не направляют его поступки; скоро он и сам не будет знать, чего действительно хочет, а станет руководствоваться требованиями к нему других людей, полностью уступив конформизму.

Готова ли психотерапия справиться с нынешним запросом? Прежде всего я считаю опасным подталкивать человека к поиску смысла через стереотипные интерпретации, такие как «не что иное, как защитные механизмы» или «вторичные рационализации». Я думаю, что поиски человеком смысла жизни и даже сомнения в нем, то есть его духовные устремления, да и разочарования, нужно принимать целиком и полностью. Не следует подавлять или отметать их в ходе анализа[38]. Поэтому я не могу разделить мнение Фрейда, высказанное им в письме к принцессе Бонапарт[39]: «В тот момент, когда человек ставит под сомнение смысл и ценность жизни, он становится больным»[40]. Я же склонен считать, что такой человек только доказывает, что он действительно человек. Помню, в средней школе учитель естествознания однажды объяснял нам, что жизнь в конечном счете есть не что иное, как процесс окисления. Тут я вскочил и пылко воскликнул: «Если так, то какой в жизни смысл?» Вполне возможно, что этим вопросом я впервые актуализировал свою духовную самость.

Стремление найти смысл жизни – это не просто «вторичная рационализация» инстинктивных влечений, а первичная мотивационная направляющая человека. В логотерапии мы противопоставляем волю к смыслу принципу удовольствия и принципу воли к власти. На самом деле удовольствие – не цель человеческих стремлений, а, скорее, побочный продукт их воплощения, тогда как власть – не итог, а то, что ему способствует. Таким образом, поборники принципа удовольствия ошибочно принимают за цель побочный эффект, а сторонники воли к власти – средство на пути к желаемому.

Психотерапия пытается приблизить пациента к пониманию, чего он действительно хочет в глубине своего «я». Однако логотерапия, делая что-то осознанным, не ограничивается инстинктивным бессознательным, а сосредоточивается также на духовных исканиях: выявляет стремление к смыслу жизни и проясняет смысл существования. Другими словами, мы должны усиливать самопонимание наших пациентов не только на cубчеловеческом, но и на человеческом уровне. Пришло время дополнить глубинную психологию тем, что можно именовать вершинной психологией.

В логотерапии пациент, действительно сталкиваясь со смыслами и целями, призван исполнить их. Здесь возникает вопрос: не подавлен ли, не ошеломлен ли пациент такой конфронтацией? Однако в век экзистенциального вакуума гораздо опаснее то, что человеку значительно недостает нагрузки. Патологию вызывает не только стресс, но и отсутствие стресса, которое заканчивается опустошенностью. Потеря смысла приводит к тому, что напряжение исчезает вовсе, и это, как и его переизбыток, угрожает психическому здоровью. Напряжение – не то, чего следует постоянно избегать. Человеку нужен не столько гомеостаз любой ценой, сколько разумное напряжение, которое вызывается требовательным характером (Aufforderungs-charakter)[41] бытия, присущего смыслу. Ориентация на смысл упорядочивает жизнь подобно тому, как магнит притягивает железные стружки. Так создается поле напряжения между тем, что человек собой представляет, и тем, что он должен делать. В этом поле действует экзистенциальная динамика, как я ее называю. Она скорее тянет человека, чем толкает; вместо того чтобы быть детерминированным смыслом, человек сам решает, будет ли его жизнь структурирована в соответствии с требовательным характером смысла его бытия.

Человек не может обойтись как без гравитации (по крайней мере, в обычных условиях), так и без силы притяжения, исходящей от смысла к его бытию. Человеку необходим вызов и зов смысла для его реализации. Изучая влияние экзистенциальной динамики в рамках логотерапевтической концепции ориентации на смысл, Котчен обнаружил значительную положительную корреляцию между ориентацией на смысл и психическим здоровьем[42]. Позднее Дэвис, Маккорт и Соломон показали: галлюцинации, возникающие во время сенсорной депривации, исчезают не с возвращением чувственных ощущений, а только когда восстанавливается осмысленный контакт с внешним миром[43]. В исследовании Перл Шредер у клиентов, склонных брать на себя высокую ответственность, психотерапия приводила к более выраженному улучшению, чем у людей со слабым чувством ответственности[44].

Сильная смысловая ориентация может также продлевать, а то и спасать жизнь. Что касается первого, напомню, что Гёте работал над второй частью «Фауста» семь лет. Наконец в январе 1832 года он запечатал рукопись в конверт и через два месяца умер. Осмелюсь предположить, что в эти семь лет он находился на пределе или даже за пределом физических возможностей. Ему удалось отсрочить приход смерти, и он оставался жив, пока не закончил свой труд и не исполнил смысл. Говоря о спасительном эффекте смысловой ориентации, я имею в виду собственный клинический и метаклинический опыт, полученный в живой лаборатории концентрационных лагерей[45].

Подчеркивая благотворное и решающее влияние смысловой ориентации на сохранение или восстановление психического здоровья, я не собираюсь принижать значение таких ценных психиатрических методов, как электрошоковая терапия (ЭШТ), применение лекарственных средств и даже лоботомия. В 1952 году, еще до бума на препарат «Милтаун», я разработал первый в континентальной Европе транквилизатор. В моей клинической практике встречались диагностические случаи, когда требовалась лоботомия; иногда я сам проводил операцию, и впоследствии у меня не было причин сожалеть об этом. При тяжелой эндогенной депрессии мы не должны лишать пациента облегчения, которое может дать ЭШТ. Я считаю заблуждением, что в таких случаях нельзя освобождать от чувства вины только потому, что за ним стоит подлинная вина. В некотором смысле каждый из нас виноват в течение своей жизни – это экзистенциальное чувство вины присуще человеческому состоянию. Пациент же, страдающий эндогенной депрессией, переживает ее патологически искаженным образом. Мы не должны делать вывод, что экзистенциальная вина стала причиной его состояния. Наоборот, это из-за эндогенной депрессии человек испытывает анормальное ощущение вины. Если во время отлива риф выступает из воды, это не значит, что он и вызвал отлив. Точно так же чувство вины, возникающее при эндогенной депрессии – эмоциональном отливе, нельзя считать причиной заболевания. Более того, в депрессивном состоянии конфронтация больного со своей экзистенциальной виной вполне может усилить склонность к самообвинению до такой степени, что спровоцирует суицид.

Иначе обстоит дело с невротической депрессией. Здесь важно устранить типичный невротический эскапизм. Он относится не только к вине, но и к двум другим составляющим того, что я называю трагической триадой человеческого существования, а именно к боли и смерти. Человек должен принять свою конечность в трех ее аспектах: признать, что 1) он может терпеть неудачу, 2) он страдает и 3) он умрет. Итак, разобравшись с виной, обратимся к боли и смерти.

Принцип логотерапии заключается в том, что смысл можно найти не только в действиях или ценностных переживаниях, но и в страдании. Вот почему жизнь всегда остается наполненной смыслом и сохраняет его до самого последнего момента. Даже когда человек сталкивается с неизбежным, например с неизлечимой болезнью, ему всегда даруется шанс осуществить смысл, самый глубокий из возможных. Важно, какую позицию он занимает в тяжелых обстоятельствах. Жизнь становится смыслонаполненной благодаря 1) тому, что мы даем миру в созидательном, творческом плане, 2) тому, что мы берем от него с точки зрения нашего переживания, и 3) позиции, которую мы занимаем по отношению к миру, – речь о нашем отношении к страданию.

Позвольте мне проиллюстрировать примером, что я имею в виду:

Однажды ко мне обратился пожилой доктор с тяжелой депрессией. Два года назад умерла его жена, которую он любил больше всего на свете, и доктор до сих пор сильно горевал. Как я мог ему помочь? Что мне было ему сказать? Конечно, я воздержался от советов, а вместо этого поставил перед ним вопрос: «Что было бы, доктор, если бы вы умерли первыми и вашей жене случилось бы вас пережить?» «О, для нее это было бы ужасно, – сказал он, – она бы так страдала!» На это я ответил: «Посмотрите сами, доктор: она избежала этих мучений, и именно вы избавили ее от них. Но вот ваша плата за это: вы живы и оплакиваете ее». Не проронив ни слова, он пожал мне руку и спокойно вышел из кабинета. Страдание перестает быть таковым, когда обретает смысл – например, смысл жертвы, как в описанном случае.

Конечно, это не терапия в прямом смысле. Во-первых, отчаяние не болезнь, и, во-вторых, я не мог изменить участь доктора, вернув ему жену. Но, по крайней мере, мне удалось изменить его отношение к неумолимой судьбе. Теперь он хотя бы видел смысл в своих страданиях. Логотерапия настаивает на том, что люди руководствуются не поисками удовольствия или бегством от боли, а тем, чтобы найти смысл в жизни. Таким образом, мы убеждаемся, что человек готов страдать, если убежден, что его страдания имеют смысл.

Как учит логотерапия, свобода человека не в том, чтобы отменять обстоятельства, а в том, как относиться к ним. Следовательно, позиция по отношению к страданию означает проявление свободы. Поступая так, человек, по сути, преодолевает мир и свое затруднительное положение. Позвольте мне привести в пример собственный опыт – первые дни пребывания в концлагере Освенцим. Шансы выжить там были не более одного к двадцати. Казалось, даже рукопись книги, которую я спрятал в пальто, мне никак не спасти. Это была первая версия моей книги «Доктор и душа: введение в логотерапию»[46], которую позже, в 1955 году, опубликовало в переводе на английский нью-йоркское издательство Альфреда Кнопфа. В концлагере мне пришлось сдать одежду вместе с рукописью. Таким образом, я должен был преодолеть потерю своего духовного ребенка и столкнуться с вопросом: не делает ли эта утрата бессмысленной мою жизнь? Вскоре я получил ответ на свой вопрос. В обмен на мои вещи мне дали лохмотья заключенного, которого уже отправили в газовую камеру; в кармане я нашел страницу, вырванную из молитвенника на иврите. В нем содержалась главная иудейская молитва «Шма Исраэль»[47], призывающая: «Возлюби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всеми силами твоим». Я истолковал эту находку как побуждение сказать жизни «да», несмотря на все уготованные испытания, будь то страдания или даже смерть. Я решил, что существование, смысл которого сводится только к возможности опубликовать рукопись, в итоге ничего не стоит. Так в этой единственной странице, заменившей мою многостраничную рукопись, я увидел символическое воззвание отныне жить своими мыслями, а не просто излагать их на бумаге.

Далее я хочу вспомнить еще один случай:

Мать двоих мальчиков попала в мою клинику после попытки суицида. Один из ее сыновей из-за детского церебрального паралича передвигался только в инвалидном кресле, а другой совсем недавно умер – ему было всего одиннадцать лет. Мой коллега, доктор Коцоурек, пригласил эту женщину присоединиться к терапевтической группе. Он проводил групповой сеанс психодрамы, и я вошел в комнату как раз в тот момент, когда эта женщина рассказывала свою историю. Не в силах пережить потерю сына, она бунтовала против судьбы и попыталась покончить жизнь самоубийством вместе с другим сыном. Но именно этот болезненный мальчик удержал ее от суицида. Для него жизнь оставалась значимой. Почему же его мать не видела в ней смысла? И как мы могли помочь его найти?

Я спросил другую женщину из группы, сколько ей лет. Она ответила, что ей тридцать, но я возразил: «Нет, сейчас вам не тридцать, а восемьдесят и вы лежите на смертном одре. Вы вспоминаете свою жизнь – жизнь, в которой были финансовый успех и высокое положение, но детей у вас нет». Затем я предложил ей представить, что бы она чувствовала в такой ситуации. «Что вы думаете об этом? Что скажете себе?» Позвольте мне процитировать ее ответ с кассеты, на которой записан сеанс: «О, я вышла замуж за миллионера. У меня была легкая жизнь, я купалась в роскоши. Да, я хорошо пожила! Я флиртовала с мужчинами. Дразнила их! Но теперь мне восемьдесят, и детей у меня нет. Теперь, в старости, я оглядываюсь назад и не могу понять, для чего все это было. На самом деле должна сказать: моя жизнь сложилась неудачно!»

Затем я попросил мать обездвиженного мальчика представить себя в такой же ситуации. Снова обратимся к записи: «Я хотела иметь детей, и это желание исполнилось. Один сын умер, другого же, инвалида, отправили бы в интернат, если бы я сняла с себя заботу о нем. Пусть он болен и беспомощен, но это мой мальчик. И поэтому я старалась сделать его жизнь по возможности полной, я воспитала сына хорошим человеком, – тут она расплакалась, но потом продолжила: – Что касается меня, я могу спокойно оглянуться на свою жизнь: я уверена, что моя жизнь была наполнена смыслом, который я изо всех сил старалась осуществить. Я сделала все возможное – да, все возможное – для сына. Моя жизнь не была неудачной!» Анализируя прожитое как бы со смертного одра, она вдруг смогла увидеть во всем смысл – смысл, в котором отразились даже ее страдания. Она поняла: даже короткая жизнь, как у ее умершего мальчика, бывает настолько богатой и наполненной радостью и любовью, что становится гораздо более значимой, чем жизнь длиной в восемьдесят лет.

Через правильный и праведный путь страдания человек выходит за пределы успеха и неудачи, которыми принято измерять все в современном деловом мире. Бизнесмен как бы передвигается между этими полюсами. Однако Homo patients[48] возвышается над этим измерением; он движется между полюсами смысла и отчаяния, лежащими на линии, перпендикулярной полюсам успеха и неудачи. Что я имею в виду? Можно наслаждаться жизнью, полной удовольствий и власти, и все же оказаться в плену ощущения ее окончательной бессмысленности.

Просто вспомните первую пациентку, чью воображаемую оценку жизни я привел выше. В то же время возможно обратное, когда в безнадежной ситуации человек все-таки находит в себе силы осуществить смысл. Лишенный богатства и здоровья, он тем не менее желает и способен страдать – ради дела, которому предан, ради любимого человека или Бога. Вспомните вторую пациентку, которую я цитировал. Правда, материалистам такое достижение покажется глупой помехой. Оно понятно только в рамках схемы, представленной выше.

Через свою свободу человек способен не только отстраниться от мира, но и от себя самого. Другими словами, человек может занять определенную позицию по отношению к самому себе: как существо, наделенное духом, он волен выбирать, как относиться к своему психологическому состоянию. Эту специфически человеческую способность к самоотстранению хорошо иллюстрирует такая история. Во время Первой мировой войны еврейский военный врач в австрийской армии сидел рядом с полковником, когда началась ожесточенная стрельба. Полковник решил поддразнить доктора и сказал: «Еще одно доказательство того, что арийская раса превосходит семитскую! Тебе страшно, правда?» «Конечно, страшно, – ответил тот. – Но кто кого превосходит? Если бы вы, мой дорогой полковник, боялись так же, как я, вы бы уже давно сбежали». Страх и тревога как таковые не в счет. Важны не сами факты, а наше отношение к ним. Это касается и аспектов нашей внутренней жизни.

Специфическая человеческая способность к самодистанцированию мобилизуется также с помощью специальной логотерапевтической техники, которую я назвал «парадоксальной интенцией». Замечательных результатов в ее применении добился Ханс Герц, клинический директор больницы Коннектикут-Вэлли[49]. Здесь уместно сослаться на профессора Твиди, который в своей книге о логотерапии пишет, что она «в отличие от многих других видов психотерапии, называемых экзистенциальными, имеет четко выраженную терапевтическую процедуру»[50].

Сегодня реализовать свободу иногда мешает то, что я называю калечащим пандетерминизмом – данное понятие широко распространено в психологии[51]. Врачебный пандетерминизм играет на руку фатализму пациента, что только усиливает невроз[52]. Так, бытует мнение, что религиозная жизнь человека полностью обусловлена его ранним детским опытом и на его представление о Боге влияет образ отца. Чтобы получить более точную информацию об этой взаимосвязи, я поручил персоналу Венской поликлиники протестировать пациентов, приходивших на прием в течение дня. Опрос показал, что у двадцати трех пациентов образ отца был положительным, у тринадцати – отрицательным. Но только шестнадцать человек с позитивным образом отца и двое с негативным связывали свои религиозные воззрения с фигурой родителя. У половины опрошенных религиозные убеждения не зависели от образа отца. Следовательно, на 50 % респондентов повлияло воспитание в семье, а другие 50 % развивались самостоятельно и воспитали себя сами. Скудная религиозная жизнь не всегда обусловлена негативным образом отца (как было у семи человек). И даже опыт жизни с наихудшим отцом не обязательно препятствует здоровым отношениям с Богом (как у одиннадцати опрошенных).

Я готов ответить теологам, которые могут возразить, что при неблагоприятных условиях воспитания немыслимо укрепиться в вере без вмешательства высшей силы: на того, кто готов верить, снисходит Божья благодать. Но не будем забывать, что мои исследования относятся к области психологии, а вернее, антропологии, то есть человеческому уровню. Благодать же присутствует в надчеловеческом измерении и поэтому проявляется в плоскости психики только как проекция. Другими словами, то, что на естественном уровне выглядит как решение самого человека, на сверхъестественном вполне можно трактовать как направляющую помощь Бога. Логотерапия как светская практика и теория, конечно, не выходит за рамки медицинской науки. Она может открыть дверь, ведущую к религии, но только сам пациент, а не терапевт решает, хочет ли он пройти через эту дверь[53].

В любом случае нам не следует толковать религию исключительно как результат психодинамики, то есть на основании бессознательной мотивации, иначе мы упускаем ее суть и отрицаем истинность феномена. Либо мы уважаем свободу человека принимать решения за или против веры в Бога, либо религия – это действительно заблуждение, а воспитание – иллюзия.

Что пугает человека, так это его вина в прошлом и его смерть в будущем. Обе неизбежны, и с обеими надо смириться. Таким образом, человек сталкивается с фактом бытия в виде неизбежности ошибок и смерти. Но, правильно понятая и принятая, эта двойная ограниченность бытия увеличивает ценность жизни, поскольку только перед лицом вины имеет смысл совершенствоваться и только перед лицом смерти имеет смысл действовать.

Именно конечность человеческого бытия налагает на нас ответственность, в которой суть существования. Будь человек бессмертен, он был бы вправе откладывать дела на потом – какая необходимость предпринимать что-либо здесь и сейчас? Бренность бытия создает необходимость со смыслом использовать утекающее время. На самом деле единственными преходящими аспектами жизни являются возможности. Как только нам удается реализовать возможность, мы превращаем ее в действительность и таким образом спасаем ее от участи преходящего. Однажды актуализированная, возможность обретает вечность. Все в прошлом спасено от того, чтобы стать преходящим. Там все безвозвратно сохранено, а не безвозвратно потеряно. Прошедшее – это все еще форма бытия, возможно даже самая надежная.

Сделанное нельзя отменить. Я думаю, что это предполагает и активность, и оптимизм. Человек призван наилучшим образом использовать каждый момент жизни и сделать правильный выбор в любое время, зная, как поступить, кого любить или как страдать. Это и есть активность. Что же касается оптимизма, напомню вам слова Лао-цзы: «Исполнить свою судьбу – значит познать извечное»[54]. Пожалуй, это относится не только к нашим деяниям, но и к переживаниям и, что не менее важно, нашим мужественным страданиям.

Образно говоря, пессимист подобен человеку, который со страхом и грустью наблюдает, как настенный календарь, с которого он ежедневно отрывает по листку, с каждым днем становится все тоньше и тоньше. Однако тот, кто воспринимает жизнь с позиции оптимиста, тщательно подшивает сорванные листки, делая из них дневниковые записи. Он с радостью и гордостью размышляет о богатстве, заключенном в этих заметках, – обо всей жизни, которую он уже прожил сполна.

Даже в преклонных годах не стоит завидовать молодости. Чему завидовать? Возможностям, которые открываются перед юными, их будущему? Не стоит, ведь вместо возможностей будущего у пожилого человека есть реальные достижения в прошлом: он созидательно работал, испытал любовь и перенес страдания. Последним можно гордиться сильнее всего, хотя вряд ли это вызывает зависть.

Эдит Вайскопф-Джоэлсон из Университета Дьюка пишет, что логотерапия помогает противостоять страху старения и страданий – нездоровой тенденции в современной американской культуре[55]. Эта статья была бы неполной без цитаты еще одного человека, живущего по другую сторону Атлантики, – Мартина Хайдеггера[56], который счел мое учение достойным поддержки. Он обсуждал со мной оптимистическое отношение к прошлому, представленное здесь, и в знак солидарности оставил в моей книге для почетных гостей следующие строки:

Das Vergangene geht;

Das Gewesene kommt[57].

Представьте себе, сколько утешения принес бы такой логотерапевтический взгляд на прошлое вдове человека, погибшего на фронте, которая успела счастливо прожить с мужем всего две недели. Она бы чувствовала, что этот опыт у нее никто не отнимет. Он всегда будет храниться в ее прошлом как неприкосновенное сокровище. Ее жизнь никогда не лишится смысла, даже если женщина останется бездетной. Между прочим, предположение, что единственный смысл жизни заключается в рождении детей, противоречит себе: то, что само по себе является бессмысленным, никогда не станет наполненным смыслом только за счет увековечивания.

Не последние задачи психотерапии – примирение и утешение: она помогает человеку принять свою конечность и тот факт, что все в жизни преходяще. Здесь психотерапия действительно затрагивает область религии – достаточно точек соприкосновения, чтобы взаимное сближение этих двух сфер было оправданным. Однако соединение не равно слиянию. Между целями психотерапии и религии есть существенные различия. Если для психотерапии, психиатрии и медицины в целом это здоровье, то для религии – нечто совсем иное, а именно спасение души. В этом и заключается разница. Достигнутые результаты – это другое дело, они могут и совпадать. Хотя религия не направлена на обретение психического здоровья, она может ему способствовать.

Психотерапия, в свою очередь, часто приводит к аналогичному побочному эффекту. Терапевт не заботится – да и не должен – о том, чтобы пациент вновь обратился к Богу, однако время от времени именно так и случается, пусть непреднамеренно и неожиданно.

Как же это происходит в реальной ситуации? Позвольте мне вернуться к сеансу психодрамы в логотерапевтической группе, о которой я упоминал ранее. Когда мы с пациентами обсуждали смысл страдания, я спросил у них, способна ли понять его обезьяна, которой много раз делали уколы в целях разработки вакцины против полиомиелита. Группа единогласно ответила: «Конечно нет! Ведь со своим ограниченным разумом обезьяна не может войти в мир человека, где ее страдания были бы понятны». «Но что же человек? – продолжил я. – Вы уверены, что человеческий мир – это конечная точка эволюции мироздания? Разве нельзя предположить, что есть другое измерение за пределами нашего – мир, в котором дан ответ на вопрос о конечном значении человеческих страданий?»

По своей природе этот высший смысл превосходит ограниченные интеллектуальные возможности человека. В отличие от писателей-экзистенциалистов, заявляющих, что человек принужден выносить крайнюю абсурдность бытия, я утверждаю, что он должен выносить только свою неспособность охватить умом и постичь высший смысл. Человек призван сделать выбор между альтернативами «конечная абсурдность или высший смысл» только на экзистенциальных основаниях, через тот способ бытия, который он выбирает. Я бы сказал, что в том, как существовать, заключен ответ на вопрос о том, зачем существовать.

Итак, окончательный смысл – это вопрос не интеллектуального познания, а экзистенциальных обязательств. Можно также сказать, что простой смысл поддается пониманию, но окончательный смысл надо истолковать. Меж тем истолкование включает в себя и решение. Реальность по сути неоднозначна, поскольку допускает множество интерпретаций. Выбирая одну из них, человек оказывается в ситуации, аналогичной проективному тесту. Чтобы было понятнее, позвольте рассказать о следующем опыте.

Незадолго до того, как Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну, меня вызвали в американское консульство в Вене для получения иммиграционной визы. Мои престарелые родители ожидали, что, как только мне ее выдадут, я покину Австрию. Однако в последний момент я засомневался: меня мучило то, что придется оставить родителей. Я знал, что их могут отправить в концлагерь в любой день. Разве я не должен быть с ними? Размышляя над этой дилеммой, я почувствовал, что в таком случае человек рассчитывает получить подсказку с небес. Именно тогда я заметил кусок мрамора, лежащий дома на столе. Когда я спросил о нем отца, тот объяснил, что нашел камень на том месте, где национал-социалисты сожгли самую большую венскую синагогу. Отец взял обломок мрамора домой, потому что он был частью скрижалей, содержащих десять заповедей. На каменной поверхности была выгравирована позолоченная буква иврита, всего одна. Отец объяснил, что это обозначение только одной из заповедей. «Какой именно?» – нетерпеливо спросил я. «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле», – последовал ответ. Так что я остался с отцом и матерью и решил, что американская виза мне ни к чему.

Я вполне мог принять этот кусок мрамора за знак свыше, потому что уже задолго до этого в глубине души знал, что останусь. Я лишь спроецировал это решение на предмет, который его выразил. Точно так же он служил бы самовыражению, если бы в нем увидели карбонат кальция – и только. Хотя в этом случае я говорил бы скорее о проекции экзистенциального вакуума…

Человеку не избежать необходимости принимать решения. Реальность неизбежно заставляет определяться. Человек постоянно делает выбор, порой невольно, неосознанно или против воли. Через эти решения он определяет себя. Постоянно, непрерывно он создает и формирует себя. Сказав Agere sequitur esse[58], Фома Аквинский был прав лишь наполовину: человек не только ведет себя в соответствии с тем, что он собой представляет, – он также становится тем, что он есть, в зависимости от того, как себя ведет. Человек не вещь среди других: вещи определяют друг друга, а человек в конечном счете определяет себя сам. То, чем он становится, используя свои возможности и окружение, он делает самостоятельно. В живых лабораториях концлагерей можно было видеть, что одни вели себя как свиньи, тогда как другие были подобны святым. Оба эти потенциала заключены в человеке. Какой из них реализовать, зависит от его решения, а не от условий. Пришло время включить это свойство бытия в определение человека. Наше поколение узнало человека таким, каков он есть: и тем, кто создал газовые камеры Освенцима, и тем, кто входил в эти газовые камеры, не склонив головы, с молитвой «Отче наш» или «Шма Исраэль» на устах.

III. По ту сторону самоактуализации и самовыражения

[59]

Согласно Мак-Грегору[60], «все поведение человека направлено на удовлетворение потребностей»[61]. Мурелиус отождествляет удовлетворение потребностей с ослаблением напряжения[62]. Таким образом, когда Никербокер говорит, что «существование можно рассматривать как постоянную борьбу за удовлетворение потребностей, снижение напряжения, поддержание равновесия»[63], мы можем сделать вывод, что и удовлетворение потребностей, и ослабление напряжения способствуют поддержанию равновесия, или гомеостаза. Этот вывод подтверждает Шарлотта Бюлер[64]: «От самых ранних формулировок принципа удовольствия, данных Фрейдом, до самой последней, современной версии принципа снятия напряжения и принципа гомеостаза (например, представленной в модели Рапопорта[65]) неизменная конечная цель всей деятельности человека понимается как восстановление равновесия»[66].

Однако Гордон Олпорт возражает против такого взгляда на человека: «Мотивация рассматривается как состояние напряжения, которое заставляет нас стремиться к равновесию, покою, адаптации, удовлетворению или гомеостазу. С этой точки зрения личность есть не что иное, как наши привычные способы снижения напряжения. Эта формулировка не отражает природу личных устремлений, для которых характерно сопротивление равновесию: напряжение скорее поддерживается, чем редуцируется»[67]. Мне кажется, что критицизм Маслоу[68] направлен в ту же сторону, когда он говорит: «Гомеостаз, равновесие, адаптация, самосохранение, защита и приспособление – это негативные понятия, которые должны быть дополнены позитивными»[69].

Однако, на мой взгляд, подобная критика не заходит достаточно далеко. Она даже не затрагивает сути или, лучше сказать, заметных недостатков точки зрения на человека как создания, для которого реальность служит просто средством для «удовлетворения потребностей, ослабления напряжения и/или поддержания равновесия». В этом контексте человек рассматривается с точки зрения, которую я называю монадологической[70], и игнорируется его связь с миром, в котором он существует.

При монадологическом взгляде не остается места реальному столкновению и взаимодействию между человеком, с одной стороны, и миром со всеми его объектами – с другой. Объекты этого мира больше не воспринимаются в их объективной сущности, а расцениваются лишь как более или менее полезные инструменты для поддержания гомеостаза. Не остается места таким понятиям, как приверженность делу ради дела или отношения с партнером ради него самого. Вместо этого дела и партнеры низводятся до уровня простых средств, которые используются для достижения цели – восстановления определенных состояний в психической системе субъекта. Как средства они не имеют для субъекта ценности сами по себе, а лишь должны быть ему выгодными для использования.

Это напоминает хорошо известный феномен, наблюдаемый при сексуальном неврозе. Мы часто слышим, как пациенты говорят о «мастурбации на женском теле», подразумевая, что иногда они «используют» своих партнерш просто для снятия сексуального напряжения. Как мы видим, это полностью соответствует тому взгляду на человека, который выше назван «монадологическим». Однако не будем забывать, что здесь мы имеем дело с невротическим, а значит, патологическим случаем. В нормальном отношении к миру человек никогда не отталкивается прежде всего от того, что окружающие – это лишь средства для достижения целей.

Скорее, такая модель поведения свойственна животным, помещенным в искусственные условия. Я имею в виду эксперименты по самостимуляции, которые описали Олдс и Милнер, Брэди[71] и Вернер. Они вживляли в мозг крыс электроды, которые были локализованы в определенных нервных центрах гипоталамуса и обонятельного мозга. Электрический разряд вызывал реакцию, которая явно свидетельствовала о получении удовольствия. Когда же крысам позволили самостоятельно нажимать на рычаг, который замыкал цепь, они вскоре стали делать это непрерывно. Но больше это исследование впечатляет меня тем, что ради электростимуляции животные стали полностью игнорировать еду и реальных сексуальных партнеров. Таким образом, экспериментаторы показали: когда объекты мира человека воспринимаются только как средства для удовлетворения потребностей, ими можно пренебречь или даже вовсе отказаться от них. Человек больше не должен обращать на них внимания – достаточно просто замкнуть электрическую цепь.

Как обоснованно отмечает Юнг, все сказанное справедливо только для экспериментов с подопытными животными, которые находятся в особой искусственной, а не естественной среде. Это доказывает, что даже животное обычно не заинтересовано или, по крайней мере, не в первую очередь заинтересовано в восстановлении психического состояния, вызывающего удовлетворение, – что уж говорить о людях. Согласно концепциям логотерапии, человек не в первую очередь заинтересован в своем психическом состоянии, скорее он ориентирован вовне, на мир потенциальных смыслов и ценностей, которые, так сказать, ждут, чтобы человек их актуализировал и исполнил. В логотерапии мы говорим о воле к смыслу[72], противопоставляя ее принципу удовольствия (который можно назвать и волей к удовольствию) и воле к власти.

Как принято считать, принцип удовольствия предполагает избегание неудовольствия. Таким образом, он почти совпадает с принципом снижения напряжения. Однако мы должны спросить себя: действительно ли существует в человеке что-то подобное воле к удовольствию в качестве первичной тенденции? По моему мнению и по некоторым наблюдениям Канта и Макса Шелера[73], первоочередное удовольствие, как правило, не цель, а следствие, своего рода побочный эффект выполнения задачи. Другими словами, удовольствие возникнет автоматически, как только человек осуществит смысл или реализует ценность. Более того, если человек поставит себе целью наслаждение, ничего не выйдет, поскольку он упустит то, к чему стремился. В этом легко убедиться на примере невроза, при котором пациенты не получают сексуального удовольствия именно потому, что пытаются достичь только его. Чем больше мужчина стремится продемонстрировать потенцию, а женщина – способность испытывать оргазм, тем реже им это удается. Осмелюсь предположить, что немало случаев сексуальных неврозов связаны именно с установками.

Здесь можно провести аналогию и с некоторыми другими проявлениями человеческой натуры, например с тем, что указано в заглавии знаменитого бестселлера Peace of mind («Душевный покой»)[74]. Мы можем пойти еще дальше, утверждая, что скрытое противоречие есть и в «погоне за счастьем»: чем больше мы к нему стремимся, тем меньше его ощущаем. Спокойствие разума тоже должно довольствоваться участью побочного эффекта, поскольку в качестве намерения оно разрушительно. Возьмем для примера то особое состояние душевного покоя, которое ассоциируется с чистой совестью. Человек, стремящийся к состоянию, в котором он сможет с полным правом сказать «Моя совесть чиста», представлял бы собой пример фарисейства. По-настоящему чистая совесть не у того, кто хочет ее заполучить, а у того, кто действует ради какого-то дела, другого человека или Бога. Вот тогда и возникает это ощущение, неожиданно, как случайный побочный эффект, и исчезает оно в тот момент, когда его пытаются вызвать намеренно. (Представим себе человека, который до фанатичности одержим заботой о здоровье. Но он уже болен, если расходует на это все свои силы, – такое нервное расстройство называется ипохондрией.) Формула проста: как в гедонистической философии эпикурейцев, так и в квиетистской[75] философии стоиков счастье и душевный покой (или атараксия, по выражению древних греков) априори не могут быть реальными целями человеческого поведения. Причина в том, что они ускользают от человека по мере того, как он пытается их достичь.

Мне кажется, что набирающая силу тенденция к зависимости от лекарств-транквилизаторов связана с тем, что современный человек все больше соблазняется иллюзией, будто счастья или душевного покоя можно добиться. Он не может даже стремиться к «миру в душе», ибо это мир, который, по-видимому, означает обретение чистой совести, ускользает от него, как только он становится объектом намерения, вместо того чтобы оставаться результатом.

В психодинамической интерпретации человек стремится к нравственному поведению лишь затем, чтобы избавиться от раздражителя – угрызений совести, или, в терминах психодинамики, неудовлетворенного супер-эго. Очевидно, что здесь упущена из виду суть истинной нравственности, возникающей, когда человек начинает действовать ради чего-то или кого-то, а не самого себя, то есть не за тем, чтобы обрести чистую совесть или избавиться от дурной.

Возвращаясь к вопросу о том, руководствуется ли человек единственно принципом гомеостаза, мы можем сослаться на простой и хорошо известный факт, который, по моему мнению, показывает, что равновесие никогда не бывает конечной целью жизни. Что бы получилось, будь у нас возможность полностью удовлетворить все потребности и влечения? Несомненно, после такого эксперимента человек ни в коем случае не испытал бы глубочайшее удовлетворение. Напротив, им завладело бы отчаянное, разочаровывающее чувство внутренней пустоты, или, в логотерапевтической терминологии, экзистенциальный вакуум. Это результат упомянутой выше фрустрации воли к смыслу. Поскольку все, что связано не только с человеческим существованием, но и со смыслом существования, можно определить как экзистенциальное, то мы вправе рассуждать об экзистенциальной фрустрации, которая является ключевым понятием логотерапии.

Экзистенциальный вакуум – первейшая проблема современной жизни, и ее значение все возрастает. Это можно понять, если вспомнить о двойной утрате, которую мы понесли с тех пор, как по-настоящему стали принадлежать к человеческому роду. Я имею в виду, что на заре своей истории человек лишился основных инстинктов, обусловливающих поведение животных и обеспечивающих безопасность. Даже такое защищенное место, как рай, оказалось навсегда потерянным. К этому добавилась еще одна, относительно недавняя утрата. Значение традиций, на которые человек долгое время опирался, теперь стремительно ослабевает – по крайней мере в том, что касается моральных обязательств. Сегодня среднестатистический человек едва ли считает, что обязан им следовать.

В Венской поликлинической больнице мои сотрудники провели перекрестное исследование пациентов в двух амбулаторных отделениях, неврологическом и психотерапевтическом, а также среди врачей и медсестер. Выяснилось, что 55 % в той или иной степени испытывали экзистенциальную фрустрацию и/или вакуум. Более половины из них не видели смысла в жизни.

Согласно логотерапии, экзистенциальный вакуум наряду с другими причинами может привести к невротическим заболеваниям, которые в этой системе координат называются ноогенными, в отличие от психогенных (то есть неврозов в более узком смысле слова). Ноогенные неврозы имеют другую этиологию, поскольку возникают в другом личностном измерении – ноэтическом, а не психическом. Иными словами, мы имеем дело с психологическими расстройствами, которые, в противоположность психогенным, коренятся не в конфликтах между различными влечениями или в столкновениях психических компонентов, таких как ид, эго и супер-эго. Они, скорее, коренятся в столкновениях различных ценностей или в невознаграждаемой тоске и поиске человеком иерархически высшей ценности – конечного смысла его жизни. Проще говоря, мы имеем дело с фрустрацией человека, который борется за смысл своего существования, – с фрустрацией его воли к смыслу. Само собой разумеется, что во всех случаях, когда невротические симптомы можно проследить до уровня экзистенциальной фрустрации, логотерапия будет подходящим методом лечения.

Когда мы говорим о смысле чьего-либо существования, мы имеем в виду именно конкретный смысл существования конкретного индивида. Точно так же мы можем говорить о жизненной миссии человека, подразумевая, что у каждого человека есть свое предназначение в жизни, которое нужно выполнить. Каждый человек уникален как в своей сущности (Sosein), так и в своем существовании (Dasein) и, следовательно, не может быть ни расходным материалом, ни заменяемым ресурсом. Другими словами, это неповторимая личность со своими, только ей свойственными чертами, и она проживает уникальный исторический опыт в мире с предназначенными только для нее возможностями и обязательствами.

Конечно, задача терапевта ни в коей мере не состоит в том, чтобы определить смысл жизни пациента. Тот сам должен понять, в чем смысл его бытия. Терапевт просто помогает ему в этом стремлении. Когда я говорю «найти смысл», я подразумеваю, что пациент должен открыть его, а не изобретать. Из этого следует, что смыслу жизни человека свойственна объективность.

К сожалению, этой объективностью часто пренебрегают некоторые авторы, называющие себя экзистенциалистами. Неустанно, ad nauseam[76] твердя о «существовании человека в мире», они, похоже, забывают, что смысл тоже есть «в мире» и, следовательно, он не относится к субъективным факторам. Смысл больше, чем простое самовыражение или проекция себя в мир.

Здесь мы касаемся аспекта «я», на который в настоящее время часто ссылаются в психологической литературе, а именно самоактуализации. По мнению Пиотровски[77], К. Гольдштейн[78] «спорит с господствующей теорией мотивации, предполагающей, что основным мотивом является ослабление напряжения, которое приводит к восстановлению равновесия. Он выдвигает аргументы против гомеостаза как теории мотивации и возражает против идеи, что цель влечения состоит в том, чтобы устранить вызываемое им раздражающее напряжение. Таким образом, он отвергает фрейдистский принцип удовольствия и теорию напряжения-расслабления… По мнению Гольдштейна, если индивид стремится лишь поддержать уровень своей адаптации, это симптом заболевания… Высший мотив, определяющий состояние здоровья, – это самовыражение, или самоактуализация»[79]. Шарлотта Бюлер утверждает: «Концепция самоактуализации много раз варьировалась от Ницше и Юнга до Карен Хорни, Эриха Фромма, Курта Гольдштейна, Фриды Фромм-Райхманн, Абрахама Маслоу, Карла Роджерса[80] и других, кто пытался выстроить всеохватную теорию конечной цели жизни. И снова с другой коннотацией эта концепция разрабатывается в духе экзистенциализма»[81].

Элкин[82] в своей оценке Хорни и Фромма критически замечает, что «у их концепций есть мистический подтекст. Это напоминает идею самости у Юнга, мистические коннотации которой близки и созвучны восточной религии»[83]. Однако я в своей критике стою на другой позиции. Главная ошибка концепции, которая предлагает нам самоактуализацию в качестве «конечного мотива», в том, что мир с его объектами снова низводится до уровня обычных средств на пути к цели. А. Х. Маслоу фактически утверждает, что «среда – не более чем средство для достижения человеком самоактуализации»[84].

Итак, теперь надо задать решающий вопрос: справедливо ли описать первичное намерение человека или даже его конечное предназначение как самоактуализацию? Рискну дать однозначно отрицательный ответ. Мне кажется совершенно очевидным, что самореализация – это следствие, она не может быть объектом намерения. Этот факт отражает фундаментальную антропологическую истину, что самотрансценденция есть одно из основных качеств человеческого существования. Только когда человек выходит за пределы самого себя, освобождаясь от эгоцентричного интереса и внимания, он обретает подлинный способ бытия. На практике это правило действует (и подтверждено клинически) в логотерапевтических техниках дерефлексии и парадоксальной интенции[85].

Шарлотта Бюлер была, на мой взгляд, совершенно права, утверждая, что «они [представители принципа самоактуализации] на самом деле имели в виду поиск возможностей»[86]. Поскольку самоактуализация предполагает осуществление имеющихся возможностей или потенциала субъекта, это можно вполне назвать потенциализмом. Жизненная задача человека понимается здесь как актуализация возможностей, благодаря которым он наиболее полно реализуется как уникальная личность. Поэтому степень самоактуализации зависит от количества использованных возможностей. Но что, если человек просто реализует заложенный в нем потенциал? Чтобы ответить на этот вопрос, можно вспомнить Сократа. Он признавал, что у него был потенциал преступника и, сумей он его развить, вместо поборника правосудия он стал бы нарушителем закона!

Жизненные возможности не индифферентны, их следует рассматривать в свете смысла и ценностей. В любой момент времени только один из вероятных вариантов выбора соответствует конкретной задаче, стоящей перед человеком. В этом заключается вызов каждой жизненной ситуации – вызов ответственности. Человек должен выбрать из массы имеющихся возможностей – одни канут в небытие, другие осуществятся и останутся в вечности. Решения окончательны, преходящи в жизни только возможности. Когда потенциал реализуется, он реализуется навсегда и никогда не будет уничтожен. Следовательно, человек должен нести ответственность за свои бессмертные «следы в песках времени». К счастью или нет, он должен решить, что останется памятником его бытию.

Потенциализм предполагает попытку избежать бремени ответственности. Под давлением времени и перед лицом бренности жизни человек часто обманывает себя, полагая, что делать взвешенный выбор необязательно. Однако его усилия напрасны: куда бы он ни двигался, он везде сталкивается с экстремальными жизненными требованиями и необходимостью брать на себя осмысленные, ценностные и, следовательно, экзистенциальные обязательства.

В то же время здесь непременно возникает вопрос оценки, так как из многих рассматриваемых возможностей нужно выбрать единственную, которая стоит актуализации. Настоящие затруднения начинаются, когда заканчивается потенциализм. Приверженец потенциализма пытается избежать этой аксиологической проблемы, но, хотя он и может ее отсрочить, на самом деле ему никогда от нее не избавиться.

При ближайшем рассмотрении такого эскапизма оказывается, что потенциалист находит невыносимым напряжение между тем, что есть (Sein), и тем, что должно быть (Sein-sollen). Однако это напряжение невозможно искоренить даже с помощью потенциализма, ибо оно присуще нашему бытию. Немыслимо состояние, при котором человек освободился бы от напряжения между тем, что он уже сделал, и тем, что он должен был или еще должен будет сделать. Как бренное существо человек никогда не выполняет свою жизненную задачу до конца. Когда он желает и может нести груз этой незавершенности, он признает свою конечность. Смириться с ней – значит заложить основу психического здоровья и личностного прогресса, в то время как неспособность принять свою бренность ведет к неврозу. Таким образом, упомянутый принцип гомеостаза – это, безусловно, не нормальное, а невротическое явление. Именно невротик не может выносить нормальное напряжение жизни, физическое, психическое или моральное.

Кроме этого неискоренимого разрыва бытия между тем, что есть, и тем, что должно быть, следует учитывать еще одну полярность. Речь идет о пропасти между субъектом и объектом познания. Этот разрыв также неустраним, хотя многие авторы говорят о его «преодолении». Такое утверждение сомнительно, ибо подобное достижение было бы равносильно преодолению la condition humaine[87] – неотвратимой конечности человеческого бытия. Даже Хайдеггер, один из главных вдохновителей экзистенциальной философии, не проповедовал – и даже не помышлял, – что истинное познание может быть достигнуто за пределами дуальности субъекта и объекта. Я не теолог и не собираюсь в связи с этим говорить о гибрисе[88], но считаю, что человек должен не бороться с двойственным напряжением бытия, а пройти через него. Это можно кратко описать удачной, хотя и грубоватой метафорой: современная философия не должна выплескивать ребенка (объект познания) вместе с водой (картезианским дуализмом[89]).

Безусловно, в процессе познания субъект способен достигать объектов в мире и устанавливать с ними ту познавательную близость, которую я назвал «со-бытием» (Beisein) с объектом[90]. Замечательно, когда субъект достигает объекта через разделяющую их пропасть. Однако объект, достигаемый субъектом, все же остается объектом и не становится в процессе познания частью самого субъекта[91]. Любая теория, затемняющая объективность объекта и игнорирующая его внутреннюю уникальность, – простое самовыражение, не что иное, как проекция субъекта, теория, которая упускает суть.

Даже если субъектно-объектную дифференциацию можно было полностью устранить, это вряд ли полезно. В каждом познавательном акте неизбежно присутствуют полюса субъекта и объекта, между которыми возникает напряжение. Именно это напряжение между человеком и «миром», «внутри» которого он находится (в популярной терминологии экзистенциализма), и задает динамику познания. В логотерапии она, в отличие от психодинамического подхода, называется ноодинамикой.

Игнорировать ноодинамическое напряжение между субъектом и объектом – значит отрицать объективность мира. Любые направления философии или психологии, которые изучают психические явления во всем их богатстве и полноте и заслуживают названия феноменологических, должны отталкиваться от того, что любой акт познания предполагает объективность объекта. Следовательно, то, что называется объектом или, шире, всем миром, гораздо больше, чем простое самовыражение субъекта. Говорить о мире как о простом «проекте» познающего субъекта – значит неверно оценивать феномен акта познания, который представляет собой самотрансценденцию бытия по отношению к миру как к объективной реальности. Верно, что человек не способен охватить познанием больше, чем субъективный сегмент, или, другими словами, он способен сделать только субъективную выборку из всего спектра, предоставляемого миром. Тем не менее его субъективная выборка происходит всегда из объективного мира.

Однако мнение некоторых экзистенциалистов размывает объективность объекта. Это можно назвать калейдоскопической эпистемологией. Нельзя рассмотреть что-то через калейдоскоп – мы видим только узоры из цветных стеклышек внутри него. Напоминает эпистемологическую теорию таких авторов, верно? Для них человек – это существо, которое, несмотря на все познавательные акты и усилия, никогда не постигнет реальность. Его мир – всего лишь модель, спроектированная им самим и отражающая структуру его бытия. Как картинка в калейдоскопе зависит от сочетания кусочков стекла, так и в калейдоскопической эпистемологии мироустройство (Weltentwurf) целиком зависит от «заброшенности в мире» человека (Geworfenheit), то есть отражения его субъективного состояния и структуры.

Чтобы представить, насколько такой субъективизм пренебрегает тем, как по-настоящему устроено человеческое познание, достаточно вспомнить одну фундаментальную истину. Человек может понять что-либо в мире и о мире только в той степени, в какой он способен забыть о себе. Когда он смещает фокус внимания со своей персоны, он начинает в должной мере осознавать окружающие его объекты. Так при некоторых дефектах зрения (например, mouche volante[92]) глаз начинает замечать что-то в себе, и чем чаще это происходит, тем меньше различает мир и предметы в нем. Способность глаза видеть зависит от его неспособности рассмотреть себя. Конечно, человеческое познание ограничено субъективными моментами, присущими его деятельности, и не свободно от них. Но это не отменяет того факта, что чем больше познание превращается в самовыражение и проекцию структуры познающего субъекта, тем выше вероятность ошибок. Другими словами, познание истинно настолько, насколько оно противопоставлено самовыражению, и лишь в той мере, в какой оно предполагает самотрансценденцию.

Таким образом, при ближайшем рассмотрении представления о человеке, опирающиеся на снижение напряжения (как в теории гомеостаза) или на осуществление максимального числа имманентных возможностей (как в самоактуализации), оказываются неполноценными. Мы заявляем, что адекватный взгляд может быть сформирован, только когда он выходит за пределы гомеостаза и самоактуализации, в ту сферу бытия, в которой человек сам выбирает, что делать и кем быть, в объективном мире смыслов и ценностей[93].

IV. Логотерапия и бытие

[94]

За последние несколько лет в развитии психотерапии наблюдается значительный прогресс: прежняя психодинамическая концепция, в которой человек в основном занят удовлетворением потребностей, медленно, но верно вытесняется новым антропологическим взглядом на него как на существо, задумывающееся о самоактуализации и воплощении в жизнь собственных возможностей. Кроме того, понятие необходимости (в том смысле, что человеческое существование обусловлено инстинктивными влечениями и социальными обстоятельствами) все чаще заменяется другой категорий – возможностями, которые надо исполнить. Другими словами, сама суть человека сегодня переосмысляется.

Однако в целом феномен человеческого существования невозможно определить и выразить иначе, чем фразой «я есть»[95]. Это «я есть» сначала интерпретировалось как «я обязан» (то есть меня принуждают определенные условия и детерминанты[96], влечения и инстинкты, наследственные и внешние факторы и воздействия). Затем «я есть» понималось как «я могу» (то есть способен актуализировать ту или иную сторону своего «я»).

Однако здесь все еще не хватает третьего значения. Ибо, если мы хотим получить представление о человеческой реальности во всей ее полноте, нам надо выйти за пределы как необходимости, так и возможностей. К «я обязан» и «я могу» следует добавить еще один аспект всеобъемлющего феномена «я есть» – понятие, которое можно сформулировать как «я должен». Под «я должен» имеется в виду осуществление конкретного смысла каждый раз, когда жизнь бросает нам вызов в конкретной жизненной ситуации. Другими словами, когда появляется «я должен», мы дополняем субъективный аспект существования, то есть бытия, его объективным аналогом – смыслом.

Только тогда тенденция к тому, чтобы делать упор на самоактуализации, становится оправданной. Недостижима самоактуализация только ради нее самой, как цель первичного намерения. Стремление к тому, что достигается только как побочный эффект, обречено на неудачу. Человек самореализуется в той мере, в какой он осуществляет смысл собственного бытия.

Сказанное ничуть не противоречит теории самоактуализации Абрахама Маслоу. Полагаю, он учитывает это, например когда пишет:

Участников моего исследования можно назвать более объективными во всех смыслах этого слова, чем среднестатистических людей. Они гораздо более проблемоцентричны, чем эгоцентричны… куда сильнее, чем на себе, они сосредоточены на внешних проблемах. Таковы задачи, которые они считают своей ответственностью, долгом или обязанностью. И эти задачи не корыстные или эгоистичные[97].

Предположу, что Маслоу наверняка согласился бы со мной в том, что самоактуализация – это не первичное намерение и не конечное предназначение человека (если рассматривать ее более или менее объективно, а не с точки зрения субъекта). Скорее, ее можно считать результатом или побочным продуктом.

Таким образом, говоря о «бытии в мире», мы не должны игнорировать «смысл в мире». Только осознав важность этого факта, мы дополним субъективную сторону человеческого существования его объективным коррелятом. Только тогда мы осознаем существование как бытие, распространяющееся в поле напряжения между полюсом «я» и полюсом мира.

Концепция мира не будет адекватной, пока она понимается в рамках простой проекции или самовыражения. Если бы смысл мира и его ценности, воплощаемые нами в жизни, были исключительно «вторичной рационализацией, сублимацией и реактивными образованиями», никто не смел бы ожидать от человека выполнения каких-либо обязательств. На самом деле такие псевдоценности вообще не имеют обязательного характера, поскольку понимаются как отзеркаливание внутренних процессов личности или просто как проекции и выражения внутренней структуры субъекта. Мир нужно воспринимать как нечто существенно большее. Он представляет собой реальное испытание для субъекта, и мы должны учитывать его объективность. Однако недостаточно воздержаться от взгляда на мир и его составляющие, включая ценности, смыслы и их вызов нам, как на простое самовыражение. Также надо остерегаться того, чтобы воспринимать мир как простое средство, служащее нашим целям: удовлетворению инстинктивных влечений, восстановлению внутреннего равновесия или самоактуализации. Это означало бы принижение мира, в котором человек «присутствует», и очередное разрушение непредвзятого отношения к нему. Осмелюсь утверждать, что мы никогда или почти никогда не видим в людях, с которыми нас сводит жизнь, и в делах, которым себя посвящаем, лишь средство для достижения цели. В таком случае мы уничтожили бы всякую подлинную связь с ними. Тогда они стали бы простыми инструментами: приносили бы пользу, но тем самым потеряли бы всякую ценность как таковые.

Рассуждая о смысле, мы должны помнить, что смысл бытия не осуществляется посредством одних созидательных действий, общения, работы или любви. В жизни также присутствуют тяжелые переживания, прежде всего так называемая трагическая триада – ее составляют три предопределенных явления в жизни человека: страдание, вина и смерть.

Конечно, психолог может закрыть глаза на эти «экзистенциалы» и уйти в простую сомато– или психотерапию[98]. Например, так происходит, когда он пытается ослабить страх пациента перед смертью или проанализировать его чувство вины. Я с моим особым отношением к страданию утверждаю, что пациенты никогда не впадают в отчаяние из-за переживаемых мучений как таковых. Отчаиваться они начинают из-за сомнений в том, являются ли осмысленными их страдания в конкретном случае. Человек чувствует готовность и желание нести любое бремя, пока видит в нем смысл.

Однако этот смысл нельзя постичь чисто интеллектуальными средствами, ибо он превосходит возможности человека как конечного существа охватить суть этого понятия. Я бы предложил здесь термин «сверхсмысл». Он всегда выходит за пределы личности и ее мира и, следовательно, не может быть реализован только рационально. Он ближе к понятию обязательства, которое возникает из глубины и центра личности, и является основой полного существования. То, с чем мы имеем дело, не является интеллектуальным или рациональным процессом, это полностью экзистенциальный акт, который может быть описан тем, что я называю Urvertrauen zum Dasein – «базовым доверием к бытию».

Поскольку смысл, или логос, бытия значительно превосходит возможности человеческого интеллекта, то и логотерапия так же далека от «логических» построений и моральных наставлений. Прежде всего психотерапевт (и логотерапевт тоже) не учитель, не проповедник, и его нельзя сравнить, допустим, с художником. Я хочу сказать, что терапевт не должен навязывать пациенту собственную картину мира – его цель в том, чтобы пациент увидел мир таким, какой он есть. Поэтому терапевта уместнее сопоставить с офтальмологом, чем с живописцем. Кроме того, говоря об особом отношении к смыслам и ценностям, я имею в виду смысл человеческой жизни вообще, искать который – все равно что спрашивать у шахматиста: «Какой ход лучше всех?» Нет никакого «лучшего хода», кроме того, который будет наиболее удачным в определенной игровой ситуации. То же самое относится и к бытию, поскольку можно пытаться найти только конкретный смысл конкретной ситуации – и он будет отличаться от человека к человеку, от часа к часу, от дня ко дню. Осознание конкретного смысла чьего-либо существования вовсе не абстрактный процесс. Скорее, неявная непосредственная самоотдача и посвящение себя чему-либо, что не выражается словами и даже не нуждается в этом. Безусловно, в психотерапии его можно обнаружить, ставя наводящие вопросы, как в сократовской майевтике[99]. При этом выясняется, что главные вопросы бытия на устах у всех, у любого человека и они постоянно инициируются терапевтом. Однако нет необходимости вступать с пациентами в изощренные дискуссии.

Логос глубже логики.

V. Динамика и ценности

[100]

Психоанализ, особенно на его исходных, ранних стадиях развития, часто обвиняли в так называемом пансексуализме. Я сомневаюсь, что этот упрек был справедлив в прежние времена, даже при Фрейде. А в новейшей истории психоанализа тем более едва ли обнаружатся свидетельства пансексуализма в прямом смысле этого слова.

Однако есть иное допущение, которое представляется мне гораздо более неверным. Оно лежит в основе психоаналитической теории и, к сожалению, практики. Его можно назвать пандетерминизмом. Под ним я подразумеваю любой взгляд на природу человека, который игнорирует или пренебрегает присущей ему способностью к свободному выбору и интерпретирует бытие с точки зрения простой динамики[101].

Человек, будучи по сути своей конечным существом, никогда не освободится от уз, связывающих его с различными сферами, в которых он сталкивается с неизменяемыми условиями. Тем не менее он всегда волен принимать решения. Внутри сковывающих его рамок он может свободно перемещаться; своей позицией по отношению к любым обстоятельствам, с которыми только можно столкнуться, он доказывает, что он действительно человек. Это касается как биологических и психологических, так и социальных явлений и факторов. Другие люди, наследственность и инстинктивные побуждения могут ограничивать свободу, но они не могут полностью искоренить способность человека им противостоять.

Поясню это на конкретном примере. Несколько месяцев назад я сидел с известным американским психоаналитиком в венской кофейне. Было воскресное утро, стояла прекрасная погода, и я позвал его в горы. Однако мой коллега раздраженно отказался: в раннем детстве он получил неприятный опыт, отвративший его от альпинизма. В детстве отец брал его с собой в долгие пешие походы по горам, и вскоре он их возненавидел. Он апеллировал к инфантильному процессу обусловленности, который мешал ему разделить мой энтузиазм в покорении каменистых склонов. Тут настал черед моих признаний. Я рассказал, что и меня по выходным водили на такие прогулки и я тоже злился и негодовал, потому что они были утомительными. Но, несмотря на это, я стал проводником в клубе альпинистов.

Влияют ли внутренние или внешние факторы на конкретного человека и в каком направлении происходит это влияние, зависит от свободного личного выбора. Не условия определяют меня, а я сам решаю, поддаться им или сражаться. Нет ничего такого, что полностью подчиняет человека, не оставляя ему ни малейшей свободы. Никакие силы, обстоятельства не способны всецело обусловить смысл бытия. Скорее, это человек все определяет сам – не только свою судьбу, но и самого себя, ибо он формирует и организует не только ход жизни, но и собственное «я». В этом смысле человек отвечает не только за то[102], что делает, но и за то, что собой представляет, поскольку не только совершает поступки исходя из того, каков он, но и становится тем, кто он есть, в результате своих действий. В конечном счете человек будет таким, каким себя сделает. Он способен конструировать себя, вместо того чтобы полностью подчиниться обстоятельствам. Любые условия и факторы – всего-навсего сырье для этого, то есть инструменты, средства для достижения цели, которую человек ставит сам. Вся его жизнь – неразрывная цепь самосозидательных действий.

По правде говоря, такой взгляд – оборотная сторона концепции, в которой человек представлен как результат или следствие цепи различных причин. С другой стороны, рассматривая бытие как акт самосозидания, мы опираемся на положение, что человек не просто «есть», но и всегда решает, каким он будет в следующий момент. Он постоянно и неотступно формует и выковывает свой характер. Таким образом, у каждого есть шанс измениться в любой момент. Существует свобода меняться, и никому не должно быть отказано в праве ею воспользоваться. Мы никогда не сможем предсказать будущее человека – для этого понадобилось бы статистическое исследование с обширной выборкой. Сама индивидуальность по своей сути непредсказуема. Любые прогнозы будут основываться на биологических, психологических или социологических влияниях. Однако среди особенностей человеческого бытия одна из главных – способность выйти за пределы этих условий, как бы подняться над ними. В этом смысле человек в конечном счете трансцендирует себя самого. Человек преодолевает себя в той мере, в какой перестраивает собственный характер.

Приведу в пример случай доктора J. Не было в моей жизни другого такого человека, которого можно было бы назвать как «сам сатана». В те времена, когда я его знал, он слыл «массовым убийцей Штайнхофа», по названию крупной психиатрической больницы в Вене. Когда нацисты развернули программу «эвтаназии», он сосредоточил всю власть в своих руках и фанатично выполнял порученное ему задание, чтобы ни один психически больной не избежал газовой камеры. Парадокс, но те немногие пациенты, которым все-таки удалось спастись, были евреями. Так получилось, что доктор J. не знал об одной небольшой палате в еврейском доме престарелых. Хотя гестапо, надзиравшее за этим учреждением, строго запрещало принимать пациентов с психическими расстройствами, я все же тайком ввозил пациентов и прятал их там, ставя фальшивые диагнозы. Я хитрил с симптоматикой, чтобы она указывала на афазию[103], а не шизофрению. Кроме того, больные получали запрещенную шоковую терапию метразолом[104]. Вот так эти пациенты-евреи оказались вне опасности, хотя даже родственники нацистских партийных функционеров были убиты «из милосердия». Когда я вернулся в Вену – избежав газовой камеры в Освенциме, – то поинтересовался судьбой доктора J. «Русские заключили его в одиночную камеру Штайнхофа, – рассказали мне. – Однако на следующий день нашли дверь открытой, а доктор J. исчез, и больше его никто не видел». Позже я слышал, что подельники помогли ему переправиться в Южную Америку. Совсем недавно ко мне на консультацию пришел бывший высокопоставленный австрийский дипломат, который много лет провел по ту сторону железного занавеса сначала в Сибири, а затем в Москве, в печально знаменитой Лубянской тюрьме. Когда я проводил неврологическое обследование, пациент вдруг спросил, знаю ли я доктора J. Я ответил утвердительно, и тот продолжил: «Я познакомился с ним на Лубянке. Там он умер от рака мочевого пузыря, ему было лет сорок. Однако перед смертью он проявил себя товарищем, лучше которого не найдешь! Он утешал остальных заключенных. Доктор J. жил по высочайшим нравственным стандартам, какие только можно себе представить. За все годы заключения у меня не было друга лучше него!»

И это описание доктора J. – «массового убийцы из Штайнхофа». И разве после этого можно утверждать, что мы способны предугадать поведение человека! Что мы в состоянии предсказать – так это работу машины, аппарата, автомата. Порой можно даже спрогнозировать механизмы или «динамизмы» человеческой психики. Однако человек – нечто большее, чем просто психика: человек есть дух. Совершая акт самотрансценденции, он покидает пределы сугубо биопсихологического и входит в сферу специфически человеческую – в ноологическое измерение. Наше бытие, по своей сути, ноэтично. Человеческое бытие – это не одна из многих других вещей: вещи в мире обусловливают друг друга, а человек определяет свое существование сам. В реальности он наделен свободой и ответственностью, которые составляют его духовность и не должны быть затуманены тем, что называется овеществлением или обезличиванием человека.

В процессе овеществления, или обезличивания, субъект становится объектом. Когда к личности относятся просто как к психическому механизму, управляемому причинно-следственными связями, она теряет присущее ей свойство субъекта, который способен самоопределяться (по утверждению Фомы Аквинского, личность закаляется поступками). Таким образом, любая строго психодинамическая интерпретация теряет из виду значимую характеристику человеческого существования – свободу воли. Субъект, который «желает», преобразуется в объект, который «обязан»!

Однако в позднейшем аналитическом подходе (то есть феноменологическом) свобода как таковая понимается как субъективная сторона целостного явления, и к ней необходимо добавить объективный аспект – ответственность. Свобода выбора, как я подчеркивал, никогда не будет полной, если не преобразовать, не переплавить ее в свободу брать на себя ответственность. Человеческая способность просто «желать» пуста, пока не будет дополнена объективным аналогом желать то, что «должен». А что «я должен» – так это актуализировать собственные ценности и осуществить конкретный смысл моего существования. Мир смыслов и ценностей можно по праву назвать логосом. Тогда логос есть объективный коррелят субъективного феномена, называемого человеческим существованием. Человек волен нести ответственность, и он отвечает за реализацию смысла своей жизни, логоса своего бытия.

Но возникает еще один вопрос: в каком отношении и в какой мере «объективны» актуализируемые ценности или реализуемые смыслы? Под «объективным» мы подразумеваем, что ценности обязательно представляют собой нечто большее, чем простое самовыражение субъекта. Они шире, чем проекция внутренней жизни человека, будь то сублимация или вторичная рационализация инстинктивных влечений во фрейдистском психоанализе или врожденные архетипы коллективного бессознательного в учении Юнга (архетипы тоже просто интерпретации, только человечества в целом). Если бы смыслы и ценности исходили лишь от субъекта, а не из внечеловеческой и надчеловеческой сферы, то они мгновенно потеряли бы свое качество требовательности. Они уже не могли бы представлять настоящий вызов человеку, не могли бы мобилизовать его, звать вперед. Если то, за реализацию чего мы несем ответственность, должно сохранять свое обязательное качество, тогда его надо рассматривать как объективное[105].

Это объективное качество значений и ценностей, объясняющее их обязательность, теряется, если мы не видим в них «ничего кроме» субъективного замысла или проекцию инстинктов или архетипов. Мы должны понять, что наряду с овеществлением и обезличиванием человеческой личности (то есть объективизацией бытия) происходит еще и субъективизация логоса (то есть субъективизация смысла и ценностей).

Этот двойственный процесс порожден психоанализом: исключительно психодинамическая интерпретация личности приводит к объективизации того, что по своей природе субъективно, а исключительно психогенетическая интерпретация смыслов и ценностей – к субъективизации того, что по сути объективно.

Я полагаю, что среди важнейших заслуг и достижений онтоанализа[106] – возможность исправить первое из упущений психоанализа, о котором шла речь выше. Новая школа мышления помогает восстановить отношение к личности как к феномену, который ускользает от любой попытки трактовать его как всецело обусловленный и предсказуемый, как другие вещи. Таким образом, онтоанализ отвоевал у психоанализа то, что является полностью субъективным.

Второй аспект – обесценивание объективного качества смысла и ценностей, субъективизация объективного – пока не исправлен. В онтоанализе субъективное, то есть существование, ресубъективировано. И целью логотерапии[107] становится реобъективизация объективного, то есть логоса! Только так будет восстановлен целостный феномен человека в его двойственном проявлении: бытия в его субъективности и логоса в его объективности. Можно представить это в виде схемы:

Для логотерапии смысл – это не только «должен», но и «хочу». Логотерапевты говорят о «воле к смыслу» человека. Не стоит считать, что здесь мы имеет дело с идеалистической гипотезой. Вспомним результаты экспериментов Дэвиса, Маккорта и Соломона. Они выясняли, как визуальное стимулирование влияет на галлюцинации во время сенсорной депривации, и пришли к такому выводу: «Наши результаты согласуются с гипотезой о важности смыслового параметра. Галлюцинации возникают вследствие изоляции, когда отсутствует смыслонаполненный контакт с внешним миром. Для нормального функционирования мозга этот контакт, непрерывный и осмысленный, необходим»[108].

Задолго до процитированного исследования логотерапевты заметили этот эффект. Нам известно пагубное воздействие того, что мы называем «экзистенциальным вакуумом», – он возникает при фрустрации воли к смыслу, упомянутой выше. Ощущение полной и окончательной бессмысленности жизни часто приводит к определенному типу невроза, известного в логотерапии как ноогенный. В его основе – духовная проблема, моральный конфликт или экзистенциальный вакуум. Но другие виды неврозов также вторгаются в этот вакуум! Никакая психотерапия не может быть завершена, никакой невроз любого вида не может быть полностью и окончательно преодолен, если эту внутреннюю пустоту, в которой процветают невротические симптомы, не заполнить дополнительно логотерапией, применяемой как неосознанно, так и запланированно.

Я не хочу, чтобы вы решили, будто экзистенциальный вакуум представляет собой психическое заболевание. Сомнение в том, что в бытии есть смысл, – это экзистенциальное отчаяние. Его можно охарактеризовать скорее как духовный дисбаланс, чем как психическое расстройство. В таком случае логотерапия проявляет себя шире, чем просто метод лечения: она дает задание всем профессионалам в области консультирования. Человеку свойственно искать смысл в жизни и даже сомневаться в том, что его можно найти. Здесь нет ничего патологического.

Теперь нам ясно, насколько психическое здоровье зависит от адекватного напряжения, которое возникает, например, из-за непреодолимой пропасти между тем, чего человек уже достиг, и тем, что ему только предстоит совершить. Разрыв между тем, кто я есть, и тем, кем я должен стать, – это часть бытия, и, следовательно, он необходим для психического благополучия. Поэтому мы не должны проявлять робость и нерешительность ни в том, чтобы сталкивать человека с потенциальным смыслом, который он должен реализовать, ни в пробуждении из латентного состояния его воли к смыслу. Логотерапия помогает человеку осознать оба явления: 1) смысл, который, так сказать, ждет от человека своей реализации, 2) волю к смыслу, которая, так сказать, ждет, чтобы ей предложили задачу и даже больше – миссию. Именно поэтому логотерапия представляет собой аналитическую процедуру: она делает оба процесса осознаваемыми. Однако это не что-то психическое, а ноэтическое, не только субчеловеческое, но и собственно человеческое.

Если на нас возложена задача исполнить уникальный смысл – это то, чего не стоит избегать и бояться. Психодинамическая интерпретации ставит во главу угла принцип гомеостаза. Согласно ему, поведение человека обусловлено тем, чтобы удовлетворить влечения и инстинкты и примирить три аспекта психики: ид, эго и супер-эго. Также оно направлено на адаптацию в обществе и поддержание собственного биопсихосоциального равновесия. Но по своей сути человеческое бытие – это самотрансценденция и не может сводиться к самоактуализации. Главная цель человека не в актуализации «я», а в реализации ценностей и смысла, которые следует искать в окружающем мире, а не внутри него самого или его психики как закрытой системы.

На самом деле человеку нужен не гомеостаз, а то, что я называю ноодинамикой: такое напряжение, которое поддерживает его устойчивую ориентацию на актуализацию конкретных ценностей и на реализацию смысла его личного существования. Именно так обеспечивается психическое здоровье. Бегство от каких бы то ни было стрессов может привести к тому, что человек станет жертвой экзистенциального вакуума.

Человек нуждается не столько в состоянии покоя и отсутствии напряжения, сколько в стремлении достичь чего-то стоящего. Ему требуется не столько разрядка напряжения, сколько вызов со стороны конкретного смысла его личного бытия. Реализовать этот смысл должен только сам человек, и никто другой. Напряжение между субъектом и объектом не подрывает ментальное благополучие и целостность, а, наоборот, поддерживает их. В случае невроза это утверждение еще более справедливо. Интеграция субъекта предполагает направленность на объект. Когда архитекторы хотят укрепить ветхую арку, они повышают возлагаемую на нее нагрузку, чтобы обеспечить более плотное соединение. Так и терапевты, желающие укрепить психическое здоровье своих пациентов, не должны бояться увеличивать бремя их ответственности, чтобы те реализовали смысл своего существования.

VI. Психиатрия и поиск смысла человеком

[109]

Сегодня психиатры все чаще сталкиваются с новым типом пациентов, с новым классом неврозов и с новым видом страданий, для которых наиболее характерно то, что они не представляют собой заболевания в прямом смысле этого слова. Это явление привело к изменению функции (или, лучше сказать, миссии) современной психиатрии. В таких случаях традиционные методы лечения оказываются все менее действенными.

Этот феномен, с которым нередко приходится иметь дело психиатрам, я называю экзистенциальным вакуумом. Под ним я подразумеваю переживание полного отсутствия или утраты конечного смысла существования, который сделал бы жизнь значимой. Возникающее в итоге состояние внутренней пустоты – одна из главных проблем современной психиатрии. В логотерапевтической концепции это явление также известно как экзистенциальная фрустрация, или фрустрация воли к смыслу.

Это понятие в логотерапии обозначает самую глубинную мотивационную силу в человеке. Фрейдистский психоанализ ставит во главу своей мотивационной теории принцип удовольствия[110] – иными словами, волю к удовольствию, а индивидуальная психология Адлера опирается на то, что обычно именуют волей к власти. В отличие от этих двух направлений, согласно логотерапии человеком движет прежде всего поиск смысла, стремление его реализовать и тем самым актуализировать как можно больше ценностных возможностей. Короче говоря, человек мотивирован волей к смыслу.

В прежние времена люди, разочаровавшись в своей воле к смыслу, вероятно, обращались к пастору, священнику или раввину. Сегодня они устремляются в клиники и врачебные кабинеты. В итоге психиатр оказывается в затруднительном положении: теперь к нему чаще приходят с человеческими проблемами, а не со специфическими клиническими симптомами. Поиск смысла – это не патология, а вернейший признак принадлежности к человеческому роду. Даже если этот поиск безуспешен, его все равно нельзя считать признаком заболевания. Это духовный дистресс, а не психическое расстройство.

Как клиницист должен ответить на этот вызов? Он привык изучать ситуацию только с медицинской точки зрения, такова традиция. Поэтому психиатр вынужден рассматривать проблему как проявление патологии. Кроме того, он побуждает пациента воспринимать его тяжелое состояние как заболевание, от которого нужно излечиться, а не как вызов, который следует принять. Таким образом, человек лишается возможности достичь результата в своей духовной борьбе.

Редукционизм пока доминирует, но призываю терапевтов не соблазняться им, чтобы не обесценивать озабоченность человека смыслом и ценностями до уровня «ничего иного, как» защитного механизма, реактивного образования или рационализации. Такое «ничто иное»[111] человеческих проявлений действительно является одной из основных черт редукционистского образа человека. Но насколько разумно основывать терапию или даже начинать лечение, например, с утверждения Фрейда о том, что философия есть «не более чем» форма сублимации подавленной сексуальности?[112] Здоровая философия жизни может стать самым ценным активом для психиатра, когда он лечит пациента, находящегося в состоянии крайнего отчаянии. Вместо того чтобы упрямо пытаться свести смысл и ценности к их заявленным психодинамическим корням или вывести их из психогенетических истоков, психиатр должен принимать эти феномены как таковые, а не стараться втиснуть их в прокрустово ложе предвзятых представлений об их функции и происхождении. Сохранить человечность в человеческих проявлениях – это именно то, что пытался сделать феноменологический подход, предложенный Гуссерлем и Шелером.

Безусловно, и смысл человеческого существования, и воля человека к смыслу доступны только при подходе, выходящем за плоскость чисто психодинамических и психогенетических данных. Мы должны войти, или, лучше сказать, последовать за человеком, в измерение исключительно человеческих проявлений, то есть в духовное измерение бытия. Чтобы избежать путаницы, возникающей из-за того, что понятие «духовный» обычно носит в английском языке религиозный оттенок, я предпочитаю говорить о ноэтическом (в противовес психическому) и о ноологическом (в противовес психологическому) измерениях. Ноологическое измерение следует определять как то, где локализуются специфически человеческие проявления.

Через чисто психологический анализ человеческие проявления как бы выводятся из ноологического пространства и переходят в психологическую плоскость. Такая процедура называется психологизмом[113]. Она влечет за собой потерю целого измерения. Более того, утрачивается измерение, позволяющее человеку подняться над биологией и психологией своего существования. Это важный вопрос, так как выход за пределы этих основ и, следовательно, самого себя означает сам акт бытия. Я бы сказал, что самотрансценденция составляет суть экзистенции, а экзистенция, в свою очередь, представляет собой специфически человеческий способ существования. По мере того как последний преодолевает рамки психологической системы отсчета, адекватный подход к существованию превращается из психологического в экзистенциальный.

Это утверждение также справедливо для терапии. Логотерапия сосредоточена на смысле жизни и на поиске его человеком. Логос означает «смысл», а также «дух». Поэтому логотерапия полностью принимает во внимание духовное, или ноологическое, измерение. Таким образом, она может вместить в себя и использовать внутреннее различие между ноэтическим и психическим аспектами человека. Несмотря на это онтологическое различие между ноэтическим и психическим, между духом и разумом, наша многомерная концепция человека позволяет не только сохранить антропологическую целостность и единство, но и поддерживать его. Когда мы рассуждаем о человеке с точки зрения его духовного, ментального и телесного уровней, или слоев, вполне можно предположить, что эти аспекты отделимы друг от друга. Однако нельзя утверждать, что восприятие человека в многообразии его измерений разрушило бы целостность и единство, присущие ему.

В нашей «димензиональной онтологии» имеется практический подтекст. Я имею в виду специфическую способность человека к самоотстранению. Выходя в ноологическое измерение, он может абстрагироваться от своего психологического состояния. Эта способность к самоотстранению, присущая исключительно человеку, в логотерапии используется, в частности, для борьбы с патологическими проявлениями в рамках психологического измерения, а именно с невротическими и психотическими симптомами. Делая акцент на ответственности как важнейшем качестве бытия, мы далеки от того, чтобы заявлять человеку, что он сам повлиял на возникновение своих невротических или даже психотических симптомов. Тем не менее логотерапия допускает, что он отвечает за свое отношение к ним, поскольку наделен свободой. Человек не может освободиться от обстоятельств, но волен занять определенную позицию, выбрать отношение к этим обстоятельствам. То, что называется парадоксальной интенцией, представляет собой логотерапевтическую технику, в которой используется как раз способность человека к ноопсихической отстраненности.

Многомерный взгляд позволяет избежать не только психологизма, но и ноологизма. Спиритуализм – это не менее одностороннее мировоззрение, чем материализм. Монизм, духовный или материальный, не столько раскрывает мнимое единство мира, сколько выдает свою узость.

Примером вопиющего ноологизма может служить утверждение некоторых психиатров, что пациент с эндогенной депрессией не просто чувствует себя виноватым, но действительно виновен («экзистенциально виновен») и именно поэтому он и болеет. Я считаю депрессию такого типа скорее соматогенной, нежели ноогенной или даже психогенной по происхождению. Этот соматогенный психоз, в свою очередь, порождает ненормальное осознание вины, которое обычно связывают с «состоянием человека». Я бы сравнил это с рифом, который появляется из-под воды во время отлива. Мы же не будем утверждать, что риф вызывает отлив. Точно так же вина не приводит к психотической депрессии. Наоборот, депрессия (эмоциональный отлив, так сказать) привела к столь острому чувству вины. Но представьте себе потенциальный эффект от столкновения психотического пациента с такой спиритуалистической, даже моралистической интерпретацией его болезни в терминах «экзистенциальной вины»[114]. Этим можно подтолкнуть его к суициду.

В экзистенциальном вакууме как таковом нет ничего патологического. Тем не менее он может привести к невротическим заболеваниям, для которых логотерапия ввела термин «ноогенный невроз». Невроз – это не результат конфликта инстинктов или столкновений между требованиями эго, ид и супер-эго, а, скорее, следствие духовных проблем и экзистенциальной фрустрации. Что требуется в таких случаях, так это работа с пациентом, сфокусированная как на духе, так и на смысле. Именно такова логотерапия. Однако ее можно применять при психогенных и даже соматогенных неврозах и как психотерапевтический подход, и как процедуру. Приведу пример: гипертиреоз[115] вызывает склонность к тревожным состояниям, на которые пациент часто реагирует так называемой упреждающей тревогой, или страхом ожидания. То есть он боится рецидива, и само ожидание такого приступа снова и снова провоцирует его. Все чаще пациент попадает в ловушку механизма обратной связи между первичным соматическим состоянием и вторичной психической реакцией. На этот порочный круг необходимо воздействовать как с соматической, так и с психической стороны. Повлиять на психическую сторону позволяет логотерапия, а конкретнее – парадоксальная интенция, которая «утихомиривает ветер в парусах» страха. Транквилизаторы помогают справиться с соматическими проявлениями расстройства. По моим наблюдениям, скрытая тетания[116] часто приводит к клаустрофобии, тогда как умеренный гипертиреоз – к агорафобиям. Первый транквилизатор в континентальной Европе (я разработал его еще в 1952 году, до бума на «Милтаун») зарекомендовал себя как наиболее эффективное средство при соматогенных фобиях.

Как правило, механизм обратной связи, называемый страхом ожидания, развивается в условиях экзистенциального вакуума. Заполнение этого вакуума предотвращает рецидив у пациента. Его переориентация на смысл и цель, как и отвлечение от навязчивых идей и компульсивных действий, позволяет устранить эти симптомы. В таких случаях очаг патологии – психологический или даже биологический, но ресурс терапии, то есть терапевтическое средство, – ноологический. Как утверждает Эдит Вайскопф-Джоэлсон, «логотерапию можно также применять как неспецифическую терапию: неврозы, вызванные психосексуальными расстройствами в детстве, во взрослом возрасте можно облегчить с ее помощью»[117].

Мы не считаем, что логотерапия может быть специфической в каждом случае. Вот почему при психогенных неврозах она скорее дополняет, чем заменяет обычную психотерапию. Возникает вопрос: действительно ли специфичны методы лечения, которые так называются? Что касается психоанализа, Джозеф Вольпе[118] недавно представил «обзор исследований, содержащих информацию о 249 пациентах, у которых невротические симптомы либо исчезли, либо заметно ослабли в результате применения различных видов психотерапии, кроме психоанализа». Вольпе пришел к выводу, что «эти свидетельства (всего четыре рецидива – 1,6 %) противоречат психоаналитическим прогнозам о нестойкости выздоровления, достигнутого без помощи психоанализа, и устраняют главную причину, по которой анализ рассматривается как предпочтительное средство для лечения невротических страданий». «Другими словами, – добавляет он, – то, что психоаналитическая теория считает необходимым для устойчивого выздоровления, на самом деле необходимым не является. Означает ли это, что и предпосылки к неврозу, выделяемые в психоанализе, на самом деле таковыми не являются?»[119] Должен сказать, по крайней мере, это демонстрирует, что психоанализ не так специфичен, как считают его приверженцы. Многие авторы в этой области уже давно отмечали, что один и тот же случай допускает множество теоретических интерпретаций. Однако различные методы, основанные на этих интерпретациях, дают одинаковые терапевтические результаты. Что бы ни было решающим фактором, если различные методы приводят к примерно одинаковым терапевтическим результатам, то вполне возможно, что эффект объясняется не методикой в первую очередь. Видимо, важны человеческие отношения между врачом и пациентом. Имеет значение личная встреча, или, как говорил Ясперс, «экзистенциальная коммуникация». «Теплая, личная, человеческая встреча двух индивидов, – уверяет Карл Роджерс, – более эффективна как условие для изменений, чем самый точный набор техник и методов, проистекающих из теории обучения или оперантной обусловленности»[120]. Он же пишет: «Изменение личности инициируется установками, существующими у терапевта, в большей степени, чем его знаниями, его теориями или его техниками… Это может быть опыт переживания более непосредственного, более гибкого, с большим принятием, что является существенной характеристикой терапевтических изменений, более важной, чем, например, достижение инсайта, проработка переноса или изменение я-концепции»[121].

Следующий пример демонстрирует, до какой степени просто встреча между врачом и пациентом может быть действенной даже без малейшего применения какой-либо техники. Молодая американка, студентка музыкального факультета, пришла ко мне в Вене на сеанс анализа. Поскольку она говорила на ужасном сленге, в котором я не мог понять ни слова, я попытался направить ее к врачу-американцу, чтобы он выяснил, что побудило ее обратиться ко мне за советом. Однако она не пошла к нему на прием, а когда мы случайно встретились на улице, объяснила: «Видите ли, доктор, как только я рассказала вам о своей проблеме, я почувствовала такое облегчение, что помощь мне уже не требовалась». Так что я до сих пор не знаю, зачем она приходила ко мне.

Вот случай терапии без всякой методики. Этот рассказ следует дополнить примером процедуры в высшей степени техничной. Однажды утром в 1941 году мне позвонили из гестапо и приказали явиться в штаб. Я ехал туда с мыслью, что меня немедленно отправят в концлагерь. В одном из кабинетов меня ждал гестаповец. Он начал нашу беседу с жесткого допроса, но вскоре сменил тему и стал расспрашивать меня, как действует психотерапия, что такое невроз и как лечить фобию. Затем он стал подробно рассказывать о случае «его друга». Конечно, я догадался, что он хочет обсудить со мной свои проблемы, и провел короткую терапевтическую сессию в крайне обезличенной форме. Я посоветовал ему сказать «своему другу», что при возникновении тревоги ему стоит поступить так-то и так-то. Этот сеанс был основан на отношениях не «я – ты», а «я – он». Во всяком случае, гестаповец задержал меня на несколько часов, в течение которых я вот так, косвенно, общался с ним. Естественно, мне не было суждено узнать об эффекте этой кратковременной терапии. Однако на тот момент она оказалась спасительной для меня и моей семьи: мы оставались в Вене целый год, пока нас все же не отправили в концлагерь.

Помимо таких исключительных ситуаций, две крайности, встреча врача с пациентом и методика работы, – это чисто теоретические вопросы. На практике все происходит между этими двумя крайними полюсами. Ни одним из них нельзя пренебрегать или их недооценивать.

Во-первых, не следует противопоставлять эти крайности, то есть превращать встречу с пациентом в техническое поле боя. Техника, по самой своей природе, стремится овеществить все, к чему прикасается. Что до участников терапевтического взаимодействия, то человек рассматривается как нечто – res (субстанция). Конечно, можно обвинять Декарта в дихотомии между res extensa (протяженная субстанция) и res cogitans (мыслящая субстанция). Но я думаю, что Декарт должен был пойти дальше, чем он сделал. Он должен был отказать человеку не только в атрибуте extensa, но и в атрибуте res.

Поклонение технике вместо личной встречи с пациентом предполагает превращение человека не только в субстанцию, но и в средство для достижения цели. Согласно второй версии категорического императива Канта, ни один человек никогда не должен рассматриваться как простое средство для достижения цели. Я сомневаюсь, что существует область, в которой разница между потаканием или воздержанием от превращения человека в простое средство для достижения цели была бы более явной, чем в случае с политикой. Осмелюсь сказать, что наиболее существенны различия между политиками, которые считают, что цель оправдывает средства, и теми их коллегами, которые понимают, что есть средства, способные осквернить даже самую святую цель.

Видеть в человеке лишь средство для достижения цели – это то же самое, что манипулировать им. Что касается проблемы, когда личной встречей жертвуют ради техники, нам следует прислушаться к мнению Рудольфа Дрейкурса[122]. Он предупреждает нас, что «допущение, при котором техника переноса становится основным терапевтическим инструментом, ставит терапевта в позицию превосходства, так как дает ему возможность манипулировать пациентом в соответствии со своей подготовкой и терапевтическими схемами»[123].

Действительно, в Монреале на Макгилловской конференции по проблемам депрессии и связанных с ней состояний «некоторые докладчики указывали на большие риски шоковой и медикаментозной терапии и на то, что медицинская помощь может стать механической, а в пациенте перестанут видеть человека». Думаю, опасны не столько шоковая терапия или медикаменты как таковые, сколько чрезмерно технический подход, который преобладает в работе многих врачей. Полагаю, в том, что касается психотерапии, эта опасность даже выше. Важна не методика – имеет значение врач, который ее применяет, а точнее, смысл, который он в это вкладывает. И психотерапию можно проводить так, что «не видеть в пациенте человека», а его психику расценивать просто как набор механизмов.

Даже если сохраняется личный характер встречи врача и пациента, отношения «я – ты» не следует рассматривать как замкнутую систему. Карл Бюлер[124] в своей теории языка различает три позиции: с точки зрения говорящего, язык – это средство выражения; с точки зрения того, с кем он говорит, язык – средство обращения; а с точки зрения предмета, о котором говорят, язык – это презентация. Должен сказать, что третий аспект упускается из виду всякий раз, когда забывают, что терапевтические отношения не исчерпываются просто личным взаимодействием двух субъектов, но зависят от предмета, по поводу которого субъекты взаимодействуют. Таким предметом обычно является некий факт, который пациенту предстоит осознать. В частности, он должен понять, что существует смысл, ожидающий реализации. Таким образом, терапевтические отношения как бы открываются в мир. Однако и мир следует рассматривать как задание и вызов.

Принцип логотерапии состоит в том, что самотрансценденция представляет собой суть существования. Это значит, что существование аутентично только в той мере, в какой указывает на нечто, выходящее за его пределы. Бытие человека не обладает своим собственным смыслом. Мы говорили, что человека нельзя воспринимать как средство для достижения цели. Означает ли это, что конечная цель – в нем самом и что он предназначен и призван актуализировать себя? Я бы сказал, что человек реализует и актуализирует ценности. В первую очередь он обретает себя настолько, насколько теряет себя же ради чего-то или кого-то, ради дела, или ближнего, или Бога. Борьба человека за свое «я», за собственную идентичность обречена на неудачу, если она не посвящена чему-то за пределами его «я», чему-то выше его «я». Как говорит Ясперс, «человек становится тем, кто он есть, благодаря тому делу, которое он сделал своим».

Человеческое бытие бессмысленно, если оно не связано с неким свободно выбранным смыслом. Акцент делается именно на свободном выборе. После поездки в Москву один выдающийся американский психоаналитик сказал, что по ту сторону железного занавеса люди менее невротичны, потому что перед ними стоит больше задач. Выступая перед краковскими психиатрами, я сослался на это наблюдение, но заметил, что, хотя Запад ставит перед человеком меньше задач, чем Восток, он оставляет ему право решать, какие из них выполнять. Если же человеку отказано в такой свободе, он становится лишь шестеренкой, у которой есть функции, но нет возможности выбирать.

Психотерапию, ставящую пациента перед выбором смысла и цели, вероятно, можно покритиковать за то, что она слишком многого от него требует. Однако на самом деле современному человеку больше угрожает недостаток требований, чем их избыток. Существует не только патология стресса, но и патология отсутствия напряжения. В эпоху экзистенциальной фрустрации нам следует опасаться не столько напряжения как такового, сколько его отсутствия, вызванного потерей смысла. Я считаю опасным заблуждением для психического здоровья мнение, что человек в первую очередь нуждается в гомеостазе à tout prix[125]. Что действительно нужно человеку, так это разумное напряжение, вызванное появлением смысла, который он должен реализовать. Это напряжение присуще человеку и, следовательно, необходимо для его психического благополучия. То, что я называю ноодинамикой, – это динамика в поле напряжения между полюсами, на одном из которых человек, а на другом – приглашающий его смысл. Ноодинамика выстраивает человеческую жизнь, подобно магнитному полю, структурирующему железные опилки. В отличие от психодинамики, ноодинамика оставляет человеку свободу выбора между исполнением или отказом от смысла, ожидающего осуществления.

Теодор Котчен исследовал связь между понятием смысла и психическим здоровьем. Он составил опросник и предложил его двум контрольным группам: пациентам с психическими расстройствами и здоровым людям. Результаты эмпирически подтвердили концепцию психического здоровья, предложенную «логотерапией или любой другой разновидностью» экзистенциального анализа: разум здоров тогда, когда у него есть достаточный запас смысла.

В 1899 году Джеймс Джексон Патнэм[126] прочитал перед Массачусетским медицинским обществом лекцию «Не только болезнь, но и человек». На мой взгляд, это название означает, что врач должен заниматься не только болезнью, но и отношением больного к ней. Через правильное отношение неизбежные страдания превращаются в героические и победоносные подвиги. Вот почему жизнь не лишена смысла до последнего вздоха, до самой смерти человека. И даже после смерти жизнь не теряет своего смысла, ибо он состоит не в сохранении чего-либо для будущего, а, скорее, в сбережении для прошлого. Там он сохраняется навсегда.

Эдит Вайскопф-Джоэлсон утверждает, что, присваивая неизбежным страданиям статус позитивной ценности, логотерапия «может помочь противостоять определенным нездоровым тенденциям в современной культуре Соединенных Штатов, где неизлечимо больному предоставляется очень мало возможностей гордиться своими страданиями и считать, что страдания облагораживают, а не унижают. Таким образом, бремя несчастного увеличивается, так как он не только несчастен, но и стыдится быть несчастным».

«Еще один аспект логотерапевтической философии относится к понятию времени, – заключает Эдит Вайскопф-Джоэлсон. – Прошлое человека видится неким хранилищем всего, что он создал, – надежно и неизменно материализованных возможностей, а будущее состоит из возможностей, которые еще предстоит материализовать. Таким образом, прошлое человека – это часть его жизни, в которой он преодолел преходящее и достиг вечности. Такая позитивная оценка прошлого может в определенной степени нейтрализовать страх старения и смерти и компенсировать дискомфорт людей среднего и пожилого возраста в таких культурах, как культура Соединенных Штатов, где подчеркивается ценность молодости. Особенно такие философские размышления могут быть полезны для женщин при лечении климактерических нарушений»[127].

Однако конечный смысл жизни человека – это предмет не столько интеллектуального познания, сколько экзистенциальной приверженности. Он глобальнее и превосходит интеллектуальные способности такого бренного существа, как человек. Через свою личную веру человек занимает позицию и делает выбор. Когда пациент твердо стоит на позициях веры, будет справедливо опираться на его религиозные убеждения; не возбраняется использовать эти духовные ресурсы для достижения терапевтического эффекта[128].

Я столкнулся с этим, когда один раввин обратился ко мне и рассказал свою историю. Он потерял первую жену и шестерых детей в концентрационном лагере Освенцим, где их отравили газом, а сейчас выяснилось, что его вторая жена бесплодна. Я придерживаюсь мнения, что смысл жизни не заключается только в размножении, ибо, будь оно так, жизнь сама по себе стала бы бессмысленной. То, что само по себе бессмысленно, не может быть наполнено смыслом только за счет своего продолжения. Однако раввин смотрел на свое бедственное положение как ортодоксальный еврей. Он отчаивался, потому что у него не было сына, который после смерти читал бы по нему поминальную молитву кадиш[129]. Но я не хотел сдаваться и предпринял последнюю попытку помочь ему, спросив, надеется ли он снова встретиться со своими детьми на небесах. Мой вопрос вызвал у него слезы: так и выяснилась истинная причина его горя. Как он объяснил, его дети – невинные мученики, поэтому им уготовано самое достойное место на небесах. Он же, старый грешный человек, не может рассчитывать, что попадет туда. Но я упорствовал и возразил: «А если допустить мысль, что именно здесь и заключен смысл того, что вы пережили своих детей? Чтобы вы очистились за годы страданий и наконец, не будучи столь невинным, как ваши дети, удостоились возможности присоединиться к ним на небесах? Разве не сказано в Книге псалмов, что Бог собирает все слезы?[130] Поэтому, возможно, ваши душевные муки были не напрасны». Впервые за много лет этот человек почувствовал облегчение. Его страдания предстали перед ним в новом свете, который я на них пролил, и он смог переоценить их в понятных ему словах.

Истинная и адекватная теория человека должна следовать за ним в измерение специфически человеческого феномена, то есть в ноологическое измерение. Но она будет неполной, если не признает сущностную открытость человеческого бытия для более высокого измерения. Человек, безусловно, конечен. Однако в той мере, в какой он осознает свою конечность, он и преодолевает ее.

VII. Логотерапия и вызов страдания

[131]

Ничто в целом мире не лишено смысла, страдание меньше всего.

Оскар Уайльд. De profundis. Тюремная исповедь[132]

Стало модным обвинять экзистенциальную философию в чрезмерном внимании к трагическим аспектам человеческого существования. Мишенью для такого рода упреков была выбрана логотерапия, которая считается одной из школ экзистенциальной психиатрии. Действительно, она сосредоточена на таких аспектах, как смерть и страдание. Однако их не следует воспринимать как свидетельство пессимистических взглядов и предубеждений. Нам скорее приходится иметь дело с оптимистической позицией, а именно убежденностью в том, что даже смерть и страдание потенциально значимы. Поскольку логотерапия, как следует из ее названия, фокусируется на смысле, она не может избежать столкновения пациента с болью, смертью и виной, или, как я это называю, с трагической триадой человеческого существования.

Врач не должен уводить пациента от столкновения с этими тремя экзистенциальными фактами. Перед этим важным вызовом и необходимостью стоит современная психотерапия, так как в настоящее время вытесняются уже не инстинктивные стороны психики, а духовные устремления человека. Невроз больше нельзя считать способом бегства от сексуальности, как в Викторианскую эпоху. Сегодня невроз – это попытка скрыть экзистенциальные факты, и старомодная, односторонняя психодинамическая индоктринация вполне может отвлечь внимание от актуальных проблем, создавая у пациента пандетерминистское представление о себе, не допускающее изменений и роста. Теперь понятно, насколько прав был Артур Бёртон[133]: когда страх смерти без разбора отбрасывается прочь или сводится к страху кастрации, это приводит к отрицанию экзистенциального факта[134].

Смерть и страдание не изобретения логотерапии, они относятся к состоянию человека. Поэтому к ним не следует подходить как к простым случаям невезения или несчастья. Боль, смерть и вина неизбежны. Чем решительнее невротик пытается их отрицать, тем на большие страдания себя обрекает.

Хотя трагическая триада – несомненная часть бытия, ее пытаются рационализировать с позиций технического прогресса и сциентизма[135]. Но даже в Соединенных Штатах, где общество проникнуто верой в то, что рано или поздно наука устранит все трудности и неприятности, понимают, что человек все-таки не вечное, смертное существо, которое неизбежно столкнется со смертью, а еще раньше – со страданием.

Поскольку статья посвящена человеческой смертности и конечности жизни, я начну с этой грани трагической триады. Как учит логотерапия, сущностная бренность человеческого бытия придает жизни смысл. Если бы человек был бессмертен, он имел бы право все откладывать на потом; не нужно было бы ничего делать непосредственно здесь и сейчас. Только под давлением быстротечности жизни имеет смысл использовать уходящее время. На самом деле единственными преходящими аспектами жизни являются потенциальные возможности; как только нам удается актуализировать возможность, мы превращаем ее в реальность и, таким образом, сохраняем ее в прошлом. Однажды реализованная возможность становится вечной. Все, что существовало в прошлом, перестает быть конечным. В прошлом все скорее безвозвратно сохраняется, чем безвозвратно теряется.

Это утверждение справедливо независимо от того, есть ли вокруг еще кто-нибудь, кто может помнить или забыл то, что было. Я считаю совершенно субъективистской точку зрения, утверждающую, что все зависит от наличия индивидуальной памяти, только в которой все и может продолжаться. Естественно, Клеменс Бенда не избежал такой субъективистской интерпретации истинного онтологического положения дел, когда писал: «Очевидно, что прошлое существует только через свое воздействие на образы, которые имеют срок действия»[136].

Бесспорно, человек замечает только колючую стерню бренности и упускает из виду полные житницы прошлого, в которых раз и навсегда остаются его дела, радости и страдания. Ничто нельзя отменить и ни от чего нельзя избавиться; когда-то свершившееся – это все еще форма бытия, и более того – самая надежная его форма.

Я считаю, что логотерапевтическое отношение к прошлому подразумевает и активность, и оптимизм. Человек призван наилучшим образом использовать каждый миг своей жизни и делать правильный выбор в любой момент времени: предполагается, что он знает, как поступить, кого любить или как страдать.

Примерно две тысячи лет назад еврейский мудрец Гилель сказал: «Если я не займусь этой работой, то кто? И если я не приступлю к ней прямо сейчас, то когда? Но если я выполню ее только для себя, кем я тогда буду?» Первые две части этого высказывания предполагают, что каждый человек и его жизнь уникальны; каждый человек незаменим, и каждая человеческая жизнь неповторима. И сама эта уникальность каждого человеческого существа, как и его бытия, а также неповторимость каждого момента, наполненного особым и конкретным смыслом, взывающим к реализации, требуют от человека ответственности, в которой логотерапия видит сущность его бытия. Третья часть изречения Гилеля связана с тем фактом, что самотрансценденция есть главная, первостепенная особенность бытия, поскольку жизнь человека всегда указывает на нечто существующее за его пределами. Самотрансценденция всегда направлена на реализацию смысла, а не на самореализацию или на развитие потенциала человека.

Это означает активность. Что же касается оптимизма, то напомню вам слова Лао-цзы: «Исполнить свою судьбу – значит познать извечное». Я бы сказал, что это относится не только к выполнению задач, но и к нашим переживаниям и, что не менее важно, к страданиям, требующим мужества.

Сделанное невозможно отменить. Поскольку человек отвечает за свои действия, он не волен аннулировать совершённое им. Как правило, быть человеком означает быть свободным и ответственным. Исключение составляет переживание вины, когда человек продолжает нести ответственность, но он уже более не свободен. Если произвол есть свобода без ответственности, то вина есть ответственность без свободы, за исключением свободы выбора правильного отношения к вине. Благодаря правильному отношению неотвратимое страдание превращается в героическое и победоносное достижение. Точно так же и человек, потерпевший неудачу, не может изменить того, что было сделано, но раскаянием и покаянием может изменить себя. Все зависит от правильного отношения точно так же, как и в случае страданий. Разница в том, что правильное отношение – это правильная установка по отношению к самому себе. Профессор Фарнсворт из Гарвардского университета сказал в обращении к Американской медицинской ассоциации, что «перед современной медициной стоит задача расширения своей функции… По необходимости врачи должны обращаться к философии». Действительно, сегодня к врачам приходят те, кто в прежние времена направился бы к пастору, священнику или раввину. Люди сталкиваются скорее с философскими проблемами, чем с эмоциональными конфликтами. Более того, пациенты часто отказываются от общения со священниками.

Я бы сказал, что в тех случаях, когда врач имеет дело с неизлечимым заболеванием, он должен помочь пациенту выбрать правильное отношение к ситуации. Вполне может быть, что таким образом больной получит утешение. Логотерапевт с радостью и готовностью пойдет на этот риск. Я понимаю, что твердолобые психоаналитики протестуют против того, чтоб считать свою работу чем-то приносящим утешение. В то же самое время логотерапевт понимает свою задачу иначе. При необходимости, когда пациент беспомощен и находится в безвыходном положении, он не откажет больному в праве на утешение. Однако при этом логотерапевт не станет подменять свою медицинскую ответственность пасторскими функциями. Запрос на утешение превышает сугубо пасторскую заботу. «Проповедники уже не пастыри душ, скорее, таковыми стали врачи», – говорил Кьеркегор[137]. Более того, преодоление отчаяния пациента перед лицом неизлечимой болезни также становится вызовом для врача, и уже к нему обращены слова: «Утешайте, утешайте народ Мой» (Ис. 40: 1).

Как это происходит на практике, может показать следующий фрагмент из стенограммы интервью с пациенткой, записанного во время его демонстрации моим студентам. Пациентка восьмидесяти лет страдала от рака, давшего метастазы, так что ей нельзя было помочь хирургическим путем. Понимая это, она впала в глубокую депрессию.

Доктор Франкл. О чем вы думаете, когда оглядываетесь на свою жизнь? Была ли она стоящей?

Пациентка. Что ж, доктор, я должна сказать, что прожила хорошую жизнь. На самом деле прекрасную жизнь. Я должна благодарить Господа за то, что он дал мне. Я ходила в театры, на концерты и так далее. Видите ли, доктор, бывала там с семьей, в доме которой я много десятилетий служила горничной, сначала в Праге, а потом в Вене. И за радость всех этих чудесных переживаний я благодарна Господу.

Тем не менее я чувствовал, что у нее есть сомнения, касающиеся реализации конечного смысла ее жизни в целом. И именно по этой причине я хотел провести ее через эти сомнения. Но сначала я должен был спровоцировать их, а затем начать с ними борьбу – сразиться с ними, подобно Иакову, который противостоял ангелу, пока не получил от него благословение. Вот так и я собирался бороться с подавленным и безотчетным экзистенциальным отчаянием моей пациентки, пока не наступит момент, когда она тоже наконец сможет «благословить» свою жизнь, сказать ей «да», несмотря ни на что. Поэтому моя задача состояла в том, чтобы заставить ее задуматься о смысле своей жизни на сознательном уровне, а не в том, чтобы подавить сомнения.

Доктор Франкл. Вы говорите о чудесных переживаниях; но всему этому теперь придет конец, не так ли?

Пациентка (задумчиво). Собственно, теперь все заканчивается…

Доктор Франкл. Неужели вы думаете, что все прекрасные вещи в вашей жизни могут быть уничтожены и обесценены, когда приближается ваш конец? (И она знала, что это так!)

Пациентка (еще более задумчиво). Все эти замечательные вещи…

Доктор Франкл. Но ответьте мне: думаете ли вы, что кто-то может разрушить счастье, которое вы испытали? Может ли кто-нибудь вычеркнуть это?

Пациентка (повернувшись ко мне). Вы правы, доктор; никто не может вычеркнуть это!

Доктор Франкл. Или кто-нибудь может стереть все то добро, что было в вашей жизни?

Пациентка (все больше вовлекаясь эмоционально). Это никому не под силу!

Доктор Франкл. То, чего вы достигли и что завершили…

Пациентка. …никому не стереть!

Доктор Франкл. Или то, что вы мужественно и честно пережили, – может ли кто-нибудь удалить это из мира, удалить из прошлого, в котором все это хранится?

Пациентка (растроганная до слез). Никто не может удалить это! (Пауза.) Правда, мне пришлось так много страдать, но я также старалась быть мужественной и стойкой, принимая удары жизни. Видите ли, доктор, я считала свои страдания наказанием. Я верю в Бога.

По сути, логотерапия – это светский подход к клиническим проблемам. Однако, когда пациент стоит на твердой почве религиозной веры[138], нет ничего плохого, чтобы добиться терапевтического эффекта, обращаясь к религиозным убеждениям пациента, и таким образом привлекать его духовные ресурсы. Для этого логотерапевт может попытаться поставить себя на место пациента. Именно это я и сделал.

Доктор Франкл. Но разве страдание иногда не может быть вызовом? Разве нельзя представить, что Бог хотел увидеть, как выдержит это Анастасия Котек? И возможно, он должен признать: «Да, она сделала это очень храбро». А теперь ответьте мне: может ли кто-нибудь удалить из мира такое достижение и свершение, фрау Котек?

Пациентка. Конечно, никто не может этого сделать!

Доктор Франкл. Все это останется, не так ли?

Пациентка. Да!

Доктор Франкл. Кстати, у вас не было детей, не так ли?

Пациентка. Действительно, у меня их не было.

Доктор Франкл. Вы думаете, что жизнь имеет смысл только тогда, когда у тебя есть дети?

Пациентка. Если это хорошие дети, почему бы им не стать благословением?

Доктор Франкл. Верно, но вы не должны забывать, что, например, у величайшего философа всех времен Иммануила Канта не было детей. Но кто осмелится усомниться в необычайной осмысленности его жизни? Я, скорее всего, думаю, что, если бы дети были единственным смыслом жизни, жизнь стала бы бессмысленной, потому что создание чего-то, что само по себе бессмысленно, было бы, естественно, самым бессмысленным делом. Что имеет значение и смысл в жизни, так это, скорее всего, достижения и завершение чего-то. И именно это вы сделали. Самого лучшего в своей жизни вы достигли через страдания. То, как вы их принимаете, стало примером для наших пациентов. Поздравляю вас с этим достижением и свершением, а также поздравляю ваших соседей по палате, которые имеют возможность наблюдать за вами и быть свидетелями вашей стойкости. (Обращаясь теперь к студентам.) Eссe homo![139] (Аудитория неожиданно взрывается аплодисментами.) Все хлопают вам, фрау Котек. (Теперь она плачет.) Эти аплодисменты посвящены вашей жизни, которая была большим свершением и настоящим достижением. Вы можете гордиться ею, фрау Котек. Немногие люди могли бы сказать о себе такое… Я считаю, ваша жизнь – это памятник. И никто не вправе лишить мир этого памятника.

Пациентка (овладев эмоциями). Профессор Франкл, ваши слова утешили меня. И обрадовали. Мне правда никогда не доводилось слышать ничего подобного… (Медленно и спокойно она уходит из аудитории.)

Похоже, пациентка успокоилась. Через неделю она умерла – «насыщенная днями»[140], подобно Иову. Однако в последнюю неделю своей жизни она уже не испытывала депрессии, а, наоборот, была исполнена веры и гордости! До этого фрау Котек признавалась доктору Герде Беккер, курировавшей ее в больнице, что она мучается, так как переживает из-за своей бесполезности. Благодаря нашему интервью она осознала, что ее жизнь имеет смысл и даже страдания не были напрасными. Последними словами, которые пациентка произнесла прямо перед смертью, были: «Моя жизнь – памятник. Так сказал профессор Франкл, обращаясь ко всей аудитории, ко всем студентам в лекционном зале. Моя жизнь не прошла даром…»

Так записано в отчете доктора Беккер. И мы можем с полным основанием утверждать, что, подобно тому же Иову, фрау Котек сошла в могилу, «как укладываются снопы пшеницы в свое время»[141].

VIII. Опыт групповой психотерапии в концентрационном лагере

[142]

Все изложенное в статье подкрепляется моим опытом и наблюдениями в концлагерях: Освенциме, Дахау и Терезиенштадте. Однако, прежде чем обсудить реальные ситуации индивидуальной и групповой психотерапии, считаю важным сказать несколько слов о психопатологии тюремной и лагерной жизни. Полагаю, это позволит лучше разобраться в синдромах, названных тюремными психозами, и особенно в том состоянии, которое во время Первой мировой войны было описано как «болезнь колючей проволоки».

В психологии лагерной жизни можно выделить три фазы: 1) первоначальный шок при поступлении в лагерь; 2) типичные изменения характера по мере пребывания; 3) освобождение.

Шок, связанный с попаданием в лагерь, по существу, представляет собой состояние паники, но паники, которая сопровождается мыслями о суициде. В самом деле, вполне понятно, что человек в ситуации, когда ему грозит «пойти в газ» (умереть в газовой камере), предпочитает или, по крайней мере, думает «пойти на проволоку», то есть броситься на заграждение, по которому пущен электрический ток.

С психиатрической точки зрения фазу первоначального шока можно отнести к аномальным аффективным реакциям. Но не будем забывать, что в такой аномальной ситуации, как заключение в концлагерь, такое «аномальное поведение» представляется нормальным.

Очень скоро состояние паники сменяется безразличием, и при этом мы подходим ко второй фазе – изменениям характера. Вместе с безучастностью возникает заметное раздражение, и в итоге психика узника характеризуется двумя состояниями: апатией и агрессивностью. И то и другое возникает оттого, что все усилия и намерения человека направлены на самосохранение, в то время как все, что связано с сохранением вида, отступает на второй план. Хорошо известно, что у заключенных отсутствует сексуальное влечение. Правда, на это влияют не только психические, но и соматические факторы. В целом можно сказать, что человек впадает в нечто вроде культурной спячки – все ради самосохранения.

Именно на это ссылались психоаналитики, бывшие среди заключенных. Они говорили о регрессии и об отступлении к более примитивным формам поведения. Иную интерпретацию предложил профессор Эмиль Утиц[143], находившийся со мной в одном из упомянутых выше лагерей. Он считал, что изменения характера следует понимать как шизоидные проявления[144]. Не углубляясь в теоретические детали, я бы дал более простое объяснение. Мы знаем, что, если человеку ограничивают сон и еду (паразиты!), он склонен как к раздражительности, так и к апатии. В лагере это заметнее из-за отсутствия никотина и кофеина – так называемых ядов цивилизации, функция которых как раз и заключается в подавлении раздражительности и преодолении апатии.

Также Эмиль Утиц толковал внутреннее состояние лагерных узников как временное существование[145]. Я же замечу, что у этого временного существования есть важная черта: ему нет конца. Ибо действительно нельзя было предвидеть, когда заключению придет конец. Таким образом, человек не мог сосредоточиться на своем будущем – на времени, когда вновь обретет свободу. Поскольку человеческое бытие имеет временную структуру, легко представить, что лагерная жизнь может привести к ее экзистенциальной утрате.

Есть прецедент, иллюстрирующий эту точку зрения. Из исследований Лазарсфельда и Цайзеля[146] мы знаем, как сильно на ощущение человеком времени влияет длительный период безработицы[147]. Как известно, нечто подобное происходит и в санаториях для хронических туберкулезных больных, подобные наблюдения можно найти в «Волшебной горе» Томаса Манна[148].

Таким образом, не имея возможности опереться на некую конечную точку в будущем, заключенный рискует сломаться. Возможно, вместо пространных рассуждений и теоретизирования стоит показать на примере, как влияет на вегетативные функции этот психофизический коллапс, возникающий при блокировке нормальной устремленности человека в будущее. В начале марта 1945 года один товарищ по лагерю рассказал мне, что с месяц назад, 2 февраля, ему приснился удивительный сон. Некий пророческий голос пообещал ему дать ответ на любой вопрос. Тогда мой товарищ спросил, когда же для него наступит конец войны. И голос произнес: «30 марта 1945 года».

Приближалось 30 марта, но ничто не указывало на то, что предсказание исполнится; 29 марта у моего товарища началась лихорадка с бредом; 30 марта он потерял сознание, а 31 марта он умер; его унес брюшной тиф. В тот день, 30 марта, когда он впал в беспамятство, война для него закончилась. Мы не ошибемся, если предположим, что из-за горького разочарования, к которому привел ход событий, снизились «биотонус» (определение Эвальда[149]), иммунитет, сопротивляемость организма, а дремавшая доселе инфекция сыграла роковую роль.

Подобные явления наблюдались и в массовом масштабе. Гибель множества узников между Рождеством 1944 года и Новым годом 1945-го можно было объяснить только тем, что заключенные стереотипно связывали надежды с крылатой фразой: «Рождество будем встречать дома». Рождество наступило, а они все еще не были дома, и пришлось отказаться от надежды попасть домой в обозримом будущем. Этого было достаточно, чтобы наступил спад жизненных сил, который для многих означал смерть.

В конечном счете психофизический коллапс зависел от духовно-нравственной позиции, которую был волен занять каждый! Хотя при входе в лагерь у человека отнимали все, даже очки и ремень, у него оставалась свобода выбирать отношение к ситуации, оставалась буквально до последнего мгновения, до последнего вздоха. Свобода вести себя «так или иначе» и выбор быть «тем или этим». Снова и снова находились те, кто умел подавлять свою раздражительность и преодолевать апатию. Это были люди, которые ходили по лагерным баракам и по местам сбора заключенных, подбадривали товарищей добрым словом здесь и делились последним куском хлеба там. Всеми своими действиями они подтверждали, что никогда не угадаешь, во что человека превратит лагерь: станет ли он типичным KZler (заключенным) или даже в таких условиях, в крайней пограничной ситуации останется человеком. В каждом случае только он принимал решение.

Поэтому не может быть и речи о том, чтобы заключенный неминуемо, автоматически подчинялся лагерной атмосфере. Благодаря тому, что в другом контексте я называл бы «дерзновенной силой человеческого духа», он имел возможность не поддаваться влиянию окружающей среды. Если мне и требовались доказательства того, что эта сила реальна, я нашел их в жестоких условиях концлагеря. Фрейд заявляет: «Давайте заставим голодать множество самых разных людей. С усилением императивного позыва к голоду все индивидуальные различия в людях стираются и вместо них появляется единое для всех выражение одной неутоленной потребности». Оказалось, что все совсем не так.

Безусловно, людей, посвятивших себя принципиальной возможности сохранения своей человечности, было немного. Sed omnia praeclara tarn difficilia quam rara sunt («Все прекрасное так же трудно, как и редко»[150]) – этими словами Спиноза[151] заканчивает свою «Этику». Хотя сохранить человечность смогли немногие, они показали пример другим, и этот пример вызвал цепную реакцию, характерную для такой модели поведения. В дополнение к известному изречению поэта можно сказать, что хороший пример плодотворен и порождает благо.

В любом случае нельзя утверждать, что эти люди деградировали; напротив, они достигли нравственного прогресса – морального и религиозного. Ибо у многих узников в условиях заточения пробудилось то, что я называю подсознательной или подавленной связью с Богом. Никто не должен отзываться об этом переживании пренебрежительно как об «окопной религии» (в окопах нет атеистов) – так именуют в англосаксонских странах ту религиозность, которая не проявляется, пока человек не окажется в опасности. Я хотел бы сказать, что религия, которую не принимают до тех пор, пока дела не пойдут плохо, для меня все же предпочтительнее, чем та, которую исповедуют, только если дела идут хорошо. Последнюю я называю «религией торговцев».

Во всяком случае, многие узники вышли на свободу с чувством, что научились не бояться ничего и никого, кроме Бога. Для них тюремный опыт стал преимуществом. Многие люди с невротическими расстройствами, пройдя через лагерь, укрепились духом. Здесь можно провести аналогию с фактом, хорошо известным мастерам-строителям: ветхий свод можно укрепить, просто утяжелив его.

Мы готовы перейти к рассмотрению третьего этапа – фазе освобождения. Я ограничен рамками статьи, поэтому не буду вдаваться в детали и говорить об уникальном опыте деперсонализации, связанном с этим этапом. Достаточно сказать, что освобождение приводит к резкому снижению напряжения. У оказавшегося на воле узника слишком легко «деформируется» – морально уродуется – характер. Нечто подобное произойдет с придонной рыбой, если она вдруг поднимется в поверхностные слои воды. Кто-то, как и я, может сказать, что здесь мы имеем дело с психическим аналогом кессонной болезни.

Обратимся теперь к нашей основной теме – индивидуальной или групповой психотерапии в концентрационном лагере. Я не буду заострять внимание на том, была ли группа открытой или закрытой (в любом случае она не могла считаться открытой или закрытой – скорее, запертой). Также я не буду касаться «малой», а точнее «малейшей», импровизированной психотерапии во время перекличек, в строю, во рвах и бараках. Однако я хочу вспомнить о докторе Карле Флейшмане, который принял мученическую смерть в газовой камере Освенцима. Когда я познакомился с ним, его ум был занят одной заветной мыслью: как оказать психологическую поддержку вновь прибывшим заключенным? Поскольку я психиатр, организацию помощи он возложил на меня. Времени на размышления мне хватало, так что я развил эту идею до системы психической гигиены. Конечно же, нужно было скрываться от СС и держать все в тайне. Например, нам категорически запрещалось вынимать из петли повесившихся товарищей.

Важнее всего было предотвратить шок от попадания в лагерь. С этим мы более или менее справлялись: в моем распоряжении был целый штат опытных психиатров и социальных работников со всей Центральной Европы. Мне помогала и молодая женщина-раввин, ученица Лео Бека[152]. Звали ее мисс Йонас, и, насколько мне известно, тогда она была единственной или, по крайней мере, первой женщиной-раввином в мире. Она также встретила свой конец в Освенциме. Мисс Йонас обладала даром красноречия, и, как только нам сообщали о прибытии очередной партии, наш ударный отряд (как мы себя называли) отправлялся на холодные чердаки и в темные стойла бараков Терезиенштадта. Там, скорчившись, сидели на полу старые и немощные фигуры – само воплощение горя, и мы начинали разговаривать с людьми, чтобы они пришли в себя. До сих пор помню, с каким благоговением они слушали раввина. Мне врезалась в память одна старуха со слуховой трубкой в руке, с лицом, преисполненным надежды.

Мы уделяли особое внимание наиболее уязвимым заключенным: людям с эпилепсией и психическими расстройствами, «асоциальным» и прежде всего престарелым и обессиленным. Требовались специальные меры и приготовления, чтобы избавить их от психологического вакуума. Их внутреннее опустошение можно проиллюстрировать словами одной пожилой женщины, которая на вопрос о том, чем она занимается, ответила: «Ночью я сплю, а днем страдаю». Приведу только один пример борьбы с такими состояниями. Среди моих помощниц была филолог-англицист, которая беседовала с образованными стариками на иностранном языке, чтобы отвлечь от мыслей об их жалком положении.

Мы также организовали психотерапевтическую амбулаторию. Огромную роль в ее работе сыграл берлинский психиатр Вольф, лечивший пациентов по методу «аутогенной тренировки» Иоганна Шульца[153]. Он тоже умер в лагере от туберкулеза легких. В терминальной стадии заболевания Вольф вел наблюдения за своим состоянием и стенографировал их. К сожалению, человек, хранивший эти записи, тоже погиб. Я сам не раз прибегал к такой практике, чтобы дистанцироваться от окружавших нас страданий, в частности пытался их объективировать. Помню, однажды утром я вышел из лагеря, измученный голодом и холодом. Ноги в прохудившихся башмаках опухли от обморожения и гноились. Терпеть не было сил, мое положение казалось безутешным и безнадежным. И тут я представил себе, что стою за кафедрой в прекрасной просторной аудитории, светлой и теплой. Передо мной лица заинтересованных слушателей, и я собираюсь прочитать им лекцию «Опыт групповой психотерапии в концентрационном лагере», чтобы рассказать обо всем, через что прохожу в эти дни.

Поверьте, в тот момент я и надеяться не мог, что настанет день, когда я действительно выступлю с такой лекцией.

И последнее, но не менее важное: мы старались предотвратить самоубийства. Я организовал информационную службу, поэтому немедленно узнавал, если кто-то говорит о суициде или решился покончить с собой. Что же мы делали? Обращались к воле жить, побуждали заключенных продолжить существование и пережить заключение. Но в каждом случае выбор человека – мужественно жить или сдаться, устав от жизни, – зависел от веры в смысл собственного бытия. Девизом всей психотерапевтической работы в концлагере могло бы стать изречение Ницше: «Тот, кто знает “зачем” жить, выдержит почти любое “как”».

Через логотерапию я попытался ввести в психотерапию точку зрения, которая усматривает в человеческом существовании не только волю к удовольствию (в смысле фрейдистского «принципа удовольствия») и волю к власти (в смысле адлерианского «стремления к превосходству»), но и то, что я называю волей к смыслу. В лагере психотерапия основывалась на обращении именно к этой воле к смыслу. Но в том крайнем маргинальном состоянии, в котором оказывался заключенный, этот смысл должен был стать безусловным. Он должен был заключать в себе не только жизнь, но и страдание, и смерть. Возможно, самый глубокий опыт, который я сам пережил в концлагере (простите, что снова обращаюсь к своему опыту), заключался вот в чем. Большинство узников мучились вопросом: «Выживем ли мы в лагере?» – ибо если нет, то страдание лишено смысла. Меня же занимал другой вопрос: «Имеет ли смысл все это страдание, это умирание?» – ибо если нет, то в конечном счете не было смысла выживать. Если смысл существования сводится к тому, выживет человек или нет, то есть зависит от воли случая, то в таком существовании вовсе нет смысла.

Итак, речь идет о безусловном смысле жизни. Конечно, мы должны различать два аналога того, что Ясперс считал истиной: безусловное, с одной стороны, и общезначимое – с другой. Тот безусловный смысл, который мы должны были открывать сомневающимся или отчаявшимся людям, не был неясным или абстрактным. Наоборот – это был очень конкретный смысл их личного существования.

Поясню это на примере. Однажды в лагере передо мной сидели два человека, решившие покончить жизнь самоубийством. Оба использовали стереотипную лагерную фразу: «Мне больше нечего ждать от жизни». Было важно применить «коперниканский переворот»[154], чтобы они больше не задавались вопросом: чего ждать от жизни? Им нужно было осознать, что жизнь чего-то ждет от них. Ведь каждого из них ждал кто-то или что-то: незавершенная работа, некий человек. На самом деле то же самое относится абсолютно ко всем.

Но что, если ожидание окажется безнадежным? Несомненно, иногда очевидно, что человек не вернется к работе или не увидит кого-то, то есть его действительно ничто и никто не ждет. Но даже в этом случае оказывается, что в сознании каждого отдельного индивида незримо присутствовал некто, возможно уже не живой, но все же находящийся рядом, подобно тому как «там» есть «Ты», с кем мы ведем самый интимный диалог. Для многих это Бог – первый, последний и абсолютный Ты, кем бы он ни был; важно было понять, чего этот «Ты» ждет от меня, то есть каким должно быть мое отношение. Высший вопрос заключался в том, чтобы человек понял, как страдать, или знал, как умереть. Savoir mourir – comprendre mourir[155]. Это утверждение, в моем понимании, является квинтэссенцией всякого философствования.

Возможно, такие рассуждения покажутся вам бесполезными. Но в лагере мы видели, насколько обесценивался принцип primum vivere, deinde philosophari (сначала выживи, потом философствуй). Скорее, там действовало противоположное правило: primum philosophari, deinde mori (сначала философствуй, потом умирай). Это был единственно верный путь: дать ответ самому себе на вопрос о высшем смысле, а затем быть готовым идти прямо дальше и погибнуть смертью мученика.

Если угодно, концлагерь – это не что иное, как микропроекция мира в целом. Поэтому стоит задуматься, что из этого опыта применимо в современных условиях. Другими словами, какие психотерапевтические доктрины мы можем вывести из подобных переживаний и полученного опыта в отношении того, что я назвал бы «патологией Zeitgeist[156]». Ее можно описать как патологию, характеризующуюся условным, фаталистическим, конформистским и фанатичным отношением к жизни, которое легко может принять масштабы психической эпидемии. Соматические эпидемии – это типичные следствия войны, в то время как психические могут быть причинами войн, а значит, появления новых концентрационных лагерей. Поэтому позвольте мне в заключение выразить надежду, что психотерапия может также сыграть важную роль в том, чтобы предотвратить повторение чего-либо подобного в будущем.

IX. В память о…

[157]

Памяти… в память о… «Что есть человек, что Ты помнишь его?»[158] – взывает псалмопевец к Богу. Давайте зададим себе этот вопрос здесь и сейчас: какими людьми были наши покойные коллеги и почему мы до сих пор чтим их? Как они жили среди вас с 1938 по 1945 год, как жили и умирали в тюрьмах и ссылке, вы знаете. Это часть истории, которая вам известна. Я же расскажу о том, как венские врачи работали и гибли в концентрационных лагерях, буду свидетельствовать о врачевателях в истинном смысле этого слова, которые жили и умирали достойно. Они были чутки к горю окружающих и не позволяли им страдать, но умели страдать сами, избрав наивернейший путь – мужественное страдание!

Лето 1942 года. Людей депортируют повсюду, в том числе медиков. Однажды вечером я встретил в парке Пратер молодую коллегу дерматолога. Мы поговорили о том, каково быть врачом в такое время, и о нашей миссии в нынешних обстоятельствах. Вспомнили о докторе Альберте Швейцере, боровшемся в Ламбарене[159] с тропическими болезнями, – мы оба искренне им восхищались. Казалось, у нас нет никаких перспектив, чтобы проявить такую же личную и профессиональную самоотверженность. Но мы сошлись на том, что у нас, как и у него, есть возможность помогать пациентам в самых тяжелых условиях. Для этого необязательно ехать в африканские джунгли. Мы пообещали друг другу: в день, когда нас коснется депортация, мы воспримем ее как вызов и сигнал к действию. Немного погодя такой день настал для моей молодой коллеги. Однако у нее было слишком мало времени, чтобы следовать своей героической медицинской этике. Вскоре после прибытия в лагерь она заразилась брюшным тифом и через несколько недель умерла. Ее звали доктор Гиза Гербель. Мы чтим ее память…

Я хочу упомянуть врача, опекавшего бедняков Шестнадцатого района, – «ангела Оттакринга», истинного венца. В лагере он с пылом и горячностью уверял, что отпразднует встречу с друзьями в венском стиле и радостно, пусть и со слезами, споет «Винную песню», «когда все это закончится…». Таков был «ангел Оттакринга». Но кто мог уберечь его самого? Куда смотрел его собственный «ангел-хранитель», когда в Освенциме на моих глазах его отправили налево от платформы – прямой путь в газовую камеру? Таков был «ангел Оттакринга». Его звали доктор Плавт. Мы будем помнить о нем…

Вот доктор Ламберг – сын врача, первого руководителя всемирно известного Венского добровольного общества первой помощи. Его учебник хорошо известен всем, кто изучает эту область практической медицины. Доктор Ламберг был джентльменом Старого Света как по внешнему виду, так и по манерам. Это с готовностью подтвердит каждый, кто когда-либо наблюдал его во всем великолепии. Но я видел, как он умирал в полуподземном бараке среди дюжины полуголодных людей, тесно прижавшихся друг к другу. Последнее, о чем он попросил меня, – отодвинуть немного в сторону мертвое тело, которое наполовину лежало на нем. Гран-сеньор доктор Ламберг, один из моих немногих лагерных товарищей, с кем можно было говорить о философии и религии даже на самых тяжелых работах – в метель, на железнодорожных путях. Мы сохраним память о нем…

Хочу упомянуть доктора Марту Раппапорт, мою ассистентку по венской больнице Ротшильда, а также ассистентку Вагнера-Яурегга[160]. С ее исключительной женской эмпатией она при виде плачущих и сама не скрывала слез. Кто плакал над ней, когда ее депортировали? Такой была доктор Раппапорт. Мы будем помнить о ней…

В той же больнице работали молодой хирург Пауль Ферст и врач общей практики Эрнст Розенберг. В лагере мне удалось поговорить с ними обоими перед смертью. В их последних словах не было ни капли ненависти – лишь тоска и прощение. Их ненависть не была обращена на людей. Надо уметь прощать людей. Как и все мы, они ненавидели систему, которая приводила одних к тяжкой вине, а других – к смерти.

Я упоминаю лишь некоторые имена и не в порядке ученой иерархии. Я рассказываю об отдельных людях, но думаю обо всех, кто погиб там. Говоря о немногих, я имею в виду многих. Невозможно написать личную хронику каждого, но все эти люди не нуждаются в хронике, им не нужен памятник. Каждое их деяние есть памятник – нетленный, в отличие от тех, что созданы руками человеческими. Нельзя отменить ни один поступок, все содеянное остается в мире. Что бы человек ни сделал, это не теряется безвозвратно в прошлом, а неизменно в нем сохраняется.

Правда, были в те годы врачи, которые оскверняли медицинскую этику. Но верно и то, что другие доктора вели себя в соответствии с самыми высокими профессиональными стандартами. В концлагере были врачи, подвергавшие опытам обреченных на смерть, но были и врачи, ставившие эксперименты над собой. Вспоминаю, например, одного психиатра из Берлина, с которым я немало беседовал ночами об актуальных проблемах современной психотерапии. Умирая, он тщательно вел дневник самонаблюдения, описывая свои предсмертные переживания для потомков.

В некотором смысле жизнь в концентрационном лагере была одним большим – и решающим – экспериментом. Наши погибшие коллеги выдержали испытания с отличием. Они доказали нам, что даже в самых унизительных условиях, лишившись всего, можно остаться человеком – настоящим человеком и настоящим врачом. То, что было честью для них, должно быть нам уроком. Память должна учить нас тому, что есть человек и кем он может стать.

Что же такое человек? Мы смогли проникнуть в его суть, как, возможно, ни одно поколение до нас. Мы узнали, как он вел себя в лагере, где терял все несущественное, где у него отбирали все, чем он располагал: деньги, власть, славу, успех. Оставалось лишь то, чего человек не имел, но то, кем он должен быть. Оставался сам человек, который белым жаром страданий и боли был расплавлен до самой сути, до человеческого в себе.

«Так что же такое человек?» – снова спросим мы. Это существо, которое постоянно решает, кем оно является, существо, которое в равной степени обладает потенциалом опуститься до уровня животного или возвыситься до уровня святого. В конце концов, именно человек изобрел газовые камеры, но он же и входил в эти газовые камеры с высоко поднятой головой и с «Отче наш» или еврейской поминальной молитвой на устах.

Таков человек. Теперь мы получили ответ на вопрос, который поставили в самом начале: что есть человек, что ты думаешь о нем? «Он тростник», как сказал Паскаль, «но тростник мыслящий». Именно мышление, сознание и ответственность составляют достоинство человека, каждого индивидуального человеческого существа. И только от него зависит, сохранит ли он это достоинство или запятнает его. В то время как действия одного становятся личной заслугой, поведение другого представляет собой личную вину. Есть только личная вина; коллективная вина – понятие бессмысленное. Конечно, порой возлагают вину на человека, который не сделал ничего дурного, но и который не сделал ничего правильного; не сделал из опасений за себя или тревоги за свою семью. Но тот, кто хочет осудить такого человека как труса, должен сначала доказать, что в той же ситуации он сам был бы героем.

Лучше и благоразумнее не судить других. Поль Валери сказал: «Si nous jugeons et accusons, le fonds n’est pas atteint», что означает: «Пока мы судим и обвиняем, мы не придем к фундаментальной истине». И поэтому мы хотим не только сохранить память об умерших, но и простить живых. Как мы протягиваем руку покойным, невзирая на могилы, так мы протягиваем руку и живым, преодолевая ненависть. И если мы говорим: «Светлая память усопшим», мы должны добавить: «И мир всем живущим, имеющим добрую волю».

X. Коллективные неврозы современности

[161]

Тема моей лекции – «Болезнь нашего времени». Так как вы доверили эту задачу психиатру, я спрашиваю себя о том, должен ли я говорить о современном человеке с позиций психиатра. В этом случае я хочу обсудить «неврозы человечества».

Возможно, кого-то из вас заинтересует книга «Нервное расстройство – болезнь нашего времени». Имя автора – Вейнке, а книга вышла в году 53-м. Правда, не в 1953-м, а в 1853-м. Из этого следует, что нервное расстройство, такое как невроз, не совсем современное заболевание. Хиршманн из клиники Кречмера Тюбингенского университета продемонстрировал статистические данные, подтверждающие, что, вне всякого сомнения, за последние десятилетия неврозов не стало больше. Если что и изменилось, так это их особенности и симптоматика. Удивительно, что в данном контексте показатели тревожности сравнительно уменьшились. Таким образом, не совсем правильно утверждать, что тревожность представляет собой болезнь нашего времени.

Однако не только в последние десятилетия, но и в последние столетия, насколько мы можем констатировать, состояние тревожности не увеличивалось. Американский психиатр Фрейхан утверждает, что в прежние века наблюдалось больше тревожности и больше поводов для беспокойства, чем в наше время, и приводит в пример суды над ведьмами, религиозные войны, переселение народов, работорговлю и эпидемии чумы.

Одно из наиболее часто цитируемых утверждений Фрейда состоит в том, что нарциссизм человечества трижды подвергался серьезным потрясениям: во-первых, в результате учения Коперника; во-вторых, в результате учения Дарвина; и, в-третьих, в результате учения самого Фрейда. Мы можем легко согласиться с влиянием третьего учения. Но что касается двух других учений, мы не можем понять, почему объяснения «где» – местоположение человечества (Коперник) – или «откуда» – происхождение человечества (Дарвин) – должны были вызвать у человечества такой шок. Достоинство человека ничуть не принижает факт, что он живет на Земле, планете, которая вращается вокруг Солнца и не является центром Вселенной. Переживать из-за этого – все равно что разочароваться в том, что Гёте не родился в центре Земли или что Кант не жил на магнитном полюсе. Почему тот факт, что человек не является венцом Вселенной, должен влиять на его ценность и значимость? Почему достижения Фрейда должен обесценить тот факт, что он провел большую часть своей жизни не в центре Вены, а в девятом районе города? Очевидно, что все связанное с достоинством человека зависит не только от того, где он находится в материальном мире, но и от других причин. Короче говоря, мы сталкиваемся здесь со смешением разных измерений бытия, с игнорированием онтологических различий. Только для материализма световые годы являются мерой величия.

Таким образом, если с точки зрения quaestio juris[162] мы можем подвергнуть сомнению право наделять человека ценностью и достоинством в зависимости от пространственных категорий, то с точки зрения quaestio facti[163] весьма сомнительно, чтобы дарвинизм снизил человеческую самооценку. Скорее, наоборот – он должен был ее увеличить. Ибо мне кажется, что прогрессивно мыслящее, помешанное на эволюции поколение дарвиновской эпохи вовсе не чувствовало себя униженным, а даже гордилось тем, что их предки-обезьяны настолько прогрессировали, что уже ничто не могло преградить дорогу для дальнейшего развития человека и его превращения в «сверхчеловека». В самом деле, способность человека стать прямоходящим реально «вскружила ему голову».

Откуда тогда складывается впечатление, что заболеваемость неврозами возросла? По моему мнению, это связано с ростом так называемой потребности в психотерапевтической помощи. И действительно, часть пациентов, которые сегодня обращаются к психиатру, в прежние времена шли к пастору, священнику или раввину. Зато теперь они отказываются идти к священнослужителю, так что врач вынужден заниматься тем, что я называю медицинским служением. К этому служению прибегают не только неврологи и психиатры, но и каждый врач. Хирург, например, берет на себя функции данного служения, сталкиваясь с неоперабельными случаями или с такими ситуациями, когда он вынужден сделать из человека инвалида, прибегнув к ампутации конечностей. Точно так же ортопед выполняет функции медицинского служения, когда имеет дело с калеками; или дерматолог, когда лечит обезображенных пациентов; или терапевт, когда сталкивается с неизлечимыми заболеваниями; или гинеколог, когда помогает пациентам, страдающим бесплодием.

Количество неврозов, но и психозов с течением времени не увеличилось, а на удивление осталось на том же уровне, хотя они видоизменяются в контексте симптоматики. Я хотел бы проиллюстрировать это на примере состояния, известного как скрытая депрессия: у прошлого поколения скрытыми были навязчивые угрызения, вызванные чувством вины и самобичеванием. Однако в настоящее время в симптоматике преобладают жалобы на ипохондрию. Что ж, состояние депрессии иногда сопровождается бредовыми идеями. Интересно отметить, как изменилось содержание этих бредовых идей за последние несколько десятилетий. Складывается впечатление, что навязчивые состояния наших пациентов формируются духом времени и меняются вместе с ним; и таким образом дух времени проникает прямо в глубины душевной жизни психотического больного. Кранц из Майнца и фон Орелли из Швейцарии доказывают, что современные бредовые идеи менее подвержены доминированию чувства вины, например вины человека перед Богом. В большей степени сейчас они вызваны беспокойством о собственном теле, физическом здоровье и работоспособности. Раз за разом мы замечаем, что бредовая идея греха вытесняется страхом болезни или бедности. Современный пациент озабочен не столько состоянием своей нравственности, сколько состоянием своих финансов.

Давайте перейдем от статистики неврозов и психозов к статистике суицида. Здесь мы наблюдаем, что цифры меняются с течением времени, но не так, как ожидал бы обыватель. Ибо хорошо известен эмпирический факт, что во время войн и кризисов число самоубийств уменьшается. Чтобы дать этому объяснение, я процитирую слова одного архитектора, который как-то сказал мне: «Лучший способ поддержать и укрепить ветхое сооружение – увеличить нагрузку, которую оно должно выдерживать». На самом деле психические и соматические нагрузки и напряжение, называемые в современной медицине стрессом, далеко не всегда и не обязательно патогенны и приводят к заболеванию. Из нашего опыта работы с невротиками мы знаем, что избавление от стресса потенциально не менее патогенно, чем навязывание стресса. Бывшим военнопленным, узникам концлагерей и беженцам пришлось пройти через тяжелые страдания, но под давлением обстоятельств они были вынуждены существовать и действовать на пределе своих возможностей. С точки зрения психической гигиены эти люди подвергались серьезной опасности, как только внезапное освобождение снимало с них стресс заключения. В связи с этим я всегда вспоминаю эффект кессонной болезни, которой подвергаются ныряльщики, слишком быстро поднимающиеся на поверхность из области повышенного давления.

Вернемся к тому, что заболеваемость неврозами, по крайней мере в точном клиническом смысле этого слова, не растет. Это означает, что клинические неврозы отнюдь не становятся коллективными и не грозят поглотить человечество в целом. Но, выражаясь осторожнее, то, что мы называем коллективными неврозами, не обязательно совпадает с невротическими состояниями в более узком клиническом смысле этого слова!

Выяснив эти разграничения, обратимся теперь к тем чертам характера современного человека, которые можно назвать неврозоподобными или «сходными с неврозами». Мой опыт показывает, что «коллективный» невроз нашего времени характеризуют четыре основных симптома.

1. Эфемерное отношение к жизни. Последняя война научила человека жить одним днем: он никогда не был уверен, что увидит следующий рассвет. Со времен войны это отношение сохранилось, и, похоже, теперь оно обусловлено страхом перед атомной бомбой. Кажется, что люди находятся во власти настроения, характерного для середины века, лозунгом которого стало: Aprés moi la bombe atomique[164]. Поэтому многие отказываются от долгосрочного планирования или от выстраивания жизни вокруг определенной цели. Современный человек живет мимолетно и не осознаёт, что при этом упускает. Также он не может осмыслить истинность высказывания Бисмарка: «В жизни мы переживаем многое, как при посещении дантиста; мы постоянно думаем, что настоящее еще впереди, а между тем оно уже произошло». Возьмем в качестве ролевой модели поведение людей в концлагерях. Для раввина Йонаса, врачей Флейшмана и Вольфа даже лагерная жизнь не была ограниченным отрезком времени. Они не считали ее просто эпизодом. Для них жизнь в лагере стала скорее подтверждающим испытанием и кульминацией их существования.

2. Фаталистическое отношение к жизни. Эфемерный человек говорит: «Бессмысленно планировать свою жизнь, так как в любом случае однажды взорвется атомная бомба». Фаталист говорит: «Планировать вообще невозможно». Он склонен считать себя игрушкой внешних обстоятельств или внутренних условий, а потому позволяет помыкать собой. Но и сам он тоже абстрагируется, перекладывая вину то на одно, то на другое, что соответствует принципам современного нигилизма. Нигилизм держит перед лицом человека кривое зеркало с искаженным изображением, заставляя его представлять себя либо психическим механизмом, либо продуктом экономической среды.

Я называю такого рода нигилизм «гомункулизмом», ибо человек заблуждается, когда понимает себя как продукт среды и своего психофизического склада. Эту последнюю точку зрения подтверждают популярные интерпретации психоанализа, которые, по-видимому, предоставляют множество доводов в пользу фатализма. Глубинная психология, считающая своей главной задачей «разоблачение», оказывается наиболее подходящей при лечении склонности невротика к «обесцениванию». В то же время мы не должны пренебрегать фактом, отмеченным известным психоаналитиком Карлом Штерном: «К сожалению, редуктивная философия все еще является наиболее широко признанной частью психоаналитической мысли. Она так превосходно гармонирует с типичной мелкобуржуазной посредственностью, которая ассоциируется с презрением ко всему духовному»[165]. Итак, под влиянием ошибочно понимаемого психоанализа у современного среднестатистического невротика формируется презрение ко всему, что относится к духу и особенно к религии. При всем уважении к гению Зигмунда Фрейда и его новаторским достижениям мы не должны закрывать глаза на то, что он был сыном своей эпохи и на него влиял дух времени. Конечно, взгляды Фрейда на религию как на иллюзию или навязчивый невроз и на Бога как на образ отца были выражением этого духа. Но и сегодня, несколько десятилетий спустя, нельзя недооценивать опасность, о которой предупреждал нас Карл Штерн. При этом сам Фрейд отнюдь не относился к тем, кто смотрит свысока на все духовное и нравственное. Разве не он говорил, что человек часто бывает не только гораздо более безнравственным, но и гораздо более нравственным, чем думает о себе? Я хотел бы дополнить эту характеристику, добавив, что человек часто гораздо более религиозен, чем подозревает. Я бы не стал исключать из этого правила даже самого Фрейда. В конце концов, это он однажды упомянул о «нашем Боге-Логосе».

Сегодня даже сами психоаналитики ощущают нечто, что можно было бы назвать «недовольством популяризацией» – по аналогии с названием книги Фрейда «Недовольство культурой». Слово «комплекс» в наши дни стало нарицательным. Американские психоаналитики уже жалуются, что так называемые свободные ассоциации, являясь частью основной техники анализа, уже давно перестали быть по-настоящему независимыми: пациенты слишком много узнают о психоанализе еще до того, как приходят на лечение. Даже на сновидения пациентов больше нельзя полагаться во время их толкования. Им часто придается искаженный оттенок в соответствии с типом интерпретаций доктора. По крайней мере, так утверждают видные аналитики. Известный психоаналитик, редактор «Американского журнала психотерапии» Эмиль Гутейл заявляет, что мы получаем ситуацию, в которой пациенты фрейдистов всегда видят в своих сновидениях эдипов комплекс, пациенты адлерианцев – конфликт власти, а пациенты юнгианцев – архетипы.

После краткого размышления о психотерапии в целом и психоанализе в частности давайте вернемся к коллективным невротическим чертам современного человека и рассмотрим следующий симптом.

3. Конформистское, или коллективистское мышление. Оно проявляется, когда среднестатистический человек в обычной жизни желает быть как можно незаметнее, предпочитая растворяться в массе. Конечно, мы не должны упускать из виду существенное различие между массой и обществом. Вот оно: обществу нужны личности, чтобы быть настоящим, а личностям опять-таки нужно общество, чтобы в нем действовать. Понятие массы (или толпы) отличается, так как ее структуре угрожают отдельные личностные проявления, поэтому она подавляет свободу личности и нивелирует ее.

4. Фанатизм. Конформист, или коллективист отрицает собственную личность. Невротик, страдающий от проявлений четвертого симптома – фанатизма, – отрицает личность в других. Никто не может превосходить его. Он не слышит ничье мнение, кроме собственного. На самом деле он не имеет своего мнения, а просто выражает общественное мнение, которое, так сказать, имеет его. Фанатизм все больше и больше политизирует людей, хотя на самом деле политика должна скорее очеловечиваться. Стоит отметить, что первые два симптома, то есть эфемерное отношение и фатализм, более распространены в западном мире, тогда как два последних – конформистское или коллективистское мышление и фанатизм – доминируют на Востоке.

Насколько распространены эти черты коллективного невроза среди наших современников? Я попросил нескольких моих сотрудников протестировать пациентов, которые выглядели психически здоровыми, по крайней мере в клиническом смысле, и проходили лечение в моей клинике в связи с органико-неврологическими жалобами. Им было задано четыре вопроса, чтобы выяснить, в какой степени у них проявляются какие-либо из четырех упомянутых симптомов. Первый вопрос позволял выявить эфемерное отношение: считаете ли вы, что имеет смысл действовать, ведь все мы, возможно, когда-нибудь погибнем при взрыве атомной бомбы? Второй вопрос касался проявления фатализма: верите ли вы, что человек – это продукт и игрушка в руках внешних и внутренних сил? Третий вопрос, призванный определить склонность к конформистскому или коллективистскому мышлению, был таким: считаете ли вы, что лучше всего вести себя незаметно? И наконец, четвертый, по-настоящему каверзный вопрос был сформулирован так: верите ли вы, что кто-то, имеющий самые лучшие намерения по отношению к своим ближним, вправе использовать для достижения своей цели любые средства, которые сочтет нужным? На самом деле разница между фанатичными и человечными политиками такова: фанатик считает, что цель оправдывает средства, тогда как мы знаем, что есть средства, которые оскверняют даже самые святые цели.

Итак, из всех этих протестированных людей только один человек оказался полностью свободным от всех симптомов коллективного невроза. У 50 % проявлялись три, если не все четыре симптома.

Я обсуждал эти и аналогичные темы в Северной и Южной Америке, и везде меня спрашивали, чувствую ли я, что такое положение дел характерно только для Европы. Я выдал экспромтом следующий ответ: возможно, европейцы в большей степени подвержены проявлениям коллективного невроза, но сама опасность – речь идет о нигилизме – носит глобальный характер. И действительно, все четыре симптома могут корениться в страхе и бегстве от свободы и ответственности; однако свобода вкупе с ответственностью делает человека духовным существом. А по-моему, нигилизм следует определить как усталость и упадок духа. По мере того как эта всемирная волна нигилизма накатывает с нарастающей силой, Европа предстает в виде, так сказать, сейсмографической станции, которая регистрирует на ранней стадии надвигающееся духовное землетрясение. Возможно, европеец просто более чувствителен к ядовитым испарениям, исходящим от нигилизма. Будем надеяться, что благодаря этому он сможет изобрести противоядие, пока еще есть время.

Я только что упомянул о нигилизме. Хочу отметить, что это не направление философии, утверждающее, что существует только ничто, nihil, и, следовательно, бытия нет. Нигилизм – это отношение к жизни, при котором бытие лишается смысла. Нигилист – это человек, считающий бытие и прежде всего собственную жизнь бессмысленными. Но кроме академического и теоретического нигилизма существует еще и практический, я бы сказал, «бытовой». Сегодня он проявляется как никогда заметно у людей, которые не видят смысла в своей жизни, не признают ее значимости и поэтому считают бесполезной.

В глубине человек, по моему мнению, движим не волей к удовольствию и не волей к власти, а тем, что я называю волей к смыслу – глубоко укорененным стремлением к высшему и конечному смыслу его существования и борьбой за него. Эта воля к смыслу может быть фрустрирована. Я называю это состояние экзистенциальной фрустрацией и противопоставляю ее сексуальной фрустрации, которую так часто расценивают как причину неврозов.

Для каждого времени характерны свои неврозы, и каждое время нуждается в своей психотерапии. Мне кажется, что сегодня экзистенциальная фрустрация играет по крайней мере такую же большую роль в формировании неврозов, какую раньше играла сексуальная. Я называю такие неврозы ноогенными. Ноогенный невроз, то есть тот, что коренится не в психологических комплексах и травмах, а в духовных проблемах, нравственных конфликтах и экзистенциальных кризисах и требует духовно сфокусированной психотерапии. Это то, что я называю логотерапией, в отличие от психотерапии в более узком смысле этого слова. Однако даже в ряде невротических случаев, имеющих психогенное, а не ноогенное происхождение, показана именно логотерапия.

Адлер познакомил нас с фактором, играющим важную роль в формировании неврозов, который он назвал чувством неполноценности. Что ж, мне кажется, сегодня не менее важную роль играет нечто другое – чувство бессмысленности: не чувство того, что твое существование менее ценно, чем бытие других людей, а ощущение, что жизнь больше не имеет никакого смысла.

Современному человеку угрожает мнимая бессмысленность его жизни, или, как я это называю, экзистенциальный вакуум внутри него. В каких случаях проявляется этот так часто скрытый вакуум? В состоянии скуки. И теперь мы понимаем, что Шопенгауэр имел в виду, когда сказал, что человечество, очевидно, обречено вечно колебаться между двумя крайностями – желанием и скукой. Действительно, сегодня скука ставит перед нами (психиатрами) больше проблем, чем влечение – даже так называемое сексуальное влечение.

Проблема скуки становится все более актуальной. Ибо вторая промышленная революция, как называют автоматизацию, вероятно, приведет к тому, что у среднестатистического рабочего высвободятся целые часы для досуга. Рабочие просто не будут знать, что делать с уймой свободного времени.

Но я предвижу и другие риски автоматизации. Когда-нибудь она может повлиять на понимание человеком самого себя и поставить его под угрозу – человек ошибочно начнет уподоблять себя думающей и счетной машине. Сначала он понимал себя как творение – по образу своего Создателя – Бога. Затем наступил век машин, и он начал видеть себя творцом – с точки зрения своего творения, машины: l’homme machine[166], по выражению Ламетри[167]. И вот мы попадаем прямо в век думающих и счетных машин. В 1954 году швейцарский психиатр писал в «Венском журнале неврологии»: «Электронный компьютер отличается от человеческого разума только тем, что он работает сравнительно безотказно, чего, к сожалению, нельзя сказать о человеческом разуме». Здесь нас подстерегает опасность нового гомункулизма. Опасность, что однажды человек может еще раз неверно понять и истолковать себя как «не что иное, как». Согласно трем великим гомункулизмам – биологизму, психологизму и социологизму, человек есть «не что иное, как» набор автоматических рефлексов, совокупности влечений, психического механизма, либо просто продукт экономической среды. Ничего, кроме этого, не осталось от человека, которого в псалме называют paulo minor Angelis[168], таким образом ставя его лишь чуть ниже ангелов. Человеческая сущность оказалась стерта. Мы также не должны забывать, что гомункулизм может творить историю. Более того, он уже сделал это. Стоит только вспомнить, как в недавней истории представление о человеке как о «не что иное, как» – продукте наследственности и окружающей среды, или, как тогда это называли, «Крови и Земли», – подтолкнуло всех нас к историческим катастрофам. Во всяком случае, я считаю, что гомункулистский образ человека – это прямой путь к газовым камерам Освенцима, Треблинки и Майданека. Искажение образа человека под влиянием автоматизации пока представляет собой отдаленную опасность, но ведь наша задача как врачей заключается не только в том, чтобы всякий раз распознавать и по возможности и необходимости лечить болезни, включая психические заболевания и даже болезни, вызванные духом нашего века, но и в том, чтобы предотвращать их, когда это возможно. И поэтому нам должно быть позволено возвысить голос предостережения о грядущей проблеме.

Я уже говорил перед экзистенциальной фрустрацией, что отсутствие знания о смысле существования, которое может сделать жизнь достойной, способно вызвать неврозы. Я уже писал о том, что называют неврозом безработицы. В последние годы все более актуальной становится другая форма экзистенциальной фрустрации: психологический кризис выхода на пенсию. Этим должна заниматься психогеронтология или геронтопсихиатрия.

Чрезвычайно важное значение имеет способность человека направлять свою жизнь к цели. Когда профессиональная задача пропадает из жизни человека, ему нужно найти другие жизненные устремления. По моему мнению, первая и главная цель психогигиены состоит в том, чтобы стимулировать волю человека к смыслу, предлагая ему различные возможности. Они существуют и за пределами профессиональной сферы. Ничто так не помогает человеку выжить[169] и сохранить здоровье, как знание жизненной задачи. Таким образом, мы понимаем мудрость слов Харви Кушинга[170], которые приводит Персиваль Бейли[171]: «Единственный способ продлить жизнь – всегда иметь незавершенную задачу». Я никогда не видел такой горы книг, ожидающих прочтения, как на столе девяностолетнего венского профессора психиатрии Йозефа Берце, чья теория шизофрении много десятилетий назад внесла столь весомый вклад в исследования этой патологии.

Духовный кризис выхода на пенсию представляет собой, так сказать, перманентный невроз безработицы. Но есть также временный, периодический, воскресный невроз: депрессия, поражающая людей, которые осознают свою жизнь недостаточно содержательной и испытывают экзистенциальный вакуум, когда суета напряженной недели прекращается в воскресенье и пустота внутри них внезапно становится явной.

Как правило, экзистенциальная фрустрация не проявляется, а остается латентной и замаскированной, но нам известны личины, под которыми она прячется.

В «болезни руководителя» фрустрированная воля к смыслу опосредованно компенсируется волей к власти. Работа, в которую руководитель окунается с таким маниакальным рвением, только кажется самоцелью: на самом деле это средство для достижения цели, средство самоотупления. То, что древние ученые называли «ужасом пустоты», существует не только в области физики, но и в области психологии. Человек боится своей внутренней пустоты, экзистенциального вакуума, поэтому убегает в работу или в удовольствие. Место его фрустрированной воли к смыслу занимает воля к власти, хотя бы только экономической, то есть самая примитивная ее форма – воля к деньгам.

Иначе дело обстоит у жен таких руководителей. В то время как у их мужей-трудоголиков слишком много дел и, следовательно, им не хватает времени для передышки, или рефлексии, их супруги маются от безделья. У них столько свободного времени, что они просто не знают, чем себя занять. Меньше всего они знают, что делать с собой. Столкнувшись с экзистенциальной фрустрацией, они тоже стремятся отупить себя – уже буквально, с помощью алкоголя. Одержимость работой своих мужей они заменяют дипсоманией: они бегут из своей внутренней пустоты на вечеринки с коктейлями, светские рауты со сплетнями и посиделки за бриджем.

У этих женщин фрустрированная воля к смыслу компенсируется не волей к власти, как у мужей, а волей к удовольствию. Конечно, это удовольствие может быть и сексуальным. Мы часто замечаем, что экзистенциальная фрустрация может привести к сексуальной компенсации. Эта очевидная сексуальная фрустрация скрывает реальный фон экзистенциальной фрустрации. Сексуальное либидо становится безудержным лишь в условиях экзистенциального вакуума.

Помимо мании к работе, дипсомании, мании к сплетням и к азартным играм, есть еще одна возможность убежать от внутренней пустоты и экзистенциальной фрустрации: помешательство на скорости. И здесь я хочу прояснить широко распространенное заблуждение: темп нашего века, который возможно, но не обязательно создается техническим прогрессом, является источником болезни только на физическом уровне. Известно, что за последние несколько десятилетий от инфекционных заболеваний погибло гораздо меньше людей, чем когда-либо прежде. Но этот «дефицит смертности» с лихвой компенсируется дорожными происшествиями со смертельным исходом. Однако на психологическом уровне дело обстоит иначе: скорость нашего века ни в коем случае не провоцирует заболевания настолько, как это часто принято считать. Наоборот, темп, ускорение нашего времени я считаю скорее попыткой, пусть и безуспешной, излечиться от экзистенциальной фрустрации. Чем меньше человек способен найти цель своей жизни, тем сильнее он ускоряет темп своей жизни.

Попытку заглушить экзистенциальный вакуум шумом двигателей я рассматриваю как силу vis a tergo[172] быстро растущей моторизации. Моторизацией можно компенсировать не только чувство бессмысленности, но и чувство неполноценности в самом банальном смысле этого слова. Не напоминает ли поведение многих моторизованных парвеню то, что зоопсихологи называют поведением, призванным произвести впечатление?

Автомобиль часто покупают, чтобы компенсировать чувство неполноценности: социологи называют это потреблением из-за престижа. У меня был пациент – крупный промышленник, который может служить классическим примером проявления «болезни руководителя». Вся его жизнь была посвящена одному-единственному желанию, ради которого он перегружал себя работой и загубил свое здоровье, – несмотря на то что у него был спортивный самолет, его это не удовлетворяло, потому что он хотел иметь реактивный самолет. Очевидно, его экзистенциальный вакуум был настолько велик, что преодолеть его можно было только на сверхзвуковой скорости.

Мы говорили о психогигиенической опасности для человека, которую представляют в наши дни бытовой нигилизм и гомункулистский образ человека. Что ж, психотерапия сможет справиться с этой угрозой, только если освободится от гомункулистского образа человека. Но гомункулистская карикатура на человека будет оставаться до тех пор, пока психотерапия рассматривает его как «не что иное, как» – существо, которым можно «управлять», или просто удовлетворяет противоборствующие требования ид и супер-эго путем компромиссов.

Человек не ведомый – он принимает решения сам. Человек свободен. Но мы предпочитаем говорить об ответственности, а не о свободе. Ответственность подразумевает то, за что мы несем ответственность, а именно выполнение конкретных личных задач и требований, осуществление того единственного и индивидуального смысла, который должен реализовать каждый из нас. Поэтому я считаю ошибочным говорить исключительно о самоактуализации и самореализации. Именно в той степени, в которой человек реализует определенные задачи во внешнем мире, он может реализовать себя. Не по намерению (per intentionem), а по результату (per effectum).

Аналогичная ситуация складывается и с волей к удовольствию. Она должна потерпеть неудачу, поскольку противоречит и даже противостоит себе. Мы снова и снова наблюдаем это в сексуальных неврозах: чем больше человек стремится к удовольствию, тем меньше удовольствия он получает. И наоборот: чем упорнее человек старается избежать неудовольствия, или страдания, тем глубже он погружается в дополнительное страдание.

Мы видим, что существует не только воля к удовольствию и воля к власти, но и воля к смыслу. Более того, у нас есть возможность придать смысл жизни через креативные проявления и через постижение не только Истины, Красоты и Доброты, Природы, Культуры и людей в их неповторимости и индивидуальности, но и любви; у нас есть возможность наполнить смыслом жизнь не только посредством творчества и любви, но и через страдание. Так что, когда мы уже не в состоянии изменить действием свою судьбу, важно занять правильную позицию по отношению к судьбе. Там, где мы больше не можем контролировать свою судьбу и изменять ее, мы должны быть готовы принять ее. Для творческого определения своей судьбы нам нужно иметь мужество; для правильного восприятия страданий, когда мы сталкиваемся с неизбежной и неизменной судьбой, нам нужно смирение. Оказавшись даже в самом ужасном, бедственном положении, в котором ни деятельность, ни творчество не могут придать жизни ценность, а переживаниям – смысл, человек все же может обрести смысл существования, если примет свою судьбу и возьмет на себя свои страдания. Именно так ему дается последний шанс реализовать ценности.

Таким образом, жизнь имеет смысл до последнего вздоха. Возможность реализовать то, что я называю ценностями отношения, той установки, с которой мы принимаем свои страдания, существует до самого последнего момента. Теперь мы можем понять мудрость Гёте, сказавшего: «Нет такого положения, которое человек не мог бы облагородить действием или терпением». Но мы должны добавить, что правильное страдание само по себе есть поступок, более того, высшее достижение, дарованное человеку.

Однако смыслу человеческого существования угрожают не только страдания, но и вина, и смерть. Конечно, нельзя изменить то, что вызвало нашу вину и за что мы понесли ответственность, но мы можем переосмыслить и искупить вину как таковую, и здесь опять-таки все зависит от правильности выбора нашей позиции и от глубины и искренности нашего раскаяния в содеянном. (Я не имею в виду случаи, когда можно возместить ущерб путем искупления.)

А что же смерть – не отменяет ли она полностью смысл нашей жизни? Ни в коем случае. Как конец является частью рассказа, так и смерть составляет часть жизни. Жизнь может иметь смысл независимо от того, длинная она была или короткая, смог ли человек продолжить себя в своих детях или умер бездетным. Если бы смысл жизни состоял в воспроизводстве себе подобных, то каждое поколение находило бы свой смысл только в следующем поколении. Значит, в этом случае проблема поиска смысла будет переходить от одного поколения к другому, но никогда не решится. Если жизнь каждого поколения людей не имеет смысла, то не бессмысленно ли увековечивать то, что не имеет смысла?

Мы видим, что жизнь, каждая жизнь, в любой ситуации и до последнего вздоха имеет смысл и сохраняет смысл. Это в равной степени относится и к жизни больного человека, даже душевнобольного. Так называемой жизни, недостойной проживания, не существует. И даже за проявлениями психоза скрывается по-настоящему духовная личность, неуязвимая для психического заболевания. Болезнь затрагивает только возможности общения с внешним миром; но ядро человека остается нерушимым. А если бы это было не так, роль психиатра стала бы бесполезной.

Когда семь лет назад я присутствовал в Париже на первом Всемирном конгрессе по психиатрии, отец Бернэр[173] спросил меня, считаю ли я как психиатр, что умственно отсталые люди могут стать святыми. Я ответил утвердительно. Даже более того, я сказал ему, что ужасный сам по себе факт родиться умственно отсталым может стать поводом и шансом проявить в человеке такую сильную внутреннюю позицию, что он вполне может быть причислен к лику святых. Конечно, другие люди, даже мы, психиатры, едва ли это можем заметить, так как сама возможность внешних проявлений святости блокируется психическим заболеванием. Одному Богу известно, сколько святых скрывалось под личиной слабоумных. Но затем я спросил отца Бернэра о том, не будет ли интеллектуалистским самодовольством даже сомнение в такой возможности. Не сомнительно ли само предположение, что святость или какие-либо моральные качества человека зависят от его IQ? Но тогда можно ли, например, сказать, что показатель IQ ниже 90 лишает человека шансов? И еще один вопрос: неужели кто-то сомневается, что ребенок – это личность? А кем еще может быть идиот, как не инфантильным человеком, который остался ребенком?

Следовательно, и я, надеюсь, сумел это показать, нет причин сомневаться в смысле даже самой жалкой жизни. Жизнь имеет безусловный смысл, и нам нужна безусловная вера в нее. Это как никогда важно именно в наше время, когда человеку угрожает экзистенциальная фрустрация, фрустрация воли к смыслу, экзистенциальный вакуум.

Только если психотерапия берет за основу позиции и принципы правильной философии, она будет разделять безусловную веру в смысл жизни, любой жизни. Теперь мы понимаем, почему Уолдо Фрэнк[174] написал в американском журнале, что логотерапия свидетельствует о попытках повсеместно заменить сознательной философией бессознательные несостоятельные философские гипотезы последователей Фрейда и Адлера. Современные психоаналитики, особенно в Соединенных Штатах, уже поняли и согласились, что психотерапия без концепции мира, без иерархии ценностей, пусть и бессознательных, не может существовать. Тем важнее привести самого психоаналитика к осознанию своих бессознательных представлений о человеке. Именно психоаналитик должен понять, насколько опасно оставлять это неосознанным. Во всяком случае, чтобы скорректировать свои представления о человеке, искаженные под влиянием прошлого века, надо осознать простой факт: то, что часто принималось за отправную точку, – это на самом деле карикатура на человека, а не его истинный образ. Значит, этот образ и следует исправить.

Именно это я и пытался сделать с помощью экзистенциального анализа и логотерапии: дополнить, а не вытеснить существующую психотерапию и тем самым превратить лежащий в ее основе образ человека в целостный, завершенный образ истинного человека, включающий в себя все измерения. Тем самым я отдаю должное той реальности, которая принадлежит только человеку и называется существованием.

Я прекрасно понимаю, что теперь вы можете упрекнуть меня в том, что я сам создал карикатуру на тот образ человека, который сам же предложил исправить. Я не исключаю, что отчасти это не лишено смысла. Возможно, я высказал одностороннее мнение; возможно, преувеличил угрозу опасности, исходящую от нигилизма и гомункулизма, как я его назвал, скрытую за многими теориями бессознательного и философскими системами современной психотерапии; возможно, я сверхчувствителен даже к малейшему намеку на нигилизм. Но если и так, пожалуйста, поймите: я стал таким сверхчувствительным только потому, что мне пришлось преодолеть нигилизм в себе самом. Возможно, поэтому я способен учуять его, где бы он ни скрывался.

Позвольте мне поделиться опытом личного экзистенциального самоанализа: возможно, я так хорошо вижу соринку в чужом глазу, поскольку мне пришлось вырвать бревно из собственного.

XI. Экзистенциальный анализ и димензиональная онтология

[175]

Экзистенциальный анализ (Existenzanalyse) и логотерапия – это одно и то же, поскольку это аспекты одной теории[176]. Однако экзистенцанализ не следует путать с дазайн-анализом (Daseinanalyse), хотя оба эти немецких термина переводятся на английский язык как «экзистенциальный анализ»[177].

И экзистенциальный анализ, и дазайн-анализ стремятся к чему-то вроде освещения существования (Existenzerhellung[178] Ясперса). Акцент при дазайн-анализе, однако, делается на освещении существования, понимаемого как бытие. С другой стороны, экзистенциальный анализ, помимо освещения бытия, осмеливается продвинуться к освещению смысла[179]. Акцент смещается с освещения онтико-онтологических реальностей на освещение возможности смысла. Может быть, поэтому экзистенциальный анализ заменяет всякий непосредственный анализ и является терапией, то есть логотерапией, тогда как дазайн-анализ – по крайней мере, согласно определениям ведущих дазайн-аналитиков, – не представляет собой (психо-)терапию в истинном смысле слова. Как пишет Медард Босс, «дазайн-анализ не имеет ничего общего с психотерапевтической практикой»[180]. А логос прежде всего означает смысл. Таким образом, логотерапия – это психотерапия, ориентированная на смысл и переориентирующая пациентов в направлении смысла.

Дазайн-анализ Людвига Бинсвангера сводится к онтологизации принципа тенденциозной апперцепции Альфреда Адлера. Дазайн-анализ (который, возможно, иногда правильнее называть онтоанализом) намеревается выявить то, что он называет априорной структурой формирования бытия. Это относится к определенному способу бытия-в-мире, который соответствует конкретному субъективному способу переживания мира. То, что Адлер называл стилем жизни человека, аспектом которого является тенденциозная апперцепция, или субъективный способ восприятия мира, представляет собой ту же общую идею.

Я понимаю, что дазайн-аналитики не стали бы говорить о «субъективном способе восприятия», ибо это подразумевает объективность нашего мира. Логотерапия, однако, считает, что, каким бы субъективным (или даже патологически искаженным) ни был тот сегмент, который мы «вырезаем» из мира (который в целом всегда остается недосягаемым в контексте конечного духовного), тем не менее он вырезается из объективного мира. Типичная дазайн-аналитическая терминология, претендующая на преодоление разрыва между субъективностью и объективностью, кажется мне самообманом. Человек не способен преодолеть этот разрыв, и подобное достижение не заслуживает похвалы[181]. Познание неизбежно осуществляется в поле напряжения между полюсами объективного и субъективного, ибо только на этом основании устанавливается сущностная динамика когнитивного акта. Я называю эту динамику «ноодинамикой», в отличие от всей психодинамики.

Дазайн-анализ внес свой вклад в наше понимание психоза. Экзистенциальный анализ, с другой стороны, пытается помочь в лечении неврозов. В этом смысле дазайн-анализ и экзистенциальный анализ не противоречат друг другу, а, скорее, дополняют друг друга. Для дальнейшего понимания психоза дазайн-анализ фокусируется на единстве бытия-в-мире (In-der-Welt-sein Мартина Хайдеггера), в то время как экзистенциальный анализ подчеркивает многообразный характер телесно-ментально-духовного в единстве бытия-в-мире человеческого существования. Он делает это, чтобы иметь возможность апеллировать к тому, что в логотерапии называется непокорной силой человеческого духа (Trotzmacht des Geistes). Если бы духовная личность могла раствориться в нейтральном ноэтико-психико-соматическом существовании, как это происходит в дазайн-анализе, то к чему бы был обращен этот призыв? К чьей непокорной силе можно было бы взывать? Как можно сформулировать такое обращение, если различие между духовной[182] личностью и патологическим процессом отрицается в пользу монистической парадигмы наук о человеке? Психотический индивид, чей уникальный способ бытия-в-мире так успешно проясняет дазайн-анализ, находится под влиянием и заключен внутри способа выживания, что дает нам право говорить о проникновении психоза в индивидуальное существование. Согласно дазайн-анализу, психотический индивид никак не может выбраться из своей кожи психотика, из своего особого способа бытия-в-мире.

Экзистенциальный анализ пытается быть не только анализом конкретной личности, то есть анализом в онтическом смысле, но и анализом в онтологическом смысле; другими словами, он пытается быть анализом и объяснением, раскрытием сущности личного существования, независимо от его самораскрытия – от того, как это происходит в жизни индивида и отражается в его биографии.

Что значит существование? Это определенный – конкретный – вид бытия, на который способен человек, и только он. Одной из характеристик человеческого существования является его трансцендентность. Другими словами, человек выходит за пределы своего окружения к миру; но, более того, он также трансцендирует свое бытие к тому, что должно быть. Когда он делает это, то поднимается над уровнем соматического и психического и вступает в сферу истинно человеческого. Эта сфера создана новым измерением, так называемым ноэтическим, измерением духа. Ни соматическое, ни психическое сами по себе не представляют изначально человеческое; они представляют только две стороны человеческого существа. Таким образом, не может быть и речи ни о параллелизме в смысле дуализма, ни о тождественности в смысле монизма. Тем не менее, несмотря на все онтологические вариации соматического, психического и ноэтического, антропологическое единство и целостность человеческого существа оберегаются и сохраняются, как только мы переходим от анализа существования к тому, что я называю димензиональной онтологией[183].

Духовное возвышение над собственным психофизическим состоянием можно также назвать экзистенциальным актом. Посредством этого самого акта человек открывает и вступает в ноологическое измерение бытия; более того, он даже создает это измерение как свое собственное. Но это нисколько не умаляет того, что люди и животные имеют общие биологические[184] и психологические измерения. Верно, что свойства животного в человеке носят отпечаток человеческого, но это не означает, что он перестает быть животным в большей степени, чем самолет перестает быть самолетом, когда он движется по земле, как легковой автомобиль. С другой стороны, самолет не докажет, что он настоящий самолет, пока не поднимется в воздух – в воздушное пространство. То же справедливо и для человека. В определенном смысле он остается животным, и все же он бесконечно превосходит свои животные свойства. Как самолет становится самолетом, только поднявшись в третье измерение, так и человек проявляет свою человечность, только выходя в ноологическое измерение за пределы самого себя, другими словами, трансцендируя себя.

Как видите, я говорю об измерениях, а не о слоях бытия, если выражаться формально. Ибо, по моему мнению, единственный способ справиться с вековой психофизической проблемой человека, не нарушая его целостности и единства, – это ввести подход, который я назвал димензиональной онтологией. Это означает, что мы больше не говорим о физическом, психическом и духовном слоях, потому что, пока мы это делаем, может показаться, что эти слои могут быть отделены друг от друга. С другой стороны, если мы попытаемся понять тело, психику и разум как разные измерения одного и того же существа, мы нисколько не нарушим его целостность. Такая пространственная интерпретация воздерживается от восприятия всего феномена как чего-то, состоящего из множества элементов.

Позвольте мне продемонстрировать это на примере. Если спроецировать стакан, стоящий на столе, из трехмерного пространства в двухмерную плоскость, он будет выглядеть как круг. Тот же самый стакан, проецируемый сбоку, если его рассматривать в профиль, будет выглядеть как прямоугольник. Но никто не может утверждать, что стакан состоит из круга и прямоугольника. Точно так же мы не можем утверждать, что человек состоит из частей, таких как тело и душа. Проецировать человека из сферы подлинно человеческой в область либо сомы, либо психики – значит нарушать достоинство человека.

Этот образ измерений и проекций позволяет нам понять одновременность человеческой целостности и единства, с одной стороны, а с другой стороны, различия между телесными, умственными и психическими процессами. Искусство можно определить как единство в многообразии. Нечто аналогичное, я бы сказал, справедливо и для человека, поскольку его можно определить как многообразие в единстве. Ибо на самом деле существует разнообразие измерений, связанных с человеком, и психотерапия должна следовать за человеком во всех этих измерениях. Нельзя пренебречь ни одним из этих измерений: ни соматическим, ни психическим, ни ноэтическим. Психотерапия не должна игнорировать свои метаклинические проблемы и отказываться от твердой основы эмпирических фактов и клинических данных. Если она забредет на эзотерические высоты, нам нужно призвать ее обратно на землю.

Насколько я понимаю, димензиональный подход предлагает единственный способ понять некоторые очевидные противоречия. Хочу еще раз обратить ваше внимание на аналогию, с которой мы начали. Хотя стакан – это открытый сосуд, его контур представляет собой замкнутый круг. Именно при пространственном рассмотрении становится ясным это противоречие, а также то, что это явное противоречие обязательно должно произойти. То же самое справедливо и в случае с человеком. В рамках неврологии, например, человек обязательно предстает как «не что иное, как» «закрытая» система физиологических рефлексов, в которой не остается места для чего-то вроде самотрансцендентного качества человеческого бытия. Но мы не должны обманываться тем, будто только и существует это измерение неврологии.

Где бы мы ни открыли книгу реальности, мы найдем ее полной противоречий; на каждой странице реальность изображается по-разному. Позвольте мне проиллюстрировать это оптическим изображением. Здесь рядом друг с другом изображены прямоугольник и треугольник. Даже когда мы перегибаем страницу так, что эти две фигуры накладываются друг на друга, их контуры невозможно совместить. Только когда мы обратимся к следующему, более высокому измерению и поместим страницу с треугольником вертикально, так чтобы она была перпендикулярна странице с изображением прямоугольника, противоречие разрешится само собой. Ибо мы увидим, что эти две фигуры представляют собой две разные плоскости проекции пирамиды.

В какой-то степени науке свойственно прибегать к проекциям. В принципе, наука должна методично игнорировать многомерность реальности и основываться на неизбежной фикции одномерного мира. Наука должна так же относиться к изучению человека; она должна проецировать его за пределы ноологического измерения. Если, например, я обследую пациента как невролог, так как у него подозревают опухоль головного мозга, я должен, конечно, действовать так, «как если бы» он существовал только в этом измерении. Но как только я откладываю в сторону свой рефлекторный молоточек, я снова расширяю свое поле зрения и снова могу воспринимать человеческую сущность пациента.

Точно так же правомерно проецировать человека за пределы ноологического измерения, но не в биологическое измерение (как в случае неврологического обследования), а в психологическое измерение. Это происходит, например, в рамках психодинамического исследования. Но если при этом не осознавать в полной мере, что мы берем за основу тот или иной методологический подход, можно легко сбиться с правильного направления. Прежде всего мы должны иметь в виду все то, что при данном подходе отфильтровали, поскольку, например, при исключительно психодинамическом подходе определенные человеческие проявления полностью ускользнут от нас. Прежде всего это касается таких вещей, как смысл и ценность; они исчезнут из нашего поля зрения, как только мы начнем рассматривать инстинкты и динамику как единственные действительные критерии, по той простой причине, что ценности не управляют человеком, а вытягивают его. Между управлением и направлением существует огромная разница, которую мы должны осознавать всякий раз, когда хотим получить с точки зрения феноменологического анализа доступ к целостной, неурезанной реальности человеческого бытия. При исключительно психодинамическом подходе чисто человеческое обязательно будет изображаться в искаженном виде.

Фрейд был достаточно гениален, чтобы осознавать, что его система была ограничена определенным измерением человеческого существования. Например, в письме Людвигу Бинсвангеру он признался, что «всегда ограничивал» себя рамками «первого этажа и подвала здания». Он стал жертвой редукционизма только после того, как высказал уверенность, что «уже нашел место для религии, поместив ее в категорию неврозов человечества»[185].

Мы рассматриваем логотерапию скорее дополнением, а не заменой психотерапии в узком смысле этого слова. Но, кроме того, логотерапия может внести вклад в создание целостной психотерапевтической картины человека во всех его измерениях – картины, включающей в себя и чисто человеческое, то есть ноологическое, измерение.

Чтобы психотерапия оставалась терапией, а не становилась симптомом в рамках патологии времени (Zeitgeist), ей нужна правильная картина человека; она нуждается в этом не меньше, чем в точной технике.

XII. Парадоксальная интенция: логотерапевтическая техника

[186]

Поскольку психотерапевтический процесс состоит из непрерывной цепочки импровизаций, то часто возникает вопрос: можно ли учить и научиться психотерапии? Кроме того, надо иметь в виду, что бесконечное разнообразие больных исключает возможность экстраполяции. Таким образом, перед психотерапевтом всегда встает кажущаяся невыполнимой двоякая задача: учитывать уникальность каждого человека и уникальность каждой жизненной ситуации. Тем не менее именно этой индивидуализации и импровизации надо учить и учиться.

Выбор соответствующего метода лечения, применяемого в каждом конкретном случае, зависит не только от индивидуальности пациента, но и от личности терапевта. Сложность задачи заключается в том, что последние два фактора необходимо рассматривать как «неизвестные», по крайней мере изначально. Чтобы проиллюстрировать этот момент, я часто говорю своим студентам, что выбор терапевтического метода для использования в конкретной ситуации можно сравнить со следующим алгебраическим уравнением: z = x + y, где z – это терапевтический метод, x – индивидуальность пациента, а y – личность лечащего врача[187].

Это уравнение демонстрирует, что решающим фактором в психотерапии является не столько метод, сколько отношения между больным и его врачом, или, если использовать популярное в настоящее время выражение, «встреча» между терапевтом и его пациентом. Эти отношения между двумя личностями представляют собой наиболее важный аспект психотерапевтического процесса, более важный фактор, чем любой метод или техника. Однако мы не должны пренебрегать техникой, поскольку при терапии необходимо соблюдать определенную степень отстраненности со стороны терапевта. В действительности иногда следует игнорировать человеческий фактор, чтобы ускорить процесс лечения.

Терапевтические отношения развиваются в поле напряжения, в котором на разных полюсах располагаются две крайности: с одной стороны, человеческая близость, а с другой – научная отстраненность. Поэтому терапевт должен остерегаться, чтобы не стать жертвой заблуждения, рассматривая только одну из них. Это означает, что врач не должен руководствоваться только одной симпатией, сочувствием и желанием помочь своему пациенту, но и не должен подавлять свой человеческий интерес к другому человеку, имея дело с ним только с точки зрения техники. Терапевт должен опасаться понимать свою роль только с позиций техника, médicin technicien[188]. Это бы приравняло пациента к l’homme machine[189] (как говорил известный французский материалист Ламетри).

Мы уже ставили вопрос о том, включает ли в себя логотерапия терапевтическую технику как таковую. Несмотря на то что этот вопрос часто сопровождается некоторым сомнением, логотерапия действительно пользуется специальной психотерапевтической процедурой. Этот метод был впервые изложен автором в 1939 году[190] и более подробно рассмотрен в 1946 году в книге «Доктор и душа»[191].

Чтобы полностью понять, что происходит при использовании этой техники, мы возьмем в качестве отправной точки явление, известное каждому психиатру с клиническим опытом, – антиципаторную тревогу. Обычно такая тревога часто провоцирует именно ту ситуацию, которой боится пациент. Например, человек с эритрофобией, который боится покраснеть, в самом деле заливается краской именно в тот момент, когда входит в комнату и сталкивается с группой людей.

В анамнезах, демонстрирующих антиципаторную тревогу, страх перед каким-либо патологическим явлением (которое, по иронии судьбы, его ускоряет) часто может вызывать аналогичный феномен. Это происходит в результате усиления самоконтроля. Например, в анамнезе больных, страдающих от бессонницы, часто содержится информация, что они усиленно думают о своей бессоннице, когда ложатся спать. Безусловно, именно это внимание тормозит процесс засыпания.

Кроме того, что чрезмерное внимание оказывается по своей сути патогенным фактором в отношении этиологии неврозов, также у многих невротических больных такую же патогенную роль играет чрезмерная интенция. Согласно открытиям и утверждениям в логотерапии, причины многих сексуальные неврозов коренятся в чрезмерной интенции достичь цели полового акта. У мужчины это стремление продемонстрировать свою потенцию, а у женщины – способность испытать оргазм. Автор подробно освещал этот вопрос в своих работах, подчеркивая, что больной, как правило, намеренно ищет удовольствия (можно сказать, понимает «принцип удовольствия» буквально). Однако удовольствие принадлежит к той категории состояний, которые невозможно вызвать прямым намерением, – напротив, их можно рассматривать как всего лишь побочный эффект или побочный продукт. Следовательно, чем больше человек стремится к удовольствию, тем меньше он способен его достичь. Таким образом, мы наблюдаем интересную параллель: антиципаторная тревога вызывает именно то, чего боится пациент, тогда как чрезмерная интенция, а также чрезмерное самонаблюдение в отношении собственных действий делают само это действие невозможным.

Именно на этом двойственном факте основана логотерапевтическая техника, известная как парадоксальная интенция. Например, если пациент страдает фобией и боится, что с ним что-то случится, логотерапевт побуждает его пожелать хотя бы на секунду осуществления того, чего он так боится.

Следующий клинический пример покажет, что я имею в виду:

В нашу клинику обратился молодой врач с тяжелой формой гидрофобии. Его давно беспокоили нарушения вегетативной нервной системы. Однажды он случайно встретил своего начальника на улице. Когда молодой человек протянул ему руку в знак приветствия, то заметил, что вспотел сильнее обычного. В следующий раз, оказавшись в подобной ситуации, он уже ожидал, что снова вспотеет, и этот страх ожидания спровоцировал обильное потоотделение. Налицо порочный круг: гипергидроз провоцирует гидрофобию, а гидрофобия, в свою очередь, вызывает гипергидроз. Мы посоветовали пациенту в случае повторения антиципаторной тревоги решить для себя, что он очень хочет показать окружающим, насколько сильно может вспотеть. Через неделю он вернулся и сообщил, что всякий раз, когда он встречал кого-то, кто вызывал у него приступ тревожности, он говорил себе: «Раньше из меня с потом выходил литр воды, а сейчас я выжму из себя по меньшей мере десять литров!» К какому результату привело это парадоксальное решение? В течение четырех лет молодой человек страдал от этой фобии, но всего лишь одного сеанса хватило ему, чтобы навсегда избавиться от нее с помощью этой новой процедуры.

Наверняка читатель заметил, что лечение состоит не только в изменении отношения пациента к своей фобии (в той мере, в которой обычная реакция «избегания» заменяется намеренным усилием), но и в том, что оно проводится в максимально юмористической форме. Это помогает больному изменить отношение к симптому, позволяет дистанцироваться от него и отделить себя от невроза. Данный метод основан на том факте, что, согласно логотерапевтическому учению, патогенез фобий и обсессивно-компульсивных неврозов частично обусловлен усилением тревожности и навязчивых состояний, вызванных стремлением избежать или побороть их. Человек с фобией обычно старается избегать ситуации, в которой возникает страх, в то время как человек с обсессивно-компульсивным расстройством (ОКР) пытается подавить и, таким образом, побороть свои пугающие мысли. В любом случае в результате симптомы усиливаются. Напротив, если нам удается вызвать у больного такое состояние, когда он перестает избегать проявления своих симптомов или бороться с ними, а наоборот, старается преувеличить их, то мы заметим, что симптомы ослабнут и больше не будут преследовать пациента.

Такая процедура использует уникальную способность человека к самоотстранению, присущую чувству юмора. Наряду с утверждением Хайдеггера о том, что «скорбная озабоченность» (Sorge) является существенной чертой, пронизывающей человеческое существование, как и последующей ее заменой Бинсвангером на «любящее бытие друг с другом» (liebendes Miteinandersein) в качестве главной человеческой характеристики, я осмелюсь сказать, что юмор также стоит упомянуть среди главных способностей человека[192]. Ни одно животное не способно смеяться.

На самом деле цель парадоксальной интенции состоит в том, чтобы помочь пациенту развить в себе чувство отсоединения от своего невроза, заставить смеяться над ним. Утверждение, отчасти согласующееся с этим, можно найти в книге Гордона Олпорта «Индивидуум и его религия»: «Невротик, который учится смеяться над собой, находится на пути к самоконтролю, возможно к излечению»[193]. Парадоксальная интенция – это клиническое применение утверждения Олпорта.

Приведу еще несколько примеров, чтобы подробнее разъяснить суть этого метода:

Однажды я получил письмо от молодой студентки медицинского факультета, которая в прошлом слушала мои клинические лекции по логотерапии. Она напомнила, как я демонстрировал метод парадоксальной интенции, и продолжила: «Я попыталась применить к себе метод, показанный вами в классе. Меня постоянно мучил страх, что во время препарирования в Институте анатомии я начну дрожать, как только в кабинет войдет преподаватель анатомии. Вскоре у меня и правда начался тремор. Но, вспомнив, что вы рассказали нам на лекции, посвященной именно этой ситуации, я стала всякий раз говорить себе: “О, вот и преподаватель! Сейчас я покажу ему, как хорошо умею дрожать! Пусть он увидит, как надо это делать!” Но всякий раз, когда я сознательно пыталась дрожать, мне это не удавалось».

К парадоксальной интенции прибегают неосознанно и невольно, постоянно и повсюду. Один американский студент, сдававший мне экзамен на эту тему, во время объяснения метода парадоксальной интенции обратился к следующему автобиографическому рассказу:

«У меня начинало урчать в желудке в компании других людей. Чем больше я пытался это предотвратить, тем сильнее урчало. Вскоре мне стало казаться, что эта напасть будет преследовать меня до конца моей жизни. Я смирился и начал смеяться над этой проблемой вместе с другими. Вскоре урчание исчезло».

Однажды я столкнулся с самым тяжелым случаем заикания за всю мою многолетнюю практику: я встретил человека, который сильно заикался всю свою жизнь за исключением одного раза. Это случилось, когда ему было двенадцать лет. Он ехал в трамвае зайцем, не заплатив за билет. Когда его поймал кондуктор, он подумал, что единственный способ спастись – вызвать у него сочувствие и изобразить, что он всего лишь «бедный заикающийся мальчик». Но тут оказалось, что он совершенно не способен это сделать! Сам того не желая, он неосознанно применил метод парадоксальной интенции, хотя и не в терапевтических целях.

О другом случае парадоксальной интенции в отношении заикания мне рассказал заведующий психиатрическим отделением Университета в Майнце в Западной Германии. Когда он учился в средней школе, его класс должен был ставить пьесу. Один из персонажей был заикой, и эту роль отдали школьнику, который действительно заикался. Однако вскоре ему пришлось отказаться от роли, так как на сцене заикание у него прошло. Пришлось заменить его другим мальчиком.

А вот случай женщины, которым занимался один из моих ассистентов – доктор Курт Коцоурек. Мэри Б. лечилась различными методами одиннадцать лет, однако ее жалобы не только не уменьшились, но и усилились. Она страдала приступами усиленного сердцебиения, сопровождавшимися выраженной тревогой и предвосхищающим страхом внезапного коллапса. После первого приступа она стала опасаться, что он повторится, и, конечно же, он повторился. Пациентка сообщила, что всякий раз, когда у нее появлялся этот страх, он сопровождался учащенным сердцебиением. Однако больше всего ее беспокоило, что она может упасть в обморок на улице. Доктор Коцоурек посоветовал ей говорить себе в такой ситуации: «Мое сердце начинает биться еще быстрее! Я рухну прямо здесь, на тротуаре!» Более того, пациентке посоветовали сознательно искать места, которые она воспринимала как неприятные или даже опасные, вместо того чтобы избегать их. Две недели спустя женщина рассказала: «Сейчас я чувствую себя вполне хорошо и почти не ощущаю усиленного сердцебиения. Страх полностью исчез». Через несколько недель после выписки она сообщила: «Иногда бывает легкое сердцебиение, но, когда это происходит, я говорю себе: “Мое сердце должно биться еще быстрее”, – и в этот момент тахикардия прекращается».

Метод парадоксальной интенции можно использовать в терапевтических целях даже в тех случаях, которые возникли на фоне соматических заболеваний:

Больной перенес инфаркт миокарда. Впоследствии у него развилась тревожность как психическая реакция на соматическое заболевание, мужчина главным образом и жаловался на эту выраженную тревожность. Мужчина начал отказываться от профессиональных и социальных контактов. В конце концов он уже не смог покинуть больницу, где пролежал в течение шести месяцев и где рядом всегда находился кардиолог. Тогда пациента перевели в нашу больницу, и доктор Герда Беккер начала логотерапевтическое лечение. Ниже приводится краткое изложение записанных на пленку комментариев пациента:

«Я чувствовал себя раздраженным, и меня снова начала беспокоить боль в области сердца. Тогда я попросил медсестру вызвать врача. Она остановилась на мгновение и попросила меня попытаться заставить сердце биться быстрее, усилить боль и страх и подождать, и обещала вернуться ко мне попозже. Я попробовал, и, когда медсестра вернулась примерно через четверть часа, пришлось признать, что, к моему великому удивлению, усилия оказались напрасными. Я не сумел ни усилить боль, ни ускорить сердцебиение, более того, обе проблемы исчезли!.. Воодушевленный таким поворотом событий, я вышел из больницы на час или около того и пошел гулять по улицам, чего не делал уже более полугода. При входе в магазин я почувствовал легкое сердцебиение, но сразу начал говорить себе: “Попробуй-ка ощутить еще более сильную тревогу!” И все опять было напрасно, мне это просто не удавалось! Я вернулся в клинику, довольный своим достижением – наконец-то я сумел гулять в одиночестве». Мы пригласили пациента посетить нас шесть месяцев спустя, и он сообщил, что у него отсутствовали какие-либо жалобы и что он возобновил свою профессиональную деятельность.

Теперь обратимся к следующему случаю:

Прежде чем попасть в нашу больницу, миссис Х. Р. уже четырнадцать лет страдала от навязчивого желания все пересчитывать, а также проверять, в порядке ли ящики комода и надежно ли они заперты. Она постоянно проверяла содержимое ящиков, резко закрывая их костяшками пальцев и пытаясь несколько раз повернуть ключ в замке. В конце концов это хроническое состояние дошло до такой крайности, что пальцы женщины были вечно покрыты ссадинами и синяками, а ключи и замки оказались сломанными.

В день поступления доктор Эва Нибауэр продемонстрировала, как применять метод парадоксальной интенции. Пациентке показали, что можно небрежно бросать вещи в комод и шкаф, создавая там как можно больше беспорядка. Она должна была говорить себе: «Нужно сделать так, чтобы в этих ящиках стало как можно больше беспорядка!» В результате через два дня после госпитализации ее навязчивое желание все пересчитывать исчезло. На четвертый день она не чувствовала необходимости проверять свой комод. Она даже забывала запирать его, чего не делала больше десяти лет! Через шестнадцать дней после госпитализации женщина чувствовала себя свободной от жалоб и симптомов, очень гордилась своим достижением и занималась повседневными делами, не испытывая навязчивых желаний. Пациентка призналась, что обсессивно-компульсивные идеи время от времени возвращались, но она научилась игнорировать их или относиться к ним с легкостью. Таким образом, она преодолела свою компульсию не отчаянной борьбой с ней (что только усиливало болезненные проявления), а наоборот, «относясь к ней с юмором», то есть применяя метод парадоксальной интенции.

Примечательно, что после исчезновения симптомов у пациентки спонтанно, во время психотерапевтического сеанса, всплыли некоторые важные воспоминания. Когда ей было пять лет, ее брат сломал ее любимую куклу. После этого она начала запирать свои игрушки в ящике комода. Когда ей было шестнадцать, она застала сестру, которая без разрешения надевала один из ее лучших нарядов. С тех пор она всегда тщательно запирала шкаф с одеждой. Таким образом, даже если мы считаем само собой разумеющимся, что ее компульсии укоренились в этих травматических детских переживаниях, именно радикальное изменение отношения к ее симптомам принесло терапевтический эффект.

Доведение до сознания таких психических травм, во всяком случае, само по себе не может считаться надлежащим лечением, поскольку столь эффективным оказался метод, не включающий такой процедуры. Это напоминает замечание, которое сделала Эдит Вайскопф-Джоэлсон в статье «Некоторые комментарии об одной венской школе психиатрии»: «Хотя традиционная психотерапия настаивает на том, что терапевтические практики должны быть основаны на открытиях в этиологии, возможно, что определенные факторы могут вызывать неврозы в раннем детстве и что совершенно другие факторы могут облегчать неврозы во взрослом возрасте»[194]. Травмы просто наполняют содержанием соответствующие обсессии, компульсии и фобии. Даже психоаналитики все больше склоняются к тому, что травмы сами по себе не вызывают непосредственно неврозов. В некоторых случаях я бы осмелился сказать, что верно даже обратное: не травма вызывает невроз, а, скорее, невроз вызывает повторное появление травмы. Одна аллегория способна прояснить этот момент. Риф, который показывается во время отлива, не является причиной отлива; скорее, именно из-за отлива риф выступает из воды. Как бы то ни было, наша терапия не должна зависеть от обоснованности этиологических допущений каких-либо конкретных невротических симптомов. Таким образом, комментарий Вайскопф-Джоэлсон уместен. Во всяком случае, интересно отметить, что более или менее «свободные ассоциации», ведущие к травмирующим переживаниям, вызвавшим определенные привычки и симптомы, могут возникать после того, как терапия принесла облегчение.

Итак, мы видим, что метод парадоксальной интенции работает даже в тех случаях, когда не затрагивались ни действительное соматическое основание (пациент с инфарктом), ни предполагаемая психическая причина (случай с госпожой Х. Р.). Парадоксальная интенция эффективна независимо от лежащей в ее основе этиологии: другими словами, это по своей сути неспецифический метод. На основании своего клинического опыта автор считает, что в каждом тяжелом случае фобической симптоматики приходится считаться с вегетативно-эндокринной или ананкастической подструктурой. Однако это не влечет за собой фаталистической точки зрения, поскольку полноценный невроз есть не что иное, как надстройка, возведенная на этих конституциональных элементах; вполне может быть, что его можно смягчить психотерапевтически, не обязательно удаляя или даже не принимая во внимание лежащую в его сути основу. Такая терапия скорее паллиативная, чем каузальная. Не следует считать ее и симптоматической, ведь логотерапевт, применяющий парадоксальную интенцию, имеет дело не столько с симптомом как таковым, сколько с отношением пациента к своему неврозу и его симптоматическим проявлениям. Именно сам акт изменения отношения приводит всякий раз к улучшению.

Эта неспецифичность помогает понять, почему парадоксальная интенция иногда эффективна в тяжелых случаях. Хочу подчеркнуть – «иногда», ибо я не собираюсь создать впечатление, что благоприятные результаты достигаются всегда или что парадоксальная интенция является универсальной панацеей или чудодейственным методом. С другой стороны, я чувствую себя обязанным точно представить диапазон ее применимости и степень ее эффективности. Я хотел бы добавить в скобках, что процент излечений или случаев улучшения состояния до степени, когда пациент не нуждается в дальнейшем лечении, несколько выше (75,7 %), чем цифры, приведенные в научной литературе[195].

Парадоксальная интенция также работает и в случаях более сложных, чем моносимптомный невроз. Приведенные ниже примеры показывают, что даже случаи тяжелого невроза обсессивно-компульсивного характера (в немецкой клинической терминологии называемого ананкастической структурой личности) можно эффективно и успешно лечить методом парадоксальной интенции.

Пациентка, женщина 65 лет, в течение 60 лет страдала от навязчивого желания мыть руки – настолько сильного, что ее госпитализировали в нашу клинику для обследования перед лоботомией (я предполагал, что это единственная процедура, способная принести облегчение в данном тяжелом случае)[196]. Компульсивные симптомы начали проявляться, когда ей было четыре года. Если ей не давали потакать своему навязчивому желанию, она облизывала руки. В дальнейшем пациентка постоянно боялась заразиться от людей с кожными заболеваниями. Она никогда не прикасалась к дверной ручке и настаивала на том, чтобы ее муж придерживался очень сложного профилактического ритуала. Долгое время больная была не в состоянии делать какую-либо работу по дому и наконец могла только целыми днями лежать в постели. Тем не менее даже так она требовала, чтобы ее вещи терли по триста и более раз специальной тряпкой, которую муж должен был постоянно стирать. «Жизнь для меня была адом», – призналась пациентка.

Чтобы постараться избежать операции на головном мозге, мой ассистент, доктор Эва Нибауэр, начала логотерапевтическое лечение с помощью метода парадоксальной интенции. В результате через девять дней после госпитализации пациентка начала помогать в палате. Она штопала чулки своим соседкам по палате, помогала медсестрам мыть столы для инструментов и шприцы и, наконец, даже опорожнять ведра с окровавленными и гнилостными отходами! Через тринадцать дней после госпитализации она на несколько часов отправилась домой, а по возвращении в больницу торжественно сообщила, что съела булочку грязными (невымытыми) руками. Два месяца спустя она смогла вести нормальный образ жизни.

Было бы неверным утверждать, что у нее полностью исчезли симптомы, так как ей по-прежнему приходили в голову обсессивно-компульсивные мысли. Однако она испытала облегчение, когда перестала бороться со своими симптомами (борьба только усиливает их) и вместо этого начала иронизировать над ними – короче говоря, применила метод парадоксальной интенции. Она даже стала подшучивать над своими патологическими мыслями. Женщина время от времени посещала поликлинику, так как все еще нуждалась в поддерживающей логотерапии. Однако улучшение ее состояния прогрессировало, и поэтому лоботомия, которая раньше казалась неизбежной, стала ненужной.

Я намеренно описываю ситуации, в которых с пациентами работали мои сотрудники, а не я сам. Это указывает на то, что действует именно метод, а личность его создателя ни при чем (хотя, как я указывал ранее, личностным фактором никогда нельзя пренебрегать).

Несомненно, читатель заметил, что во всех упомянутых случаях парадоксальная интенция эффективна в качестве краткосрочной терапии, особенно в случаях фобий[197], в основе которых лежит механизм антиципаторной тревоги. Ниже я хочу привести замечательный пример такой краткосрочной терапии, которая оказалась успешной, несмотря на длительные патологические проявления. Вот фрагмент из записанного на магнитофон сообщения пациентки, миссис Розы Л.:

«Однажды я забыла запереть дверь и, вернувшись домой, обнаружила ее открытой. Это очень сильно меня напугало. После этого всякий раз, выходя из дома, я не могла избавиться от ощущения, что забыла запереть дверь. И я снова и снова возвращалась, чтобы проверить ее. Так продолжалось в течение двадцати лет. Я осознавала абсурдность этой навязчивой идеи, потому что каждый раз, когда я возвращалась, дверь оказывалась запертой, но я не могла удержаться, поддавшись импульсу. Жизнь стала невыносимой. Однако после моей встречи с доктором Беккером все полностью изменилось. Как только меня тянет проверить, заперта ли дверь, я говорю себе: “Ну и что такого, если дверь открыта! Да пусть вынесут из моей квартиры хоть всё!” И в этот момент я могу игнорировать возникший порыв вернуться и спокойно иду своей дорогой».

Через три месяца мы снова пригласили ее, чтобы расспросить о ее состоянии. Она сказала: «Я чувствую себя прекрасно, ни малейшей одержимости. Не представляю, как я терпела все эти мысли в последние годы. Долгих двадцать лет они мучили меня, но теперь я избавилась от них и очень счастлива».

Во многих психотерапевтических кругах все еще бытует заблуждение, что краткосрочная терапия обязательно дает только краткосрочные результаты. Приведу еще один фрагмент магнитофонной записи, чтобы опровергнуть это утверждение:

«В течение дня практически не было ни одной минуты, когда бы я был свободен от мысли, что хочу разбить витрину магазина. Но доктор Франкл предложил мне подойти прямо к витрине с намерением разбить ее. Когда я это сделал, страх полностью исчез, и я понял, что он больше не вернется. Сейчас все это кажется мне сном. Страх и побуждение разбить витрину окончательно исчезли».

Примечательно, что этот отчет был сделан спустя двадцать лет после лечения!

В связи с краткосрочной терапией я хотел бы процитировать утверждение Гутхейля относительно «более распространенных иллюзий ортодоксии Фрейда, например следующих: что продолжительность терапии – это синоним ее глубины, что глубина терапии зависит от частоты разговоров с пациентом, что результаты терапии пропорциональны ее продолжительности и глубине, что долговечность результатов соответствует продолжительности терапии»[198]. Это подтверждает, что парадоксальная интенция не так поверхностна, как может показаться на первый взгляд. Что-то определенно происходит на более глубоком уровне всякий раз, когда она применяется. Точно так же, как фобический симптом зарождается в подсознании, парадоксальная интенция, по-видимому, также воздействует на более глубокий уровень. Юмористические формулировки этого метода основаны на восстановлении базового доверия к бытию (Urvertrauen zum Dasein)[199]. Во время лечения происходит нечто большее, чем просто смена поведенческих моделей, – скорее, это экзистенциальная переориентация (existentielle Umstellung).

Именно в этом контексте парадоксальная интенция представляет собой логотерапевтическую процедуру в прямом смысле слова[200]. Хорхе Марсело Давид, логотерапевт из Аргентины, указывает, что ее применение основано на том, что в логотерапевтических терминах называется психоноэтическим антагонизмом (или, иногда, дерзкой непокорностью духа), что относится к человеческой способности отстраняться не только от мира, но и от себя. Парадоксальная интенция мобилизует этот базовый человеческий потенциал для терапевтической цели борьбы с неврозами.

Конечно, апеллируя к этой способности, надо учитывать индивидуальные особенности. Ее нельзя использовать без разбора, и терапевт должен осознавать, что некоторым пациентам и в некоторых ситуациях она противопоказана[201]. Несомненно, при этом желательно установить критерии для оценки степени, в которой человек может мобилизовать свой собственный психоноэтический антагонизм. Такие процедуры тестирования еще предстоит разработать. Я настаиваю, что эта способность заложена в каждом человеке, так как это неотъемлемый признак человеческого бытия.

С парадоксальной интенцией человек вступает в ноэтическое измерение как характерное и конституирующее измерение человеческого существования. С точки зрения логотерапевтического учения это измерение царства духовного и охватывает больше, чем просто рациональные или интеллектуальные процессы, безусловно включенные в него. Здесь становится понятным смысл утверждения Гутхейля из его последней статьи «Проблемы терапии при обсессивно-компульсивном неврозе», которое гласит: «Необходимо вводить новые терапевтические средства… Обращение к разуму, хотя и может быть бесполезным в других случаях, кажется многообещающим при неврозах навязчивых состояний, при которых рационализация и интеллектуализация играют столь большую роль»[202].

Это, в свою очередь, приводит к другому вопросу, а именно: относится ли парадоксальная интенция к одному из методов убеждения, как, например, метод Поля Дюбуа? На самом деле парадоксальная интенция полностью противоположна убеждению, поскольку предполагает, что пациент не просто подавляет свои страхи (рациональным убеждением в их беспочвенности), а, скорее, преодолевает их, преувеличивая их. Полак обращает наше внимание на существенное различие парадоксальной интенции и суггестивных техник[203].

Как упоминалось ранее, метод парадоксальной интенции также может применяться в случаях расстройства сна. Страх бессонницы усиливает нарушение сна, потому что антиципаторная тревога замыкает и закрепляет порочный круг. Кроме того, чем сильнее пытается уснуть пациент, тем меньше это ему удается. Дюбуа, знаменитый французский психиатр, когда-то сравнил сон с голубем, который приземляется рядом с вашей рукой и остается там до тех пор, пока на него не обращают внимания; как только вы попытаетесь его схватить, он быстро улетит. Но как устранить антиципаторную тревогу, являющуюся патологической основой вынужденного намерения? Чтобы убрать ветер из парусов этого специфического страха ожидания, мы советуем больному не форсировать процесс засыпания, так как организм обеспечит автоматически необходимое количество сна. Поэтому человек может смело поступать как раз наоборот – бодрствовать как можно дольше. Другими словами, вынужденное намерение заснуть, вызванное антиципаторной тревогой из-за невозможности заснуть, необходимо заменить парадоксальной интенцией вообще не засыпать! (За которой, в свою очередь, очень быстро наступает сон.)[204]

В последние годы в научной литературе все чаще встречаются сообщения об использовании парадоксальной интенции. Авторы из разных стран, как и сотрудники отделения неврологии Венской поликлиники опубликовали результаты клинического применения этой методики. Помимо Дэвида (Буэнос-Айрес), можно упомянуть ассистентов профессора Кречмера (Психиатрическая университетская клиника Тюбингена), Лангена, Волхарда и Прилла (Гинекологическая университетская клиника в Вюрцбурге) и Редера (Гамбург). Профессор Бацци (Римский университет) даже разработал специальные показатели-критерии, позволяющие психиатру различать те случаи, в которых следует применить парадоксальную интенцию, и те, в которых показан метод аутогенной тренировки Шульца[205]. На международном конгрессе по психотерапии, проходившем в Барселоне в 1958 году, Ледерманн (Лондон) заявил: «Результаты [логотерапии] нельзя отрицать. Я считаю этот метод полезным в случаях невроза навязчивых состояний». Фрик (Больцано, Италия) идет еще дальше, утверждая, что бывают случаи тяжелого обсессивно-компульсивного невроза, при которых логотерапевтическая процедура является «единственным терапевтическим методом». Он также ссылается на некоторые примеры из своей практики, когда лечение электрошоком не привело ни к какому результату, тогда как одна только логотерапия послужила ultima ratio (последним доводом). Аналогичное заявление сделал профессор Лопес-Ибор (Мадридский университет).

Среди моих коллег, помимо Коцоурека и Нибауэр, опубликовавших работы по парадоксальной интенции, был один психоаналитик, чья подготовка и ориентация были строго фрейдистскими. В течение года он лечил в амбулаторном отделении нашей больницы почти все случаи сексуальных расстройств, в том числе те, для которых была показана краткосрочная терапия, исключительно логотерапевтическими процедурами. Его опыт изложен в докладе, над которым мы работали совместно и который он сделал на конгрессе сексологов в Германии.

Ранее я указывал, что антиципаторная тревога сопровождается навязчивым самонаблюдением и самоконтролем и в этиологии невроза часто обнаруживается избыток уделяемого внимания, а также намерения. Это особенно справедливо в отношении бессонницы, при которой насильственное намерение заснуть сопровождается усиленным вниманием, когда человек пытается постоянно контролировать степень реализации и эффективности этого намерения. Таким образом, это внимание присоединяется к состоянию бодрствования и мешает заснуть.

В отношении этого явления логотерапия применяет терапевтический метод, известный как дерефлексия. Подобно тому как парадоксальная интенция предназначена для противодействия антиципаторной тревоге, дерефлексия используется для противодействия навязчивой склонности к самонаблюдению и самоконтролю. Другими словами, в таких случаях нужно добиваться большего, чем просто высмеивать проблему с помощью метода парадоксальной интенции и ее юмористических формулировок; нужно также научиться в какой-то степени игнорировать проблему. Однако такое игнорирование (дерефлексия) может быть достигнуто настолько, насколько сознание пациента направлено на положительные аспекты. Сама по себе дерефлексия содержит как отрицательный, так и положительный аспект. Пациента нужно дерефлексировать от его антиципаторной тревоги, переключив его внимание на что-то еще. Это убеждение поддерживает Олпорт: «По мере того как фокус стремления смещается с конфликта на бескорыстные цели, жизнь в целом становится более здоровой, даже если невроз никогда полностью не исчезнет»[206]. Такие цели могут быть обнаружены с помощью определенного вида аналитической процедуры, которую мы называем экзистенциальным анализом (Existenzanalyse)[207]. Таким образом, пациент может обнаружить конкретный смысл своего личного существования[208].

В заключение давайте рассмотрим признаки парадоксальной интенции с точки зрения четырех характерных моделей реагирования на невротические проблемы, представленных логотерапией[209].

1. Неправильная пассивность. Это относится к поведенческой модели, которая может наблюдаться в случаях тревожного невроза, фобических состояний или того и другого. Это избегание тех ситуаций, в которых пациент из-за своей антиципаторной тревоги ожидает повторения своих страхов. В данном случае мы имеем дело с «бегством от страха» – чаще всего страха потерять сознание на улице или испытать сердечный приступ.

2. Неправильная активность. Эта поведенческая модель характерна в первую очередь для неврозов навязчивых состояний. Вместо того чтобы пытаться избежать конфликтных ситуаций, человек борется со своими навязчивыми идеями и невротическими компульсиями и таким образом усиливает их. Эта борьба мотивируется двумя основными страхами: 1) страхом, что навязчивые идеи указывают на надвигающееся или уже наступившее психотическое состояние, и 2) страхом, что навязчивые мысли однажды доведут человека до попытки убийства или самоубийства. При сексуальных неврозах можно наблюдать и другую сторону «неправильной активности», а именно борьбу за что-то, а не против чего-то, стремление к оргазму и потенции. В основе этой мотивации лежит следующее: больной чувствует, что виртуозного сексуального акта от него «требует» либо партнер, либо ситуация, либо он сам в случае, когда он, возможно, сам его «запланировал». Именно вследствие этой самой «погони за счастьем» индивиды, страдающие сексуальным неврозом, «идут ко дну», как и обсессивно-компульсивные невротики, когда их реакции не соответствуют ситуации; давление ускоряет контрдавление[210].

Этим негативным, невротическим, «ошибочным» поведенческим моделям противостоят две позитивные, нормальные.

3. Правильная пассивность. В этом случае больной с помощью парадоксальной интенции высмеивает свои симптомы, а не пытается либо убежать от них (фобии), либо бороться с ними (обсессивные навязчивые состояния).

4. Правильная активность. Посредством дерефлексии пациент получает возможность игнорировать свой невроз, фокусируя внимание прочь от себя. Он направляет внимание на жизнь, полную потенциальных смыслов и ценностей, которые обращены именно к его личностным возможностям.

В дополнение к личному аспекту задействуется еще и социальный фактор. Мы все чаще встречаем людей, страдающих от того, что логотерапия называет «экзистенциальным вакуумом» человека. Такие пациенты жалуются, что чувствуют полную и окончательную бессмысленность своей жизни. Они демонстрируют внутреннюю пустоту, в которой процветают невротические симптомы. Таким образом, заполнение этого вакуума может помочь пациенту преодолеть свой невроз, позволить ему осознать весь спектр своих конкретных и личных смысловых и ценностных возможностей или, другими словами, столкнуть его с «логосом» своего бытия.

Выводы

В рамках логотерапии, или экзистенциального анализа (Existenzanalyse), была разработана специальная техника для лечения навязчивых, компульсивных и фобических состояний. Этот метод, называемый парадоксальной интенцией, основан на том, что определенная часть патогенеза фобий и неврозов навязчивых состояний обусловлена усилением тревожности и компульсий, вызванных стремлением избежать их или бороться с ними. Метод парадоксальной интенции состоит в изменении отношения пациента к своим симптомам и позволяет ему отстраниться от невроза. Эта техника мобилизует то, что в логотерапии называется психоноэтическим антагонизмом, то есть специфически человеческой способностью к самоотстранению. Главным образом метод парадоксальной интенции подходит для краткосрочной терапии и особенно эффективен в случаях, в основе которых лежит механизм антиципаторной тревоги.

XIII. Психотерапия, искусство и религия

[211]

Задача логотерапии в том, чтобы выявить духовную борьбу человека; так что мы должны спросить себя, в чем заключается эта борьба. Что заставляет пациента-невротика обращаться за помощью к психотерапевту? Чтобы ответить на этот вопрос, приведу историю пациента, лечившегося по методу логотерапии.

Нам надо учесть два важных момента. Во-первых, если у художника возникает психопатология и тем не менее он продолжает заниматься творчеством, то он делает это вопреки своему психозу, а не вследствие него. Психическое заболевание само по себе никогда не бывает продуктивным, болезнь как таковая никогда не бывает творческой. Только дух человека может творить, а не болезнь этого духа. И вот, конфронтируя с ужасной судьбой человека с психическим заболеванием, человеческий дух может достичь предела творческих способностей. В равной мере справедливо и обратное. Точно так же, как мы не можем наделить заболевание как таковое творческими способностями, мы не должны признавать факт психического заболевания в качестве аргумента против художественной ценности произведения. Не в компетенции психиатра судить о том, что представляет ценность, а что нет, что истинно, а что ложно, истинно ли мировоззрение Ницше, и прекрасны ли стихи Гельдерлина.

Ниже изложена история болезни и лечения женщины, которой пришлось бороться за свою работу и веру в Бога. Отмечу, что религиозная проблематика не проявлялась в начале лечения, а спонтанно возникла в ходе его. Это еще раз подтверждает вывод, который я сделал при других обстоятельствах: у врача нет ни морального долга, ни права вмешиваться в мировоззрение пациента (поскольку любое такое вмешательство будет рассматриваться как диктат, навязанный авторитетом терапевта). К тому же можно лишний раз убедиться, что корректная психотерапия помогает высвободить религиозность пациента, даже если она прежде дремала и в планы врача не входило ее пробуждать.

Я опишу случай женщины средних лет, художницы по профессии. Жалобы, изначально побудившие ее обратиться за медицинской помощью, касались длительного «отсутствия контакта с жизнью». «Все кажется обманом», – заявляла пациентка. «Нужно, чтобы кто-то срочно помог мне выбраться из этого порочного круга, – так она оценивала свое состояние. – Я задыхаюсь от полнейшей тишины. Разлад в моей душе продолжает расти. Наступил момент, когда я поняла, что жизнь не имеет смысла, все обесценилось и выхода нет. Но я хочу снова обрести новый смысл».

По всем внешним признакам пациентка казалась совершенно адаптированной к жизни, в том числе с точки зрения ее положения в обществе. Однако она сама чувствовала, насколько поверхностны ее социальные, художественные и эротические успехи. «Сейчас я могу существовать, только продолжая двигаться в быстром темпе, – комментировала она. – Приглашения, концерты, мужчины, книги, все… Всякий раз, когда череда впечатлений замедляется или останавливается, я оказываюсь перед бездной пустоты и отчаяния. Театр – это просто еще одна отдушина. Живопись – единственное занятие, которое меня действительно интересует, – пугает меня до смерти, как и любое другое глубокое переживание! Как только я чего-то очень сильно хочу, все идет наперекосяк. Каждый раз я разрушаю все, что я люблю. Я больше не осмеливаюсь полюбить что-либо. В следующий раз, погрузившись в такое деструктивное состояние, я и правда повешусь».

Лечение такого невроза необходимо начинать, обратив внимание пациента на типичный невротический фатализм. Беседуя на общие темы, мы помогли больной понять суть этого фатализма, то, насколько она свободна от своего прошлого и его влияния – не только «свободна» от прежних запретов и комплексов, подавлявших ее, но и «свободна» в праве найти особый, личный смысл своей жизни во всей ее уникальности, как и найти свой «индивидуальный стиль» в живописи.

На вопрос о своих художественных принципах она ответила: «У меня их нет, кроме, может быть, одного – абсолютной честности!» Затем продолжила: «Я пишу, потому что меня к этому тянет, потому что я должна писать. Иногда я почти одержима этим желанием». В другой раз она сказала: «Я не совсем понимаю, зачем мне живопись. Все, что я знаю, – то, что я просто должна. Вот почему я это делаю». За этими объяснениями пациентки не было заигрывания с силой, заставлявшей ее творить: она не была «влюблена» в этот феномен, который воспринимала как болезнь, и сама говорила: «Я боюсь этой одержимости». Но факт оставался фактом: «Дело не в том, почему и для чего, а лишь в жажде и запретах». В какой-то степени женщина осознавала, что это «активность» бессознательного, его влияние. Она заявила: «Я не испытываю ничего, кроме как потребности продолжать работать, пробовать, бросать и пробовать снова. Я, например, ничего не знаю о выборе красок, кроме того, что это не зависит от настроения художника. Выбор делается на гораздо более глубоком уровне!»

Затем последовали жалобы, которые позднее привели к терапевтическому результату: «Мне часто снятся законченные картины, которые нравятся мне во сне, но которые я никогда не могу воспроизвести в состоянии бодрствования». Это стало началом пути, по которому должен был следовать терапевт. В другой раз пациентка со страстью заявила: «Я хочу найти картину, которой я всем сердцем смогу сказать “да”. Я должна вырваться из-под власти привычки, прекратить это постоянное копирование самой себя. Я должна довести до своего сознания творческие формы, которые живут во мне». Однажды она неожиданно спросила: «Я хотела бы знать: можно ли заниматься творчеством под гипнозом? Тогда, находясь в состоянии гипноза, я могла бы, например, освободить свои собственные переживания и превратить их в произведения искусства». Она заявила, что ей было бы интересно сделать свои прошлые впечатления осознанными. Ее совесть художника, ее самоконтроль, даже недоверие к собственным творческим способностям настолько обострились, что она задалась вопросом: «Я хотела бы знать: насколько далеко заходит обман сюрреалистов? Их так называемые автоматические рисунки ничем не отличаются от созданных осознанно».

Пациентка рассказала, что ей снились цветовые композиции, которые она, проснувшись, не могла воспроизвести. Пришло время обратиться к ее бессознательной жизни во сне; для этого использовались модифицированные расслабляющие упражнения («аутогенная тренировка») Шульца. Пациентка описала свои ощущения сразу после этой процедуры: «Невероятная ясность. Меньше осознаешь себя, зато все объекты кажутся более отчетливыми. Ощущение свежести, как будто с глаз сняли пелену. Мне это в новинку. Теперь я лежу на кушетке. Кресло, корзина для бумаг, тень от стола – все четко… Я рисую…» Это были ее личные заметки.

На следующую ночь ей снились цветные сны: «Моя правая рука тянется к карандашу. Что-то внутри приказывает мне начать рисовать. Несколько раз это заставляло меня проснуться. Наконец я попыталась прийти в себя. Дальше я спала очень спокойно до девяти часов».

Используя формулу самовнушения Шульца для принятия решений, а также постгипнотические команды, пациентка начала рисовать на следующий день после полудня. Она сообщила: «Эскиз для пейзажа… Проработав полчаса, я вдруг понимаю, что действую автоматически. Мной определенно овладела одержимость… Я замечаю, что рисую совсем не то, что хотела. Чувство бессилия… Я борюсь с этим принуждением – не хочу поддаваться ему». И дальше: «Автоматическую живопись урывками перемежаю критической оценкой и осознанной работой и снова возвращаюсь к живописи на автомате».

Затем следует запись: «Глаза закрыты, карандаш в руке, жду появления картинок. Розовый квадрат, белый полумесяц, темно-фиолетовый овал и неожиданно изображение женского профиля: мощное сочетание светло-темных цветов. И – я пишу в полусознательном состоянии. Вижу отчетливо очерченные цветные образы, которые затем обводит моя рука. Я чувствую, что вижу их на холсте, но не до конца уверена в этом. В моих предыдущих картинах я тоже не могла сказать, в какой именно момент я переносила видения на холст. Но теперь есть определенная разница с моей осознанной живописью. Изображения намного четче, и периодически я работаю под влиянием принуждения. Но сегодня я не пытаюсь бороться с принуждением. Я очень хочу, чтобы меня вели, и позволяю себя вести; иногда я смотрю на картину критическим взглядом и радуюсь. Когда я поместила картину в рамку меньшего размера, обрезав ее верх и низ, я вдруг почувствовала себя свободной, легкой, с ясным сознанием».

На следующий день она записала: «Мне нравится эта картина! Я вижу в ней два новых начала. Во-первых, композицию, а во-вторых, обработку моего представления. Цветовая композиция напоминает ту, которую я хотела изобразить в первой, “автоматически” написанной картине, но не смогла тогда это осуществить. Сегодняшняя работа получилась очень гармоничной». Затем: «Картину видел искусствовед, специалист по современному искусству. Он сказал: “Эта картина сбалансирована; по цветовой композиции она идеальна; она гармонична – и отличается от ваших типичных предыдущих работ!”»

Затем случился рецидив. В ее записях появляется следующая: «Я ничего не умею. Я рисую так же плохо, как и все остальные. Я не знаю, что делать: как мне вырвать личные образы из души? Доктор Франкл применяет расслабляющие упражнения. Мгновенно снимается напряжение – я практически парю… Вижу фрагменты картин. О, как я хочу отдаться цветам, поднимающимся во мне, рисовать… Я буду писать! Я пишу – я чувствую запах красок, мне не терпится вернуться домой и работать. Я хочу уйти и начать рисовать. Я бегу домой. Больше обрывков картин; начинаю делать наброски – не получается; нет вдохновения – цвета интригующие, но они не соотносятся с пространством. Темнеет. Я должна остановиться; мне есть чем заняться на кухне. Как только я оказываюсь на кухне, я начинаю видеть! Скалка рядом с миской: захватывающая связь между кривыми и прямыми линиями – сопряжение линий, которое я искала несколько дней! Почему я не могу это сделать? Наверное, потому что я этого хочу». На следующий день: «Я регулярно делаю упражнения, но не могу рисовать. Я чувствую себя подавленной, пустой, холодной». Затем новая запись: «Сегодня доктор Ф. еще раз рекомендовал практиковаться самостоятельно. Я состою как бы из двух тел, отделяюсь от своего веса, чувствую, что мой вес остается внизу, а я сама взлетаю к потолку…»

«Завтра я смогу видеть глазами художника – завтра я испытаю новые сочетания цветов и форм – и препятствие исчезнет». Она продолжает: «Хорошо выспалась… Утром практиковала упражнения на самовнушение, как и вчера. Внезапно вижу картины! После этого – посвежевшая и оптимистичная. Утром плохие новости из Америки, и вдруг все рушится. Я потеряла всякую поддержку. Я одинока, все бессмысленно. За что мне держаться? Друзья отпадают. И я не могу молиться. Остается только лечь и умереть… Бог поймет. Но я не должна. Странно: как раз сегодня я вижу себя художником. Я недостаточно работаю. Я рисую. Но снова и снова ощущение внутреннего коллапса. Это невыносимо… Почему-то не хочется терять свое человеческое достоинство. Отдаться Богу, полностью, глубоко… Но я не умею. Это нехорошо. Все потеряно! Еще одно упражнение на расслабление? Не получается переключиться. Однако я успокаиваюсь».

Итак, кризис продолжается. На другой день: «Делаю упражнения. Наконец через полчаса легкий транс. Моя установка на самовнушение такова: все неважно, главное – это живопись и Бог. Я смогу молиться; я смогу рисовать; я наедине с Богом и живописью… Утром и вечером одни и те же упражнения». День спустя: «Продолжаю упражнения. Транс наступает быстро. Теплый голубой воздух течет сквозь меня – мое правое предплечье давит своим весом на матрац… Моя новая установка на самовнушение: образы, которые я испытывала, должны снова стать свободными; это давно забытые образы редкой красоты. Я вижу их снова – мои самые личные впечатления. И на этот раз так ясно, что я могу облечь их в форму. Писала весь день; обрела видение художника. Много идей, но они сменяются в такой быстрой последовательности, что я не успеваю их воплотить. Очень оптимистична; радостно взволнованна. Почти не спала». И новый день: «Во мне постоянно возникают образы. Но я должна принимать гостей, отвечать на звонки – слишком много суеты. В промежутках пишу пейзажи, мои самые лучшие! С сумасшедшей скоростью они как будто “пишутся сами”. Безумно счастлива. Как только я закрываю глаза, один образ сменяется другим: воспоминания и вновь возникающие картины только что увиденного. А также композиции из картин – очень сложные цветовые гармонии. Все движется так быстро, что я едва удерживаю это в памяти. Перед сном делаю упражнение на расслабление. На следующий день продолжаю видеть образы. Я очень счастлива! С Божьей помощью… Жизнь прекрасна. Изображения движутся как на кинопленке, и я прекрасно сплю. Утром чувствую себя отдохнувшей, здоровой, полной энергии. Сегодня выполняла упражнение. Немедленное ощущение полета. Своего рода перевоплощение: я есть свет… Чудесно быть не чем иным, как светом! Так прекрасно, что в сегодняшней практике я не даю себе никаких установок. Не знаю, как долго продолжалось это ощущение, – во всяком случае мне сегодня лучше работалось. Картина еще не закончена – у меня есть время. Я чувствую себя очень спокойной и очень счастливой…»

Спустя несколько месяцев, которые оказались для пациентки определенно продуктивными и в течение которых ей потребовалось лишь несколько консультаций с терапевтом, она сообщила: «Н. Н. [известный искусствовед] посмотрел десять моих картин и выбрал из них одну как самую лучшую из когда-либо мною написанных. Он отметил, что их отличает очень личное видение, и добавил: “Эти картины – образец настоящего искусства; гораздо более сильные и личные, чем ваши довоенные работы; в них есть глубина, которой не было прежде. Они написаны в независимой, подлинной и честной манере, только кое-где проглядывают пережитки натурализма”. Если в первые недели терапии у меня было совсем немного творческих “взрывов и озарений” и регулярная работа была невозможна, теперь я могу писать по обычному графику. Я снова демонстрирую ясное и устойчивое отношение к работе, как и до войны, да еще без вхождения в транс. Моя работоспособность восстановилась, и я могу с чистой совестью сказать, что лечение можно считать завершенным и успешным. Именно сейчас, когда я сталкиваюсь с серьезными внешними трудностями, я вижу, насколько продуктивной была терапия. Я не испытываю ни отчаяния, ни отвращения, ни тревоги и не требую сочувствия, хоть я одинока и знаю, что никто мне не поможет. Но я воспринимаю это как испытание и сделаю все от меня зависящее. Бог наблюдает за мной – хотя утверждать это, наверное, самонадеянно. Пережитый опыт сильно меня обогатил. Я начала осознавать, что лечение устранило все мои комплексы один за другим и теперь я от них полностью освободилась. Терапия дала мне гораздо больше, чем можно было ожидать».

Несмотря на почти патологическую степень самокритичности, пациентка была довольна своими последними работами. Она снова почувствовала в себе способности. Иногда она сама делала упражнения на расслабление; когда ее спросили о ее личных установках, она предложила следующую формулу самовнушения: «Все надо отпустить – пусть мои наиболее личные переживания цвета и формы станут осознанными, и пусть я смогу перенести их на холст».

Теперь, когда пациентка могла работать полноценно, выявилась другая проблема, доселе скрытая. Теперь логотерапия должна была выйти за пределы этапа, которого лечение достигло на данный момент. Если до сих пор терапия была чем-то вроде повивальной бабки и требовалась для рождения художника, то теперь она должна была явить на свет дух пациентки. Ибо теперь задачей логотерапии стало прояснить религиозные проблемы, которые совершенно спонтанно развивались у пациентки в этот период, и, возможно, оказать ей помощь в борьбе с ними. Прогресс в лечении на тот момент можно было бы сформулировать следующим образом: из хорошо известного бенедиктинского девиза – молиться и трудиться (ora et labora) – вторая часть была исполнена, но первая оставалась нереализованной.

В записях пациентки того периода есть такой отрывок: «Сегодня на рассвете, после глубокого сна, я неожиданно полностью пробудилась. Первая мысль: Бог бросает меня на колени. В очередной раз переживаю потерю мужа и понимаю, как мне его не хватает. Я и раньше об этом смутно догадывалась, но только теперь я могу покаяться. Сегодня Бог пробудил меня. Утром я пошла в церковь миноритов… Не буду рассказывать, что происходило со мной в этот час – разве что мне вдруг пришло в голову, что четыре года назад (после известия о гибели мужа на войне) я тоже пошла в эту церковь. Тогда я горячо молила Бога о смерти. Сегодня я хочу жить! Сколько всего мне предстоит искупить».

Много недель спустя пациентка сделала в своем дневнике такую запись: «Я тщетно пытаюсь справиться со скрытой виной, которую смутно ощущала годами, но не могла принять. Ибо за все это время я не позволяла себе никакой веры (вера, особенно в Бога, есть не добродетель, а блаженство, благодать). Что я делала? Почему я наказывала себя? Я должна это выяснить». Таким образом, женщина предполагала, что она сама себе преградила путь к вере. Затем по совету врача она приступила к упражнениям, в которых установка формулировалась следующим образом: сегодня ночью мне приснится, в чем моя вина. Однако в ее отчете указывалось, что она не смогла добиться положительного результата. Примечательно, что в то же время на том же листе бумаги она просит доктора растолковать давний сон – со времен войны, – который «до сих пор ее сильно волновал». В связи с этим вспомним известный и важный совет Фрейда: давать психологическую оценку детским воспоминаниям независимо от того, являются ли они истинными воспоминаниями о чем-то, что действительно произошло, или лишь установками, спроецированными в прошлое из бессознательного, – ложными воспоминаниями. В нашем случае не имело большого значения, что сон не явился желаемым ответом на вопрос ее бессознательного. Аналитическое значение заключалось в том, что это старое сновидение было представлено терапевту впервые в связи с проблемой, над решением которой билась пациентка.

Содержание сна: больная через окно коридора наблюдает за дверью своей квартиры и видит, как туда входит молодая женщина. Она сразу понимает, что это она сама. «Одно Я смотрит на другое Я, – описала она ситуацию. – Второе Я отпирает дверь и входит в большую комнату, затем поворачивает налево – теперь стены становятся прозрачными – в маленькую комнату (сейчас это моя студия) и направляется в угол с печкой. Там на соломе лежит немецкий солдат. Второе Я наклоняется над ним и убивает его. Потом я просыпаюсь». Мы не ошибемся, если в этом сновидении из прошлого увидим ответ на вопрос, поставленный перед пациенткой доктором намного позже. Можно предположить, что больная, решив описать свой сон именно в этот момент, ответила на свой же вопрос для врача и для себя.

Постоянная борьба художницы с собой продолжалась без передышки из-за ее чрезмерной склонности к самокопанию и самокритике. Но вновь и вновь высвобожденная творческая сила прорывалась и «заставляла» больную работать, невзирая на ее самокритичность. Она сообщала: «Натюрморт готов. То ли очень плох, то ли довольно хорош – не могу сказать; я начала писать не задумываясь. Наконец я должна была заметить, что идея моя собственная. Я продолжаю выполнять упражнения Шульца. Они действуют нормально – я даже ощущаю тепло. Но самое главное: я снова могу молиться! Уже несколько недель. Все время начинаю молиться спонтанно – почти против воли. Иногда мне трудно вернуться к живописи».

Эти заметки, видимо, доказывают, что пациентка ведет настоящую внутреннюю борьбу за приход к честной религиозной вере: «Снова и снова Бог становится недоступным, неосязаемым… Лишь молитва помогает мне приблизиться к Богу. Вновь и вновь я должна пытаться создавать своего Бога. Кажется, что это часть человеческого бытия, но, вероятно, именно такими Бог хотел нас сотворить. Часто я предпочитаю молитву живописи; писать намного сложнее. Но это греховно в любом случае». Она продолжает: «Я нахожу Бога только в радости. Но затем я чувствую экстаз. Я еще не совсем готова страдать. Тем не менее каждый день я узнаю немного, чтобы научиться жертвовать своим Исааком… Бог чего-то хочет от меня, я точно не знаю чего; мне предстоит это узнать. Иногда мне хочется кричать от радости: жизнь прекрасна, прекрасна, прекрасна!»

Пациентка, кажется, так же скептически относится к своей живописи, как и к своей религиозности. «Некоторые вещи я нахожу довольно подозрительными. Например, что я обращаюсь к вам с этими проблемами. Женщины любят украшать себя Богом. С тем же успехом я могла бы побежать к священнику». Или: «Удивительно, что я только сейчас нахожу свой путь к Богу… Я не хочу становиться невестой Христа! Я не ищу никаких сделок с Богом! Я желаю Бога без налета эротизма и без надежды на справедливость». Или, в другой раз: «Я не хочу любить Бога только потому, что Н. Н. не любит меня. Если это то, о чем я молюсь, мне лучше открыть бордель! Для любви нужны мужчины, а для чего я хочу Бога – невозможно выразить словами. Вот как я это вижу: мне надо научиться правильно страдать. Я снова страдаю неправильно; но без благодати я, вероятно, не смогу страдать осмысленно».

Чтобы освободить пациентку от того, что ее угнетает, ее спросили, помнит ли она какие-либо пугающие религиозные переживания в детстве. Она рассказала, что ее воспитывали католичкой в классической манере. В возрасте 14 или 15 лет она пережила религиозный кризис. «Почему плоть считается греховной? Я не могла этого понять. Я обратилась в протестантизм. Это прежде всего означало для меня приятный пинок под зад авторитету. Не знаю, когда я молилась в последний раз; впервые, когда я снова молилась во сне, я смогла ощутить (намеренно говорю “ощутить”) в первый раз образ Божий: бесконечно светлый и невероятный, совсем не человеческий… Нет смысла просить Бога об услуге. Единственное, чего достоин Бог, – это любить Бога ради Него самого».

«Недавно, посреди ночи, я впервые осознанно помолилась. Желание пришло неожиданно, я его не искала. Это, безусловно, была первая настоящая молитва в моей жизни. Молитва о чем-то свершенном, а не просто выпрашивание чего-то».

Пациентка сама пришла к этому выводу: у нее не хватало смелости поверить. Врач посоветовал ей поставить перед собой во время «упражнения» такую установку на самовнушение: «Сегодня ночью мне приснится, что лежит в основе моих комплексов». На следующий день пациентка поведала свой сон: «Я отчаянно пытаюсь создать “картину”. Я не пишу ее – я живу ею!» Интерпретация понятна: «картина» – это вся ее жизнь, которую она хочет изменить. В образах сновидения сама жизнь стала картиной. Далее она продолжает: «Вижу отъезжающую карету». Во время сеанса она указала, что это был конный экипаж, на котором люди часто путешествовали во времена ее детства. Слева от картины, вспоминает она, располагалась странная форма, «которую я отчаянно хочу сохранить, но которая продолжает распадаться на части. Справа я вижу клин, идущий сверху вниз через всю картину». Отвечая на вопрос: «Что в вашей жизни нарушило ее целостность?» – она тут же произнесла: «Смерть мужа». (Мы видим, как замыкается круг. Ее ощущение, что жизнь разрушена, указывает в том же направлении, что и чувство вины, поколебавшее ее религиозную веру.) Еще до того, как врач помог ей истолковать этот сон, ей приснился другой, можно сказать, терапевтический сон вдобавок к диагностическому. Об этом втором сне она помнила только одно – чувство великой радости и голос, произнесший: «Пусть спит, пусть спит твоя старая боль!»

Однако кризис пока не был преодолен. Требовалось провести еще одно специальное упражнение со следующей установкой на самовнушение: «Сегодня ночью мне приснится причина моей враждебности к христианству – то, что меня отпугнуло. Затем я немедленно проснусь и запишу это».

Вот описание сна пациентки. Она в Вальдегге, где провела свое детство, ждет поезда на Вену. (При этом пациентка в своем сновидении подытоживает путь от своего прошлого к настоящему: сейчас она проживает в Вене.) Там живет доктор К. Н., и она хочет его видеть. (Доктор К. Н. – известный психотерапевт, друг семьи. Эта часть сна означает: нужна психотерапия.) Пациентка не знает адреса К. Н. Она спрашивает женщину, та отвечает: «Возле церкви». (Пациентка осознаёт, что ее излечение лежит в области религии.) В своем сновидении пациентка знает, что найдет церковь. (Она с оптимизмом смотрит на возвращение к своим религиозным убеждениям.) Но все вокруг выглядит по-другому. (Обратный путь к вере найти не легко и не просто для взрослого человека, прошедшего через ад жизни и сомнений.) Она гадает во сне, какую улицу выбрать. (Пациентка не уверена, какой путь выбрать для восстановления своей веры.) Она долго блуждает; она полна сомнений… (Во сне сомнения касаются правильности пути к доктору К. Н., на самом же деле это ее сомнения в Боге.) Вдруг перед ней появляется маленькая девочка, которая указывает направление. (Во время анализа сновидения пациентка сообщает, что маленькая девочка – это она сама в детстве. Ее спрашивают, знакома ли она с евангельским «быть как дети»[212], и она подтверждает это.) Девочка говорит ей: «В церковь? Вы выбрали не то направление. Вам надо вернуться». (Опять тема: прежде чем найти церковь – спасение и исцеление, – больная должна найти свой путь назад к наивной вере своего детства.) Во сне она испытывает жажду. (Во время толкования пациентка подтверждает, что она хорошо знакома со стихом из Библии: «Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя, к Тебе, Боже!»[213]) Ребенок черпает чистую воду из родника, но кувшин, из которого она должна отпить, грязный. (Она знакома с отрывком из моей книги «Доктор и душа», в котором половая неверность жены противопоставляется неверности мужа и где в качестве сравнения используются родник и кувшин.) Во сне пациентка хочет купить кувшин, так как ее сосуд разбился. (Она неоднократно жаловалась, что с тех пор, как ее муж ушел, она не может никого полюбить, но при этом нуждается в ком-то.) Затем во сне она возвращается. (Это относится к логотерапевтическому лечению.) Внезапно дорогу преграждают лежащие поперек тополя. (Трудности и рецидивы во время лечения.) Но вот путь снова открыт, и вдали виднеется церковь – красивый молочно-белый собор, такой же, как в Кане.

Затем пациентка проснулась. На следующих сеансах она рассказала о своей автомобильной поездке по Нормандии. Она с нетерпением ожидала встречи с Канским собором, знакомым ей только по фотографиям, но так и не увидела его, так как прибыла в Кан ночью в сильный туман. Появление в ее сне собора, никогда не виденного ею, но вызывающего восхищение, означало трансформацию, которая произошла с пациенткой в ходе анализа: трансформацию ее религиозного переживания – от Бога, скрытого за туманом и тьмой, к Богу явленному.

Чуть позже она описала другой сон: «Мое лицо обращено к свету. Позади меня глубокая бездна, скрытая мраком. Оттуда дует леденящий ветер. И все же я не боюсь, ибо я принадлежу Богу. Я испытываю прекрасное чувство радости, смирения, любви и защищенности. Я ожидаю, что мне придется много страдать, но Бог со мной. Я отдаюсь религиозному экстазу, какого никогда раньше не испытывала, – чувствую определенное, надежное и очевидное единение с Богом. В этом состоянии сомнения невозможны! Быть в Боге…» Сон продолжается: «Женщина говорит мне: “Ты очень грязная – неудивительно после такой долгой поездки”. Я отвечаю ей: “Мне еще сделали операцию”. (Операция, по-видимому, относится к крушению целостности ее жизни, упомянутому ранее.) “Я чувствую усталость. Пойду домой и приму ванну”». (Опять тема очищения.) Затем следуют приключения, препятствия, которые она преодолевает. «Мне снится сюжет целого романа. Но наконец я добираюсь до своей квартиры. Я чувствую счастье, когда обставляю ее новой мебелью». Этот сон, приснившийся пациентке через несколько недель после предыдущего, выражал переживание: снова оказаться дома и восстановить чистоту.

Следуя теме этого сновидения, вне связи с сознательным анализом, больная делает запись: «Я должна начать с нуля, ибо не знаю ни одной молитвы. Я забыла все обряды, я не принадлежу церкви, на которую можно опереться… Но верить в Бога – это обязанность».

Наконец: «Пришло спасение, как в сказке. Лечение вернуло мне способность писать. И я снова могу молиться! Молиться глубже и горячее, чем когда-либо. Это благодать. Достойна ли я этого?»

Мы уже отмечали возникающую связь между предвосхищающим сном и жизненным опытом; теперь мы также видим, как тема последнего сновидения находит свое воплощение в ее бодрствовании: пациентка все еще боролась за наивысшую чистоту своего опыта: «Не слишком ли я упрощаю себе жизнь? Смею ли я верить? Я действительно недостойна найденного смысла». Но на той же странице в своих заметках она пишет: «Блаженство, которое я ощущаю во сне, я теперь отчетливо испытываю наяву в состоянии бодрствования уже несколько дней. Вот и свершилось… Я нашла успокоение в Боге – теперь все имеет смысл!»

Таким образом, лечение, по словам пациентки, действительно «вытащило из нее все, что можно было извлечь». Вскоре она научилась находить путь и идти своей дорогой самостоятельно. Это выразилось еще в другом сновидении: «Ночь. Я вручаю мужчине записку с адресом. Я должна следовать за ним – таков наш договор. Сначала я задыхаюсь, направляясь за ним, но потом становится легче. Наконец мужчина исчезает. (Безусловно, это означало конец терапии.) Сначала я боюсь, но затем успокаиваюсь и думаю: “К чему мне волноваться? Я знаю адрес. И в одиночку я сумею найти путь сквозь тьму”».

Но пациентка все еще не испытывает полного удовлетворения ни в прогрессе лечения, ни в себе самой: «В последние месяцы у меня было сильнейшее желание уйти в монастырь, не в буквальном значении, а в том смысле, чтобы побыть в одиночестве, порисовать, принимать ситуацию такой, как она есть. Теперь я вижу, что это невозможно и что я не могу этого сделать. Почему я не могу сдаться?» – жалуется она. И тут же сама отвечает: «Я жажду этого и боюсь этого одновременно». Она даже подозревает, что ее религиозные переживания ложные и недостаточно искренние: «Как отличить истинное от ложного? Является ли мой Бог просто симптомом возрастных изменений? Может быть, я его придумала, чтобы не искать Его? Я не ставлю под сомнение само существование Бога, но все больше сомневаюсь в своей вере. Я избегаю Бога, скрываясь за более интимными отношениями с ним».

«Бог здесь. Я ощущаю его присутствие. Бог находится за стеной толщиной в лист бумаги, но я не могу через нее проникнуть. Я пробую снова и снова, прилагаю реальные усилия, но пробить эту стену могу лишь во сне. Но я просыпаюсь – и у меня снова не получается». Вот один из ее снов: «Руины готического собора на вершине горы. Очень красивые колонны… Я погружаюсь в скалистую почву, и она становится мягкой и теплой… Я молюсь… Все исчезает… Только колонны, тянущиеся к Богу, остаются. Я думаю: “Сейчас здесь появится Бог…” Сон мучительно прерывается, наступает пробуждение».

Однажды больная решила, что излечилась. «А может, это истерия, эта глубокая, тихая близость к Богу, это безусловное принятие – и в то же время хладнокровное и обдуманное выполнение того, что должно быть сделано? Не моя заслуга – не хочу приписывать ее себе, но удивлена и благодарна. Я действительно не знаю, что на самом деле произошло со мной этой ночью. Однако верю, что случилось нечто невероятно замечательное. Это состояние все еще не покинуло меня, но я пока не готова полностью выразить его».

Такое состояние повторялось. «Это похоже на болезненный приступ. Я чувствую, что умру прямо здесь и сейчас, но это меня не пугает. Напротив – было бы здорово. Чрезвычайно сильные, невыразимо прекрасные переживания… Долгие часы в состоянии Света, словно Бог поглотил меня… ощущение единения с Богом. Быть в единстве со всем окружающим меня и с Богом. Все, что я вижу, – это я; все, к чему прикасаюсь, – это я… На одной волне со всеми линиями и цветами… Контакт с предметами… Через меня все земное сущее перетекает в Бога, сейчас я кусок проводящего провода». Что-то предстает перед ней как «часть Бога, как будто ставшая прозрачной». Она говорит о Присутствии и о себе самой: «Я на связи…» И все же она «уклоняется от большей ясности». «Это начало сумасшествия… Ну и что? Если это сумасшествие, то я хочу его навсегда… тогда истина в безумии, и я предпочту его здравомыслию».

Затем кризис: «Я чувствую тупость и пустоту». После всех этих сильных переживаний пустота становится еще более мучительной. Когда-то пациентка сама истолковала это как самонаказание – она «не заслужила этого счастья». Ее жизненный опыт настолько насыщенный, что ее жизнь кажется уже состоявшейся и реализованной: «Крепнет чувство, что моя жизнь уже подошла к концу, что я едва ли могу идти дальше, что не хватает только смерти. Мне все надоело, и я желаю только одного (повторения этих экстазов), и к черту все остальное. Я зависима. Я ощущаю, насколько я жалкая и мелкая перед благодатью, днями и ночами думая о том, как мне стать достойной; но это, может быть, только глупая гордость. Я очень боюсь пустоты, хотя теперь знаю, что должна принять все полностью и безоговорочно – даже пустоту».

Но в конце концов радостные переживания и активная жизнь одерживают победу: «Это моя первая весна в Боге. До сих пор я был глуха и слепа». Теперь «существование освещено Богом», и пациентка в состоянии «почувствовать Бога. Как будто к пяти чувствам добавилось еще одно – ощущение Бога, подобное слуху или зрению. Для этого чувства нет названия. Именно терапия привела меня к Богу. Бездны больше нет, бытие-в-Боге поддерживает меня, и я не могу упасть. Жизнь снова прекрасна, богата и полна возможностями. Связь с Богом помогает мне все перенести и наполнить смыслом. Мне кажется, я знаю, что должна делать: привести свою повседневную жизнь в порядок во имя любви к Богу».

XIV. Экспериментальное исследование экзистенциализма: психометрический подход к концепции ноогенного невроза Франкла

[214]

ДЖЕЙМС КРАМБО и ЛЕОНАРД МАХОЛИК

Брэдли-центр, Колумбус, Джорджия

Метод психотерапии В. Франкла – логотерапия – представляет собой применение принципов экзистенциальной философии в клинической практике. Автор утверждает, что сегодня врачи все чаще сталкиваются с новым типом невроза. В отличие от истерии и других классических моделей, он возникает в основном как реакция на полное отсутствие цели в жизни. На этот синдром, который Франкл называет ноогенным, приходится около 55 % случаев среди типичных современных неврозов. Его ведущая динамика – экзистенциальная фрустрация. Она формируется из-за того, что утрачивается смысл бытия, и проявляется как скука. По мысли Франкла, сущностью мотивации является воля к смыслу (Der Wille zum Sinn); когда человек не находит смысла в жизни, он становится экзистенциально фрустрированным. Это может привести к психопатологии, хотя и не обязательно – влияют и другие динамические факторы. Однако Франкл считает, что экзистенциальная фрустрация часто лежит в основе клинических случаев[215].

Американские бихевиористы клеймят экзистенциализм за то, что он допускает интуитивное, а также рациональное и эмпирическое знание для достижения ценностей и смыслов. Они склонны описывать этот подход как конгломерат широко расходящихся спекуляций, не имеющих ни последовательности, ни смысла. Однако, если воспринимать психическое расстройство с позиций логотерапии, мы выявим симптоматическое состояние, поддающееся измерению по специфическим критериям. Оно не будет сходно с любым другим состоянием, оцененным по обычным параметрам. В результате можно подтвердить, что мы действительно имеем дело с новым или отличным от прочих синдромом. Франкл определил это, но только информативно и предпринял лишь слабые попытки количественного измерения показателей.

Теодор Котчен опубликовал количественный анализ, где установил связь психических заболеваний с экзистенциальными концептами[216]. Он проанализировал примеры из научной литературы, которые демонстрируют, как приверженцы экзистенциального подхода понимают признаки, относящиеся к психическому здоровью. В итоге Котчен выявил семь категорий того смысла жизни, который предположительно характеризует хорошее психическое здоровье (уникальность, ответственность и т. д.). Затем он построил шкалу установок с отметками, представляющими каждую из этих семи категорий. Исследование проводилось в пяти выборках по 30 человек – начиная от пациентов, находящихся в закрытой палате в психиатрической больнице, до студентов Гарвардской летней школы. Автор предположил, что при подсчете баллов по этим шкалам, характеризующим психическое здоровье, у людей из этих выборок будут совпадения. Прогноз подтвердился при достаточной статистической достоверности. Однако шкала Котчена включала несколько пунктов открытого типа, которые можно было количественно оценить с помощью рейтингового кода. Три пункта относились только к больничным пациентам, поэтому их нужно было исключить при подсчете баллов. Кроме того, в его выборках были только мужчины, а, как мы увидим далее, пол влияет на отношение к смыслу жизни.

Мы решили провести дальнейшую количественную оценку экзистенциального понятия «цель», или «смысл жизни», в частности измерили состояние экзистенциальной фрустрации, описанной Франклом. Это поможет подтвердить существование ноогенного невроза и его отличие от обычных, динамических, невротических состояний. Под целью в жизни мы имели в виду онтологическую значимость с точки зрения индивидуально переживаемого опыта. Также мы предположили, что ее можно измерить с помощью выбранного нами инструмента[217] и что применяемая здесь система работает. Далее мы попытались показать, что при этом оценивается феномен: а) представленный в формулировке Франкла; б) отличающийся от обычной патологии; в) позволяющий отделить группы патологии от групп условной нормы.

Участники исследования

Мы отобрали 225 человек, которых разделили на пять групп.

• Группа I: 30 человек (14 мужчин и 16 женщин) с «высокой целью жизни» – 6 женщин из юниорской лиги и 24 аспиранта Гарвардской летней школы. Они не были пациентами клиники (далее будем называть их непациентами)[218].

• Группа II: 75 человек (44 мужчины и 31 женщина) – студенты бакалавриата. Они также не наблюдались в клинике[219].

• Группа III: 49 человек (25 мужчин и 24 женщины) – амбулаторные пациенты, которые проходили лечение у частных психиатров в штате Джорджия[220]. Это были больные со смешанными диагнозами.

• Группа IV: 50 человек (22 мужчины и 28 женщин) – амбулаторные пациенты Брэдли-центра (частная некоммерческая амбулаторная психиатрическая клиника), также со смешанными диагнозами.

• Группа V: 21 человек (14 мужчин и 7 женщин) – госпитализированные больные алкоголизмом.

Возраст участников варьировался от 17 до 50 лет и старше, в среднем – около 30 лет. Во всех группах, кроме студентов бакалавриата, были представлены различные возрастные категории.

Материалы

1. Тест «Цель в жизни» («Purpose in Life», PIL). Шкалу значений разработали так, чтобы ответы отражали степень, в которой человек ощущал цель в жизни. В формулировке вопросов мы отталкивались от трудов по экзистенциальной психологии, особенно по логотерапии, и нашего предположения относительно того, какие результаты позволят отличить пациентов от непациентов. В основе каждого пункта была семибалльная шкала, например такая:

Для пилотного исследования мы составили тест из 25 пунктов. После первого испытания половину из них убрали и часть заменили новыми. В итоге осталось 22 пункта, именно они использовались в дальнейшем.

В основе шкалы – неортодоксальный принцип. Это значит, что теоретически человек не способен описать свое реальное отношение напрямую – оно выявляется по косвенным признакам. Такой способ позволяет довольно точно отразить истинные чувства через их сознательную оценку. Именно на эту методику опирается Котчен. Если предположение человека ошибочно, оно будет проявляться как в низкой надежности, так и в низкой валидности при сопоставлении с операционным критерием либо психического здоровья, либо «жизненной цели».

В тесте PIL каждый вопрос – это отдельная шкала внутри шкалы. Здесь есть сходство с методом Лайкерта за тем исключением, что крайние количественные критерии выражены через качественные формулировки. Если испытуемый выберет ответы, не соответствующие его реальному состоянию, то валидность будет низкой. В случае реалистичных ответов результаты получаются разнообразными и статистически достоверными. Общий итог представлял собой сумму баллов по каждому пункту. Направление величины было рандомизировано для вопросов, чтобы свести к минимуму гало-эффект и попытки «угадать» желательный вариант.

2. Опросник Франкла. Чтобы подтвердить свою позицию, Франкл использовал довольно неформальную анкету. Для выявления «экзистенциально фрустрированных» людей он оценивал ответы с клинической точки зрения и, по-видимому, больше полагался на пункт 3. Для нашей работы автор перевел свой опросник на английский язык. Мы нашли способ измерить результаты по некоторым пунктам: отсутствию смысла жизни или его слабой выраженности присваивали 1 балл, нейтральному отношению – 2 балла, явному присутствию смысла – 3 балла. Например, пункт 3 («Вы чувствуете, что ваша жизнь бесцельна?») оценивался так: 1 = часто (haufig); 2 = редко (selten); 3 = никогда (niemals). Можно было получить цифры по 13 пунктам (№ 1, 3, 7, 8, 10, 11), чтобы затем суммировать общий балл.

3. Шкала ценностей Олпорта – Вернона – Линдзи (The Allport – Vernon – Lindzey Scale of Values, A-V–L). Это самый известный инструмент для измерения ценностей. Он использовался в соответствии с опубликованными инструкциями. Баллы рассчитывались как отклонения от опубликованных половых норм. Затем отклонения кодировались для обработки с помощью IBM.

4. Миннесотский многоаспектный личностный опросник (The Minnesota Multiphasic Personality Inventory, MMPI). Также применялся в соответствии с опубликованными инструкциями. Учитывались только баллы «Т».

Процедура

Тест «Цель в жизни» проводился для всех пяти групп. Опросник Франкла и шкалу ценностей A-V–L давали только группам II, III и V. Опросник MMPI заполнялся только в группе IV (во время регулярного приема в Брэдли-центре). Люди из этой группы получали насыщенную терапию, поэтому было невозможно предложить им опросник Франкла или A-V–L. Нехватка времени не позволила ввести эти инструменты и в группе I. Участники исследования выполняли тесты самостоятельно. Все они следовали инструкциям и не испытывали никаких трудностей при заполнении. Каждый пациент Брэдли-центра (группа IV) получил дополнительную оценку по каждому пункту PIL в соответствии с рейтингом терапевта после первого терапевтического сеанса: по мнению врача, больной должен был сам определить, насколько точно отвечал.

Результаты

1. Тест «Цель в жизни». Наблюдается значительное различие между пациентами и непациентами, а также прогрессирующее снижение средних баллов от группы I до группы V как для общего количества баллов, так и для большинства отдельных пунктов (табл. 1). Диапазон линейного коэффициента корреляции Пирсона r между общим количеством баллов и баллом по каждому пункту при количестве участников n 225 составил от 0,06 (пункт 19) до 0,82 (пункт 9). По 17 пунктам r достиг значения более 0,50, по 20 – более 0,40. По суммарному баллу теста PIL, определенному методом «чет-нечет», r = 0,81 при коэффициенте корреляции Спирмена p = 0,90.

Таблица 1

Результаты теста «Цель в жизни» (PIL) по 22 пунктам

Наиболее подходящие значения нормы (среднее, округленное до ближайшего целого числа) для PIL (на основе суммарного балла 47 непациентов женского пола, 58 непациентов мужского пола, 59 пациентов женского пола, 61 пациента мужского пола): непациенты – 119; пациенты – 99; женщины – 111; мужчины – 107. Пациенты более непостоянны, в отличие от непациентов. Среди больных мужчин показатели ниже, чем у женщин: норма для здоровых женщин – 121, для пациенток – 102, в то время как для здоровых мужчин – 118, для мужчин-пациентов – 97. Разница, зависящая от пола, незначительна, но наводит на размышления. Среди женщин вариабельность была больше, чем у мужчин (за исключением группы V). Выяснилось, что прогностическая ценность опросника выше для мужчин.

Были использованы следующие сокращающие баллы, находящиеся посередине между нормами для пациентов и непациентов для каждого пола: для женщин – 111,5; для мужчин – 107,5. В этих точках отсечения прогностическая способность пересмотренного общего суммарного балла PIL была следующей: для женщин 65,4 % корректных классификаций (из которых 34,6 % были пациентками и 30,8 % – непациентками); для мужчин 75,4 % корректных классификаций (из них 35,6 % были пациентами и 39,8 % – непациентами).

При частичной параллельной валидации мы пересматривали суммарный балл теста PIL по одному типу критерия – по рейтингам, присвоенным терапевтами пациентам по каждому пункту PIL, поскольку врачи считали, что для большей точности пациенты должны оценивать себя сами. По результатам этой проверки r = 0,27 (при n = 39). Показатели PIL не были связаны с возрастом испытуемого, но следует отметить, что предельные значения возраста не учитываются в групповых выборках. В частности, может быть упущена важная взаимосвязь на верхнем уровне.

2. Опросник Франкла. Нормальные значения общего суммарного балла составили 15,7 для непациентов и 13,7 для пациентов в диапазоне 8–19. Прогностическая способность суммарного балла (с использованием сокращающего балла со значением 14,5, посередине между нормами для пациентов и непациентов) составила 66,9 % (26,5 % – у пациентов, 40,4 % – у непациентов). Эта величина коррелирует с общим суммарным баллом PIL (r = 0,68; n = 136).

3. Опросник A-V–L. Ни одна из шести шкал ценностей не позволяла адекватно различать пациентов и непациентов, хотя социальная шкала давала разницу при уровне достоверности 5 %. Была выявлена несущественная связь между любой из шкал A-V–L и PIL.

4. MMPI. Поскольку данные были доступны только по группе IV, было невозможно провести сравнение пациентов и непациентов, но опубликованные нормы хорошо известны. Из всех шкал только показатели K (валидность) и D (депрессия) показали какую-либо существенную связь с PIL (r = 0,39 и r = 0,30 соответственно; n = 45). Поскольку шкала К отражает защитную реакцию, мы можем утверждать, что люди с выраженной целью в жизни, как правило, имеют адекватную защиту. Также они менее склонны к депрессии, чем другие.

Обсуждение

У пациентов и непациентов результаты теста «Цель в жизни» значительно различались (см. табл. 1), а также продемонстрировали (как в большинстве пунктов по отдельности, так и по общему суммарному баллу) устойчивую прогрессию при подсчете баллов от группы I (более мотивированной) к группе V (тяжелобольных). Это согласуется с прогнозами, сделанными с точки зрения конструктивной валидности[221].

Гораздо большая вариабельность пациентов (см. табл. 1) позволяет предположить, что у одних психические расстройства возникают из-за потери смысла, а у других – из-за динамических факторов (что соответствует традиционному подходу). Мы выяснили, что у психологически стабильных есть ярко выраженная цель, тогда как у тех, кто страдает от различных нарушений, – не обязательно. Все это согласуется с мнением Франкла о том, что в современных клиниках врачи сталкиваются с неврозом нового типа наряду с традиционными формами.

Исследование параллельной валидности в корреляции баллов PIL с рейтингами «целеустремленности» у пациентов, сделанными терапевтами, дало весьма скромные результаты. Возможно, это отчасти объясняется тем, что врачи давали свою оценку после первого сеанса терапии – слишком рано, чтобы проследить состояние пациента в динамике. Однако, оценивая пациента после нескольких сеансов, терапевт мог спутать эффект лечения (если он имелся) с возросшим самосознанием пациента. Кроме того, полученная корреляция, вероятно, будет ниже истинного значения, если включить в выборку только пациентов и тем самым ограничить диапазон вариабельности. Получить такие рейтинги непациентов не было возможности.

Высокая корреляция между тестом PIL и опросником Франкла указывает на то, что PIL, по сути, выявляет особенность, которую Франкл называет «экзистенциальной фрустрацией» (поскольку можно предположить, что его опросник отражает попытку определить функционально то, о чем он говорит). По его мнению, именно это является основным компонентом ноогенного невроза.

Низкая корреляция между PIL и A-V–L может означать, что «смысл жизни», или «цель», – это не просто другие наименования жизненных ценностей в обычном смысле. Франкл настаивает, что они представляют собой основную движущую силу человека, которую лучше всего охарактеризовать как духовную[222].

Низкая корреляция между шкалами PIL и MMPI показывает, что значительное различие по суммарному баллу PIL между группами пациентов и непациентов не свидетельствует о привычной патологии. Таким образом, еще раз подтверждается гипотеза Франкла о новом типе невроза. Из-за ограничения диапазона вариабельности за счет использования в выборке только пациентов (группа IV) истинные соотношения могут быть несколько больше, но только для шкал К и D они будут настолько выраженными, что можно видеть заметное дублирование показателей. У нас даже появляется возможность предсказать некоторые случаи дублирования, поскольку Франкл утверждает, что ноогенные факторы могут вызывать нарушение механизмов защиты и, таким образом, влиять на другие психодинамические механизмы пациента. В клинической картине пациентов с тяжелой депрессией отчетливо прослеживается тенденция к потере цели, или смысла жизни.

Возникает вопрос: может ли PIL косвенно указывать на депрессию? Ограниченная, но значимая корреляция со шкалой D предполагает, что тест нельзя считать в первую очередь диагностическим инструментом. Причины как депрессии, так и отсутствия смысла существования сложны, изменчивы и разнообразны. Потеря смысла может быть и причиной, и следствием заболевания. Более того, порой депрессия возникает, когда человек изо всех сил стремится найти смысл, но ему не хватает для этого навыков и умений. При этом не склонные к депрессии люди страдают от отсутствия смысла, так как бесцельно дрейфуют по жизни, не умея ее организовать.

Потеря смысла становится патологической, когда токсично влияет на успешную адаптацию человека к жизненным проблемам. Утверждая это, мы исходим из принятой точки зрения на психопатологию как на расстройство поведения. В таком случае человек не способен сформировать целостную смысло-целевую модель и только растрачивает энергию, что может вконец его истощить. Порой жизнь воспринимается как скучная, и кажется, что не стоит тратить силы на преодоление трудностей. Потребность в смысле по-прежнему нуждается в реализации, что может сильно фрустрировать человека, но у него нет выстроенной системы отсчета, позволяющей оценить собственный опыт. Следовательно, он не может методично устранять причины фрустрации. Поэтому он плывет по течению и постоянно ищет новые развлечения, чтобы снять напряжение, о котором часто сам не подозревает. В психодинамическом подходе здесь часто говорят о депрессии как об агрессивной реакции на реальные или воображаемые причины фрустрации, никак не помогающей справиться со сложившимся положением. Однако нам кажется, что более уместным общим термином будет отсутствие цели, поскольку депрессия представляет собой весьма специфичный и неадекватный метод приспособления к конфликту. Потеря смысла и цели может сохраняться, если любой метод психологической коррекции применяется неудачно.

Обсудим переменные, не поддающиеся контролю в имеющихся выборках пациентов и непациентов. Возможно ли, что разница в баллах PIL между выборками обусловлена уровнем образования, а не психопатологией? Ведь в группы непациентов вошли студенты колледжей, а вот среди пациентов были люди с разным образовательным статусом. У нас были точные данные только по нашим больным (группа IV), типичные для частных психиатрических амбулаторий: две трети участников посещали колледж, 18 % получили степень магистра или выше, большинство бросили колледж после первого года обучения. Однако при небольшом преимуществе непациентов корреляция между PIL и уровнем образования для группы IV невысокая (r = 0,19; n = 49). Кроме того, Снавели[223] обнаружил, что первокурсники набирают значительно больше баллов по PIL, чем старшекурсники. Таким образом, кажется маловероятным, что различия между пациентом и непациентом объясняются образованием.

Можно предположить, что такие переменные, как интеллект и принадлежность к социально-экономическому классу, коррелируют с показателями PIL и существенно разнятся в выборках пациентов и непациентов. Конечно, есть определенная связь между образованием, интеллектом и социально-экономическим положением. Есть основания считать, что последние две переменные довольно сильно зависят от образования. Также вероятно, что полярные интеллектуальные способности действительно коррелируют с наличием цели и смысла в жизни: гении достигают многого (и это логично, так как перед ними много целей и задач), а людям с задержкой умственного развития трудно разглядеть, как можно интегрировать свою жизнь вокруг смыслонаполненных целей. Однако большинство участников нашего исследования, за редким исключением, получили образование выше среднего, исключений было совсем немного. Если учитывать взаимосвязь обучения и интеллекта, можно предположить, что по этому критерию не должно быть существенных различий между группами II (непациенты – студенты колледжа) и III (пациенты частных амбулаторных клиник). Но именно в этих группах наблюдались самые большие различия PIL. Поэтому маловероятно, что различия между пациентами и непациентами обусловлены преимущественно уровнем образования.

Повлияло ли обучение у Франкла на результаты PIL его студентов в Гарварде (группа I)? Все они были профессионалами, имели хорошую работу (государственные структуры, преподавание, социальная служба и т. п.), и, вероятно, у них сформировались высокие жизненные цели. Однако курс логотерапии был прежде всего теоретическим, он не предполагал помощи студентам, потерявшим смысл жизни. Кроме того, маловероятно, чтобы за несколько недель обучения у них изменилось основополагающее отношение к жизни, хотя мы могли бы запрограммировать часть ответов и ориентировать их на «целеобразующие» задачи. Но девушки из юниорской лиги, входившие в ту же группу I, набрали столько же баллов. Очевидно, результаты этой группы отражали подлинную целеустремленность.

Разберемся также, могли ли участники давать социально одобряемые ответы на вопросы PIL. По умеренной корреляции между шкалой K MMPI и результатами PIL можно утверждать, что опрошенные старались показать себя целеустремленными. Мы уже обсуждали, что индивиды с высокой целеустремленностью, будут демонстрировать высокий уровень защит, что и отражает шкала К. Однако может быть и так, что, именно заполняя PIL, высокозащищенные индивиды и используют свои навыки защиты. В ситуации конкуренции, как и в других «я»-тестах, ответы могут либо произвольно, либо бессознательно подгоняться под «правильные», так что этот инструмент нельзя использовать. Результаты, полученные в большинстве таких тестов, показывают, что в подавляющем числе неконкурентных ситуаций преднамеренное искажение относительно невелико. Бессознательное искажение свидетельствует о более или менее выраженном эмоциональном расстройстве и должно чаще присутствовать у пациентов, чем у непациентов. Этим можно частично объяснить выраженную вариабельность среди пациентов. Скорее всего, на различия в некоторой степени повлияло искусственное завышение баллов среди таких участников. Искажение ответов не создает резкого разрыва значений, а, наоборот, сокращает его. Это вселяет надежду, что на полученные результаты можно полагаться.

Выводы

Вопрос о существовании ноогенного невроза Франкла (нервного срыва из-за «экзистенциальной фрустрации» или отсутствия воспринимаемого смысла или цели в жизни) был подвергнут психометрическому анализу с помощью шкалы отношений, предназначенной для измерения степени осознания этого смысла среди различных групп. Понятие «цель в жизни» функционально определялось как нечто поддающееся измерению. Таким образом, проблема рассматривалась с трех сторон. Мы попытались представить оценку смысла жизни а) как то, что описывает Франкл, б) как нечто отличное от обычных неврозов и в) как характеристику психопатологии по сравнению с условной нормой.

Результаты 225 участников исследования[224] (две группы здоровых и три группы пациентов) позволяют поддержать ноогенную гипотезу: а) корреляционная связь между шкалой и опросником Франкла, отражающим его концепцию, была высокой; б) отношение шкалы к установленному показателю традиционно воспринимаемой психопатологии, согласно MMPI, было низким; в) обнаружилось значительное различие между пациентами и непациентами – суммарный балл прогнозируемо снижался в зависимости от степени психического расстройства.

Ответить на вопросы, которые были лишь частично решены в нашем исследовании, поможет дальнейшее изучение ноогенного невроза с помощью теста PIL и других инструментов. Необходимо определить динамические свойства, которые позволили бы диагностически выделить этот синдром, и выявить переменные, влияющие на него. Результаты нашей работы прежде всего исследовательские и эвристические, но не окончательные.

XV. Лечение пациентов с фобиями и обсессивно-компульсивным расстройством методом парадоксальной интенции

ХАНС ГЕРЦ, доктор медицинских наук[225]

Лечение фобий и обсессивно-компульсивного расстройства – труднейшая задача даже для опытного психиатра. Психоаналитическая теория и «глубинная психология» этих невротических состояний очень интересны сами по себе, но слишком редко помогают пациенту. Далеко не один раз я пытался (как и многие мои коллеги) применять психоаналитически ориентированный подход, но без особого успеха. Мы перепробовали все концепции и теории и потратили годы на анализ бессознательных конфликтов вроде эдипова комплекса и т. п. Когда улучшение не наступает, расстроенный психиатр, усердно работавший «через психодинамику», часто склоняется к тому, что невротическая симптоматика сохраняется из-за сопротивления пациента. Или, как в случаях, о которых я хочу рассказать, специалист навешивает на пациента ярлык «шизофреник», полностью перекладывая на него ответственность за неудачу терапии и тем самым успокаивая свою тревогу.

В этой статье я представлю семь из двадцати четырех успешных случаев, в которых мне удалось помочь пациентам за последние четыре года, используя парадоксальную интенцию. Однако прежде хотелось бы упомянуть об этой логотерапевтической технике – так, как недавно описал ее сам Виктор Франкл[226] в «Американском психотерапевтическом журнале»[227].

Для фобического невроза характерна антиципаторная тревога. Это боязнь различных проявлений, таких как потеря сознания, покраснение лица, паника при езде в автомобилях, автобусах, метро и переходе через мосты, страх высоты, учащенное сердцебиение и т. д. Часто из-за такого страха действительно случается то, чего человек опасается. Чем больше он волнуется из-за симптома и чем сильнее его подавляет, тем с большей вероятностью тот возникнет. Например, пациент боится покраснеть, но стоит ему подумать об этом, как он тут же заливается краской, даже если изо всех сил борется с собой. А что же будет, подумал Франкл, если пациент сосредоточится не на том, чтобы не краснеть, а на обратном? Если, вместо того чтобы сопротивляться обмороку или панике, он велит себе потерять сознание или впасть в тревогу? Поскольку мы не способны осознанно управлять вегетативной нервной системой, пациент, естественно, не сможет покраснеть, как только прикажет себе это сделать. Именно на этом принципе и основана техника парадоксальной интенции. К тому же, когда человек намеренно вызывает у себя невротические симптомы, он не только убеждается, что невозможно это сделать, но еще и меняет отношение к своему расстройству. Прежде он боялся покраснеть или потерять сознание, а теперь, когда прибегает к парадоксальной интенции, наоборот, стремится к этому. Как только пациент начнет относиться к симптому с симпатией вместо страха, ситуация покажется ему по-настоящему забавной. Он посмотрит на невроз с юмором и сможет посмеяться над ним, тем самым увеличивая дистанцию между собой и патологией. С устранением страха исчезают и симптомы. После пациент обнаружит парадоксальный эффект: чем сильнее он принуждает себя испытать беспокоящие его ощущения, тем больше понимает, что никак не может это сделать.

Опишу несколько случаев из практики, в которых я использовал эту технику.

Случай 1. Семейный врач направил ко мне В. С., 35 лет. Пациент был женат, имел троих детей. Он боялся, что умрет от сердечного приступа, особенно во время или после полового акта. Полное медицинское обследование, включая электрокардиограмму, показало, что его физическое здоровье превосходно. Когда я впервые увидел пациента, тот выглядел встревоженным, напряженным, испуганным и несколько подавленным. Он сообщил, что всегда был «беспокойным и нервным», но «никогда не сталкивался с чем-то подобным». Важно отметить, что сестра В. С. умерла в 24 года от ревматического порока сердца, а мать скончалась от порока сердца, осложненного пневмонией, дожив всего до 50 лет. Пациент рассказал, что однажды вечером после полового акта пошел вымыться. Наклонившись над ванной, он внезапно ощутил «острую боль, как будто что-то тянуло в груди возле сердца». Пациент сильно испугался и запаниковал: актуализировалась его скрытая антиципаторная тревога, которую он испытывал из-за семейного анамнеза. Он испугался, что «может умереть от сердечного приступа в любой момент», лег в кровать, и тут его прошиб пот: «Я лежал без сна и не мог заснуть. Думал, это конец». Через некоторое время он, совершенно измотанный, уснул. С тех пор у него развилась фобия, что он умрет от сердечного приступа, особенно после секса, и фобия бессонницы («Ложиться спать стало мукой»). Антиципаторная тревога, в свою очередь, усиливала страх и вызывала учащенное сердцебиение, из-за чего мужчина постоянно проверял пульс. Его полностью поглотил ужас перед внезапной смертью, на который наложилась депрессия. Через несколько дней он проконсультировался со своим семейным врачом, который заверил В. С., что тот физически здоров. Однако пациента это не успокоило, и после нескольких визитов доктор направил его ко мне. В. С. признался, что его угнетала история смертей в семье. В тот вечер, когда манифестировала фобия, он, должно быть, напряг мышцы передней стенки грудной клетки, наклонившись над ванной. Эта боль и спровоцировала фобический невроз, вызвав антиципаторную тревогу. Активировалась вегетативная нервная система, из-за чего началось обильное потоотделение и участилось сердцебиение. Это привело к усилению антиципаторной тревоги, к порочному кругу и механизму обратной связи. В ходе логотерапии я объяснил пациенту, что ситуация, которой он так боится, возникает из-за антиципаторной тревоги. Он беспокоится, как бы его сердце не начало биться быстрее, это волнение и ускоряет сердцебиение. Поскольку, как упоминалось выше, мы не можем произвольно контролировать наши вегетативные функции, наблюдается такая картина: если пациент «изо всех сил» заставит свое сердце биться чаще, он обнаружит, что ничего не получается. Поэтому, когда у себя в кабинете я попросил В. С. «во что бы то ни стало» разогнать сердечный ритм и умереть от приступа «прямо на месте», он рассмеялся и ответил: «Док, я очень стараюсь, но не могу этого сделать». Следуя методике Франкла, я предложил ему «идти до победного и пытаться умереть от остановки сердца» всякий раз, когда его начинает беспокоить антиципаторная тревога. Пациент начал шутить над невротическими симптомами, и юмор помог ему установить дистанцию между собой и фобией. Он покинул мой кабинет с облегчением, получив инструкции «умирать не меньше трех раз в день» и «вместо того, чтобы призывать сон, изо всех сил бодрствовать». Ему удалось добиться улучшения с помощью парадоксальной интенции. В общей сложности он приходил ко мне всего три раза, а четыре недели спустя сообщил, что чувствует себя хорошо. Это было полтора года назад. Я совершенно уверен, что психоанализ сделал бы случай В. С. совсем тяжелым. Вместо того чтобы «расфокусировать»[228] зацикленность на симптомах, чем и занимается логотерапия, пациента можно еще больше подтолкнуть к неврозу, особенно если вовлечь его в скрытую динамику и тем самым вызвать ятрогенный невроз.

Оглядываясь, можно спросить: что на самом деле помогло этому пациенту? В тот момент, когда он начал смеяться над своими симптомами и захотел (как это ни парадоксально) продуцировать их намеренно, он изменил свое отношение к ним. Если до лечения мужчина боялся бессонницы, а также смерти от сердечного приступа, то теперь он «пытался» скончаться и «жаждал» бодрствовать. Таким образом, «паруса невроза лишились ветра» (выражение Франкла): пациент разорвал порочный круг и разрушил механизм обратной связи.

Важно отметить, что для меня много значит такое утверждение: пациент – тот, кто меняет отношение к своему страху и, следовательно, излечивает себя. Он сам принимает ответственность и перестает зависеть от врача, что отвечает принципам логотерапии[229]. Парадоксальная интенция нацелена на то, чтобы пациент по-новому посмотрел на свои симптомы и отстранился от невроза[230].

Эта логотерапевтическая техника также доказала свою полную эффективность при хроническом фобическом неврозе. Приведу еще один пример из моей практики:

Случай 2. А. В., 45 лет, замужняя женщина, мать 16-летнего сына, 24 года страдает запущенным фобическим неврозом, который выражается в тяжелой клаустрофобии. Например, пациентка боится ездить в автомобиле. Также ее пугают высота, лифты, необходимость идти по мосту и удаляться от дома (когда ее заставляли это делать, она «цеплялась за деревья, кусты, за что угодно»), падение, открытые пространства, одиночество и паралич. За 24 года она лечилась у разных специалистов, несколько раз это была длительная психоаналитически ориентированная психотерапия. Кроме того, пациентка несколько раз лежала в больнице, прошла несколько серий электрошоковой терапии, и, наконец, ей рекомендовали лоботомию. В течение четырех лет до того, как она попала ко мне, ее постоянно госпитализировали в психиатрическую палату государственной больницы. Там она получала ЭШТ и интенсивную медикаментозную терапию барбитуратами, фенотиазинами, ингибиторами моноаминоксидазы и соединениями амфетамина[231] – все безрезультатно. Ее настолько парализовали многочисленные фобии, что в больничной палате женщина отказывалась отходить от своей кровати. Она постоянно пребывала в остром дистрессе, даже несмотря на большие дозы транквилизаторов. Напряжение было настолько велико, что у нее болели мышцы. Она постоянно старалась «не рухнуть», «не нервничать», «не впадать в панику». Диагнозы, поставленные частными психиатрами, варьировались от психоневроза до шизофренической реакции шизоаффективного типа. За несколько месяцев до визита ко мне ей в очередной раз вынесли вердикт: шизофреническая реакция псевдоневротического типа с фобической тревогой и депрессивными проявлениями. В больнице А. В. полтора года наблюдалась у опытного клинического психолога, который применял интенсивную аналитически ориентированную психотерапию.

1 марта 1959 года пациентка перестала принимать лекарства, и я приступил к лечению посредством парадоксальной интенции. Я объяснил женщине суть метода, и мы стали вместе прорабатывать симптом за симптомом и страх за страхом. Начали с устранения мелких страхов, таких как бессонница. Пациентку перевели из пугавшей ее палаты в другую и попросили «постараться, насколько это возможно, впасть в панику и потерять сознание». Сначала она сердито сказала: «Мне не нужно стараться, чтобы бояться! Я и так боюсь! Это нелепо. Вы только делаете мне хуже!» После нескольких недель борьбы женщина смогла находиться в палате на третьем этаже и «безуспешно» пыталась лишиться чувств и подвижности. Однажды мы вместе подошли к лифту, чтобы подняться на пятый этаж. Я предложил ей войти в лифт и подняться вверх с твердым намерением потерять сознание и показать мне, «как превосходно она умеет паниковать и становиться парализованной». Уже в кабине я велел пациентке упасть в обморок, на что она рассмеялась и ответила: «Я правда пытаюсь, но ничего не выходит. Не знаю, что происходит, но бояться больше не получается. Похоже, все из-за того, что я чересчур стараюсь». Когда мы добрались до пятого этажа, женщина выглядела гордой и счастливой. Казалось, наступил поворотный момент в лечении. С тех пор она использовала метод парадоксальной интенции каждый раз, когда это было необходимо. Впервые за много лет она самостоятельно прогуливалась вокруг больницы, не пугаясь, а «постоянно стремясь впасть в панику и стать парализованной». После пяти месяцев терапии все симптомы исчезли. Пациентка поехала домой на выходные и впервые за 24 года наслаждалась жизнью без всяких фобий. Довольная, она вернулась в больницу и заявила, что у нее остался всего лишь один страх – страх перед мостами. В тот же день мы сели в мою машину и отправились на мост. Когда мы по нему проезжали, я попросил ее испытать зашкаливающую тревогу и лишиться сознания, но она только засмеялась: «Я не могу! Не получается!» Вскоре ее выписали из больницы. С тех пор женщина каждые два-три месяца приходила ко мне на осмотр «из благодарности». Хочу подчеркнуть, что я совершенно целенаправленно ничего не выяснял о ее жизни со всей психодинамикой.

Два месяца назад пациентка попросила меня о внеочередной встрече. Когда я увидел ее, она была весьма напряжена. Опять проявилась антиципаторная тревога. Ее муж несколько месяцев сидел без работы и к тому же лечился от неврологического расстройства. Незадолго до приема у женщины началась менструация, и все вместе вызывало у нее сильное беспокойство. Ее вновь начало затягивать в порочный круг патологического состояния. Всего за один сеанс она поняла, что произошло, и избежала возвращения к деструктивному паттерну фобии. Вот уже два с половиной года, прошедшие после выписки из больницы, А. В. счастливо живет со своей семьей. Выздоровление произошло без всяких попыток с моей стороны разобраться в ее симптомах с точки зрения психоанализа и глубинной психологии.

Вполне можно задаться вопросом: что же на самом деле происходит на сессиях? Терапия начинается со сбора анамнеза, записи симптоматики и т. д., объяснения пациенту основных принципов парадоксальной интенции, обсуждения историй болезни из моей практики и некоторых типичных случаев, описанных Франклом, Нибауэр и Коцоуреком[232]. Как правило, на это уходит полтора-два часа, за которые пациент получает представление о том, что мы будем делать, а во-вторых, обретает уверенность в эффективности терапии. По-моему, очень ценно, если в больнице или в частном кабинете он пообщается с человеком, которому эта методика уже помогла. Такие встречи хорошо проводить индивидуально, но они полезны и в групповой терапии. Я не отрицаю, что здесь есть суггестивный эффект, но какой врач или психиатр может избежать его в работе с пациентами? Что касается самой техники, то ее не следует путать с внушением. На самом деле парадоксальная интенция представляет собой прямо противоположное. Человек не убеждает себя, что «с каждым днем будет становиться все лучше и лучше», как предлагал Куэ[233]. Наоборот, он старается намеренно ухудшить свое состояние. Логотерапевт просит пациента пожелать, чтобы с ним случилось то, чего он боится. Как поясняет Франкл, «парадоксальная интенция – это самая настоящая логотерапия. Пациент должен объективизировать невроз, дистанцируясь от симптомов. Духовное в человеке отделяется от психического, и пациент обращается к “непокорному духу” (Trotzmacht des Geistes), духовной способности сопротивляться. Внутренняя свобода позволяет ему выбирать отношение к любой конкретной ситуации»[234].

Когда я чувствую, что пациент полностью понимает механизм парадоксальной интенции, мы начинаем применять ее вместе в кабинете. Например, человека, который боится потерять сознание, я прошу встать и попытаться «отключиться». Чтобы пробудить у него чувство юмора, я всегда преувеличиваю и говорю, например: «Да ладно, давайте сделаем это: будем терять сознание повсюду. Покажите мне, как замечательно вы падаете в обморок». И когда пациент пытается потерять сознание и обнаруживает, что ничего не получается, он начинает смеяться. Тогда я продолжаю: «Если вы не можете упасть в обморок здесь, нарочно и намеренно, то вы не упадете в обморок ни в каком другом месте, если попытаетесь». Итак, вместе снова и снова мы практикуемся в парадоксальной интенции в кабинете, а при необходимости – дома у больного или там, где проявляются его невротические симптомы. Справившись с одной из своих фобий, он с энтузиазмом начинает использовать эту технику, чтобы избавиться и от других симптомов. Количество сеансов во многом зависит от того, насколько давно появилось расстройство. Если оно протекает остро и длится всего несколько недель или месяцев, большинству пациентов хватает 4–12 сессий. У тех, кто болеет несколько лет, даже двадцать и более (у меня было шесть таких пациентов, в научной литературе описано множество случаев), терапия занимает 5–12 месяцев с периодичностью раз в две недели. В течение курса надо время от времени повторять обучение и поощрять пациента работать с симптомами методами парадоксальной интенции. Как известно, нервная система способна к воспроизведению. Чувства передаются и выражаются через нервные окончания, относящиеся к той ее части, что называется вегетативной. Поэтому невротический паттерн может закрепиться и превратиться в своего рода рефлекс, даже если мы выяснили и устранили его причины. Чтобы использовать эту особенность в терапии, мы должны обязательно прибегать к парадоксальной интенции снова и снова.

Поначалу пациенты добиваются хороших результатов, но в ходе лечения, чаще всего в хронических случаях, они порой сталкиваются с небольшими неудачами. Дело в том, что, как только человек пытается выздороветь, он снова попадает в порочный круг. Сосредоточенность на желании исцелиться подпитывает невроз. Другими словами, пациент «забывает» о парадоксальной интенции, и ему становится хуже от использования суггестивного метода Куэ. Это происходит именно под влиянием повторяющихся паттернов невротического поведения. («Я столько лет пытался бороться со своим неврозом неправильным способом, что теперь сложно переучиваться заново».) Но здесь присутствует еще один фактор: нужно огромное мужество, чтобы сделать то, что так сильно пугает. Например, от пациента, который боится покраснеть на людях, просят именно этого. Здесь мы обращаемся к чувству собственного достоинства человека и его внутренней свободе в своем духовном измерении и, таким образом, практикуем логотерапию в ее истинном значении. Поэтому терапевт должен постоянно поддерживать пациента, чтоб тот продолжал использовать метод парадоксальной интенции, так же как и сам невроз, который производит свои симптомы. Именно тогда симптомы наконец «отчаются» и исчезнут. Правда, часто они «пробуют» вернуться, но парадоксальная интенция пресекает эти попытки. («Когда мои симптомы увидели, что не могут со мной больше ничего поделать, они полностью сдались».)

Случай 3. Д. Ф., 41 год, женат, отец двух девочек-подростков, был направлен ко мне для лечения от белой горячки. После снятия токсического психоза мы попытались с помощью психотерапии разобраться в причинах пристрастия к алкоголю. Пациента нельзя было назвать настоящим алкоголиком. Он злоупотреблял, чтобы, с одной стороны, избавиться от того, что в логотерапии называется «экзистенциальным вакуумом» или «экзистенциальной фрустрацией»[235], а с другой – справиться со своими фобическо-невротическими симптомами, такими как дрожание рук при письме на людях. Когда он работал инженером, его фобия сильно мешала выполнять детальную механическую работу в коллективе. Долгое время он не мог подписывать чеки в присутствии других. Когда надо было отчитываться на деловых встречах, его охватывало сильное беспокойство, доходящее до паники. В обществе он боялся взять чашку или стакан, опасаясь, что рука задрожит и содержимое выплеснется. Он изо всех сил избегал того, чтобы кто-нибудь попросил у него огня прикурить сигарету. Эти невротические симптомы частично объясняли проблемы с алкоголем.

Пациента подробно проинструктировали, как действует парадоксальная интенция. Ему объяснили, что теперь он будет «полностью погружаться» в тревожные ситуации, а не избегать их, как раньше. Его просили использовать малейшую возможность, чтобы продемонстрировать людям, «как он прекрасно умеет дрожать». Он должен был показать другим, «как он может нервничать и расплескивать кофе». Настрадавшись от болезненных невротических симптомов, пациент с радостью последовал моему совету. После трех сеансов он сообщил мне: «Я больше не дрожу, меня больше не трясет. Я больше не впадаю в панику, как ни стараюсь». Характерно, что в этом случае мы снова видим, как пациент задействовал внутреннюю свободу, чтобы изменить отношение к проблеме. Принимая ее с юмором, он дистанцировался от себя и своих симптомов, тем самым избавившись от них. Логотерапия помогла пациенту найти новый смысл существования, и он вылечился от своего ноогенного невроза.

Следующий случай я опишу во всех подробностях: в нем представлен быстрый впечатляющий результат парадоксальной интенции в терапии пациента с острой фобией.

Случай 4. А. С., 30 лет, мать четверых детей, была направлена ко мне ее семейным врачом. Ее беспокоили сильная паника и тревога, боязнь инфаркта, страх погибнуть от насильственного удушения или случайно задохнуться. «Я не могу глотать. Мое горло парализовано. Я ощущаю давление в голове. Я боюсь умереть от сердечного приступа». Она страдала от головокружения, головной боли и ощущения, «будто она взлетает или парит». Также пациентка жаловалась на покалывание вокруг рта, онемение, учащенное сердцебиение и на то, что «ее охватывают самые странные чувства». Придя ко мне впервые, она была в такой тревоге из-за внезапной смерти, что дрожа схватила меня за руки и воскликнула: «Доктор, я должна остаться здесь! Я ни за что отсюда не выйду! С вами я в безопасности. Проверьте мой пульс. Послушайте сердце». Женщина на самом деле категорически отказывалась покидать мой кабинет. В этой ситуации вряд ли имело смысл объяснять механизм действия парадоксальной интенции: беспокойство было настолько сильным, что пациентка не могла воспринимать никакую информацию. Я пригласил в кабинет ее мужа и велел супругам «сходить в центр и подобрать хороший гроб». Поинтересовавшись, сколько он готов потратить, я повернулся к потрясенной женщине и спросил: «Какого цвета должна быть шелковая обивка внутри гроба – розовая или зеленая?» Муж понял, на что я намекаю. Я снова обратился к пациентке: «Ну же, давайте! Постарайтесь умереть мгновенно от сердечного приступа». Это вызвало у нее улыбку, и я получил такой ответ: «Доктор, да вы меня разыгрываете». Мы все дружно расхохотались. На дальнейшее объяснение техники парадоксальной интенции я потратил больше времени, чем на ее практическое применение. Постепенно женщина почувствовала облегчение и разобралась в сути метода. В конец приема она встала и сказала: «Доктор, я чувствую себя намного лучше». Когда она выходила из кабинета, я на прощание предложил ей «непременно умирать от инфаркта не меньше трех раз в день».

На последующих сеансах логотерапии женщина рассказала мне, с чего все началось. Примерно год назад она делала покупки в супермаркете. Вдруг без видимой причины у нее внезапно задрожали колени. Она испугалась, что потеряет сознание, выбежала на улицу и попыталась забыть об инциденте. Отправившись в этот магазин снова, женщина «надеялась, что это больше не повторится». На самом деле она уже испытывала антиципаторную тревогу. Теперь каждый раз пациентка «старалась не потерять сознание», но впадала в еще больший страх и панику. Постепенно она стала избегать любых магазинов и наконец дошла до того, что вообще не могла выходить из дома. Она требовала, чтобы муж постоянно оставался с ней «на всякий случай», чтобы он мог вызвать врача. Пациентка очень быстро отреагировала на парадоксальную интенцию. Отмечу: то, что Франкл назвал «соматогенным неврозом», или, точнее, «тетаноидным псевдоневрозом», было исключено лабораторными тестами. Онемение и покалывание вокруг рта и в руках были, конечно, следствием гипервентиляции. Женщине объяснили физиологический механизм этого явления. Причиной невроза, как выявили в ходе психотерапии, стал острый семейный конфликт. Когда супруги наладили отношения, пациентка избавилась от всех симптомов.

Опять же подчеркну, что парадоксальная интенция не исключает понимания и разрешения невротического конфликта пациента. На самом деле к ней стоит обращаться в зависимости от случая, по возможности или необходимости.

Вероятно, психоаналитики скажут, что это «всего лишь» симптоматическое лечение, и предположат, что у пациентов должны появиться другие симптомы или рецидив. Однако Франкл и множество других ведущих психиатров доказали, что это не так. Вольпе[236] в недавнем отчете утверждает, что «в обзоре последующих исследований, включающих 249 пациентов, у которых невротические симптомы заметно сгладились после психотерапии различных видов, кроме психоанализа, отмечаются только четыре рецидива (1,6 %)». Он заключает: «Эти данные противоречат мнению психоаналитиков о недолговечности выздоровления, достигнутого без помощи психоанализа. Они устраняют главную причину, по которой анализ рассматривается как средство выбора для лечения невротических заболеваний». Однако, если обратиться к психоанализу для объяснения успеха парадоксальной интенции (опять же чисто теоретически), можно трактовать фобии как смещенные враждебные импульсы. Тогда терапевт, советуя пациенту и дальше делать именно то, чего тот опасается, дает больному разрешение символически разыграть свой деструктивный импульс.

Часто можно услышать аргумент, что именно «суггестия» способствует выздоровлению пациентов. Некоторые мои коллеги приписывают положительные результаты моему «авторитарному» подходу. Франкла обвиняют в том, что метод парадоксальной интенции доказал свою успешность благодаря его большому авторитету и тому, что он является профессором, директором неврологической поликлиники Венского университета и помогает своим пациентам «огромной авторитетной суггестией». Однако факт в том, что многие другие европейские и некоторые американские психиатры успешно используют технику Франкла. Сообщается, что после терапии симптомы не возвращаются даже в течение десятилетий.

В лечении обсессивно-компульсивного расстройства мы должны учитывать главную особенность. Если человек с фобией избегает пугающей ситуации, то пациент с ОКР будет делать прямо противоположное, а именно бороться с ней[237]. И чем больше он сопротивляется симптомам, тем сильнее они проявляются. Поэтому в таком случае надо сосредоточиться, если использовать термины логотерапии, на смещении фокуса внимания пациента с его состояния и помочь ему изменить отношение к конкретным признакам заболевания. Как известно, большинство людей с ОКР – перфекционисты, поэтому основной темой терапии должно стать: «Эй, кто тут хочет в перфекционисты?! Мне наплевать». История болезни следующего пациента, у которого были черты как фобии, так и ОКР, иллюстрирует сказанное.

Случай 5. П. К., 38 лет, женат, отец двоих детей-подростков, более 21 года страдает от множества симптомов: тревожности, паники, фобий, навязчивых идей и навязчивых состояний с депрессивными элементами. Он заболел за два года до женитьбы, когда у него начались навязчивые сомнения и страхи в правильности своих поступков. После свадьбы мужчина стал задумываться о том, любит ли он свою жену. В детстве он боялся оставаться один и в одиночку ходить в кино. Он начал испытывать чувство вины из-за занятий мастурбацией после того, как его мать сказала ему, что его брата госпитализировали в психиатрическую больницу из-за «самоистязания». Пациент вспомнил рассказ друга о девушке, у которой случился нервный срыв после того, как она оседлала лошадь ради сексуальных ощущений. Почти сразу же после этого пациент начал испытывать сексуальное возбуждение при ходьбе. У него развился страх, что он может стать гомосексуалистом. Он все больше боялся, как бы не «опозорить» себя, прикасаясь к мужским гениталиям. В итоге ему поставили диагноз «шизофрения». Много лет он посещал психоаналитика, а также получал интенсивную лекарственную терапию и ЭШТ. Ни одно из этих средств не принесло заметного облегчения. П. К. впервые пришел ко мне, он был в напряженном, взвинченном состоянии и со слезами на глазах рассказал, как долгие годы страдал от различных невротических симптомов. «Более 20 лет я прохожу через ад наяву! Я все держу в тайне, знает только моя жена. Мне становится легче лишь во сне!» Далее пациент поделился, что больше всего боится «схватить кого-нибудь за пенис», например: в кресле парикмахера, или за рулем автомобиля, или находясь у прилавка. Он опасался, что из-за такого поступка опозорится и потеряет работу. Мужчине казалось, что даже может признаться в сексуализированном преступлении, которого не совершал. Кроме того, он жаловался на неспособность сосредоточиться, беспокойство и страх из-за того, что его сердце перестанет биться. Его также тревожило, что он вдруг начнет кричать. Руки он крепко прижимал к телу, чтобы не потерять контроль и не «оконфузиться». В конце концов пациент начал ревновать жену, это стало очередной навязчивой идеей. Он терзался вопросами, любит ли он свою жену, навлечет ли на себя позор или сойдет с ума. Ему было необходимо смотреть на определенные предметы, места и т. д. Из-за тяжелого невроза он никогда не ездил в отпуск с семьей. Насколько мне известно, отчетливые психотические симптомы у него никогда не проявлялись.

В течение шести месяцев П. К. приходил ко мне на логотерапевтические сеансы раз в две недели. Как и в предыдущих случаях, нам удалось убрать симптом за симптомом. Навязчивые сомнения в любви к жене исчезли, как только пациент задал себе вопрос: «Кто хочет любить свою жену?» Когда ему велели при малейшей возможности – на улицах, в ресторанах, в машине, на работе – трогать за гениталии мужчин (включая терапевта), пациент начал смеяться над своими навязчивыми идеями, и те полностью исчезли. Одним из поворотных моментов во время лечения стал первый в его жизни полет на самолете во Флориду, куда он отправился в отпуск. По возвращении мужчина сообщил, что очень старался как можно больше паниковать в самолете и ходить по салону, «хватая всех подряд». Вместо этого он совсем не беспокоился и наслаждался перелетом и отпуском. П. К. по-прежнему приходит ко мне раз в месяц. Сейчас у него в семье все благополучно и он ведет нормальную здоровую жизнь, в которой полностью отсутствуют невротические симптомы.

Парадоксальная интенция так или иначе оказывается естественным или физиологическим методом лечения фобических состояний. Это может проиллюстрировать сообщение от моей знакомой об успешном самоисцелении фобического невроза:

Г-жа Л. К., 38 лет, замужем, боялась умереть от приступа из-за тахикардии и сильного сердцебиения. Ее муж, врач, много раз уверял ее, что с ее сердцем все в порядке. Во время Второй мировой войны она служила в британской армии в Африке и там на сильной жаре впервые испытала острую тревогу. Так женщина попала в замкнутый круг: «Каждый раз, когда пульс учащался и меня охватывал страх, я ложилась на кушетку, избегая малейших физических нагрузок, но мне становилось еще страшнее. Тогда сердце начинало биться еще быстрее». Однажды, после нескольких лет страданий от этого почти невыносимого состояния, она решила «ни на что больше не обращать внимания. Я пошла во двор и начала копать». При этом она сама себе говорила: «Тяжелая работа либо убьет меня, либо нет, но я, по крайней мере, это выясню». Поработав какое-то время, она заметила, что у нее исчезли и страх, и сердцебиение. «Если меня не убил такой каторжный труд, – решила женщина, – то ничто другое тоже не сможет». В дальнейшем, когда у пациентки снова возникали учащенное сердцебиение и антиципаторная тревога, она «отдавалась им и начинала усердно работать». Вскоре после того, как она научилась сама себя «лечить», у нее полностью исчезли симптомы. Приступов нет уже более восьми лет.

Интересно отметить, что эта женщина не обращалась к психиатру, а инстинктивно использовала метод парадоксальной интенции, и очень успешно. Можно предположить, что к этой технике бессознательно прибегают не только пациенты, но и психиатры, так как считают, что пациенты никогда не преодолеют свои страхи, пока не встретятся с ними.

Толл[238] сообщает, что она успешно использует метод парадоксальной интенции Франкла и логотерапию уже более шести лет. Она также обнаружила, что пациенты во время групповой психотерапии спонтанно (без знания техники Франкла) обращаются к парадоксальной интенции и даже рекомендуют ее другим участникам, страдающим от фобических и навязчивых состояний. Собственный психотерапевтический опыт Франкла при лечении в группах упоминается в двух его статьях[239].

Тем не менее, если изучить научную литературу, окажется, что именно Франкл не только дал систематизированное описание этой техники, но и сумел объяснить основные психомеханизмы, сделавшие ее применение столь успешным[240].

Следующие два случая подтверждают, что применение этого метода позволяет быстро достичь длительной ремиссии:

Случай 6. А. А., 31 год, замужняя женщина, девять лет страдала фобическим неврозом, сопровождавшимся страхом бессонницы, клаустрофобией, «психотофобией»[241]. Она жаловалась, что не может в одиночку посещать церковь, находиться на работе или дома, и заставляла мужа постоянно быть рядом с ней. Она стала «всего бояться», в том числе толпы и воды. Закончилось тем, что она вообще не могла выйти из дома. Время от времени она лечилась в государственных больницах, а также в отделении психиатрии университетской клиники. Женщина наблюдалась у психоаналитиков, ей проводили ЭШТ и давали различные транквилизаторы в больших дозах. Психологическое тестирование показало, что «индивидуальная психотерапия, вероятно, будет чрезвычайно сложной, а поддерживающая терапия может оказаться достаточно эффективной, чтобы и после выписки из больницы сохранилась поверхностная и предельная адаптация». Психоаналитически ориентированный психиатр написал в протоколе: «Пациентка не наблюдала никаких проявлений привязанности между своими родителями и не чувствовала, что кто-то из них ее любит. На возникновение фобии повлияли сексуальная вина и плохо разрешенный эдипов комплекс. Прогноз при длительной “экспертной” психотерапии [видимо, имеется в виду лечение у квалифицированного психоаналитика. – Прим. авт.] не должен быть слишком плохим, хотя полное выздоровление остается под сомнением».

Эта пациентка успешно излечилась всего в течение шести недель с помощью одного из моих ассистентов, которого я обучил технике Франкла. Отмечу, что этот молодой врач не владеет ни психодинамическим, ни авторитарным методом. С моменты выписки из больницы у пациентки в течение трех лет не было никаких симптомов.

Случай 7. С. Х., 31-летняя женщина, более 12 лет страдала фобическим неврозом с теми же проявлениями, что и в описанном выше случае 6. Неоднократная госпитализация в государственные и частные клиники, а также применение всех видов терапии не дали результата. В 1954 году была произведена лоботомия, но состояние больной не улучшилось. Психоаналитик объяснил ее фобии «латентными, но очень сильными фелляционными влечениями в юном возрасте, направленными на ее отца, но вытесненными в связи с их невозможностью…». Услышав эту «интерпретацию», пациентка очень разозлилась.

При терапии по методу парадоксальной интенции она выздоровела в течение шести недель. После выписки из больницы три с половиной года назад у нее не было никаких симптомов.

Случаи 8–24. Истории этих пациентов, успешно вылечившихся с помощью парадоксальной интенции, впечатляют не меньше. Однако из-за ограниченного объема публикации я не буду их приводить.

Эпикриз

Хотя я применял логотерапию и парадоксальную интенцию в частности всего четыре года и в работе только с 24 пациентами, считаю, что эта методика безусловно эффективна в лечении фобических и навязчивых состояний.

Обсессивно-компульсивный невроз обычно протекает тяжелее, чем фобический, и приводит к более выраженной потере работоспособности. Соответственно, результаты парадоксальной интенции при ОКР не так впечатляют. Однако пациент, которого беспокоят навязчивые состояния, с ее помощью может выздороветь или по крайней мере достичь значительного облегчения. По моему опыту, иногда полезно дополнять логотерапию небольшими дозами «Либриума»[242] в сочетании с «Тофранилом»[243], особенно на раннем этапе лечения. У большинства моих пациентов на ОКР накладывалась депрессия, с которой справляется «Тофранил». Выраженная тревожность, связанная с невротическим расстройством, заметно снижается при использовании «Либриума».

Антидепрессанты и успокаивающие препараты помогают пациенту набраться смелости для применения парадоксальной интенции. Как только лечение показывает результаты, прием препарата можно прекратить. Пациент, убедившись, что «это действительно работает», довольно охотно продолжает использовать эту технику.

В логотерапии психиатр не просто борется с проявлениями расстройства. Он старается разобраться в состоянии пациента с точки зрения его истории и жизненной ситуации, его нынешних конфликтов и факторов, которые могли привести к возникновению невроза. Парадоксальная интенция не препятствует человеку в том, чтобы он лучше понял себя или разрешил свои проблемы; напротив, именно это она и поощряет. Но когда пациент исследует свои симптомы только с позиции психодинамики, это обычно не избавляет от них. Важно определить тип невроза – соматогенный, психогенный или ноогенный (если использовать классификацию Франкла). Последний указывает на экзистенциальную фрустрацию, или экзистенциальный вакуум.

Возможно, психоаналитик скажет, что, если устранить одни симптомы, их место обязательно займут другие и что только глубокий анализ помогает добиться улучшения и получить устойчивые результаты. Но если бы психоаналитическая терапия была настолько эффективной, то метод парадоксальной интенции просто не появился бы – в нем бы не было необходимости.

Порой пациент понимает причины давнего конфликта и даже разрешает его (либо с поддержкой специалиста, либо с помощью исцеляющего опыта, полученного в более поздний период жизни), но симптоматика невроза все равно сохраняется. В психоаналитической терапии такие случаи довольно часты. При этом она длится много лет и приносит пользу лишь ограниченному числу пациентов. Логотерапия же применяется короткими курсами и помогает многим.

Интересно, что двое квалифицированных аналитиков-фрейдистов, работавших в венской клинике Франкла, годами не использовали психоанализ в лечении пациентов с фобиями и ОКР, зато успешно применяли парадоксальную интенцию.

Дальнейшие наблюдения за пациентами показывают: хотя симптомы исчезают, а невротические модели поведения меняются, так как пациенты начинают относиться к ним иначе, невротические паттерны, связанные с вегетативной нервной системой, могут возобновляться. Задача логотерапевта – повторно применить парадоксальную интенцию, как только больной почувствует, что «возвращается в старую колею». Если пациент уже добивался успеха, ему достаточно просто напомнить, что он может это делать снова и снова.

Интересны отзывы излечившихся пациентов о том, что, по их мнению, сыграло важную роль в их выздоровлении. Здесь я хотел бы процитировать и обобщить то, что сказал один из моих больных (случай 5): «Если нужно подытожить, что помогло мне выздороветь, то вот: 1) я поверил в эту терапию после того, как вы представили мне реальные кейсы и я сам поговорил с одним из вылеченных вами пациентов, у которого проблема была сложнее; 2) вы научили меня применять метод парадоксальной интенции в разных ситуациях; 3) я принял свой невроз (да, я невротик) и перестал с ним бороться; 4) я изменил свое отношение к симптомам; мне очень помог юмор, с его помощью я смог “вытащить” симптомы из своего тела, отстраниться от них и посмеяться над ними; 5) вы повлияли на отношение моей жены [я попросил ее поддержать меня и поощрять мужа в практике парадоксальной интенции, после чего она начала относиться к его поведению с юмором, вместо того чтобы с тревогой наблюдать и переживать, не станет ли ему хуже. – Прим. авт.]; 6) вы позволяли мне открыто говорить о симптомах, разрешая им проявляться; прежде психиатры злились, когда я о них упоминал, им хотелось, чтобы я рассказывал только о прошлом; 7) вы объяснили, насколько естественно то, что мне казалось ужасным и вызывало волнение и стыд; 8) я никогда не выходил из вашего кабинета с мыслью, что вы не «интерпретировали» мои симптомы и заставили меня еще больше беспокоиться; наоборот, я испытывал облегчение и радость; 9) я стал увереннее в себе, вылечился и, если нужно, могу прибегать к парадоксальной интенции в любое время; это знание всегда со мной; я не стал зависим от вас, как в случае с другими врачами; если бы вы позвонили мне, чтобы перенести встречу, я бы не умер; 10) готовность болеть и посвятить страдания Богу очень облегчила мне жизнь». (Ницше: «Тот, у кого есть зачем жить (или страдать), может вынести почти любое как».)

Я получаю подобные комментарии от пациентов, которые раньше годами проходили психоаналитическую терапию. Безусловно, их отзывы доказывают, что парадоксальная интенция – это логотерапия в истинном смысле слова.

Я четыре года применял эту и другие техники, но, возможно, такого срока недостаточно, чтобы убедить всех читателей в успехе и устойчивых результатах логотерапии. Тут могут помочь только время и дальнейшие исследования[244]. И все же сошлюсь на Франкла, который подтверждает, что у пациентов, которых он вылечил более двадцати лет назад, симптомы отсутствуют до сих пор.

Отрадно, что логотерапия Франкла и экзистенциальный анализ[245], оказавшие огромное влияние на современную психиатрию в Европе, наконец нашли дорогу в США, где фрейдистские психоаналитические теории господствовали дольше, чем в других странах, и слишком часто воспринимались на веру слепо, как единственно приемлемые.

Понятно, что психиатр с многолетней психоаналитической подготовкой может испытывать предубеждение и отвергать технику Франкла, даже не опробовав ее. Однако мы не должны предвзято относиться к любой новой теории – нужно оценивать ее с академической точки зрения. Логотерапия и техника парадоксальной интенции не предполагают отказа от традиционной психотерапии. Они просто дополняют и расширяют инструментарий специалиста.

Выводы

С помощью логотерапевтической техники парадоксальной интенции Франкла успешно вылечились 24 пациента, страдавшие фобиями и неврозами навязчивых состояний от двух недель до более 24 лет. Можно сделать вывод, что этот психотерапевтический метод подходит для эффективной неаналитической терапии для больных с фобиями и обсессивно-компульсивным синдромом.

Библиография

1. Книги

Fabry, Joseph B. The Pursuit of Meaning: Logotherapy Applied to Life. Preface by Viktor E. Frankl. Boston: Beacon Press, 1968; Paperback edition: A Guide to the Theory and Application of Viktor E. Frankl’s Logotherapy, 1969.

Frankl, Viktor E. The Doctor and the Soul: From Psychotherapy to Logotherapy. New York: Alfred A. Knopf, Inc.; 2nd, expanded edition, 1965; Paperback edition. New York: Bantam Books, Inc., 1967; Bantam Matrix edition, 1969.

Frankl, Viktor E. Man’s Search for Meaning: An Introduction to Logotherapy. Preface by Gordon W. Allport. Boston: Beacon Press, 1962; Paperback edition. New York: Touchstone edition, 1970.

Frankl, Viktor E. The Will to Meaning: Foundations and Applications of Logotherapy. New York and Cleveland: The World Publishing Company, 1969; Paperback edition. New Amer. Lib., 1970.

Leslie, Robert C. Jesus and Logotherapy: The Ministry of Jesus as Interpreted Through the Psychotherapy of Viktor Frankl. New York and Nashville: Abingdon Press, 1965; Paperback edition, 1968.

Tweedie, Donald F. Logotherapy and the Christian Faith: An Evaluation of Frankl’s Existential Approach to Psychotherapy. Preface by Viktor E. Frankl. Grand Rapids, Mich.: Baker Book House, 1961; Paperback edition, 1965.

Tweedie, Donald F. The Christian and the Couch: An Introduction to Christian Logotherapy. Grand Rapids, Mich.: Baker Book House, 1963.

Ungersma, Aaron J. The Search for Meaning: A New Approach in Psychotherapy and Pastoral Psychology. Philadelphia: Westminster Press, 1961; Paperback edition, Foreword by Viktor E. Frankl, 1968.

2. Главы в книгах

Arnold, Magda B., and John A. Gasson. “Logotherapy and Existential Analysis,” in The Human Person. New York: Ronald Press, 1954.

Barnitz, Harry W. “Frankl’s Logotherapy,” in Existentialism and The New Christianity. New York: Philosophical Library, 1969.

Frankl, Viktor E. Contributions to Critical Incidents in Psychotherapy, edited by S. W. Standal and R. J. Corsini. Englewood Cliffs, N. J.: Prentice-Hall, 1959.

Frankl, Viktor E. “Logotherapy and the Collective Neuroses,” in Progress in Psychotherapy, edited by J. H. Masserman and J. L. Moreno. New York: Grune & Stratton, 1959.

Frankl, Viktor E. “From Psychotherapy to Logotherapy,” in Readings in Psychology, edited by Annette Walters. Westminster, Md.: Newman Press, 1963.

Frankl, Viktor E. “The Philosophical Foundations of Logotherapy” (paper read before the first Lexington Conference on Phenomenology on April 4, 1963), in Phenomenology: Pure and Applied, edited by Erwin Straus. Pittsburgh: Duquesne University Press, 1964.

Frankl, Viktor E. “Fragments from the Logotherapeutic Treatment of Four Cases. With an Introduction and Epilogue by G. Kaczanowski,” in Modern Psychotherapeutic Practice: Innovations in Technique, edited by Arthur Burton. Palo Alto, California: Science and Behavior Books, 1965.

Frankl, Viktor E. “Comment on Vatican II’s Pastoral Constitution on the Church in the Modern World,” in World. Chicago: Catholic Action Federations, 1967.

Frankl, Viktor E. “Paradoxical Intention: A Logotherapeutic Technique,” in Active Psychotherapy, edited by Harold Greenwald. New York: Atherton Press, 1967.

Frankl, Viktor E. “The Significance of Meaning for Health,” in Religion and Medicine: Essays on Meaning, Values and Health, edited by David Belgum. Ames, Iowa: The Iowa State University Press, 1967.

Frankl, Viktor E. “Accepting Responsibility” and “Overcoming Circumstances,” in Man’s Search for a Meaningful Faith: Selected Readings, edited by Judith Weidmann. Nashville: Graded Press, 1967.

Frankl, Viktor E. “The Task of Education in an Age of Meaninglessness,” in New Prospects for the Small Liberal Arts College, edited by Sidney S. Letter. New York: Teachers College Press, 1968.

Frankl, Viktor E. “Self-Transcendence as a Human Phenomenon,” in Readings in Humanistic Psychology, edited by Anthony J. Sutich and Miles A. Vich. New York: The Free Press, 1969.

Frankl, Viktor E. “Reductionism and Nihilism,” in Beyond Reductionism: New Perspectives in the Life Sciences (The Alpbach Symposium 1968), edited by Arthur Koestler and J. R. Smythies. New York: Macmillan, 1970.

Frankl, Viktor E. “What is Meant by Meaning?” in Values in an Age of Confrontation, edited by Jeremiah W. Canning. Columbus, Ohio: Charles E. Merrill Publishing Company, 1970.

Frankl, Viktor E. “Beyond Self-Actualization and Self-Expression,” in Perspectives on the Group Process: A Foundation for Counseling with Groups, edited by C. Gratton Kemp. Boston: Houghton Mifflin Company, 1970.

Frankl, Viktor E. “Logotherapy,” in Psychopathology Today: Experimentation, Theory and Research, edited by William S. Sahakian. Itasca, Illinois: F. E. Peacock Publishers, Inc., 1970.

Frankl, Viktor E. “Universities and the Quest for Peace,” in Report of the First World Conference on the Role of the University in the Quest for Peace. Binghamton, N. Y.: State University of New York, 1970.

Frankl, Viktor E. “Youth in Search of Meaning,” in Students Search for Meaning, edited by James Edward Doty. Kansas City, Missouri: The Lowell Press, 1971.

Friedman, Maurice. “Viktor Frankl,” in The Worlds of Existentialism. New York: Random House, 1964.

Maslow, Abraham H. “Comments on Dr. Frankl’s Paper,” in Readings in Humanistic Psychology, edited by Anthony J. Sutich and Miles A. Vich. New York: The Free Press, 1969.

Patterson, C. H. “Frankl’s Logotherapy,” in Theories of Counseling and Psychotherapy. New York: Harper & Row, 1966.

Sahakian, William S. “Viktor Frankl,” in History of Psychology. Itasca, Illinois: F. E. Peacock Publishers, Inc., 1968.

Sahakian, William S. “Logotherapy,” in Psychotherapy and Counseling: Studies in Technique. Chicago: Rand McNally, 1969.

Salit, Norman. “Existential Analysis; Logotherapy – the Gulf Narrows,” in The Worlds of Norman Salit, edited by Abraham Burstein. New York: Bloch, 1966.

Strunk, Orlo. “Religious Maturity and Viktor E. Frankl,” in Mature Religion. New York and Nashville: Abingdon Press, 1965.

Vanderveldt, James H., and Robert P. Odenwald. “Existential Analysis,” in Psychiatry and Catholicism. New York: McGraw-Hill, 1952.

Zavalloni, Roberto. “Human Freedom and Logotherapy,” in Self-Determination. Chicago: Forum Books, 1962.

3. Статьи и прочее

Ansbacher, Rowena R. “The Third Viennese School of Psychotherapy.” Journal of Individual Psychology, XV (1959), 236–237.

Birnbaum, Ferdinand. “Frankl’s Existential Psychology from the Viewpoint of Individual Psychology.” Journal of Individual Psychology, XVII (1961), 162–166.

Bulka, Reuven P. “An Analysis of the Viability of Frankl’s Logotherapeutic System as a Secular Theory.” Thesis presented to the Department of Religious Studies of the University of Ottawa as partial fulfillment of the requirements for the degree of Master of Arts, 1969.

Bulka, Reuven P. “Denominational Implications of the Religious Nature of Logotherapy.” Thesis presented to the Department of Religious Studies of the University of Ottawa as partial fulfillment of the requirements for the degree of Doctor of Philosophy. Ottawa, Canada, 1971.

Burck, James Lester. “The Relevance of Viktor Frankl‘s ‘Will to Meaning’ for Preaching to Juvenile Delinquents.” A Master of Theology thesis submitted to the Southern Baptist Theological Seminary, Louisville, Kentucky, 1966.

Crumbaugh, James C. “The Application of Logotherapy.” Journal of Existentialism, V (1965), 403–412.

Crumbaugh, James C. “Experimental Studies in Existentialism: II. The Purposein-Life Test as a Measure of Frankl‘s Noögenic Neurosis” (delivered before Sec. 24 of Amer. Psychol. Assn. Annual Meeting in New York City, Sept. 1966). Newsletter for Research in Psychotherapy (Veterans Administration Center, Hampton, Virginia), VIII (4), 1966, 45 (Summary).

Crumbaugh, James C. “Cross Validation of Purpose-in-Life Test Based on Frankl’s Concepts.” Journal of Individual Psychology, XXIV (1968), 74–81.

Crumbaugh, James C. and Leonard T. Maholick. “The Case for Frankl’s ‘Will to Meaning.’ ” Journal of Existential Psychiatry, IV (1963), 43–48.

Crumbaugh, James C. “An Experimental Study in Existentialism: The Psychometric Approach to Frankl’s Concept of Noögenic Neurosis.” Journal of Clinical Psychology, XX (1964), 200–207.

Crumbaugh, James C., Sister Mary Raphael, and Raymond R. Shrader. “Frankl’s Will to Meaning in a Religious Order” (delivered before Division 24, American Psychological Association, at the annual convention in San Francisco, August 30, 1968). Journal of Clinical Psychology, XXVI (1970), 206–207.

Duncan, Franklin D. “Logotherapy and the Pastoral Care of Physically Disabled Persons.” A thesis in the Department of Psychology of Religion submitted to the faculty of the Graduate School of Theology in partial fulfillment of the requirements for the degree of Master of Theology at Southern Baptist Theological Seminary, 1968.

Elmore, Thomas M., and Eugene D. Chambers. “Anomie, Existential Neurosis and Personality: Relevance for Counseling,” in Proceedings of the 75th Annual Convention, American Psychol. Assn., 1967, 341–342.

Fabry, Joseph. “A Most Ingenious Paradox.” The Register-Leader of the Unitarian Universalist Association, Vol. 149 (June 1967), 7–8.

Fabry, Joseph and Max Knight (pseud. Peter Fabrizius). “Viktor Frankl’s Logotherapy.” Delphian Quarterly, XLVII, No. 3 (1964), 27–30.

Fabry, Joseph. “The Use of Humor in Therapy.” Delphian Quarterly, XLVIII, No. 3 (1965), 22–36.

Forstmeyer, Annemarie von. “The Will to Meaning as a Prerequisite for Self-Actualization.” A Thesis Presented to the Faculty of California Western University in Partial Fulfillment of the Requirements for the Degree Master of Arts, 1968.

Fox, Douglas A. “Logotherapy and Religion.” Religion in Life, XXXIV (1965), 235–244.

Frankl, Viktor E. “Logos and Existence in Psychotherapy.” American Journal of Psychotherapy, VII (1953), 8–15.

Frankl, Viktor E. “Group Psychotherapeutic Experiences in a Concentration Camp” (paper read before the Second International Congress of Psychotherapy, Leiden, Netherlands, Sept. 8, 1951). Group Psychotherapy, VII (1954), 81–90.

Frankl, Viktor E. “The Concept of Man in Psychotherapy” (paper read before the Royal Society of Medicine, Section of Psychiatry, London, England, June 15, 1954). Pastoral Psychology, VI (1955), 16–26.

Frankl, Viktor E. “From Psychotherapy to Logotherapy.” Pastoral Psychology, VII (1956), 56–60.

Frankl, Viktor E. “Guest Editorial,” Academy Reporter, III, No. 5 (May, 1958), 1–4.

Frankl, Viktor E. “On Logotherapy and Existential Analysis” (paper read before the Association for the Advancement of Psychoanalysis, New York, April 17, 1957). American Journal of Psychoanalysis, XVIII (1958), 28–37.

Frankl, Viktor E. “The Will to Meaning.” Journal of Pastoral Care, XII (1958), 82–88.

Frankl, Viktor E. “The Search for Meaning.” Saturday Review, Sept. 13, 1958.

Frankl, Viktor E. “The Spiritual Dimension in Existential Analysis and Logotherapy” (paper read before the Fourth International Congress of Psychotherapy, Barcelona, Sept. 5, 1958). Journal of Individual Psychology, XV (1959), 157–165.

Frankl, Viktor E. “Beyond Self-Actualization and Self-Expression” (paper read before the Conference on Existential Psychotherapy, Chicago, Dec. 13, 1959). Journal of Existential Psychiatry, I (1960), 5–20.

Frankl, Viktor E. “Paradoxical Intention: A Logotherapeutic Technique” (paper read before the American Association for the Advancement of Psychotherapy, New York, Feb. 26, 1960). American Journal of Psychotherapy, XIV (1960), 520–535.

Frankl, Viktor E. “Logotherapy and the Challenge of Suffering” (paper read before the American Conference on Existential Psychotherapy, New York, Feb. 27, 1960). Review of Existential Psychology and Psychiatry, I (1961), 3–7.

Frankl, Viktor E. “Religion and Existential Psychotherapy.” Gordon Review, VI (1961), 2–10.

Frankl, Viktor E. “Dynamics, Existence and Values.” Journal of Existential Psychiatry, II (1961), 5–16.

Frankl, Viktor E. “Psychotherapy and Philosophy.” Philosophy Today, V (1961), 59–64.

Frankl, Viktor E. “Basic Concepts of Logotherapy.” Journal of Existential Psychiatry, III (1962), 111–118.

Frankl, Viktor E. “Psychiatry and Man’s Quest for Meaning.” Journal of Religion and Health, I (1962), 93–103.

Frankl, Viktor E. “Logotherapy and the Challenge of Suffering.” Pastoral Psychology, XIII (1962), 25–28.

Frankl, Viktor E. “The Will to Meaning.” Living Church, CXLIV (June 24, 1962), 8–14.

Frankl, Viktor E. “Angel as Much as Beast: Man Transcends Himself.” Unitarian Universalist Register-Leader, CXLIV (Feb. 1963), 8–9.

Frankl, Viktor E. “Existential Dynamics and Neurotic Escapism” (paper read before the Conference on Existential Psychiatry, Toronto, May 6, 1962). Journal of Existential Psychiatry, IV (1963), 27–42.

Frankl, Viktor E. “Existential Escapism.” Motive, XXIV (Jan. – Feb. 1964), 11–14.

Frankl, Viktor E. “The Will to Meaning” (paper read before the Conference on Phenomenology, Lexington, April 4, 1963). Christian Century, LXXI (April 22, 1964), 515–517.

Frankl, Viktor E. “In Steady Search for Meaning.” Liberal Dimension, II, No. 2 (1964), 3–8.

Frankl, Viktor E. “The Concept of Man in Logotherapy” (175th Anniversary Lecture, Georgetown University, Washington, D. C., February 27, 1964). Journal of Existentialism, VI (1965), 53–58.

Frankl, Viktor E. “Logotherapy and Existential Analysis: A Review” (paper read before the Symposium on Logotherapy, 6th International Congress of Psychotherapy, London, August 26, 1964). American Journal of Psychotherapy, XX (1966), 252–260.

Frankl, Viktor E. “Self-Transcendence As a Human Phenomenon.” Journal of Humanistic Psychology (Fall 1966), 97–106.

Frankl, Viktor E. “What is Meant by Meaning?” Journal of Existentialism, VII, No. 25 (Fall 1966), 21–28.

Frankl, Viktor E. “Time and Responsibility.” Existential Psychiatry, I (1966), 361–366.

Frankl, Viktor E. “Logotherapy and Existentialism.” Psychotherapy: Theory, Research and Practice, IV, No. 3 (Aug. 1967), 138–142.

Frankl, Viktor E. “What is a Man?” Life Association News, LXII, No. 9 (Sept. 1967), 151–157.

Frankl, Viktor E. “Logotherapy.” Israel Annals of Psychiatry and Related Disciplines, VII (1967), 142–155.

Frankl, Viktor E. “Experiences in a Concentration Camp.” Jewish Heritage, XI (1968), 5–7.

Frankl, Viktor E. “The Search for Meaning” (abstract from a series of lectures given at the Brandeis Institute in California). Jewish Heritage, XI (1968), 8–11.

Frankl, Viktor E. “Eternity Is the Here and Now.” Pace, V, No. 4 (April 1969), 2.

Frankl, Viktor E. “Youth In Search for Meaning” (3rd Paul Dana Bartlett Memorial Lecture). The Baker World (The Baker University Newsletter), I, No. 4 (Jan. 1969), 2–5.

Frankl, Viktor E. “The Cosmos and the Mind. (How Far Can We Go?) A Dialogue with Geoffrey Frost.” Pace, V, No. 8 (Aug. 1969), 34–39.

Frankl, Viktor E. “Fore-Runner of Existential Psychiatry.” Journal of Individual Psychology, XXVI (1970), 12.

Frankl, Viktor E. “Entering the Human Dimension.” Attitude, I (1970), 2–6.

Frankl, Viktor E. “Determinism and Humanism.” Humanitas (Journal of the Institute of Man), VIII (1971), 23–36.

Gerz, Hans O. “The Treatment of the Phobic and the Obsessive-Compulsive Patient Using Paradoxical Intention sec. Viktor E. Frankl.” Journal of Neuropsychiatry, III, No. 6 (July – Aug. 1962), 375–387.

Gerz, Hans O. “Experience with the Logotherapeutic Technique of Paradoxical Intention in the Treatment of Phobic and Obsessive-Compulsive Patients” (paper read at the Symposium of Logotherapy at the 6th International Congress of Psychotherapy, London, England, August 1964). American Journal of Psychiatry, CXXIII, No. 5 (Nov. 1966), 548–553.

Gerz, Hans O. “Reply.” American Journal of Psychiatry, CXXIII, No. 10 (April 1967), 1306.

Grollman, Earl A. “Viktor E. Frankl: A Bridge Between Psychiatry and Religion.” Conservative Judaism, XIX, No. 1 (Fall 1964), 19–23.

Grollman, Earl A. “The Logotherapy of Viktor E. Frankl.” Judaism, XIV (1965), 22–38.

Grossman, Nathan. “The Rabbi and the Doctor of the Soul.” Jewish Spectator, XXXIV, No. 1 (Jan. 1969), 8–12.

Hall, Mary Harrington. “A Conversation with Viktor Frankl of Vienna.” Psychology Today, I, No. 9 (Feb. 1968), 56–63.

Harrington, Donald Szantho. “The View from the Existential Vacuum.” Academy Reporter, IX, No. 9 (Dec. 1964), 1–4.

Havens, Leston L. “Paradoxical Intention.” Psychiatry & Social Science Review, II (1968), 16–19.

Haworth, D. Swan. “Viktor Frankl.” Judaism, XIV (1965), 351–352.

Holmes, R. M. “Alcoholics Anonymous as Group Logotherapy.” Pastoral Psychology, XXI (1970), 30–36.

Hyman, William. “Practical Aspects of Logotherapy in Neurosurgery.” Existential Psychiatry, VII (1969), 99–101.

Johnson, Paul E. “Logotherapy: A Corrective for Determinism.” Christian Advocate, V (Nov. 23, 1961), 12–13.

Johnson, Paul E. “The Challenge of Logotherapy.” Journal of Religion and Health, VII (1968), 122–130.

Johnson, Paul E. “Meet Doctor Frankl.” Adult Student, XXIV (Oct. 1964), 8–10.

Johnson, Paul E. “The Meaning of Logotherapy.” Adult Student, XXVI, No. 8 (April 1967), 4–5.

Johnson, Paul E. “Do We Need a New Psychology?” Adult Student, XXVI, No. 11 (July 1967), 3–4.

Jones, Elbert Whaley. “Nietzsche and Existential-Analysis.” A dissertation in the Department of Philosophy submitted to the faculty of the Graduate School of Arts and Science in partial fulfillment of the requirements for the degree of Master of Arts at New York University, 1967.

Kaczanowski, Godfryd. “Frankl’s Logotherapy.” American Journal of Psychiatry, CXVII (1960), 563.

Kaczanowski, Godfryd. “Logotherapy – A New Psychotherapeutic Tool.” Psychosomatics. Vol. 8 (May – June 1967), 158–161.

Klitzke, Louis, L. “Students in Emerging Africa; Humanistic Psychology and Logotherapy in Tanzania.” Journal of Humanistic Psychology, IX (1969), 105–126.

Kosukegawa, Tsugio. “A Comparative Study of the Differences between Christian Existence and Secular Existence, and of Their Existential Frustration.” Japanese Journal of Educational and Social Psychology, VII, No. 2 (1968), 195–208.

Leslie, Robert C. “Viktor E. Frankl’s New Concept of Man.” Motive, XXII (1962), 16–19.

Maholick, Leonard T. “…to Comfort Always.” Journal of the Medical Association of Georgia, L (1961), 559–560.

Maslow, A. H. “Comments on Dr. Frankl’s Paper.” Journal of Humanistic Psychology, VI (1966), 107–112.

Maslow, A. H. “Meaning in Life.” Time (Feb. 2, 1968), 38–40.

Muilenberg, Don T. “Meaning in Life: Its Significance in Psychotherapy.” A dissertation presented to the faculty of the Graduate School, University of Missouri, 1968.

Müller-Hegemann, D. “Methodological Approaches in Psychotherapy: Current Concepts in East Germany.” American Journal of Psychotherapy, XVII (1963), 554–568.

Murphy, Maribeth L. “Viktor Frankl: The New Phenomenology of Meaning.” The U. S.I.U. Doctoral Society Journal, III, No. 2 (June 1970), 1–10, and IV, No. 1 (Winter 1970–1971), 45–46.

Newton, Joseph R. “Therapeutic Paradoxes, Paradoxical Intentions, and Negative Practice.” American Journal of Psychotherapy, XXII (1968), 68–81.

Newton, Joseph R. “Originator of Logotherapy Discusses Its Basic Premises” (interview). Roche Report: Frontiers of Clinical Psychiatry, Vol. 5, No. I (Jan. 1, 1968), 5–6.

Pervin, Lawrence A. “Existentialism, Psychology, and Psychotherapy.” American Psychologist, XV (1960), 305–309.

Polak, Paul. “Frankl’s Existential Analysis.” American Journal of Psychotherapy, III (1949), 517–522.

Rowland, Stanley J., Jr. “Viktor Frankl and the Will to Meaning.” Christian Century, LXXIX (June 6, 1962), 722–724.

Ruggiero, Vincent R. “Concentration Camps Were His Laboratory.” The Sign, XLVII (Dec. 1967), 13–15.

Schachter, Stanley J. “Bettelheim and Frankl: Contradicting Views of the Holocaust.” Reconstructionist, XXVI, No. 20 (Feb. 10, 1961), 6–11.

“That Nothing Feeling.” Time (June 1, 1962), 48.

“The Doctor and the Soul. Dr. Viktor Frankl.” Harvard Medical Alumni Bulletin, XXXVI, No. 1 (Fall 1961), 8.

“The Father of Logotherapy.” Existential Psychiatry, Vol. I (1967), 439.

Turner, R. H. “Comment on Dr. Frankl’s Paper.” Journal of Existential Psychiatry, I (1960), 21–23.

Victor, Ralph G., and Carolyn M. Krug. “ ‘Paradoxical Intention’ in the Treatment of Compulsive Gambling.” American Journal of Psychotherapy, XXI, No. 4 (Oct. 1967), 808–814.

“Viktor Frankl.” The Colby Alumnus, LI (Spring 1962), 5.

Waugh, Robert J. L. “Paradoxical Intention.” American Journal of Psychiatry, Vol. 123, No. 10 (April 1967), 1305–1306.

Weiss, M. David. “Frankl’s Approach to the Mentally Ill.” Association of Mental Hospital Chaplains’ Newsletter (Fall 1962), 39–42.

Weisskopf-Joelson, Edith. “Some Comments on a Viennese School of Psychiatry.” Journal of Abnormal and Social Psychology, LI (1955), 701–703.

Weisskopf-Joelson, Edith. “Logotherapy and Existential Analysis.” Acta Psychotherapeutica, VI (1958), 193–204.

Weisskopf-Joelson, Edith. “Paranoia and the Will-to-Meaning.” Existential Psychiatry, I (1966), 316–320.

Weisskopf-Joelson, Edith. “Some Suggestions Concerning the Concept of Awareness.” Psychotherapy: Theory, Research and Practice, VIII (1971), 2–7.

Wirth, Arthur G. “A Search for Meaning.” Improving College and University Teaching (1961), 155–159.

4. Фильмы и аудиозаписи

Frankl, Viktor E. “Logotherapy,” a film produced by the Department of Psychiatry, Neurology, and Behavioral Sciences, University of Oklahoma Medical School.

Frankl, Viktor E. “Frankl and the Search for Meaning,” a film produced by Psychological Films, 205 W. Twentieth St., Santa Ana, California 92706.

Frankl, Viktor E. “Some Clinical Aspects of Logotherapy. Paper read before the Anderson County Medical Society in South Carolina.” “Man in Search of Meaning. Address given to the Annual Meeting of the Anderson County Mental Health Association in South Carolina,” and “Man’s Search for Ultimate Meaning. Lecture given at the Peachtree Road Methodist Church in Atlanta, Georgia,” videotapes cleared for television upon request from WGTV, the University of Georgia, Athens, Georgia 30601.

Frankl, Viktor E. “Meaning and Purpose in Human Experience,” a videotape produced by Rockland Community College. Rental or purchase through the Director of Library Services, 145 College Road, Suffern, New York 10901.

Frankl, Viktor E. “Education and the Search for Meaning. An Interview by Professor William Blair Gould of Bradley University,” a videotape produced by Bradley University Television. Available by request from Bradley University, Peoria, Illinois 61606 ($25.00 handling charges for usage.)

Frankl, Viktor E. “Youth in Search of Meaning. The Third Paul Dana Bartlett Memorial Lecture.” A videotape produced by KNBU and cleared for television upon request from President James Edward Doty, Baker University, Baldwin City, Kansas 66006.

Frankl, Viktor E. “ClinicaI Aspects of Logotherapy,” a videotaped lecture. Replay available by arrangement with Medical Illustration Services, Veterans Administration Hospital, 3801 Miranda Avenue, Palo Alto, California 94304.

Frankl, Viktor E. “Logotherapy,” a videotaped lecture. Available for rental or purchase from Educational Television, University of California School of Medicine, Department of Psychiatry, Langley Porter Neuropsychiatric Institute, 3rd Avenue and Parnassus Avenue, San Francisco, California 94112.

Frankl, Viktor E. “Three Lectures on Logotherapy”, given at the Brandeis Institute, Brandeis, California 93064. Longplaying records.

Frankl, Viktor E. “Man in Search of Meaning: Two Dialogues,” “Self-Transcendence: The Motivational Theory of Logotherapy,” “What Is Meant by Meaning?” and “Logotherapy and Existentialism,” audiotapes produced by Sound Seminars, College Division, McGraw-Hill Book Company, P. O. Box 402, Highstown, N. J. 08520.

Frankl, Viktor E. “The Student’s Search for Meaning,” an audiotape produced by WGTV, the University of Georgia, Athens, Georgia 30601.

Frankl, Viktor E. “The Existential Vacuum” (“Existential Frustration As a Challenge to Psychiatry”–“Logotherapy As a Concept of Man”–“Logotherapy As a Philosophy of Life”), tapes produced by Argus Communications, 3505 North Ashland Avenue, Chicago, Illinois 60657.

Frankl, Viktor E. “The Existential Vacuum: A Challenge to Psychiatry. Address given at The Unitarian Church, San Francisco, California, October 13, 1969.” A tape produced by Big Sur Recordings, P. O. Box 4050, Dept. P. T., San Rafael, California 94903.

Frankl, Viktor E. and Huston Smith. “Value Dimensions in Teaching,” a color television film produced by Hollywood Animators, Inc., for the California Junior College Association. Rental or purchase through Dr. Rex Wignall, Director, Chaffey College, Alta Loma, California.

Hale, Dr. William H. “An Interview with Viktor E. Frankl. With an Introduction by Dr. Edith Weisskopf-Joelson, Professor of Psychology at the University of Georgia,” a videotape cleared for television upon request from WGTV, the University of Georgia, Athens, Georgia 30601.

Благодарности

Автор признателен за разрешение на полное или частичное воспроизведение статей, вошедших в этот сборник.

«Американскому журналу психотерапии» – за работу «Парадоксальная интенция: логотерапевтическая техника» (American Journal of Psychotherapy, vol. 14, № 3 (July 1960), p. 520–535).

«Фонду Христианского века» – за «Волю к смыслу» (The Christian Century, vol. 71 (April 22, 1964), p. 515–517, здесь текст включен в главу I «Философские основы логотерапии»).

Джеймсу Крамбо и Леонарду Махолику – за статью «Экспериментальное исследование экзистенциализма: психометрический подход к концепции ноогенного невроза Франкла».

Доктору и миссис Джозеф Фабри – за перевод книги «Психотерапия, искусство и религия».

Доктору Хансу Герц – за статью «Лечение пациентов с фобиями и обсессивно-компульсивным расстройством с помощью парадоксальной интенции Виктора Э. Франкла».

Журналу «Групповая психотерапия», редактору, доктору медицины Дж. Л. Морено, издательству «Бикон Хаус» – за «Опыт групповой психотерапии в концентрационном лагере» (Group Psychotherapy, vol. 7 (1954), № 1, p. 81–90).

«Международному журналу нейропсихиатрии» – за «Лечение пациентов с фобиями и обсессивно-компульсивным расстройством с помощью парадоксальной интенции Виктора Э. Франкла» (Journal of Neuropsychiatry, vol. 3, № 6 (July – August 1962), p. 375–387.

Журналу «Еврейское эхо» – за «В память о…» (The Jewish Echo, vol. 5, № 6, p. 11).

«Журналу клинической психологии» – за «Экспериментальное исследование экзистенциализма: психометрический подход к концепции ноогенного невроза Франкла» (Journal of Clinical Psychology, vol. 20, № 2 (April 1964), p. 200–207).

«Журналу экзистенциальной психиатрии» («Либра Паблишерз») – за «За пределами самоактуализации и самовыражения» (Journal of Existential Psychiatry, vol. 1, № 1 (Spring 1960), p. 5–20); «Динамика, существование и ценности» (Journal of Existential Psychiatry, vol. 2, № 5 (Summer 1961), p. 5–16), здесь приводится в исправленном виде как «Динамика и ценности»; «Экзистенциальная динамика и невротический эскапизм» (Journal of Existential Psychiatry, vol. 4 (1963), p. 27–42).

«Журналу индивидуальной психологии» – за «Духовное измерение в экзистенциальном анализе и логотерапии» (Journal of Individual Psychology, vol. 15 (1959), p. 157–165), здесь приводится в исправленном и сокращенном виде как «Экзистенциальный анализ и димензиональная онтология».

«Журналу религии и здоровья» – за «Психиатрию и поиск смысла человеком» (Journal of Religion and Health, vol. 1, № 2 (January 1962), p. 93–103).

Журналу «Мотив» – за «Экзистенциальный эскапизм» (Motive Magazine, January – February 1964), здесь приводится в сокращении как «Логотерапия и проблема страдания».

«Обзору экзистенциальной психологии и психиатрии» – за «Логотерапию и вызов страдания» (Review of Existential Psychology and Psychiatry, vol. 1 (1961), p. 3–7), здесь приводится в сокращении как «Логотерапия и существование».

Журналу Universitas, доктору Х. В. Бахру, редактору «Виссеншлафтлихь Верлагсгесельшафт», Штутгарт, издание на английском языке – за «Коллективные неврозы современности» (Universitas, vol. 4 (1961), № 3, p. 301–315); «Экзистенциальная динамика и невротический эскапизм» (Universitas, vol. 5 (1962), № 3, p. 273–286).

Отцу Адриану Ван Кааму – за «Философские основы логотерапии» и «Логотерапию и бытие».

Об авторе

ВИКТОР ЭМИЛЬ ФРАНКЛ (1905–1997) – австрийский психолог, психиатр и философ, профессор неврологии и психиатрии Медицинской школы Венского университета и заслуженный профессор логотерапии Международного университета США. Основатель направления, получившего название Третьей венской школы психотерапии (вслед за психоанализом Зигмунда Фрейда и индивидуальной психологией Альфреда Адлера) – школы логотерапии.

Виктор Франкл имеет степени доктора медицины и доктора философии в Венском университете. Во время Второй мировой войны за три года прошел несколько концентрационных лагерей, включая Освенцим и Дахау.

Первая статья В. Франкла вышла в International Journal of Psychoanalysis («Международном журнале психоанализа») в 1924 году. С тех пор он опубликовал тридцать две книги, которые были переведены на девятнадцать языков, в том числе японский и китайский. Он преподавал в Гарвардском и Южном методистском университетах, а также Университете Дюкейн. Удостоен научных степеней в колледжах Эджклиф, Рокфорд и Маунт-Мэри, Университете Лойолы в Чикаго и университетах Бразилии, Венесуэлы и Южной Африки. Виктор Франкл выступал по всему миру, в одних только США он совершил пятьдесят два лекционных тура. Возглавлял Австрийское медицинское общество психотерапии и был избран почетным членом Австрийской академии наук.

Выбор

О свободе и внутренней силе человека

Эдит Ева Эгер

В 1944 году шестнадцатилетняя балерина Эдит Эгер была отправлена вместе со своей семьей в Аушвиц. Эдит и ее сестра пережили все ужасы Аушвица, Маутхаузена и Гунскирхена – лагерей смерти.

Пытки, голод и постоянная угроза смерти не сломили Эдит, а ее внутренний мир помог обрести жизнеутверждающую силу и душевную свободу. Через 35 лет после окончания войны, став известным психологом, Эдит вернулась в Аушвиц, чтобы избавиться от воспоминаний о прошлом и вины выжившего. Эдит чередует события своего личного путешествия с трогательными историями тех, кому сама помогла излечиться. Эта книга – незабываемая история выживания и исцеления, история освобождения и силы человеческого духа. Она показывает, что мы всегда можем выбирать, чему нас учит жизнь и как относиться к происходящему. Это книга, которая изменит жизнь и подарит поколениям читателей поддержку.

Об авторе

Эдит Ева Эгер – выдающийся психолог. Она была еще подростком, когда в 1944 году ее вместе с семьей отправили в концентрационный лагерь Аушвиц. Там ее родители погибли в газовой камере, но ей и ее сестре удалось выжить. После войны Эдит переехала в Чехословакию, а затем в Соединенные Штаты, где получила научную степень по психологии. Сегодня Эгер имеет клиническую практику в Ла-Хойя (штат Калифорния), работает на факультете психологии в Калифорнийском университете в Сан-Диего и помогает ветеранам, военнослужащим и жертвам физических и психических травм.

Дар

12 ключей к внутреннему освобождению и обретению себя

Эдит Ева Эгер

Это практическое и вдохновляющее руководство от Эдит Эгер, автора бестселлера по версии The New York Times «Выбор» и лауреата нескольких премий. Доктор Эгер подсказывает путь, который мягко и бережно помогает изменить мысли и убеждения, удерживающие нас в плену прошлого, ведь самой страшной тюрьмой порой оказывается тюрьма нашего собственного разума. Автор описывает двенадцать самых распространенных установок, лишающих нас свободы, в том числе синдром жертвы, избегание, игнорирование себя, стыд, осуждение, непрощение, страх, отчаяние, а также предлагает инструменты для их изменения. Каждая глава сопровождается историями из собственной жизни доктора Эгер или из жизни ее пациентов и включает наводящие на размышления вопросы и выводы.

Об авторе

Эдит Ева Эгер – выдающийся психолог. Она была еще подростком, когда в 1944 году ее вместе с семьей отправили в концентрационный лагерь Аушвиц. Там ее родители погибли в газовой камере, но ей и ее сестре удалось выжить. После войны Эдит переехала в Чехословакию, а затем в Соединенные Штаты, где получила научную степень по психологии. Сегодня Эгер имеет клиническую практику в Ла-Хойя (штат Калифорния), работает на факультете психологии в Калифорнийском университете в Сан-Диего и помогает ветеранам, военнослужащим и жертвам физических и психических травм.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Светлана Мотылькова

Ответственный редактор Наталья Довнар

Литературный редактор Ольга Дергачева

Креативный директор Яна Паламарчук

Дизайн обложки Таисия Демкина

Корректоры Евлалия Мазаник, Лилия Семухина

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Людвиг Бинсвангер (1881–1966) – швейцарский психиатр и философ, основоположник экзистенциальной психологии. Здесь и далее примечания редактора, если не указано иное.

2

Доклад на Конференции по феноменологии, Лексингтон, штат Кентукки (США), 4 апреля 1963 года.

3

Гордон Уиллард Олпорт (1897–1967) – американский психолог, автор теории черт личности.

4

Имеются в виду США. Прим. пер.

5

В некоторых источниках – Ангерсма, американский психолог и теолог, профессор пастырской психологии в Теологической семинарии Сан-Франциско.

6

Американский психолог, профессор Фуллеровской теологической семинарии в Пасадене.

7

Эдмунд Гуссерль (1859–1938) – немецкий философ, основатель феноменологии.

8

Я считаю, что феноменология говорит на языке дорефлексивного самопонимания человека, а не интерпретирует это явление, следуя предвзятым шаблонам.

9

Термины «нормальный» и «анормальный» используются здесь и далее в строго научном контексте для обозначения психической нормы и отклонений от нее (у пациентов с расстройствами психики и личности) и не являются дискриминирующими или стигматизирующими.

10

В 1950-е годы препараты ЛСД активно применялись в США для терапии психических заболеваний, в том числе шизофрении. На фоне роста употребления психоактивных веществ в обществе в 1960 году препарат был запрещен, его клинические испытания прекратились.

11

Философское учение о взаимосвязи и взаимообусловленности всех явлений объективной действительности («всё связано со всем, и всё влияет на всё»).

12

От Ἀλήθεια (др.-греч.) – истина. Алетейей звали и богиню истины в мифологии Древней Греции.

13

Ноэтическое (от понятия «ноэзис», введенного Э. Гуссерлем) – по мысли В. Франкла, возвышающее человека над обстоятельствами благодаря силе мысли и духа.

14

Frankl V. E. The Doctor and the Soul: From Psychotherapy to Logotherapy. 2nd ed. New York: Alfred A. Knopf, Inc., 1965. P. 236.

15

Боязнь обширных многолюдных пространств.

16

Имеется в виду система индивидуальной психологии австрийского психиатра и психолога Альфреда Адлера.

17

То есть сторонники психодинамического подхода, который предполагает, что мысли, чувства и поведение человека обусловлены только бессознательными процессами.

18

Эрих Зелигманн Фромм (1900–1980) – немецкий психолог, социолог и философ, один из основателей неофрейдизма.

19

Beyond the Chains of Illusion. New York: Simon & Schuster, Inc., 1962. P. 38.

20

Третьего не дано (лат.). Прим. пер.

21

Зигмунд Фрейд (1856–1939) – австрийский психиатр, невролог и психолог, основоположник психоанализа.

22

Personality and Social Encounter. Boston: Beacon Press, 1960. P. 103.

23

Имеется в виду система аналитической психологии швейцарского психиатра Карла Густава Юнга (1875–1961).

24

По Юнгу, архетип – это общий, понятный для всех людей первообраз, элемент коллективного бессознательного (структуры психики, единой для общества в целом).

25

Одна из структур личности в модели З. Фрейда. Всего их три: ид (оно) – бессознательная импульсивная часть, подчинена принципу удовольствия; эго (я) – предсознательная рациональная, руководствуется принципом реальности; супер-эго (сверх-я) – сознательная моральная, опирается на совесть и стремление к совершенству.

26

Хайнц Гартман (1894–1970) – американо-австрийский психиатр и психолог, разрабатывавший концепции психологии «я».

27

Эрик Хомбургер Эриксон (1902–1994) – американский психолог, автор теории стадий психического развития.

28

Карл Теодор Ясперс (1883–1969) – немецкий философ, психолог и психиатр, один из представителей экзистенциализма.

29

Пиндар (522/518–448/438 до н. э.) – один из виднейших лирических поэтов Древней Греции.

30

Эрвин Вальтер Максимилиан Штраус (1891–1975) – немецкий философ и психиатр, один из основоположников феноменологического метода в психологии.

31

В оригинале игра английских слов pacemaker и peacemaker – букв. «темпотворцы» и «миротворцы».

32

Если я, измеряя артериальное давление у больного, обнаруживаю, что оно слегка повышено, и затем сообщаю об этом, то на самом деле я не говорю человеку правду, так как тогда он встревожится и давление только вырастет. Наоборот, если я скажу, что ему не из-за чего волноваться, я не солгу ему, так как он успокоится и его кровяное давление станет нормальным.

33

Лично я сомневаюсь, что в религии истину можно отличить от лжи с помощью доказательств, универсально признаваемых человеком. Мне кажется, что различные религиозные конфессии – это что-то вроде разных языков. Нет оснований утверждать, что какая-либо из них превосходит другие. Точно так же ни один язык нельзя с полным основанием назвать «истинным» или «ложным». Однако через каждый из них к истине – к единой истине – можно подойти как бы с разных сторон и с помощью каждого языка точно так же можно ошибаться и даже лгать.

34

Само собой разумеется, что страдание имеет смысл, только когда ситуацию нельзя изменить, – иначе мы имели бы дело не с героизмом, а с мазохизмом.

35

Binswanger L. Sigmund Freud: Reminiscences of a Friendship. New York: Grune & Stratton, Inc., 1957. P. 96.

36

Это не идеализм и не материализм – это просто реализм. Я такой же реалист, как и Гёте, сказавший: «Когда мы воспринимаем человека таким, какой он есть, мы делаем его хуже, чем он есть. Но если мы рассматриваем его таким, каким он должен быть, мы даем ему стать таким, каким он мог бы стать».

37

Доклад на Конференции по экзистенциальной психиатрии, Торонто, Канада, 6 мая 1962 года.

38

Пациент, профессор университета в Вене, был направлен в мою клинику, потому что мучился вопросом о смысле своей жизни. Выяснилось, что он страдал рекуррентной эндогенной депрессией; однако он начинал сомневаться в смысле жизни не в периоды обострения душевной болезни, а в промежутках, когда был здоров.

39

Мари Бонапарт (1882–1962) – французская писательница, переводчица, психоаналитик, ученица З. Фрейда. Титул принцессы Греческой и Датской получила, выйдя замуж за графа Георга Корфского.

40

Letters of Sigmund Freud / ed. E. L. Freud. New York: Basic Books, Inc., 1960.

41

Термин введен немецким и американским психологом Куртом Левином (1890–1947), в разных источниках переводится на русский язык как «требовательный характер», «побудитель» и «побудительность».

42

Kotchen T. A. Existential Mental Health, An Empirical Approach // Journal of Individual Psychology. 1960. № 16. Р. 174.

43

Davis J. M., McCourt W. F., Solomon P. The Effect of Visual Stimulation on Hallucinations and other Mental Experiences During Sensory Deprivation // The American Journal of Psychiatry. 1960. № 116. Р. 889.

44

Schroeder P. Client Acceptance of Responsibility and Difficulty of Therapy // Journal of Consulting Psychology. 1960. № 24. Р. 467.

45

Подробное изложение и анализ этих переживаний можно найти в книге Man’s Search for Meaning: An Introduction to Logotherapy. Boston: Beacon Press, 1962; New York: Washington Square Press, Inc., 1963 (это дополненное и исправленное издание книги From Death-Camp to Existentialism. Boston: Beacon Press, 1959). Прим. ред. ориг. изд.

46

Франкл В. Доктор и душа: пер. с англ. СПб.: Ювента, 1997.

47

«Слушай, Израиль» (ивр.).

48

Человек страдающий (лат.). Прим. пер.

49

См. главу XV.

50

Tweedie D. F., Jr. Logotherapy and the Christian Faith: An Evaluation of Frankl’s Existential Approach to Psychotherapy. Grand Rapids, Mich.: Baker Book House, 1961.

51

Johnson P. E. Logotherapy: A Corrective for Determinism // Christian Advocate. 1961. № 5. Р. 12.

52

Kaczanowski G. Frankl’s Logotherapy // The American Journal of Psychiatry. 1960. № 117. Р. 563.

53

Birnbaum F. Frankl’s Existential Psychology from the Viewpoint of individual Psychology // Journal of Individual Psychology. 1961. № 17. Р. 162.

54

Пер. А. Кувшинова.

55

Weisskopf-Joelson E. Logotherapy and Existential Analysis // Acta Psychotherapeutica. 1958. № 6. Р. 193.

56

Мартин Хайдеггер (1889–1976) – немецкий философ, представитель экзистенциализма и феноменологии.

57

Что прошло, то ушло; То, что в прошлом, возвращается (нем.).

58

Действовать, следовательно, быть (лат.). Прим. пер.

59

Доклад на Конференции по экзистенциальной психотерапии, Чикаго, 13 декабря 1959 года.

60

Дуглас Мак-Грегор (1906–1964) – американский социальный психолог, развивавший идеи управления и мотивации.

61

McGregor D. The Staff Function in Human Relations // Journal of Social Issues. 1948. № 4. Р. 5.

62

Murelius O. Ethics and Psychology // American Journal of Psychotherapy. 1958. № 12. Р. 641.

63

Knickerbocker I. Leadership: A Conception and Some Implications // Journal of Social Issues. 1948. № 4. Р. 23.

64

Шарлотта Бюлер (1893–1974) – австрийский и американский психолог, автор идеи о многофазности жизни человека, специалист по детской и подростковой психологии.

65

Анатоль (Анатолий Борисович) Рапопорт (1911–2007) – канадский и американский философ, психолог, представитель математической психологии и операционизма, опиравшийся на теорию игр и теорию систем.

66

Buhler Ch. Basic Tendencies of Human Life, Theoretical and Clinical Considerations // Sein und Sinn / ed. R. A. Wisser. Vol. for Prof, von Rintelen (in press).

67

Allport G. W. Becoming, Basic Considerations for a Psychology of Personality. New Haven: Yale University Press, 1955.

68

Абрахам Маслоу (1908–1970) – американский психолог, основатель гуманистической психологии, автор знаменитой «пирамиды потребностей».

69

Maslow A. H. Motivation and Personality. New York: Harper & Row Publishers, 1954. P. 367.

70

Этот термин появился в одной из главных работ Готфрида Вильгельма Лейбница «Монадология», в которой он говорит о монадах как об основных субстанциях реальности. Я бы определил монады как духовные атомы без каких-либо «окон», ведущих во внешний мир и, следовательно, не связанных с другими монадами.

71

Джеймс Олдс (1922–1976) – американский нейробиолог, один из основоположников этого направления науки. Питер Милнер (1919–2018) – канадский нейробиолог и психофизиолог. Джозеф Винсент Брэди (1922–2011) – американский нейробиолог, психолог, пионер поведенческой фармакологии. В эксперименте с крысами Олдс и Милнер первыми обнаружили так называемый центр удовольствия в головном мозге.

72

Frankl V. E. The Will to Meaning // The Journal of Pastoral Care. 1958. № 12. Р. 828.

73

Иммануил Кант (1724–1804) – немецкий философ, один из крупнейших представителей западной философии Нового времени. Макс Шелер (1874–1928) – немецкий философ, социолог, основоположник философской антропологии.

74

Речь о книге американского раввина-реформатора Джошуа Лота Либмана Peace of mind (1946), которая больше года держалась в списке бестселлеров The New York Times.

75

Здесь: созерцательной, с пассивно-безучастным отношением к жизни.

76

Букв. «до тошноты» (лат.), так говорят об упорных, утомительных дискуссиях. Помимо прямого значения, здесь, вероятно, есть отсылка к книге «Тошнота» (1938) французского философа и писателя-экзистенциалиста Жана Поля Сартра.

77

Зигмунт Антони Пиотровски(й) (1904–1985) – польско-американский психолог, представитель экспериментальной психологии.

78

Курт Гольдштейн (1878–1965) – немецкий и американский психиатр и невролог, создатель основ пато– и нейропсихологии, а также гештальт-направления в психиатрии.

79

Piotrowski Z. A. Basic Human Motives According to Kurt Goldstein // Frankl V. E. The Will to Meaning // The Journal of Pastoral Care. 1958. № 12. Р. 553.

80

Фридрих Ницше (1844–1900) – немецкий философ, идеи которого значительно повлияли на философию и культуру ХХ века. Карен Хорни (1885–1952) – американский психолог и психоаналитик, представительница неофрейдизма, подчеркивавшая роль социальной среды в формировании личности. Фрида Фромм-Райхманн (1889–1957) – немецкий и американский психоаналитик, сторонница реформизма в психоанализе и концепции индивидуального опыта. Карл Рэнсом Роджерс (1902–1987) – американский психолог, один из основоположников гуманистической психологии.

81

Buhler Ch. Theoretical Observations About Life’s Basic Tendencies // Frankl V. E. The Will to Meaning // The Journal of Pastoral Care. 1958. № 12. Р. 561.

82

Хенри Элкин – видный американский психоаналитик.

83

Elkin H. On the Origin of the Self // Psychoanalysis and the Psychoanalytic Review. 1958–1959. № 45. Р. 57.

84

Maslow A. H. Motivation and Personality. New York: Harper & Row, Publishers, 1954. P. 117.

85

Frankl V. E. The Doctor and the Soul: From Psychotherapy to Logotherapy. 2nd ed. New York: Alfred A. Knopf, Inc., 1965. P. 253ff.

86

Buhler Ch. Basic Tendencies of Human Life, Theoretical and Clinical Considerations.

87

Удел человеческий (фр.). Прим. пер.

88

Гибрис, или хюбрис, – в античной этике гибельная самоуверенность и ослепляющая гордыня (др.-греч. ὕβρις – «дерзость»). В современный обиход это слово ввели философы-постмодернисты.

89

Картезианский, или субстанциональный, дуализм – философское представление о взаимодополняемости двух равноправных субстанций: сознания и материи.

90

Frankl V. E. Der unbedingte Mensch, Metaklinische Vorlesungen. Wien: Deuticke, 1949. P. 27ff. (English edition: New York: Washington Square Press. Inc., in preparation.)

91

Возможно, читателя заинтересуют сходные мысли Эрвина Штрауса. Straus E. W. // Existence / ed. R. May, E. Angel, H. F. Ellenberger. New York: Basic Books, Inc., 1958. P. 147.

92

Букв. «летающие мушки» (фр.) – симптом помутнения стекловидного тела в глазу (миодезопсии), при котором человек видит плавающие в воздухе точки.

93

Franki V. E. Philosophie und Psychotherapie, Zur Grundlegung einer Existenzanalyse // Schweizerische medizinische Wochenschrift. 1939. № 69. Р. 707.

94

Сокращенная версия доклада на Американской конференции по экзистенциальной психотерапии, Нью-Йорк, 27 февраля 1960 года.

95

Как только фраза начинается со слов «Я есть», мы ожидаем ее продолжения. «Я есть» звучит как половина предложения. Вопрос о том, что «я есть», до сих пор остается открытым. Впрочем, это то, что выходит за пределы существования, поскольку относится к сущности.

96

Определяющие факторы.

97

Maslow A. H. Motivation and Personality. New York: Harper & Row, Publishers, 1954. P. 211, 213.

98

Здесь психотерапия понимается в более узком смысле этого термина, в отличие от широкого понятия, предполагающего измерение ноэтического вместо психического. Этот расширенный психотерапевтический подход мы называем логотерапией и в его рамках говорим об измерениях (в отличие от дискретных уровней) бытия, разделяя биологическое, психологическое и чисто человеческое измерения. В немецком языке есть различие между понятиями geistig и geistlich. Первое указывает на человеческое измерение, а второе – на религиозное. Однако в языках, где имеется только слово «духовный» с религиозными коннотациями, для этого измерения вводится термин «ноологический», хотя логотерапия по своей сути светский подход.

99

Согласно диалогу Платона «Теэтет», майевтика – изобретенный Сократом способ поиска скрытого знания путем последовательных вопросов.

100

Лекция, организованная при поддержке Чикагского университета, 22 октября 1960 года.

101

Часто термин «динамизм» – это не что иное, как эвфемизм термина «механицизм». Однако я не верю, что даже ортодоксальные психоаналитики-фрейдисты были и останутся «неисправимыми механицистами и материалистами», как их когда-то отрекомендовал сам Зигмунд Фрейд.

102

Несомненно, ответственность человека так же ограниченна, как и его свобода. Например, я не несу ответственность за то, что у меня седые волосы; тем не менее я, безусловно, ответственен за то, что не пошел к парикмахеру, чтобы он покрасил мне волосы, как поступили бы многие дамы в подобных «обстоятельствах».

103

Системное нарушение функции речи, связанное с нарушениями в головном мозге.

104

Судорожная терапия с введением больших доз препарата метразола (пентилентетразола) применялась до конца 1940-х годов для лечения шизофрении и других психозов.

105

Это относится и к субъекту, перед которым мы несем ответственность: если совесть – или сущность, с чьим голосом мы эту совесть ассоциируем, – сводится к супер-эго (и таким образом интерпретируется как интроекция образа отца или как его проекция), то обязательное качество утрачивается.

106

Binswanger L., Straus E. W. The Existential Analysis School of Thought // Existence / ed. R. May, E. Angel, H. F. Ellenberger. New York: Basic Books, Inc., 1958; Scher Cf. J. M. The Concept of the Self in Schizophrenia // Journal of Existential Psychiatry. 1960. № 1. Р. 64.

107

Polak P. Frankl’s Existential Analysis // American Journal of Psychotherapy. 1949. № 3. Р. 617; Tweedie D. F., Jr. Logotherapy and the Christian Faith: An Evaluation of Frankl’s Existential Approach to Psychotherapy. Grand Rapids, Mich.: Baker Book House, 1961.

108

Davis J. M., McCourt W. F., Solomon P. The Effect of Visual Stimulation on Hallucinations and Other Mental Experiences During Sensory Deprivation // The American Journal of Psychiatry. 1960. № 116. Р. 887.

109

Вступительный доклад перед семинаром по логотерапии в Гарвардской летней школе, 1961 год.

110

По Фрейду, принцип реальности есть не что иное, как расширение принципа удовольствия, которому он и служит.

111

Большинство экзистенциалистов привыкли вводить и применять термины, несколько напоминающие неологизмы. Интересно, что к этому склонны и больные шизофренией. Однажды я зачитал на лекции две цитаты: одну – из работы Мартина Хайдеггера, а другую – из рассказа пациента с шизофренией. Затем я предложил аудитории определить автора каждого высказывания. Большинство слушателей приняли слова одного из величайших философов всех времен за слова тяжелобольного пациента и наоборот. Однако это свидетельствует не против Хайдеггера, а, скорее, против способности человека выразить привычными словами опыт мира, доселе неведомого, – либо мира новой философии, либо того, в котором обречен жить больной шизофренией. Общим знаменателем является не выражение психотического кризиса, а кризис семантического выражения.

112

Binswanger L. Sigmund Freud: Reminiscences of a Friendship. New York: Grune & Stratton, Inc., 1957. P. 9.

113

Поскольку психоанализ в большей или меньшей степени связан с аномальными явлениями, такими как неврозы и психозы, он склонен рассматривать духовные устремления человека не только в психологических, но и в патологических терминах. Таким образом, психолог попадает в ловушку, которая усугубляется заблуждением, которое я называю «патологизмом».

114

Чем можно объяснить, что экзистенциальная вина в конкретном случае возникает, например, только с февраля по апрель 1951 года или с марта по июнь 1956 года, а в остальное время не беспокоит?

115

Избыточная выработка гормонов щитовидной железы.

116

Болезненные мышечные судороги из-за нарушений минерального обмена в организме.

117

Weisskopf-Joelson E. Logotherapy and Existential Analysis // Acta Psychotherapeutica. 1955. № 6. Р. 701–703.

118

Джозеф Вольпе (1915–1997) – южноафриканский психиатр, один из основоположников поведенческой терапии.

119

Wolpe J. The Prognosis in Unpsychoanalyzed Recovery from Neurosis // The American Journal of Psychiatry. 1961. № 118. Р. 35.

120

Rogers C. R. Two Divergent Trends // Existential Psychology / ed. R. May. New York: Random House, Inc., 1961. P. 93.

121

Rogers C. R. The Process Equation of Psychotherapy //American Journal of Psychotherapy. 1961. № 15. Р. 27–45.

122

Рудольф Дрейкурс (1897–1972) – австрийский и американский психолог, педагог, исследователь детства в русле индивидуальной психологии.

123

Dreikurs R. The Current Dilemma in Psychotherapy //Journal of Existential Psychiatry. 1960. № 1. Р. 187.

124

Карл Людвиг Бюлер (1879–1963) – немецкий и австрийский лингвист и психолог, разрабатывавший вопросы мышления и речи, а также общего языкознания.

125

Любой ценой (фр.). Прим. пер.

126

Джеймс Джексон Патнэм (1846–1917) – видный американский невролог, поддерживавший идеи психоанализа.

127

Logotherapy and Existential Analysis // Acta Psychotherapeutica. 1958. № 6. Р. 193.

128

Чем слабее вера человека, тем сильнее он обеими руками цепляется за догмы, отделяющие его от верований других людей. C другой стороны, чем прочнее человек стоит на позициях своей веры, тем чаще он протягивает руку помощи ближним своим, кто не разделяет его веру. В основе первой установки лежит фанатизм; второй – толерантность. Толерантность не означает, что индивид принимает веру других людей, зато она означает, что человек уважает своего ближнего как человеческое существо и его право свободно выбирать собственный путь веры и жизни.

129

L’kiddush hashem, то есть во освящение Божьего имени.

130

«У Тебя исчислены мои скитания; положи слезы мои в сосуд у Тебя, – не в книге ли они Твоей?» (Пс. 55: 9).

131

Большая часть этого материала была представлена в лекциях Пейтона в Школе теологии Перкинса Южного методистского университета, Даллас, Техас, 2–4 февраля 1965 года.

132

В оригинале ошибочно указана «Баллада Рэдингской тюрьмы» Оскара Уайльда.

133

Артур Бёртон – американский психолог, профессор Медицинской школы Луисвильского университета.

134

Death as a Countertransference // Psychoanalysis and the Psychoanalytic Review. 1962–1963. № 49. Р. 3.

135

Мировоззрение, основанное на признании науки главной культурной ценностью и высшим достижением человечества.

136

Existentialism in Philosophy and Science // Journal of Existential Psychiatry. 1960. № 1. Р. 284.

137

Сёрен Кьеркегор (1813–1855) – датский философ, теолог, религиозный писатель и социальный критик.

138

«В чем смысл человеческой жизни или, если уж на то пошло, жизни любого существа? Найти удовлетворительный ответ на этот вопрос – значит быть религиозным» (Альберт Эйнштейн).

139

Се человек (лат.).

140

«И умер Иов в старости, насыщенный днями» (Иов 42: 17).

141

«Войдешь во гроб в зрелости, как укладываются снопы пшеницы в свое время» (Иов 5: 26).

142

Доклад на Втором Международном психотерапевтическом конгрессе, Лейден, Нидерланды, 8 сентября 1951 года.

143

Эмиль Утиц (1883–1956) – чешский и немецкий философ, психолог, бывший узником Терезиенштадта.

144

Utitz E. Psychologie des Lebens in Konzentrationslager Theresienstadt. Wien: A. Sexl, 1948.

145

Utitz E. Zur Psychologie provisorischen Daseins. Essays in Psychology… David Katz. Uppsala: Amquist and Wiksells, 1951.

146

Пол (Пауль Феликс) Лазарсфельд (1901–1976) – американо-австрийский социолог, исследователь массмедиа и социальных последствий безработицы. Ганс Цайзель (1906–1992) – немецко-американский социолог и ученый-юрист.

147

Die Arbeitslosen von Marienthal. Leipzig: Hirzei, 1933.

148

Пауль Томас Манн (1875–1955) – немецкий писатель-романист, лауреат Нобелевской премии по литературе.

149

Готфрид Эвальд (1888–1963) – немецкий психиатр, создатель теории темперамента. Ввел понятие биотонуса как психологической силы, изменения которой влияют на душевное состояние.

150

Пер. Н. А. Иванцова.

151

Бенедикт Спиноза (1632–1677) – нидерландский философ-рационалист и натуралист, одна из ключевых фигур философии Нового времени.

152

Лео Бек (1873–1956) – немецко-польский раввин, лидер прогрессивного иудаизма, философ, в годы Второй мировой войны был узником Терезиенштадта.

153

Иоганн Генрих Шульц (1884–1970) – немецкий психиатр, разработал методику аутотренинга.

154

Термин Иммануила Канта. В широком смысле – революционный переворот в мировоззрении и познании.

155

Узнать умирание – значит понять умирание (фр.).

156

Дух времени (нем.), цайтгайст.

157

Речь памяти врачей, погибших в 1938–1945 годах, подготовленная по просьбе Общества врачей и произнесенная в Вене 25 марта 1949 года.

158

Пс. 8: 5.

159

Город в Габоне.

160

Юлиус Вагнер-Яурегг (1857–1940) – австрийский психиатр, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине.

161

Лекция в Принстонском университете, 17 сентября 1957 года.

162

Вопрос права (лат.). Прим. пер.

163

Вопрос факта (лат.).

164

После меня – хоть атомная бомба (фр.). Прим. пер.

165

Stern K. Die dritte Revolution. Salzburg: Muller, 1956. P. 101.

166

Человек-машина (фр.).

167

Жюльен Офре де Ламетри (1709–1751) – французский врач и философ-материалист.

168

Лишь самую малость ниже ангела (лат.). Цитируется стих из Псалтири: «…что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его? Не много Ты умалил его пред Ангелами: славою и честью увенчал его» (Пс. 8: 5–6). На латыни: Paulo minor Angelis ex assumpta mortalitate effectus de deo deus patri aequalis gloria et honore coronatus.

169

Американский психиатр Дж. Э. Нардини указывал, что больше шансов выжить в этой мало обнадеживающей ситуации имели американские солдаты, взятые в плен японцами, которые демонстрировали положительный взгляд на жизнь, направленный на цель, достойную выживания. См. его статью: Survival Factors in American Prisoners of War of the Japanese // The American Journal of Psychiatry. 1952. № 109. Р. 244.

170

Харви Уильямс Кушинг (1869–1939) – американский нейрохирург, один из основоположников хирургии мозга.

171

Персиваль Бейли (1892–1973) – американский невропатолог, нейрохирург и психиатр.

172

Действующая сзади (лат.).

173

Отец Луи Бернэр (1906–1985) – французский психоаналитик, священник-иезуит.

174

Уолдо Дейвид Фрэнк (1889–1967) – американский журналист, писатель и публицист.

175

Сокращенный и пересмотренный доклад, сделанный перед Четвертым Международным психотерапевтическим конгрессом, Барселона, Испания, 5 сентября 1958 года.

176

Weisskopf-Joelson E. Logotherapy and Existential Analysis // Acta Psychotherapeutica. 1958. № 6. Р. 193.

177

Polak P. Frankl’s Existential Analysis // American Journal of Psychotherapy. 1949. № 3. Р. 517. Термин «экзистенциальный анализ», используемый в данной статье, относится только к теории, разработанной доктором Франклом, тогда как термин дазайн-анализ относится к теории Людвига Бинсвангера. Совершенно независимо от изысканий Бинсвангера, которые позже были сформулированы как дазайн-анализ, доктор Франкл стал говорить об экзистенцанализе еще в 1932 году и использовал этот термин в публикациях начиная с 1939 года. Прим. ред. ориг. изд.

178

Просветление экзистенции (нем.).

179

Polak P. Existenz und Liebe: Ein kritischer Beitrag zur ontologischen Grundlegung der medizinischen Anthropologie durch die «Daseinsanalyse» Binswangers und die «Existenzanalyse» Frankls // Jahrbuch für Psychologie und Psychotherapie. 1953. № 1. Р. 355.

180

Die Bedeutung der Daseinsanalyse für die Psychologie und die Psychiatrie // Psyche. 1952. № 6. Р. 178.

181

Даже самое интимное единение двух существ, то есть любовь, не устраняет их инаковости. В противном случае субъект немедленно потерял бы объект, к которому можно трансцендировать себя. Любовь – сама парадигма человеческой самотрансценденции и сосуществования – может соединить существования, но не может их объединить.

182

Использование этого термина никоим образом не подразумевает религиозного подтекста.

183

Frankl V. E. On Logotherapy and Existential Analysis // American Journal of Psychoanalysis. 1958. № 18. Р. 28.

184

Воздать должное биологической основе человеческого существования в теории столь же правомерно, как на практике признать терапевтические ресурсы, которые можно получить с помощью медикаментозного и шокового лечения. Что касается лечения, то оно, безусловно, показано в тяжелых случаях эндогенной депрессии. Я не считаю оправданным отказывать пациенту, страдающему эндогенной депрессией, в тех возможностях облегчения, которые предлагает ЭШТ. Проблема носит иной характер в случае психогенной или невротической депрессии. Тогда ЭШТ или лекарства вполне могут быть противопоказаны. Это было бы своего рода псевдотерапией, которая размывает этиологию почти так же, как применение морфина в случае аппендицита. Но не будем забывать, что это относится и к психотерапии, например, в тех случаях, для которых я ввел термин «ноогенный».

185

Binswanger L. Sigmund Freud: Reminiscences of a Friendship. New York: Grune & Stratton, Inc., 1957. P. 96, 99.

186

Лекция в Американской ассоциации развития психотерапии, Нью-Йорк, 26 февраля 1960 года.

187

Ни один метод не может претендовать на звание лучшего. Пока нам недоступна абсолютная истина, мы должны довольствоваться относительными истинами, корректирующими друг друга. От нас требуется мужество быть по одну сторону и осознавать это.

188

Медицинский техник (фр.). Прим. пер.

189

Человек-машина (фр.). Прим. пер.

190

Zur medikamentösen Unterstützung der Psychotherapie bei Neurosen // Schweizer Archiv für Neurologie und Psychiatrie. 1939. № 43. Р. 26–31.

191

Frankl V. E. Aerztliche Seelsorge. Wien: Deuticke, 1946. (Американское издание: The Doctor and the Soul. An Introduction to Logotherapy. New York: Alfred A. Knopf, Inc., 1955.)

192

Помимо того, что юмор – один из элементов бытия, его вполне можно рассматривать как атрибут Божественного (ср. Пс. 2: 4, 37: 13 и 59: 8).

193

New York: The Macmillan Company, 1956.

194

The Journal of Abnormal and Social Psychology. 1955. № 51. Р. 701.

195

Kocourek K., Niebauer E., Polak P. Ergebnisse der klinischen Anwendung der Logotherapie // Handbuch der Neurosenlehre und Psychotherapie / ed. V. E. Frankl, V. E. von Gebsattel, J. H. Schultz. Vol. III. München and Berlin: Urban und Schwarzenberg, 1959.

196

В связи с этим я хотел бы подчеркнуть, что в некоторых случаях операция – единственно эффективное средство. Я осмелился дать такие указания в нескольких случаях и ни разу не пожалел о своем решении.

197

В ряде случаев парадоксальная интенция доказывает свою эффективность и при психозах. Например, пациентка нашей больницы на первой встрече сообщила врачу, что читала об этом методе и успешно применяла его, чтобы избавиться от «голосов». Она приняла свои акустические галлюцинации за невроз!

198

Gutheil E. A., discussion of “Emergency Methods of Psychotherapy” by Joost A. M. Meerloo // Proceedings of the Association for the Advancement of Psychotherapy. American Journal of Psychotherapy. 1956. № 10. Р. 134.

199

Frankl V. E. Das Menschenbild der Seelenheilkunde, Drei Vorlesungen zur Kritik des dynamischen Psychologismus. Stuttgart: Hippokrates-Verlag, 1959. P. 41.

200

Weisskopf-Joelson E. Logotherapy and Existential Analysis // Acta Psychotherapeutica. 1958. № 6. Р. 193.

201

Frankl V. E. // Critical Incidents in Psychotherapy / ed. S. W. Standal, R. J. Corsini. Englewood Cliffs, N. J.: Prentice-Hall, Inc., 1959.

202

American Journal of Psychotherapy. 1959. № 13. Р. 793.

203

Polak P. Frankls Existenzanalyse in ihrer Bedeutung für Anthropologie und Psychotherapie. Innsbruck: Tyrolia-Verlag, 1949.

204

Примечательно, что эта процедура при лечении случаев бессонницы была впоследствии независимо друг от друга разработана двумя другими исследователями в этой области. Один советует своим пациентам держать глаза открытыми как можно дольше, а другой рекомендует врачам, работающим со стационарными пациентами, заставлять пациентов фиксировать и отмечать каждые четверть часа. Он сообщает, что после всего лишь нескольких пятнадцатиминутных интервалов пациенты поддаются нарастающей усталости и сонливости и засыпают.

205

Bazzi T. Considérations sur les limitations et les contraindications de la logothérapie. Доклад на Четвертом Интернациональном конгрессе по психотерапии, Барселона, Испания, 1958 год.

206

Allport G. W. The Individual and His Religion. P. 95.

207

Frankl V. E. Zur Grundlegung einer Existenzanalyse // Schweizerische medizinische Wochenshcrift. 1939. № 69. Р. 707; Dienelt K. Die Existenzanalyse V. E. Frankls und ihre Bedeutung für die Erziehung. Wien: Österreichischer Bundesverlag, 1955; Polak P. Frankl’s Existential Analysis // American Journal of Psychotherapy. 1949. № 3. Р. 517.

208

Frankl V. E. Logos and Existence in Psychotherapy // Polak P. Frankl’s Existential Analysis // American Journal of Psychotherapy. 1953. № 7. Р. 8.

209

Frankl V. E. Logotherapy and Existential Analysis: A Review // Polak P. Frankl’s Existential Analysis // American Journal of Psychotherapy. 1966. № 20. Р. 252.

210

Frankl V. E. The Pleasure Principle and Sexual Neurosis // The International Journal of Sexology. 1952. № 5 (3). Р. 128–130.

211

Пер. на англ. Джудит и Джозефа Фабри.

212

«Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18: 2–3).

213

Пс. 41: 2.

214

Сокращенный вариант этой статьи был представлен Секции методологии и социальной психологии Южного общества философии и психологии на ежегодном собрании в Майами 12 апреля 1963 года. Мы благодарим доктора Дж. Л. Чемберсу из Джорджии, директора исследовательских программ Мемориального фонда Америки, за критическое рассмотрение этой статьи и ценные и точные комментарии.

215

Ноогенный невроз не следует приравнивать к экзистенциальному вакууму. По Франклу, первый – это заболевание, а второй – состояние человека. Если присутствует патологическая симптоматика, можно говорить о ноогенном неврозе. Люди без признаков патологии являются жертвами экзистенциального вакуума и/или фрустрации воли к смыслу. Франкл настаивает на том, чтобы проводить здесь различия. В значительной степени это объясняется его утверждением, что лечить от невроза (независимо от его природы – соматогенной, психогенной или ноогенной) должен врач, а избавлять от экзистенциального вакуума может психолог, социальный работник, педагог или священник. Однако Франкл, безусловно, согласился бы с более широкой трактовкой его концепции ноогенного невроза, представленной в этой статье, которую он прочитал и одобрил, за исключением вышеупомянутого пункта.

216

Kotchen T. A. Existential Mental Health: An Empirical Approach // Journal of Individual Psychology. 1960. № 16. Р. 174.

217

Ebel R. L. Must All Tests Be Valid? // American Psychologist. 1961. № 10. Р. 640.

218

Благодарим доктора Виктора Франкла за разрешение использовать нашу шкалу на его семинаре в Гарварде летом 1961 года, за сотрудничество с нами при проведении нашей пилотной версии PIL на его занятиях в Вене, а также за его большую поддержку на протяжении всего исследования.

219

Мы также благодарим Эда Шиверса, который организовал проведение тестов PIL и A-V–L, а также исследование по опроснику Франкла среди студентов колледжа Маккалистера.

220

Мы признательны психиатрам из Джорджии, которые любезно собрали данные о своих пациентах: Альфреду Агрену, Р. Э. Фельдеру, Сидни Изенбергу, Гарри Липтону, Джозефу Скобба, Карлу Уитакеру.

221

Cronbach L. J., Meehl P. E. Construct Validity in Psychological Tests // Psychological Bulletin. 1955. № 52. Р. 281.

222

Frankl V. E. The Will to Meaning // Journal of Pastoral Care. 1958. № 12. Р. 28.

223

H. R. Snavely, An unpublished special course project. Carleton College, 1962.

224

К моменту публикации в этом сборнике эксперимент был проведен с 1200 испытуемыми и получены те же результаты. См.: Крамбо Д. Ч. Экспериментальное изучение экзистенциализма: II. Тест «Цель в жизни» в качестве измерения ноогенного невроза Франкла (предоставлено перед секцией 24 ежегодного собрания Американской ассоциации психологов в Нью-Йорке, сентябрь 1966 года) // Информационный бюллетень исследований в области психологии (Административный центр ветеранов, Хэмптон, Виргиния). 1966. Т. VIII (14). С. 45 (краткое содержание). Прим. ред. ориг. изд.

225

Доктор Герц работал в больнице Коннектикут-Вэлли, Миддлтаун. Выдержки из этой статьи Франкл обсуждал на симпозиуме по логотерапии, организованном на Международном конгрессе по психотерапии в Вене в августе 1961 года.

226

Aerzilicke Seelsorge. Wien: Deuticke, 1946. (Английское издание: The Doctor and the Soul. New York: Alfred A. Knopf, Inc., 1959.)

227

Frankl V. E. Paradoxical Intention: A Logotherapeutic Technique // American Journal of Psychotherapy. 1960. № 14. Р. 520.

228

См. главу XII.

229

Frankl V. E. Man’s Search for Meaning: An Introduction to Logotherapy. New York: Washington Square Press, Inc., 1963.

230

Frankl V. E. The Spiritual Dimension in Existential Analysis and Logotherapy // Journal of Individual Psychology. 1959. № 15. Р. 157.

231

До 1970-х такие препараты широко использовались в США для лечения болезни Паркинсона, нарколепсии, депрессии и других заболеваний. На фоне массового употребления и сообщений о зависимости в 1971 году амфетамин был внесен в перечень контролируемых психотропных веществ.

232

Frankl V. E. Theorie und Therapie der Neurosen – Einfuebrung in Logotherapie und Existenzanalyse. Wien: Urban und Schwarzenberg, 1956.

233

Эмиль Куэ (1857–1926) – французский психолог и фармацевт, применявший метод самовнушения.

234

Семинар В. Э. Франкла по логотерапии, проведенный в Гарвардской летней школе в 1961 году.

235

Frankl V. E. // Handbuch der Neurosenlehre und Psychotherapie / ed. V. E. Frankl, V. E. von Gebsattel, J. H. Schultz. Vol. III. München and Berlin: Urban und Schwarzenberg, 1959.

236

Wolpe T. The Prognosis in Unpsychoanalyzed Recovery from Neurosis // The American Journal of Psychiatry. 1961. № 118. Р. 35; Psychotherapy by Reciprocal Inhibition. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1958.

237

См. главу XII.

238

При личном общении.

239

См. главу II и главу VIII.

240

Frankl V. E. Die Psychotherapie in der Praxis, Eine kasuistische Einfuehrung fuer Aerzte. Wien: Deuticke, 1961; Aerztliche Seelsorge. Wien: Deuticke, 1966.

241

См. главу XII.

242

Один из первых препаратов-анксиолитиков (транквилизаторов).

243

Препарат из группы трициклических антидепрессантов.

244

Автор сообщает, что из 51 пациента, которых лечили с помощью парадоксальной интенции, почти 90 % исцелились или стали чувствовать себя гораздо лучше. См.: Gerz H. O. Experience with the Logotherapeutic Technique of Paradoxical Intention in the Treatment of Phobic and Obsessive-Compulsive Patients // American Journal of Psychiatry. 1966. № 123. Р. 548. Прим. ред. ориг. изд.

245

Polak P. Frankl’s Existential Analysis // American Journal of Psychotherapy. 1949. № 3. Р. 517.

Content

Виктор Франкл
Психотерапия и экзистенциализм. Избранные работы по логотерапии

Предисловие

I. Философские основы логотерапии

II. Экзистенциальная динамика и невротический эскапизм

III. По ту сторону самоактуализации и самовыражения

IV. Логотерапия и бытие

V. Динамика и ценности

VI. Психиатрия и поиск смысла человеком

VII. Логотерапия и вызов страдания

VIII. Опыт групповой психотерапии в концентрационном лагере

IX. В память о…

X. Коллективные неврозы современности

XI. Экзистенциальный анализ и димензиональная онтология

XII. Парадоксальная интенция: логотерапевтическая техника

XIII. Психотерапия, искусство и религия

XIV. Экспериментальное исследование экзистенциализма: психометрический подход к концепции ноогенного невроза Франкла

XV. Лечение пациентов с фобиями и обсессивно-компульсивным расстройством методом парадоксальной интенции

Библиография

Благодарности

Об авторе

Над книгой работали

Сноски