Ричард Нелл

Короли рая

Richard Nell

KINGS OF PARADISE

Originally published in Canada by Richard Nell in 2017

You can find him and his other work at: www.richardnell.com

Перевод с английского:

Алины Забияки

Эта книга – художественное произведение. Имена, персонажи, места и события либо являются плодом воображения автора, либо используются вымышленным образом. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, или реальными событиями является чисто случайным. Наверное.

Copyright © 2017 by Richard Nell

© Алина Забияка, перевод, 2023

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Часть первая

ПЕПЕЛ И ПЕСОК

Не было еще ни одного великого ума без примеси безумия.

Аристотель

1

Холодная, темная местность. 423 год Г. Э. (Гальдрийской Эры)

Рока посмотрел на тело убитого им мальчика, и в животе заурчало. Несмотря на риск, он развел небольшой костер, отсек своим самым острым ножом плоть с конечностей и положил ее в железный котелок с тимьяном. Добавил целиком сердце, посолив воду из бурдюка, и срезал щеки, чтобы приготовить их на палочках. Закрыл глаза и принялся жевать, чувствуя, как тепло и соки успокаивают желудок.

Не по плану, подумал Рока, но мясо есть мясо.

Продвигаясь все дальше и дальше на Север через страну пепла, он ожидал больше хлеба для кражи, больше зверей для охоты. Он думал, что северная теплая погода будет благоприятна для многочисленных стад и богатых путников на проселочных дорогах. Но обнаружил лишь хорошо охраняемые караваны и пахотные угодья – или изгоев без еды и матерей. Это всегда были мальчики, подростки или младше, уродливые или нежеланные, без серебра и припасов. Мальчики точь-в-точь как он.

Трава вокруг его больных огрубевших ступней в изношенных ботинках стала желто-коричневой, когда лето сменила осень. Рока пережил еще один сезон в добром здравии, но знал, что должен двигаться дальше на Север, иначе замерзнет. Близилась зима. Он помешал варево и поежился, когда холодный ветерок пробрался сквозь покрытую слоем грязи одежду. Он смотрел на заснеженные холмы, что простирались впереди и позади, немые и спокойные, если не считать шума ветра. Его взгляд скользнул к телу мальчика.

Интересно, где он родился и кто была его мать?

Роке никогда не удавалось прогнать возникшие мысли.

Любила ли этого мальчика мать? А может, она умерла при родах? Или опухший уродливый лоскут кожи на лбу новорожденного превратил ее радость в страх и отвращение? Может, ей просто нужно было кормить слишком много ртов. Думала ли она, что у него будет больше шансов выжить одному, в степи? Или проще было не видеть, как он умрет?

Холодность подобных мыслей больше не смущала Року, хотя он знал, что в младенчестве грезил только о молоке, тепле и любви своей матери. Он знал, поскольку помнил.

Каким-то образом он все еще мог закрыть глаза и ощутить багровую теплую пещерку материнской утробы. Почувствовать, как его тянут мозолистые ладони повитухи, и увидеть ее широко раскрытые, бегающие глаза – и как дернулась родинка на ее щеке, когда она вытащила его, мокрого и тихого уродца, смотрящего в упор.

– Он жив? Что случилось?

– Да, госпожа… он просто… не плачет.

Женщина, которую он скоро назовет матерью, обмякла на меховой постели, и Рока по-прежнему мог видеть ее вспотевшее лицо.

– Значит, мальчик. Приведи мою родню. Он получит имя своего деда.

В то время слова были для Роки бессмысленными звуками, но позже он вспомнит и поймет. Его мать, Бэйла, прижала его к себе и убрала с его лба мягкие окровавленные волосы, и, хотя младенец решил, что мир холодный, яркий и громкий, он все-таки чувствовал себя в безопасности.

– Мой сын, – сказала она улыбаясь, и никогда, ни разу, не взглянула на него как на чудовище.

Затем он услышал крики. Таращились, затем исчезали сердитые лица, и вскоре он глядел вверх на бесконечные ночи и голубые небеса, лежа в сильных руках своей матери, чувствовал тепло молока из ее груди и задыхался от жара, когда она окуривала его дымом.

Восход за восходом Бэйла шла с сыном, завернутым в грубую ткань, которая натирала его кожу до красных пятен. Он мало что видел и ощущал только голод и холод, все время холод, пока они не остановились и не остались в какой-то ветхой лачуге у огромных, широких деревьев, которые, узнал он позже, назывались елями.

Жизнь стала бесконечным циклом смены пеленок и кормлений, только со звуками леса, тлеющими кострами и голосом матери. Ее голос был единственным, что казалось реальным в этом мире. Малютка улыбался и агукал, а она обнимала его и болтала за них обоих, пока он постепенно учил слова.

– Мама, что за звук?

Речь он уже понимал, но не мог произносить звуки, затем ждал, пока не обрел уверенность.

Бэйла вздрогнула и уронила шитье, буравя сына взглядом, словно тот стал незнакомцем, которого ей предстояло оценить. Она сглотнула и подняла руку в воздух – позже мальчик узнал в этом жесте знак Брэй.

– Волк. Это… волчий вой, дитя. Бояться нечего.

Малютка улыбнулся, и вскоре плечи матери расслабились, она улыбнулась в ответ, и он снова стал ее сыном. Впоследствии каждый день стал разговорами с тысячью вопросов, которые Рока прежде держал в себе, не умея их задать, и иногда еще до захода солнца мать приказывала ему замолчать и «просто лечь спать».

Прошли месяцы. Рока достаточно окреп, чтобы ползать, а вскоре и ходить, и мать хлопала в ладоши и отпускала Року бродить по лачуге, хотя иногда от этого болели его ладони и колени. Мать научила его, что у слов есть и символы, используя старый сборник историй. Однажды она показала символ и захлопнула книгу, затем нарисовала такой же на земле и спросила сына, что тот означает.

«Пепел? – Он воспроизвел открытую книгу в уме, и мать с плачем подхватила Року и закружила. – Я ошибся?» Встревоженно – хотя ему нравилось кружиться – он коснулся ее щек, и она сказала: «Нет, дитя, это слезы радости. Ты не ошибся. Не ошибся».

Когда он достаточно подрос, то помогал ей собирать коренья и хворост, если было не слишком холодно, и она учила его магии растений.

– Как они живут зимой, мама?

Закрыв глаза, он до сих пор мог видеть ее полнозубую, с характерным прищуром, улыбку – предназначенную, как он узнал, только ему.

– Они спят под землей. А когда приходит весна и высоко на Востоке встает яркое солнце, а в почву струится тепло, они пробуждаются вновь.

Малыш Рока обдумал это и нахмурился.

– Почему так не делаем мы?

Она усмехнулась, что всегда заставляло смеяться и его.

– Мне бы хотелось этого. А теперь идем, пока мы не замерзли. Принеси ведра.

Когда Рока подрос достаточно, чтобы путешествовать, они покинули жалкую лачугу и клочок леса, вновь двинулись на Юг и, наконец, поселились рядом с промерзлым городком под названием Хальброн, у леса, который люди боялись пересекать.

– Там злые духи, – объяснила мать, хотя мальчику не доводилось их ни видеть, ни даже слышать. Их с мамой новое – и последнее – жилище стояло вдали от озера или реки, далеко от дороги или места собраний: старый, щелястый фермерский дом со стенами, слишком тонкими даже для амбара. Но в сравнении с лачугой, где Рока провел младенчество, это жилье казалось роскошью.

М

ы идем к реке. Ты запачкался.

Рока пережил свою седьмую зиму и, назло стуже, прыгал во все весенние озерца и лужи, какие только мог найти, радуясь каждому всплеску и хлюпанью. Мать сперва рассердилась, но засмеялась, когда он состроил гримасу и попытался выжать штаны.

В теплом свете послеполуденного солнца мир казался безопасным, а Рока никогда не был в реке, поэтому по пути обегал мать кругами, задавая вопросы – уже раздетый, за исключением ботинок и набедренной повязки:

– Вода будет теплой?

– Нет, Рока.

– Можно мне зайти полностью?

– Только до колен.

– А другие дети будут?

Бэйла нахмурилась в ответ, и после долгой ходьбы они добрались до раскисших, оттаивающих берегов реки Флит – как сказала Бэйла, это южное слово и означало всего-навсего реку.

– Так ее зовут «река Река»? Это глупо. – Мать улыбнулась, он пожал плечами и бросился вниз по берегу, как Эгиль Кровавый Кулак в одном из рассказов, намеренный убить какого-нибудь монстра, прежде чем помыться.

– Будь осторожен.

Рока подбежал к самой кромке, увидел плывущие в быстром течении куски льда – и уже в семь лет знал, что здесь надо остерегаться. Он снял ботинки и ощутил прохладу травы, окуная пальцы ног, пока мать стирала одежду и наполняла мехи, постоянно поглядывая в сторону сына.

Река и впрямь была такой холодной, что обжигала. Он мог отчасти видеть сквозь толщу воды и восхитился миром внизу: плоские гладкие камни, с виду отполированные не хуже стола в его доме; каплевидные стаи крошечных рыбок или, возможно, лягушек. Дрожа, он попробовал быстренько вымыться, брызгая водой на грудь и оттирая грязь, чтобы не погружать ноги еще глубже. Наполовину чистый, он хмуро оглянулся на мать, надеясь, что этим она и удовольствуется.

Но она смотрела в сторону, плотно сжав челюсти и неподвижно сцепив руки в холодной воде, словно забыв, что делала. Рока проследил за ее взглядом.

– Здравия, сестра.

Из тумана появилась женщина; она произносила звуки рублено и невнятно, так что вышло больше похоже на «‘дравья, ‘стра». Роке почти не доводилось видеть женщин, и он затруднялся определить ее возраст, хотя выглядела она не старше Бэйлы. Ее лицо раскраснелось, а голова подрагивала от усилий, с какими она тащила корзины, доверху полные одежды.

Четверо почти одинаково одетых женщин шли позади, болтая и смеясь. Подобно Бэйле, они носили платья поверх длинных сорочек – и с дружелюбным видом улыбались.

– Славный день для стирки, – сказала одна из них, на что Бэйла ответила лишь сдержанным кивком.

– Что угодно, чтоб отдохнуть от стрижки шерсти, – сказала другая, и женщины рассмеялись.

У реки они принялись за свою работу, напевая и болтая без особого любопытства, а мальчик стоял неподвижно и глазел.

За свою жизнь он видел лишь горстку людей. Он вспомнил, как подумал тогда, что эти женщины так похожи на его мать – и все же, невесть почему, совершенно иные.

Их одежда более свободно висела на тощих телах, ноги и шеи казались короткими, приземистыми, а бледная кожа блестела, как снег на солнце. Они чистили свои шмотки камнями, отскребая запекшуюся грязь и копоть. У них не было ни мыла, ни тупого железного ножа, которым скоблила Бэйла.

Принявшись за работу всерьез, они начали переговариваться и осматриваться. Их взгляды, хоть и робко, подкрались к Бэйле, задержавшись на ее лице, волосах и одежде, прежде чем обратиться на реку. Их голоса разом смолкли. Одна из женщин ахнула.

Рока ощутил их взгляды на себе и не знал, что делать. Он опять умыл лицо, но не отвел глаза. Женщины глазели на него в ответ. Они изобразили в воздухе те же символы, что и его мать, когда он впервые заговорил. Знак Брэй – богини жизни. Он так и не знал почему.

– Демон оттепели, – пробормотала женщина, которая первой поздоровалась с Бэйлой, жестом веля ей отступить, словно пытаясь защитить.

Рока шарахнулся, подняв волну, и чуть не споткнулся, озираясь в поисках демона.

Лицо матери порозовело:

– Это мой сын.

Взгляды неподвижных женщин перескакивали с Роки на Бэйлу, с Бэйлы на Року, туда-сюда.

– Подойди и поприветствуй этих матушек должным образом, как тебе показывали. – Тон Бэйлы казался спокойным, так что Рока приблизился без страха. Он шагал по илистому берегу, с опущенной головой обходя камни, вся радость от встречи с рекой испарилась: ему не нравилось быть в центре внимания.

Он опустил глаза, склонил голову и сказал, как был научен, впервые:

– Храни вас Гальдра.

Женщины не ответили.

– А теперь можно мне поиграть у воды, мама?

– Да, Рока, иди поиграй.

Он без энтузиазма принялся стучать камушками друг о друга и промывать их в холодной воде.

– Зря ты оставила такое дитё.

Рока сидел у илистой отмели и притворялся, что не слушает.

– Этого требует закон. – Голос матери стал более глубоким; это случалось, лишь когда она говорила со взрослыми.

– Северный закон. – Женщина сплюнула, затем указала на Року: – Щенки Носса становятся волками.

Носса, из книги, подумал Рока. Носса, Бога Горы. Бога ужасной смерти, хаоса и страданий, который забирал злых людей и вечно сжигал их в своей огненной тюрьме.

– Тогда убей его. – Мать Роки вытащила клинок, который затачивала ежедневно и хранила в кожаном чехле у бедра, и протянула рукояткой вперед. Мальчик невольно вспомнил это же самое лезвие, испачканное кровью, и услышал звук, с которым оно разделывало кроликов.

Мамаша-южанка смутилась и поглядела на своих сестер:

– Сама убей. – Она сунула в реку что-то похожее на пеленки, затем отвернулась так, будто разговор окончен.

Бэйла встала.

– Покажи мне свою храбрость. – Ее глаза вспыхнули, когда она протянула нож еще дальше. – Или держи свой невежественный язык за зубами.

Рока вздрогнул от прохлады ветерка, со свистом пронесшегося меж ними. Где-то вверху закричали галки.

– С радостью. – Женщина фыркнула. – Я приведу моего мужчину.

Смех Бэйлы прозвучал резко и недружелюбно.

– Приведешь мужчину? А я-то думала, южанки не столь бесхребетные. Перережь ему глотку сама, если тебе угодно. Но должна тебя предупредить: он сильный мальчик. Он будет кричать, извиваться и бороться с тобой. Это будет не так просто, как с младенцем. – Бэйла бросила нож с костяной ручкой, и тот застрял в земле.

– Ты не в своем уме.

Другие хальбронские мамаши либо замерли в момент перепалки, либо, опустив глаза, продолжали стирать.

– Нет, я ворожея. И предупреждаю вас: пришлете за моим сыном ваших мужчин, и я прокляну утробы ваших дочек, а ваши семьи будет вечно рожать монстров. – Она посмотрела на мальчика и протянула руку: – Идем, дитя.

Он, хоть и медленно, повиновался, подняв камень и думая, что, если придется, размозжит этой тетке голову с такой же легкостью, как давил букашек. Бэйла вытащила из грязи свой нож и вытерла о платье, в последний раз поглядев на женщин – и хотя они повторно изобразили знак Брэй, теперь это действие, похоже, испугало их.

– Не бери в голову то, что я сказала, – позже велела она сыну по дороге домой. – Все это была взрослая чушь.

Он улыбнулся маме и ничего не сказал, хотя помнил каждое слово. Он знал: она грубо разговаривала с этими женщинами по тем же самым причинам, что заставили ее поселиться у «заколдованного» леса. Но пока еще не ведал почему.

* * *

Когда речные женщины скрылись из виду, мальчик заменил камень палкой и в подражанье Хаки Смелому сражался с налетчиками, крича своему отряду следовать за ним и бесстрашно встретить смерть.

На самом деле «отряд» состоял из воображаемых братьев Роки. Он играл с ними в лесу, подобно героям древности, воюя с воздухом или деревьями, игнорируя призывы матери не заблудиться, ибо знал каждое дерево и узоры на его коре не хуже, чем кожу собственных рук. А со своими вымышленными сестрами он толковал об огне, букашках и растениях и о том, как однажды в одиночку слопает оленя целиком при первой же возможности. Но мама учила его ловить только кроликов, и когда он спросил: «А почему бы нам не съесть оленя?», она лишь парировала: «А ты сможешь поймать его?» Рока уставился в землю, и этим ограничились.

Рока любил оставаться один, давая волю своему воображению, но иногда ему хотелось поиграть с кем-то реальным. Спустя пару месяцев после реки-Реки – еще один день, запомнившийся ему в подробностях, – он спросил у матери, можно ли ему поиграть возле Хальбронского зала собраний с другими детьми.

– Ты не похож на них, сын мой. – Он принял ее слова за отказ, но позже она почистила и зашила его штаны и рубашку, бормоча: «Что ты сделал с рукавами», пока выколачивала одежду о стену дома и на солнце искрились пылинки. Затем она расчесала и вымыла свои длинные светлые волосы водой из колодца, и Рока в сотый раз пожалел, что не может похвастаться такими же вместо сальной чернильно-черной шевелюры, как у его отца и большинства остальных. – Мы пойдем вместе. – Она улыбнулась, надела шерстяные чулки и бриджи, а волосы перевязала платком.

Они шли, взявшись за руки, как в раннем детстве Роки, но вблизи города мать перестала улыбаться и стиснула его ладонь до боли.

– Говори только с мальчиками. Если их слова жестоки, не принимай в расчет, а если это не удастся… – Ее губы сжались в линию, и она отвела взгляд. – Вспомни книгу.

Она подразумевала сборник рассказов, который вообще-то назывался Книгой Гальдры, – слова пророчицы и все легенды древности. Рока догадался, что на самом деле она хотела сказать «не бойся».

– Да, мама.

Она нахмурилась.

– Принесу кое-какие припасы. Я скоро вернусь.

Возле Хальброна снежные кучи громоздились реже и вода скапливалась в ямах, канавах и на мокром грунте под ногами. Рока помчался исследовать лужи, но знал, что лучше не плескаться на глазах у матери. Он наткнулся на полузамерзший труп суслика и остановился на него посмотреть – но заметил, как другой суслик тащит мертвого зверька, словно чтобы возвратить домой.

– Мама, смотри, он пытается помочь! – Он указал рукой.

Бэйла проследила за взглядом сына – и отвела глаза.

– Нет, дитя. Зима тянулась слишком долго. Он поедает сородичей, дабы выжить.

Рока взглянул еще раз и почувствовал, как счастливая гордость ускользает. Затем попытался выбросить это новое знание из головы или принять его как нечто естественное, а не ужасающее – но и в том, и в другом потерпел неудачу.

Когда перевалили через гребень, отмечавший природную границу Хальброна, мальчик старался не пялиться грубо на лица всех этих горожан – и вновь облажался. Он увидел молодежь и стариков, мужчин и женщин, бледнокожих и темноволосых, и все они были грязными. Их носы, брови и лбы, скошенные или выпирающие, были самых разных форм и размеров, но никто из них не походил на Року.

У загонов со стрижеными овцами дрались собаки, и он хотел получше рассмотреть их, но мать покачала головой, что означало: «Нет, и больше не проси». Он заметил, что две дороги города пересекаются, а дома расположены кольцами, расходящимися от зала собраний в центре – и позже узнал, что люди пепла почти всё строили по кругу, так как думали, что мир создал таким образом звездный бог Тэгрин.

Полуденное солнце грело кожу мальчика, хотя, как обычно, дул сильный и прохладный ветер. Тем не менее Хальброн вонял. Под открытым небом работал мясник, и кровь, сочившаяся из трухлявой дыры, смешивалась с отходами внешней городской канавы; люди сушили и выделывали меха либо изделия из кожи у себя во дворах, а рядом, чаще с наветренной стороны, играли или плакали дети. Даже кузнец ковал прутья под навесом из дерна, пристроенным к тонкой стене своей хижины – слишком бедный, чтоб соорудить нормальную кузню. Зимой, сообщила Бэйла, почти все здесь закроется.

– Жизнь на Юге – это гонка, – сказала она, – чтобы запастись едой, топливом и теплом до холодов.

На протяжении полугода, пояснила она, здешние семьи ютились внутри и молились о том, чтобы пережить стужу, а весной худые, серые мужчины выбирались наружу, обыскивали соседские дома в поисках умерших от голода и холода людей и сжигали трупы без церемоний. А затем все начиналось сызнова.

– Скоро увидимся, – сказала она, не глядя на сына, и оставила его у ограждающих зал собраний заостренных кольев – предназначенных, объяснила ему позже мать, для защиты от всадников-мародеров из степей.

Он вошел через открытые ворота и зашагал по желтой траве, глазея на огромные яблони, посаженные в качестве укрытия от солнца. Дети лакомились яблоками, сидя рядышком в тени, но Рока не знал, подпустят ли его и с кем ему вообще следует быть, поэтому нашел клочок почти сухой земли, чтобы посидеть и понаблюдать. Он понятия не имел, как себя вести. Он достал из кармана обрезки ясеня – пепельного древа – и нож и попытался вырезать фигурки увиденных овчарок. Но в основном наблюдал за игрой детворы.

Играли мальчики и девочки отдельно. Возрастом они были от малышей до подростков, и старшие мальчишки ссорились и дрались, как те псы, а старшие девчонки сидели или стояли кругами. Дети возраста Роки или младше слонялись как потерянные, и, наблюдая за ними всеми, он чувствовал себя иначе. Он улыбался, когда улыбались они, и смеялся вместе с другими, когда одна пигалица взвизгнула и убежала от кузнечика, и на мгновенье он забыл, что жизнь – всего лишь борьба против зимы в домишке у леса, без братьев или сестер, и что он не похож на других.

– Прекрати смотреть на нас.

На расстоянии человеческого роста от Роки стояли трое мальчиков постарше. Он их не заметил, потому что за деревьями легко было прятаться, а он слишком увлекся слежкой и резьбой. У заговорившего была гладкая кожа и круглая голова с тусклыми, нормальными глазами, и все трое выглядели как братья. Рока помнил, как его осенило: Тройняшки. Все до сих пор живые. Благословленные богами.

– Я не смотрел, – возразил он, чувствуя себя отвергнутым, затем продолжил вырезать и понадеялся, что они оставят его в покое.

– Оно с ножом.

Это прозвучало как обвинение, и от Роки не укрылось, что мальчуган сказал «оно», а не «он».

Но Рока пропустил это мимо ушей и показал готовый деревянный силуэт передних лап и морды пса.

– Хочешь?

Он испытал безумную надежду: а вдруг, если он поиграет вместе с этими тремя, то сможет с ними породниться?

Близнец встретился с ним взглядом. Он посмотрел на своих братьев, затем оглянулся на кольцо наблюдающих девочек.

– Ага.

Рока протянул ее. Пацан замахнулся и со всей силы шлепнул игрушку.

Раздался звук удара, и ладонь Роки обожгло болью. Он выронил резную фигурку и смотрел, как она отскакивает слишком далеко, чтобы он мог ее вернуть, и ему захотелось заплакать или убежать. Взамен он достал из кармана другую деревяшку – так, будто не придал этому значения, и стараясь не показывать, как ему обидно. В уме он вновь и вновь прокручивал шлепок, замечая теперь, как другие смотрели на происходящее и улыбались. Он сгорал от стыда при мысли, что готов был играть вместе с ними.

Следующий удар пришелся ему в ухо.

– Проваливай!

Рока почувствовал то, что принял за удар в спину, за пощечину. Он ощущал вкус крови, в которой словно утонуло тепло солнца, и приятную гладкость деревяшки в своей руке. Он встал и, не раздумывая, попятился к воротам, желая лишь обезопасить себя. Теперь он слышал возгласы одобрения от мальчиков помладше.

Рока всего лишь попытался бежать. Он хотел было сказать «прекратите», но не ощутил ничего, кроме стеснения в груди, душившего слова, и он сплюнул кровь и прикрыл голову руками. Ворота были закрыты, улюлюканья не стихали, и он не знал, куда ему идти. Однако нож оставался у него в руке.

«Вспомни книгу», – сказала его мать, и он мысленно увидел, как напряглась ее спина, когда представил, что она повторяет это снова и снова.

Герои в книге не убегали. Герои в книге воевали с монстрами и вырезали весь известный мир изо льда, пепла и тьмы, и они никогда, никогда не плакали и не трусили.

Рока развернулся на пятках и прицелился. Он нанес удар, как делал это против воображаемых мародеров, чудищ и степняков, и вонзил острие ножа в щеку ближайшего мальчика.

«Мне жаль, – подумал он, – но вы сами начали».

Плоть под ножом тотчас разошлась. Она ощущалась намного мягче дерева, и Рока вспомнил, как интересовался, что легче рубить: лес или людей.

Смех и улюлюканья сменились криками. Дети бросились врассыпную, а Рока увидел кровь на своей руке и застыл. Мгновение назад, подумал он, я был просто мальчиком во дворе зала, улыбался и вырезал деревянных собачек, без желания кому-либо вредить.

Некоторые из девочек вернулись с краснолицыми женщинами, которые воззрились на него как те мамаши у реки. Он попятился и норовил добежать до ворот, перелезть через них или найти засов, но опрометью врезался в бородатых мужчин, от которых несло потом и дымом костра.

– Я хочу его руку! – Молодая женщина прищурилась и вцепилась в мальчугана, которого ранил Рока. Другие женщины забормотали похвалы. – Возьму обе!

Рока взглянул и увидел красивое лицо, застывшее от ярости. Позже он часто вспоминал его в кошмарах.

Самый высокий из мужчин уставился на Року водянистыми глазами из-под опущенных век. Его борода не могла скрыть оспины и шрамы на щеках, а его шуба – поджарое, но сильное тело.

– Мальцы дерутся, – сказал он, – эт’ нормально.

Женщина указала пальцем:

– По-твоему, этот демон нормальный?

Мужчина – которого, как позже узнал Рока, звали Каро – оглядел его с ног до головы. Одной рукой он схватил Року за волосы, другой – за предплечье, протащил его беспомощное тело, а затем швырнул на траву. Затем посмотрел на женщин и вновь заговорил своим густым голосом:

– Твой демон слабый, как мальчишка. Я наказываю мужчин. – Он взмахнул рукой, и его бойцы рассеялись, оставив Року за кольями ограды вместе с женщинами и злобным молчанием. Нарушалось оно лишь рыданиями раненого мальчика.

– Я это сделаю, – сказала женщина, прижимавшая того к себе. – Он моего сына тронул.

Остальные цокнули языками или кивнули, а говоривший обнажил сакс, и впервые до Роки дошло: все эти женщины носили клинки.

Он все еще держал свой нож, но это были женщины, матери семейств. В книге только Имлер-Предатель делал больно женщине, и за это ужасное преступление он до сих пор горел в огне и будет гореть до скончания мира.

Отвернувшись, Рока встал на цыпочки, затем подпрыгнул и попробовал уцепиться за деревянные столбы, чтобы дотянуться до засова, но не сумел. Он бессильно оглядывал сплошное кольцо из тяжелых кольев, плача и упираясь в столбы, думая, что получить рану будет жутко больно, а с единственной рукой он не сможет помогать маме в сотне дел. С одной рукой, подумал он, я никогда не поймаю оленя и стану еще большей обузой.

– Мне жаль. – Он повернулся к женщинам и подумал, что они, возможно, поймут. – Мальчики обидели меня, их было так много, и я просто хотел уйти.

– Хватайте его руки, – сказала одна из матрон, и остальные двинулись к нему.

Он вопил, отбивался и размахивал ножом – и видел, как даже старшие дети съежились от ужаса. Женщины, впрочем, легко схватили его за руки и удерживали, подбадривая друг дружку криками, после чего задрали его рукав и плашмя прижали Року к траве. Он помнил, как взглянул наверх и увидел желтые яблоки и ветки деревьев, качавшиеся на ветру, и как почувствовал, что, если ему отрежут кисть руки, небо так и останется голубым и по нему все так же будут катиться облака.

– Довольно.

Женщины замерли. Рока посмотрел и в перевернутом виде узрел у ворот свою мать; она запыхалась и держала свой нож. Каро и его бойцы стояли чуть поодаль.

– Мы тебя оповещали, ведьма. Зря ты его не убила.

Бэйла выпрямилась и оглядела сборище перед собой. Ее взгляд блуждал по их грязным шалям и платьям, по их немытым волосам и покрытым пятнами лицам. Она зачехлила свой нож и сняла платок, рассыпав по плечам собственные волосы – необычные и чистые. Сердце Роки колотилось: она стояла одна лицом к лицу с такой толпой, а он вовсе не хотел, чтобы его мама тоже влипла в неприятности.

Затем она рассмеялась, и он вздрогнул. Он не видел ничего забавного.

– Целая стая южных волчиц на одного мальчонку? – Ее слова повисли в воздухе, когда она помолчала, затем шагнула вперед. – Смотрите на меня. – Она показала зубы, но для Роки это была не улыбка. – Я Вишан. Я богорожденная.

Рока уставился на странную женщину, которая выглядела совсем как его мать, и задался вопросом, следует ли изобразить знак Брэй.

– Я была бы здесь Первой Матерью, если бы пожелала. Все вы это знаете. Я не являюсь ею лишь потому, что сама так решила. – Она оглянулась на вождя и его подчиненных, которые наверняка могли слышать ее. – Тронете моего сына, и я возьму Каро.

Она подразумевала «возьму его в сожители», но Рока не знал, что она может это сделать. Он помнил, как задумался, была ли матрона Каро одной из державших его женщин.

– Тронете моего сына, дремучие шавки, – Бэйла снова шагнула вперед, – и я заберу больше. Намного больше. Я Изберу полдюжины сожителей и велю им прогнать ваших мужей и детей из этого города или закопать их в землю. – Она выпятила подбородок, будто нож. – А когда вы останетесь беспомощными в полном одиночестве, я лично сожгу ваши угодья и дома. – Ее улыбка, которую Рока всегда считал красивой и совершенной, казалась безобразной. – Скажите мне, сестры, без этих Северных законов, которые вы так ненавидите, кто остановит меня? – Она умолкла, и когда никто не шелохнулся и не заговорил, подошла к ним вплотную. – Кто остановит меня?

Женщины отскочили от Роки, будто от змеи, и он побежал к материнским юбкам.

– Ты в порядке? – Бэйла не взглянула на него.

Он прильнул к ней и отчаянно попытался не опозорить ее новыми слезами.

Бэйла положила руку ему на спину и увела прочь от деревьев, травы и крови. Проходя мимо Каро – который на самом деле был вождем Каро – она коснулась его плеча и наклонилась, чтобы прошептать ему на ухо. После она робко поглядела на него, и Рока не знал почему, но догадался, что это еще один обман. Здоровяк кивнул и опустил глаза, и у Роки создалось впечатление, что грудь Каро стала шире, а мужчины вокруг него уменьшились.

– Только долг, – сказал он. – Заглядывай почаще, Бэйла. Лесная глушь – не место для Вишан.

Она улыбнулась и скользнула своей ладонью по его руке.

– Возможно, так и сделаю, – она взглянула на его бойцов, – теперь, когда увидела, что это за мужчины.

Их пальцы тотчас потянулись к рукоятям топоров или кинжалов, как будто они готовы были убивать, прямо здесь. Рока сообразил, что их спины распрямились, а подбородки приподнялись.

Бэйла покинула их, почти волоча сына за руку, и она не оглянулась и не спросила, что случилось.

– Мы больше не придем, – сказала она позже, вытирая его уродливое лицо у очага в их жилище. А он подумал только: Спасибо тебе, мама. Еще один усвоенный урок.

2

После визита в Хальброн месяцы, а затем и годы прошли в относительном покое и одиночестве. Бэйла, однако, принимала гостей – как из города, так и с близлежащих ферм – и они приносили шерсть и кожу, металлические орудия и соль. У двери останавливались мужчины, страдавшие кашлем, сыпью или покраснением лица. Они почтительно склоняли головы и произносили слова приветствия всегда шепотом.

«Промой раны вот этим», – говорила мать, или «разведи это в кипятке», или «давай это своей дочери с молоком», затем вручала им растения, собранные с помощью Роки в лесу. Ее благодарили, отводили глаза и уходили, даже зимой, без трапезы.

– Что это такое? – спросила она теплым летним деньком снаружи дома. Ей нравилось «испытывать» Року, хотя он всегда отвечал правильно, и она приятно удивлялась и шумно хвалила сына, как делала, когда он был малышом, – хотя, в сущности, ничего не поменялось.

– Дурман-трава.

Он даже не взглянул, но узнал запах – сладкий, но приторный, как гнилые помидоры; это растение, живущее и умирающее в один сезон, привлекало пчел, мотыльков и бабочек понежиться на его пурпурных листьях, которые шире всего раскрывались ночью. Оно умело навевать видения – или перекрыть человеку горло, пока тот не задохнется.

– Отлично. А какое семьсот четырнадцатое слово в Книге Гальдры?

Они заранее договорились, что считать за первое слово, поэтому он мысленно представил книгу и сосчитал в уме.

– «Благочестивый», – ответил он, сдерживая вздох, потому что мать явно выбрала это слово с намерением, а не по воле случая.

– И что значит «благочестивый»?

Как всегда, Рока сказал то, что она хотела услышать, но сам так и не понял. Позже она заставила его перемолоть семена дурмана с желтой горечавкой и цветками бузины и отмерить воду и соки глиняными чашечками.

Они продавали зелья за припасы: например, это – седому бывшему вождю, который выжил в дуэли, отнявшей его титул. Он пил чай со снадобьем и, по его словам, «шел пировать с богами», но, возвращаясь, каждый раз выглядел старее и бледнее, на негнущихся ногах и все более длиннобородым – и, казалось, ничуть не мудрее. Роке он, впрочем, нравился. Уходя, он подмигивал и называл его мать «госпожой» и улыбался, обнажая редкие, кривые зубы; видя его уродливость, Рока не чувствовал себя столь одиноким.

Кроме мужчин с припасами и отца Роки, иногда украдкой навещавшего Бэйлу ночами, она не принимала гостей. Свободное время давало мальчику возможность думать и воображать, одолевать все более и более крупных чудовищ тупыми деревянными копьями, а также читать и записывать руны из книги, даже не подозревая, что та была особенной.

Ночью, у очага, Бэйла говорила о будущем.

– Однажды ты можешь стать Рунным Шаманом, как единственные сыновья в старину. Ты мог бы служить великому вождю или путешествовать по Аскому, благословляя усадьбы. Ты все равно будешь иным, а Богов опасно дразнить знанием, но тебя станут уважать.

Рока любил истории, но ненавидел речи о его будущем. Бэйла верила каждому слову божественных сказок. Она верила в древесных и речных духов, и демонов моря, и пылающих богов из горных геенн. Она верила, что великие деяния – единственный способ для мужчины присоединиться к женщинам в раю и что если Рока не потрудится достаточно усердно, то не будет вместе с ней в посмертии. Но сам он никогда не лицезрел богов или духов своей матери – и не видел ценности в словах.

– Да, мама.

– Не говори мне «да, мама». Ты должен научиться удерживать умы мужчин и вдохновлять их веру своей приверженностью, Рока.

Он содрал немного коры с ветки, которую собирался заточить, и посмотрел на пол. Мать взяла его за руки.

– Ты здесь неслучайно, дитя. Ты не такой, как другие мальчики. Я знаю, тебе это известно. Ни один великий человек не последует за тобой, но ты будешь говорить от имени Богов и исполнять их волю, и однажды Матриархи запишут твои деяния в Книге Гальдры. Я обещаю тебе.

Он знал, что она только боялась за него и что она его любила, но ему так наскучили слова, которые никогда не наполняли его желудок, не разжигали огонь и вообще ничего не меняли.

– Если я такой особенный, почему мой отец не хочет видеть меня?

Ее руки сжались, и она отвернулась, пряча глаза.

– Потому что… он не может. Ему не следует. Ему и меня видеть не следует, Рока. Но любовь… любовь – это слабое место мужчин.

Он увидел ее боль и не мог вынести, поэтому солгал:

– Я понимаю.

Она погладила кисть его руки большим пальцем.

– Просто помни, твой отец хороший человек – человек веры. Он слаб, но он пытается делать то, что правильно.

Из глаз Бэйлы потекли слезы, и Рока обнял ее.

– Я больше не буду о нем спрашивать. – Когда ее слезы усилились, он прошептал: – Я тоже люблю тебя, если это позволено.

Отчаянно плача, она прижималась к нему, и Рока впервые помыслил о ней как об испуганной и одинокой – не просто его матери, а отдельной личности с надеждами, мечтами и слабостью. Он часто вспоминал эти мирные годы и этот момент, потому что Бэйла нуждалась в любви и нежности, а он, будучи мальчишкой, мог их дать.

* * *

Во время двенадцатой зимы Роки первая жрица явилась в Хальброн.

– Твой отец мертв, – пробормотала Бэйла после ухода вестницы, затем, шатаясь, добрела до своей постели из грязных мехов – и с пеной у рта задергалась, затряслась, и Рока закричал ей, чтобы она прекратила.

Ночью Рока лежал с ней и гладил ее по волосам, но когда наступило утро, она не встала. Он накормил ее похлебкой и умыл водой, которую растопил из снега и подогрел у камина. Бэйла невидяще поглядела на него, как на незнакомца.

– Рока? – Ее губы двигались так странно, что «Р» прозвучало как «Ш». Он переместился в ее поле зрения и взял ее за руки.

– Я здесь, мама.

Она снова опустила голову и заснула, и Рока не плакал, потому что мужчинам не положено плакать, а он был почти мужчиной.

Медленно прошло три дня. Холод просачивался сквозь тонкие стены и никогда не исчезал, и Рока делал все возможное, чтобы поддерживать огонь в очаге, колоть и экономить дрова, ловить, разделывать и готовить белок и кроликов и не замерзнуть. В минувшие годы они с Бэйлой покрыли деревянные стены жилища соломой, но влага все-таки просачивалась сквозь нее и дерновую крышу и гнилые деревянные опоры, которые, расширяясь, трескались как хлебная корка.

Это был не первый случай, когда мать болела. Иногда у нее дрожала рука или слабели ноги, а она прогоняла беспокойство сына улыбкой и говорила, что ей просто нужна минутка отдыха. Но Рока наблюдал за ней и запоминал. Он отслеживал каждый симптом и его частоту – и знал, что за последние несколько лет дрожь усилилась, приступы головокружения удлинились, судороги стало труднее скрывать.

Книга Гальдры и сами горожане утверждали, что такие мальчики, как Рока, были прокляты, тронуты Носсом, и он думал – но никогда не говорил – что, возможно, его проклятие разрушало Бэйлу. Думал, что если он убежит, то ей, возможно, станет лучше, и этот план годами жил в его сердце, но все это время он был слишком напуган. Ему не хотелось оставлять то единственное в этом мире, что он любил, и столкнуться с народом, который его ненавидел.

Я был эгоистичен, подумал он, наблюдая за мамой, а теперь, наверное, слишком поздно.

Но она всегда выздоравливала раньше, и он понадеялся, ей удастся это вновь. Он не держал никаких амулетов и не совершал никаких ритуалов, не рисовал рун и не вырезал символов. Рока не молился.

На этот раз, пообещал он себе, когда она достаточно окрепнет, чтобы охотиться и собирать топливо, я возьму свою одежду и флягу с водой и немного сушеного мяса – и исчезну.

Он вырежет рунами послание, чтобы она знала почему и не волновалась, и, даже если он умрет на морозе и его истребует Носс и будет вечно сжигать в недрах горы, он все равно будет всегда знать, что спас ее.

Прошло еще два дня. Бэйла неподвижно лежала в постели, пока бесновалась идущая на убыль зима. Снежными бурями намело сугробы и заносы, а ледяная влага облепила и почти задушила их дом, хотя округлость его форм подразумевала защиту от обледенения.

Бэйла лежала, пачкая себя и свои меха, и Рока со всем тщанием ее мыл, смущенный и напуганный, хотя и знал: на протяжении лет она делала то же самое для него. Она лежала, когда он попрощался и вышел на холод, чтобы заняться работой, которая сохраняла им обоим жизнь. Лежала, пока он готовил, пока он читал ей, пока обтирал ее талой водой и прижимался к ней ночью. Лежала, когда однажды в метель Рока услышал вой собак.

Последовали щелчки хлыстом и голоса, напоминая бессвязную речь духов, которых никогда не видел Рока; затем раздался стук, едва не поваливший единственную дверь.

– Бэйла!

Незнакомый Роке хриплый голос прошипел сквозь ветер. Порывшись в грязной одежде, мальчик нашел свой самый острый нож и зажал в руке, сунув еще один за пояс на спине. Затем он посмотрел на мать, которая не пошевелилась, и заставил свои ноги подойти ко входу. В доме не было окон, чтоб выглянуть наружу.

– Что вам нужно? – Он чувствовал себя по-детски неприкосновенным, не видя опасность в лицо, хотя и знал, что дверь была слабой защитой.

– Чё нам нужно? Серебро. Уплатите хальбронский налог, или мы заберем ваш дом. А теперь открывай, здесь дубак.

Говор у мужчины был не совсем южный, но и не такой, как у Бэйлы. Рока вспомнил, как подумал: Они угрожают нам – и затем просят погреться у нашего камина?

Пальцы его руки сжались, и он почувствовал, как в них отдается биение сердца. Он уперся в дверь ногой и всем телом, смутно сознавая, что налоги – это взятка, которую платят сельчане, дабы их не убивали городские. Насколько он знал, мать платила всегда – или, по крайности, как-то успокаивала Хальброн, и раньше их никогда не беспокоили.

– Вы служите вождю Каро?

Он не встречал Каро с того дня у зала, но знал, что тот оставался вождем, а Бэйла говорила, он хороший человек.

Голос засмеялся.

– Я служу закону. Открывай гребаную дверь, пацан! – Он снова ударил чем-то, прозвучавшим как деревянная дубинка или древко копья.

Рока знал, что открывать нельзя. Его мать предостерегала никогда не доверять «мужчинам без вождей», даже если они служат Гальдрийскому Ордену – что, видимо, и подразумевал незваный гость под «законом». И говорил этот мужчина как-то не так – будто пастух или, может, всадник из степей, в каковом случае он был еще опаснее.

Хрустел снег под полудюжиной сапог, и столько же собак скулили и рычали. За дверью – воины или, по крайней мере, взрослые мужчины, вооруженные копьями и топорами, а Рока – всего лишь уродливый мальчик с ножом. Ну ладно, уточнил он, с двумя.

Однако в такую вьюгу пришельцам не удастся легко развести огонь и, следовательно, поджечь дом. Вне всякого сомнения, им было холодно и не терпелось уйти. Прорубаться сквозь дверь или стены, стоя в снегу, будет неприятно и трудно, в особенности если Рока даст отпор, – и, вероятно, порча имущества обойдется им дорого.

То, что их прислали с таким пустяковым заданием вопреки метели, навело Року на мысль, что хозяин их бессердечен и наверняка не пользуется особенной любовью, а эти молодчики вряд ли будут верны ему пред лицом трудностей. Знал он и то, что красота Бэйлы всегда оказывала воздействие на мужчин. Им не доставит удовольствия выгнать ее вон, даже больную и безмолвную. Они знают, что ее тайный муж мертв – и, даже будь это безумием, наверняка возжелают ее благосклонности. Единственным риском была гордость главаря перед его бойцами: он не мог уйти, потерпев поражение от двери – и мальчишки с несломленным голосом.

– Бэйла больна. У нее жар и бред, потому она не отвечает. – Рока надеялся, они поймут намек: «Если вы войдете к нам, сами рискуете захворать». Когда последовала тишина, Рока расслабился. Он хочет признать это и уйти, но ему нужна помощь. Мальчик продолжил самым подобострастным, запуганным голосом, на какой был способен: – Скажи своей жрице, мы заплатим. Заплатим, как только Бэйла выздоровеет. Я клянусь в этом.

Не имевший вождя главарь хмыкнул.

– Если я вернусь, пацан, то выволоку тебя, орущего, наружу и псам скормлю. Слышь?

– Да, – ответил Рока так униженно, как только мог. – Я слышу.

Снаружи захрустел снег, мужчины свистнули, и ездовые псы залаяли, когда погонщики уселись в сани. Рока ждал у двери, сжимая нож, пока огонь в очаге не начал гаснуть, и какое-то время было слышно лишь ветер.

Он снова попробовал разбудить маму, заставить ее объяснить или сделать что-нибудь, но она только смотрела в никуда и беззвучно произносила слова, и ее сын проклинал себя за то, что незнаком с реальным миром.

Каким-то образом Рока всегда знал: они бежали на Юг, спасаясь от некоей угрозы, которой, как он теперь считал, был Гальдрийский Орден. Хальброн лежал вдали от орденских владений – почти последнее цивилизованное поселение перед бесконечной степью, полной диких лошадей и еще более диких людей и почти не тающей тундрой. Говорили, что люди жили еще дальше на Юге, в холоднейших местах на земле, в домах, высеченных изо льда. В книге рассказывалось о великанах с голубой кожей, которые спали в замерзших озерах, и древних зверях старого мира, которые бродили по ночам в поисках людской плоти. По мнению Роки, большинство этих рассказов было чепухой, но все же глубокий Юг – не место для одинокой женщины с ребенком.

Если эти мужчины теперь служили какой-то жрице в Хальброне, они должны искать защиты у вождя – или бежать. По крайней мере это было ясно.

С дрожью прислушиваясь к резким ветрам снаружи, он снова посмотрел на неподвижную фигуру матери, лежащей на мехах. Он знал: выбора у него нет.

* * *

Рока собрал свои дорожные шкуры, маску из оленьей кожи и перчатки; пристегнул к обуви широкие каплевидные дощечки, чтобы идти по снегам. Подбросил в очаг самые толстые поленья, какие у него имелись, оставил у постели Бэйлы воду и поцеловал мать на прощание. Но у двери он задержался.

Он не видел никакой причины бегства матери годы назад, кроме защиты ее ребенка, которого коснулся Носс, от богини закона – и если он покинет мать, эта угроза непременно исчезнет. Он вернулся и убрал бледные сальные волосы у нее со лба, запечатлевая в своем разуме каждую черточку ее лица, чтобы удержать навсегда. Затем встал, дернул на себя разбухшую дверь, вышел наружу и оставил безопасность позади.

Их дом постоянно терзало холодом, но оказаться на ветру – совсем другое дело. «Не бывает плохой погоды, – слышал он от матери, – только плохая одежда». Он стиснул зубы, ибо каждый шквал, казалось, врывался под слои шкур и тряс мальчика за хребет, сбивая с шага и ослепляя Року, наполняя воздух снежной крупой. Он вспомнил, как сильно ненавидел словеса.

Вначале он пытался следовать путем незваных гостей. Снегоступы не давали Роке утонуть, и он никогда в жизни не терялся, но теперь едва мог видеть. Дорожку замело, и все следы людей и псов исчезли, проглоченные девственной рябью белизны.

В его памяти хранилось расположение деревьев. Он шел от одной рощицы к другой и надеялся, что они не были вы рублены или не разрослись гуще, чем он помнил – зная, что даже малая погрешность может означать его смерть. Каждый дюйм незакрытой кожи онемел. Дыхание слоями замерзало вокруг отверстий маски, слезы на лице заледенели.

Вскоре его воображаемые братья шагали рядом с ним, ободряюще крича. «Ради Бэйлы», – сказали они, и он стиснул зубы и вытер глаза, смаргивая иней и считая шаги, дабы отвлечься от холода. Она отдала ему свою молодость, свое здоровье и свою любовь, и он не подведет ее. Ни сейчас, ни когда-либо.

Хальброн вообще-то был недалеко – во всяком случае, если двигаться по прямой. Но странствие между участками леса, куда мальчик не осмеливался войти из-за страха заплутать, и напряжение каждого шага казались вечностью. Я слишком много времени провожу взаперти, решил он, и недостаточно хожу пешком, бегаю и пробираюсь по сугробам.

Нельзя было позволять матери столько нянчиться с ним, он понимал это много лет. Он слишком полагался на капканы и знакомую местность, на красоту Бэйлы и торговлю с местными мужчинами. Скоро он всего этого лишится – рядом никого не окажется, когда он будет сам по себе, когда познает суровую реальность голода и жажды. Ему придется научиться выживать в одиночку. Возможно, все будет проще на Севере, подумал он, где лето длится долго, а зимы укрощает море. Он мог бы научиться строить дом и, возможно, найти землю где-нибудь в уединении – где-нибудь рядом с такими темными и густыми лесами, что мог бы раствориться и забыть страну пепла.

Каким-то образом эти раздумья о будущем ускорили время, и шагать стало легче. Буря покрыла льдом его лоб и ресницы, вызвала онемение бедер, ступней и кистей, но вскоре он с облегчением увидел зал Хальброна. В снегу появились дома с яркими крышами и дверьми, выкрашенными в красный и оранжевый, и он не заметил никого снаружи.

Он направился прямо в зал собраний, который никогда не видел изнутри, схватился рукой в перчатке за металлические кольца и распахнул дверь. Сотня дрожащих поселян сидели, сбившись в кружок вокруг очага, уставившись из сумрака.

Его глаза, как всегда, приспособились быстро, но мальчик понятия не имел, что сказать или сделать – правил зала Рока не знал. Его мысли словно расплывались, пока ум и тело оттаивали, но, когда он закрыл тяжелую дверь и подошел ближе, никто не встал и, казалось, не проявил интереса. Пахло немытыми телами, пóтом и мочой, но Рока умудрился не сморщить нос. Стены выглядели плотно покрытыми соломой и мехами, как в доме Бэйлы, но полом здесь служили голые деревянные доски, пропускавшие холод и утопавшие в грязных следах. Рока снял маску и снегоступы и обошел группу людей.

Он напрягся, когда понял, что может обнаружить здесь мамаш, обижавших его, – или мальчугана, которого ранил. Остался ли у него четкий, уродливый шрам? Загноилась ли рана? Я что, убил его?

Он поискал взглядом женщин, но они кутались в меха и шкуры, закрывавшие даже их волосы. Лица и очертания тел мелькали в его памяти. Он видел суровые глаза матерей, требующих его руку и кровь, будто с того дня прошли не годы, а лишь мгновения. Его сердце колотилось, будто все еще гнало кровь к его руке с ножом, когда он дико замахнулся в ужасе.

Его по-прежнему никто не замечал. От старца до ребенка – все, похоже, были заняты своими личными битвами за то, чтобы не околеть, а он обездвиженно стоял один. Герои книги были храбрыми хвастунами, убивавшими тех, кто стоял между ними и их целью, – они были сынами Имлера, сынами Предателя, и они брали то, что хотели, применяя силу и не ведая стыда. Единственное, что их приручало, – закон. Мне поступать точно так же?

Даже цивилизованные люди пепла были опасны, а эти южане – опаснее всех. «Беззаконные язычники, – назвала их мать, когда он с ней впервые прибыл в Хальброн, – укокошат и глазом не моргнут». С тех пор ее отношение смягчилось, но ненамного.

Рока нашел одного такого язычника сидящим у внутренней двери; с его шеи гордо свисал старый серебряный амулет полубога в форме меча. Лет двадцати на вид, парень был худощав, бородат и вооружен топором и длинным изогнутым кинжалом, которым обдирал древесину со своего кресла, будто от скуки.

Рока сделал вдох. Направился прямо к стражу двери и встал во весь рост, говоря так спокойно и уверенно, как только мог:

– Я пришел к вождю Каро.

Глаза парня уставились Роке в лицо, затем переместились на заточенное лезвие его неспрятанного сакса.

– Оставь это. – Рока повиновался. Затем молодой воин мотнул головой в сторону двери и вновь откинулся на спинку. – Быстрей, а то холода напустишь.

Рока вошел, чувствуя себя самозванцем – как будто демонов типа него сюда вообще-то не пускали, но никто из важных шишек этого не заметил. Его лицо омыло теплом вкупе с запахом жарящегося мяса, и он закрыл увлажнившийся рот. Он даже ни разу не видел помещения с двумя очагами. Мужчины и женщины, рассевшись отдельными кругами, ели с деревянных тарелок, пили из глиняных кубков. У всех мужчин были подстриженные бороды, у женщин – длинные подвязанные волосы, и он прошаркал вперед, чувствуя себя грязным.

– Мальчик!

Рока застыл.

Красноносый мужик в ближайшем кресле поманил рукой, затем – когда Рока подчинился – положил ему на плечо ладонь.

– Ешь, согревайся. – Он протянул тарелку свежеприготовленной свинины и подмигнул.

На мгновение Рока замер, уверенный, что это какая-то шутка или хитрость. Но он редко ел мясо за исключеньем вяленины или крольчатины, так что снял перчатку, дабы орудовать пальцами.

Тут красноносый, похоже, заметил его лицо и вылупил глаза, но тарелку не отодвинул.

Рока жевал, не чувствуя вкуса – слишком взволнованный, чтобы насладиться, – и с полунабитым ртом сказал:

– Мне нужно увидеть вождя.

Мужчина окинул взглядом его бедра и спину – вероятно, ища клинок, – отвел глаза и крикнул через всю комнату:

– Каро! Гость. – Затем подтолкнул мальчика лежащей на плече ладонью, а Каро, не глядя, подозвал его взмахом руки.

Грузный предводитель Хальброна казался почти таким же, каким Рока увидел его в первый раз. Он был стар для вождя – да и, впрочем, для мужчины: лет сорока, с заметной проседью в сальной черной бороде.

Он вгрызался в куриные ребрышки; его лицо и руки были выпачканы маслом, прищуренные глаза по-прежнему смотрели вниз. Он молчал.

Рока постарался вспомнить книгу. Вот оно, подумал он, теперь нет места малодушию. Он прочистил горло.

– Я сын Бэйлы. Я хочу поговорить.

Каро перестал жевать. Он отложил обглоданные кости.

– Мы думали, ты помер. Сколько зим?

Рока не понял, какое это имело значение.

– Двенадцать.

– Выглядишь на пятнадцать. – Вождь посмотрел оценивающе, как дверной страж и Красноносый, и позволил Роке нарушить молчание.

– Сегодня к нам домой приходили мужчины с ездовыми псами и требовали серебро. Зачем?

Каро обвел взглядом стол, и голос его стал тихим.

– Бэйла в долгу. Каждый владелец очага платит с урожая, и вдобавок за землю.

Рока следил за глазами вождя.

– Тогда мы заплатим. Не надо посылать людей с оружием в метель. Сколько?

Вождь приподнял бровь и поерзал на сиденье.

– Несколько унций. Можете заплатить зерном, или животными, или орудиями, или работой в пользу города, если у вас больше ничё нет.

Рока все еще чувствовал: он что-то упускает.

– Почему мы никогда не платили раньше?

Губы Каро поджались, а глаза сузились, и Роке он напомнил испражняющегося на морозе пса.

– Бэйла… ей… помогали.

Рока мгновенно увидел образ своего отца. Своего мертвого, негласного отца, который, по словам матери, охотился на оленей, дубил шкуры и продавал мясо и кожу фермерам и жителям нескольких городов. Рока потрогал свои замшевые перчатки.

– Что с вещами, которые остались от Бранда, сына Гиды? – Это был первый раз, когда он произнес имя отца.

Каро помолчал и взглянул исподлобья. Он прочистил горло.

– Отошли городу, мальчик, – он выдержал паузу, – не было родни.

Рока почуял здесь опасность, но неважно.

– Я сын Бранда. У него не было дочерей. «Город» означает вас?

Вождь мотнул головой.

– Женщины – сердце и суть Хальброна, а мы, мужчины, – лишь его руки и ноги. – Цитата из книги. – Вещи Бранда у жрицы. – Он снова выронил курятину, будто потерял аппетит.

Рока не понимал разницы, да и не особо заморачивался. Он проследил за взглядом Каро.

– Той самой?

– Да, это Кунла, но…

Рока преодолел короткую дистанцию размашистыми шагами. Жрица Кунла говорила с женщинами возле себя невзрачным, тонким ртом на еще более невзрачном, краснощеком лице. Ее короткие темные волосы подпрыгивали, когда она вертела головой по сторонам, а далеко расставленные глаза были широко раскрыты, словно все, что она видела, вызывало удивление или, может, возмущение. Ее высокий голос, казалось, высмеивал всю болтовню в комнате – бесстыдно громкий и нелестный, и Рока почувствовал мгновенное, необъяснимое отвращение.

Он заполнил небольшое пространство между ее креслом и соседним; теперь из-за жары в комнате и собственного страха он потел. Вспомни книгу, подумал он. Бэйла нуждается во мне. Я не могу потерпеть неудачу.

– Я хочу все, что осталось от Бранда, сына Гиды. Я его сын, Рока. Моя мать – Бэйла.

Он надеялся, что высокомерием потребует уважения к себе.

Увидев его, жрица вздрогнула. Ее глазам некуда было расширяться дальше, и они сощурились, а губы искривились, как если бы она учуяла дурной запах. Она осмотрела Року с головы до пят и, казалось, не получила удовольствия от увиденного.

– У Бранда не было матроны, следовательно, у него не было детей. Если какая-то ведьма раздвинула свои шлюшьи ноги для Носса и из нее выпал ты, это меня не касается.

Она произнесла оскорбления так же громко, как и всё остальное, и шум в комнате умолк.

Южане до сих пор воспринимали буквально, что Богиня слов Эдда слышит всё, когда-либо сказанное – они верили, что хула и клевета, не встретившие возражений, становятся правдой, и что грубые слова всегда следует оспаривать действием. Неспособность противостоять умаляла тебя и придавала чужим словам вес.

Кунла воззрилась на Каро:

– Убери это мерзкое существо с глаз долой. Его здесь вообще не должно быть.

Лицо вождя порозовело. Он едва заметно кивнул, и двое мужчин за столом поднялись.

Ведьма – это плохо, подумал Рока, но шлюха – еще хуже. Его не особо заботило, что думают о нем боги или люди – они и так уже думали самое худшее, – но доброе имя его матери было важно. И станет еще важнее, когда он уйдет.

Книга. Вспомни книгу.

Он взял покрытый хрящами нож с тарелки Кунлы, и на мгновение время застыло. Некоторые из мужчин дернулись и пошевелились, но слишком медленные, слишком далекие – и в любом случае слишком удивленные. Рока скользнул позади жрицы, дернул назад ее голову за пригоршню тонких волос и приставил клинок ей к горлу. Он вообразил самую суровую улыбку матери.

– Бэйла, дочь Эгрит, не ведьма и не шлюха. Скажи это.

Глаза Кунлы едва не выскочили из орбит. Двое мужчин, вставших, дабы выпроводить мальчика, подались вперед, намереваясь его схватить, но Каро поднял руку, и они замерли. Больше никто в комнате не двигался, и лишь потрескивающие поленья в двух прекрасных очагах и звуки дыхания из отвисших ртов нарушали тишину.

– Уберите его от меня. Уберите сейчас же!

По-прежнему никто не двигался. Не по годам рослому Роке пришлось сгорбиться, чтобы приблизить лицо вплотную к ней. Он прошипел слова так, как сделал бы, по его представлению, демон:

– Они не могут, Жрица. Не раньше, чем твоя кровь пропитает это кресло и этот пол.

Ее дыхание воняло тухлятиной. Оно покидало ее легкие рваными вздохами, которые, подумал Рока, были признаком скорее ярости, чем страха.

Прозвучал тихий, спокойный голос вождя:

– Не надо так, малец.

Рока знал: в неподвижности мужчины таилась своего рода жестокость. Если я отступлю или ослаблю хватку, меня искромсают в клочья. Не было другого пути, кроме как вперед.

– Нет, надо. – Он говорил с уверенностью, которой не чувствовал. – Ты скажешь эти слова, Кунла. – Его разум выкрикнул приказы сквозь хаос, и он тотчас увидел путь. – А Каро даст священную клятву погасить долг Бэйлы, и сейчас же пойдет к ней домой, и позаботится о ней, потому что она больна. А не то я убью тебя.

Рока много читал о боге законов и о священных клятвах мужчин. Ни один вождь не мог поклясться в чем-либо прилюдно, а позже отказаться, иначе недолго ему оставаться вождем. Рока повернул голову так, чтобы видеть Каро. Увидь мои кривые, колдовские глаза и подумай, что я чокнутый, велел он, увидь, что за нее я с радостью умру здесь омытым кровью, потому что я это сделаю.

Каро таращился, хотя, что именно он видел, Рока знать не мог. Казалось, взгляд мужчины задержался на обесцвеченных участках его кожи, на шишках, морщинах и прочих изъянах его лица. Колдовской сын, дитя хаоса. Позор его рождения – в кои-то веки дар. Наконец Каро встретился с Рокой взглядом, и тело мужчины расслабилось.

– Делай, как он говорит, Кунла.

Она тянула время. А когда наконец заговорила, то выплюнула слова ему на щеку:

– Твоя мать не шлюха. Не ведьма.

Рока ждал и улавливал реакцию людей в комнате. Их замешательство. Он дернул жрицу за волосы, одновременно сильнее прижимая лезвие к ее коже.

– Не искушай Носса дважды, Жрица. Скажи снова. – Он оглянулся на вождя Каро. – Теперь клянись.

– Я клянусь, – мгновенно сказал здоровяк. – Я возьму на себя долг и помогу ей, или предстану пред Нанот.

Кунла промолчала, поэтому Рока скривил свое безобразное лицо в ухмылке. Теперь неважно, как далеко он зайдет, жизнь его уже кончена. Я никогда не научусь строить дом и не найду лесную чащу, в которой поселюсь, но все равно это была лишь мечта.

Он провел ножом по ее шее, по груди и скользнул вниз, к ткани между ее ног, качнув лезвием.

– Я сделаю этот нож твоим любовником, – прошептал он, – как Имлер предавался любви с Зисой на вершине горы всего сущего, и наши имена войдут в книгу. – При этих финальных словах он улыбнулся, подумав: так, как всегда хотела мама.

Жрица уставилась в потолок и произнесла, на сей раз безучастно:

– Твоя мать не ведьма. Не шлюха.

Присутствующие, казалось, дружно задышали. Рока отпустил ее и попятился, уронив нож на пол как ни в чем не бывало, и стал ждать смерти.

Слуги вождя схватили Року и держали неподвижно. Как только жрица опомнилась, она схватила нож в порыве убить мятежника, но Каро ее остановил.

– Он еще мальчик, – сказал тот. – Нарушено достаточно законов.

Она обвинила мужчину в том, что он впустил Року и поставил жизни под угрозу. Ее лицо с безумным взглядом раскраснелось.

– Я тут главная, Каро, не ты. Я могу забрать у тебя эту деревню и заставить людей присягнуть другому вождю, стоит мне захотеть.

Лицо вождя ничего не выражало, словно в мыслях он был где-то далеко.

Она подошла ближе, наклонившись к нему так же, как Рока до того к ней:

– И я могу забрать твою семью, Каро, твою хорошенькую Бету. Она вольна выбрать другого мужа, когда ей угодно. Когда угодно Гальдрийскому Ордену. Когда угодно мне. И когда она уйдет, то заберет своих детей. Ты станешь никем, лишишься всего, кроме удовольствия смотреть, как новый вождь укладывает твою жену в свою кровать и растит твоих дочерей.

Казалось, он съежился от ее слов, как когда-то раздулся от слов Бэйлы.

– Я дал клятву, я исполню ее. Мы запрем этого мальца за его выкрутас. А что потом, решай сама.

Кунла не удостоила его вниманием. Она посмотрела на Року взглядом, который гласил: «Ты мой, и ты будешь страдать», затем вышла из комнаты, по пути завернувшись в несколько слоев звериных шкур.

Все мужчины выдохнули, а некоторые заняли свои места; лица их были бледны, а глаза устремлены куда угодно, только не на вождя. Каро выглядел осунувшимся, опустошенным, словно только что постарел на десять лет. Он избегал смотреть на Року.

– Ты должен был заставить жрицу поклясться, – мягко сказал он.

Рока взглянул на него, и хотя был всего лишь мальчуганом, который к тому же скоро умрет, он почувствовал жалость.

– Нет, Каро. Она бы солгала.

Вождь поднял голову, но только на мгновение.

– Отведите его в колодки. Я проведаю его мать.

* * *

После нескольких минут в «колодках» Рока сделал вывод, что его отправили сюда замерзнуть до смерти. Наверно, вождь решил, так будет лучше.

Это была маленькая лачуга без окон, из тонкого дерева, заполненная иссиня-черным холодом, который высасывал тепло до самого земляного пола и обволакивал ее. С деревянных брусьев свисали большие металлические кольца, и пропущенные через них веревки были обмотаны вокруг конечностей Роки. Он лежал связанный во мраке, не имея ничего, кроме одежды на теле, воя ветра и своей дрожи.

Дважды он смотрел на веревку и думал, что вполне мог бы ее перегрызть и сбежать. Рано или поздно.

Но не был уверен, есть ли в этом смысл. Он верил, что вождь Каро пойдет к его матери и сделает, что сможет, и погасит ее долг. Вдали от сына с его проклятием и бремени его воспитания она обязательно выздоровеет и в конце концов смирится. Какая еще у него есть причина бежать?

Он подумал о том, что вытворил и что наговорил в зале собраний. Почему-то это казалось на него непохоже. Воспоминания ощущались как сон или один из рассказов книги, просто разыгранный им – и хотя он думал, что должен испытывать стыд, или ужас, или боязнь, он чувствовал лишь онемение.

Из слов жрицы он теперь понимал: его мать с отцом сделали что-то не так. Возможно, она выбрала Бранда без благословения своей семьи или Ордена. В том, что Рока все свое детство был одинок, виноват не только он. Впрочем, это не играло никакой роли. Бэйла никому не вредила и всегда помогала городским и фермерам, относясь к ним по-доброму, кроме тех случаев, когда они угрожали ее сыну. Бранд не дрался в поединках и жил мирной жизнью – по крайней мере, насколько знал Рока. И в любом случае, я по-прежнему отродье. Их бы приняли здесь, не будь меня.

Дрожь вскоре затуманила все его мысли. Ветер пронизывал жалкие стены, и мальчик растирал или прикрывал руками любой участок своего тела, какой только мог. У него окоченели пальцы ног, затем уши, нос, щеки. Ладони слишком замерзли, чтоб защитить что-то еще. Какое-то время было больно, затем боль ушла, пока ему не стало казаться, что его согревает воображаемый огонь.

Он знал, что сделал все, что мог, но с радостью умер бы в муках, если бы сперва мог сказать матери просто: «Спасибо, что любишь монстра». Он вызвал воспоминания о том, как лежал в ее объятиях, о ее голосе, когда она напевала ему долгими холодными ночами, а после заснул.

Он вздрогнул и очнулся, дергая за веревки, прежде чем вспомнил, где находится. Что-то подняло его, и если он умер и это Носс, пришедший по его душу, то Боги пахли старым потом и гнилым ячменем.

Это просто мужчина, сообразил Рока, один из вассалов Каро, забрызганный пивом.

Без единого слова мужчина развязал веревку, подхватил мальчика, накрыл его чем-то вроде одеяла и вынес наружу, на ветер.

Он слышал посвист снега и кряхтение и чувствовал покалывающие вспышки боли в конечностях при каждом шаге. Открылась дверь, затем еще одна, и Рока тяжело упал на что-то деревянное и вздохнул от ощущения тепла.

– Отдай его мне.

Голос его матери.

– Ты получишь его, когда будет улажено дело, и не раньше. – Жрица Кунла.

Одеяло сдернули, взметнув пыль, и Рока вновь обнаружил себя в зале вождя. Он сидел в одном из тех же кресел, которые раньше занимали горожане; веревка петлями обхватывала его грудь и предплечья. Мясо исчезло, и теперь лишь двое женщин с испепеляющими взглядами сидели напротив друг друга, а Каро и еще двое мужчин – возле Роки. Бэйла выглядела изнуренной и бледной, но все же гораздо лучше, чем в последний раз, когда он ее видел.

И она может говорить!

– Это необходимо? Он всего лишь мальчик.

– Этот мальчик едва не убил меня. Слышала б ты его. Твой сын – демон, как говорят горожане, и должен быть уничтожен, как бешеное животное. Я хочу, чтобы его выпороли и избили. Я хочу его позора, и хочу, чтобы руку, державшую нож, отсекли от его тела.

Его мать покачала головой.

– Он испуганный ребенок, который не причинил вреда. Ты не закон, Жрица. – Она посмотрела на сына. – Расскажи мне, что случилось.

– Я уже рассказала тебе. То, что он говорит, ничего не значит. Его накажут, или я пойду в Алверель и обвиню его в попытке убийства. У меня будет дюжина свидетелей. А у тебя что? Слово обвиняемого? Проклятого сына падшей шлюхи?

Рока взглянул на пустые лица мужчин и проверил прочность веревок, но мать не выглядела оскорбленной или напуганной.

– Иди. И я тоже пойду. Возможно, я обвиню тебя в убийстве Бранда, сына Гиды, чьими землями теперь владеешь ты. Возможно, я скажу, что ты отравила меня и оставила больной, дабы притязать на остальное.

Кунла выдохнула.

– У тебя нет доказательств. Нет свидетелей.

– Я знаю каждое слово в Книге Гальдры, ты, гнусная, безымянная мошенница. У меня есть моя болезнь, и у меня есть союзники в этом городе и в Ордене, что бы ты ни думала. Давай посмотрим, пренебрегают ли дочерью Вишан, как ты говоришь.

– О да, я знаю твою кровь. – Кунла ехидно усмехнулась. – Я знаю, мужчины этого города тебя вожделеют, как течную суку. Ты умеешь читать и писать. Я знаю. – Она умолкла, повернула голову и подалась вперед. – Тебя, должно быть, бесит, что такая невзрачная, бестолковая женщина, как я, достигла намного большего. Что я – Верховная Жрица, а ты – никто. Ты потеряла своего мужчину. Свое здоровье. А теперь еще и твой омерзительный сын станет калекой. Бедная, бедная Бэйла.

Рока стиснул зубы и натянул путы, и мужчины рядом с ним напряглись. Его мать лишь улыбнулась. Даже на ее исхудалом, бледном лице эта улыбка, словно щит от ненависти, придала Роке чувство безопасности. Мать перевела взгляд на Каро и пристально смотрела, пока вождь не ответил ей тем же.

– Я не согласна с наказанием, предложенным жрицей Кунлой за предполагаемые преступления моего сына. Если она желает предъявить иск, пусть идет в Алверель, согласно закону. А сейчас ты немедленно вернешь сына мне. И если прикоснешься к нему еще раз без моего согласия, я включу тебя в злодеяния Кунлы, когда буду излагать свое дело. – Она оглянулась на жрицу, и обе женщины воззрились друг на друга.

Каро зарделся и пожал плечами:

– Могу отвести тебя в Алверель, жрица.

– Ты и так уже сделал достаточно. Молись, чтобы я не сместила тебя. – Кунла встала, заворачиваясь в шкуры. – Удачи в долине закона, Бэйла. Дорога долгая и трудная, а мы все знаем, как… хрупко твое здоровье.

Когда она тяжелой походкой вышла из комнаты, один из подчиненных вождя развязал Року, и лицо его матери поникло. Ее веки опустились, и она сгорбилась, и, как только Рока освободился, он спрыгнул с кресла и направился к ней, заметив, как подскочили мужчины при его движении.

– Давай отведем тебя домой, мама.

Она ответила этой улыбкой, предназначенной только ему, дотрагиваясь до его лица.

– Немного погодя, сынок, мне нужно отдохнуть. Вероятно, мы сможем отправиться утром? – Она поглядела на Каро.

– Можешь остаться на ночь со мной. В моем доме, то бишь. – Краснота залила его шею.

Бэйла застенчиво улыбнулась ему, но Рока ощутил ее обман. Она никогда в жизни не делала что-либо застенчиво.

Слуги Каро вышли вперед, словно чтобы ее отнести, но мальчик подложил руки под ее спину и ноги – и поднял.

– Боги, малец… дай нам. Ты ж замерз.

Он пристально смотрел, пока они не отступили, переглянувшись, а вождь пожал плечами, жестом веля следовать за ним.

Его бойцы отворили им двери и шагали рядом, пока они шли под хруст снега. Предплечья мальчика дрожали, ступни ломило при каждом шаге, но голова Бэйлы лежала на его плече, уткнувшись в шею. Мой черед, подумал он. Твоя сила уберегла нас, и теперь ты нуждаешься во мне. Мой черед.

Шагая, Рока запоминал планировку городка, хотя мало что изменилось с того дня, когда он пришел сюда впервые. Он представил себе ножи, оставленные вокруг зала, заметил топоры и копья, прислоненные к домам. Я мог бы внезапно убить мужчину, подумал он, и определенно мог бы убить жрицу.

Взгляд, которым он смерил Каро, был искренним. Он бы прикончил каждого мужчину в Хальброне, дабы защитить свою мать. Он не знал, с чем они столкнутся завтра или к каким опасностям готовиться – знал только, что его детство закончилось и, что бы ни случилось, ради Бэйлы он будет вечно пылать в недрах горы, если придется.

3

Жаркий, влажный остров. 1576 год П. П. (После Просвещения)

Солдат засмеялся.

– Думаешь, я бы ударил принца?

Кейл взглянул на небольшую толпу наблюдателей – мальчишек-бойцов, собирающихся на бледном песке. Его радовало присутствие публики.

– Это учебное упражнение, – объявил он. – Иногда солдатам достаются травмы на учебе. Ты согласен, Тхетма?

Другой паренек неуверенно рассматривал собравшихся, темная кожа его лба и шеи блестела капельками пота на жаре.

– Айда, парень с фермы. – Кейл произнес это небрежно, как оскорбление. – Или ты боишься?

Тхетма сделал выпад, и Кейл протянул руку и схватил его запястье не раздумывая. Оба мальчика упали на песок, извиваясь в попытке высвободить кулаки и достаточно размахнуться для удара, забыв несколько дней флотской подготовки, в любом случае бесполезные.

Кейл оказался снизу, со слишком обездвиженными руками, и ощутил панику, теряя контроль.

Мышцы его онемели в предчувствии боли, и он знал, что получит не меньше одного тумака, прежде чем сможет пошевелиться. Мгновение казалось медленным, растянутым, неизбежным. Он отвел взгляд от стиснутых зубов товарища-новобранца, повернул голову и посмотрел на белизну, простиравшуюся вдоль Южного побережья Шри-Кона. Он увидел птиц, летящих к морю, и в тысячный раз подумал, куда же они направляются, – разум его, как бывало всегда, унесся к вещам, неактуальным в данный миг.

Он много раз боролся на подобном пляже с братьями.

«Тейн? – спросил он однажды старшего, когда был маленьким. – Откуда берутся волны?»

Старший брат улыбнулся и театрально развел руками.

«Шаманы говорят, великие духи моря взбивают воду в глубинах, двигая ее туда-сюда».

«Думаешь, это правда?»

Тейн ухмыльнулся так, словно они были посвящены в какую-то общую тайну.

«Нет».

Кейл нахмурился. Ребенком он, казалось, только и делал, что верил в глупости, узнавал обратное, а после чувствовал себя униженным. По крайней мере, Тейн был добр.

В пять лет он поверил рассказу няньки о том, что его мать превратилась в рыбу и уплыла в море. Из-за этого он боялся плавать, о чем однажды заявил, и братья со смехом дразнили его, и лишь Тейн остался серьезен. Он сказал, что мать Кейла умерла от болезни и что есть люди, которые превращаются в рыб и уплывают, по крайней мере в легендах, и над этим негоже шутить, просто его мать не была одной из них.

«Все еще хочешь поплавать?» – спросил Кейл, глядя вниз на пляж.

«Да, братишка. Но не превращайся в рыбу!» – Тейн удостоил его своим особым, предназначенным для младших братьев подмигиванием и пошлепал в море.

Кейл медленно последовал за ним, наблюдая, как теплая вода плещется о пальцы ног.

«Ты правда думаешь, я мог бы?»

«Авось, но не бойся, рыбешка. – Тейн засмеялся и зашел дальше. – Принцы никогда не должны бояться, особенно принцы Алаку!»

Кейлу не хотелось выглядеть напуганным маленьким мальчиком, поэтому он тоже вошел в воду. Тейн погнался за ним, щекоча и подбрасывая в воздух, – и он вскоре забыл, хотя бы на время, о магии, шаманах и бурлении моря.

В сравнении с кулаком Тхетмы, впечатавшим голову Кейла во влажный песок, это воспоминание казалось неуместным. Но оно пришло само собой, как частенько случалось.

Удар лишил его противника равновесия, как и ожидал Кейл по своему опыту борьбы с братьями. Кейл сменил положение ног и дернулся в сторону, чтобы освободить достаточно места и вытащить руку. Он вскинул ее и схватил Тхетму за шею, чтобы отвлечь, и получил еще один тумак – слишком оцепенев от азарта и страха, чтобы точно рассчитать, куда и с какой силой бить.

Сцепившись, они подкатились ближе к воде, безуспешно стремясь добиться преимущества, затем несколько мгновений ползли на коленях среди крабов и коряг и вновь упали на бок. Кейла подмывало укусить Тхетму, оцарапать, тыкнуть в горло – все что угодно, лишь бы победить. Но он вспомнил, зачем дерется, и просто держался. Он бросил попытки врезать и бил коленями или локтями во всё, достаточно близкое и мягкое, чтобы причинить боль.

Потасовка длилась недолго, но утомила обоих мальчиков. Их кожа отяжелела от липкого песка, оставшегося после отлива; они согнулись, положив руки друг другу на плечи, – скорее не ради атаки, а чтоб не упасть. Кейл замахнулся и наполовину шлепнул, наполовину стукнул Тхетму по лицу. Тхетма ударил в ответ. Оба тяжело дышали.

– Тебе хватило?

– А тебе, маленький принц?

– Танай, ка?

На диалекте Шри-Кона это приблизительно значило: «Разве люди не тонут?», как бы говоря: «Все мы в любом случае умрем, так зачем утруждаться?» «Ка» служило вопросом и ответом.

– Ка, Танай.

«Да, – согласился он, – люди тонут».

Мальчики откинулись назад и расслабили руки, стараясь хотя бы выглядеть готовыми к большему.

Кейл рванулся вперед и, обхватив пацана за плечо, развернул его лицом к глазеющей публике.

– Вы оба полное дерьмо!

Солдаты-мальчишки орали и улюлюкали. Они собрались вокруг и хлопали борцов по спинам, когда те проходили мимо: Кейл – с поднятой рукой, опущенной головой и серьезным видом.

«Тебе нужно куда больше практики, принц», «вы оба деретесь, как мои сестры!», «он испортил свою прелестную мордашку!»

Эти выкрики преследовали Кейла до самых казарм – сквозь высокую траву, которая покалывала их обожженные песком колени, вокруг самодельных укрытий, где сотня мальчиков ела холодный рис и бобы, а затем на пути к помойной яме, которую они теперь звали домом.

Кейл рассудил, что одержал успех. После того как его столько дней откровенно избегали, мерили взглядом или шепотом обсуждали в любое время суток, теперь они хотя бы увидят, что кровь у него красная. Его щека c губой начали распухать, но этими ранами он щеголял с гордостью. Пускай он принц, теперь у него по крайней мере будет шанс стать одним из них – просто еще одним мальчишкой с разбитым лицом и окровавленными костяшками, валявшимся в грязи. И возможно, теперь у него был друг.

* * *

Утренние строевые занятия начались до восхода солнца. Да отправят их боги в какой-нибудь мерзкий ад.

Кейлу казалось яснее ясного: человек должен спать, когда темно. Сам он привык просыпаться навстречу ароматам теплого завтрака, надевать удобные шлепанцы и, возможно, «страдать» на уроке языка или истории, которые вели старцы с подслеповатыми глазами.

Здесь же он наслаждался пронзительными воплями офицера-наставника – приземистый и дурно пахнущий, тот костерил Кейла и его товарищей по отделению всеми бранными словами, известными в языках Островов, пока новобранцы не встали с постелей и не собрались в шеренгу на поле для построений – очевидно, сегодня намечалось нечто «особенное».

Кейл облизывал распухшие губы и потирал отекшие глаза, когда офицер наступил ему на ногу. Мужик выпрямился и продолжил орать мальчикам «закалитесь или сдохните», а его потные лицо и шея оказались достаточно близко, чтобы Кейл почувствовал тепло и запах рома. Некоторые юные солдаты наблюдали краем глаза, вероятно гадая, знает ли морсержант, что его пятка топчет сына короля Шри-Кона.

Не такой уж и «один из них», как я думал, решил Кейл. Но вообще-то ему тоже было любопытно – по крайней мере в промежутках между спазмами боли, пронзающей голень.

– О, извините, господин мой, я отдавил пальцы вашему королевскому высочеству?

Верно. И да, подумал он, вполне уверенный, что это неправильный ответ.

– Никак нет, сэр. Вы легкий как перышко.

Морсержант осклабился.

– О, превосходно, благородный господин. – Пятка надавила сильнее. – Не хотел бы я причинять вашей королевской особе неудобства.

Кейл хотел было сказать: «Все в порядке», но упустил шанс, когда мужик заорал, брызжа слюной:

– И если ты еще хоть раз скажешь мне что угодно, кроме «да, сэр», или «нет, сэр», или «спасибо, сэр», или «да, морсержант Квал, сэр», я надеру твою мягкую задницу до крови. Ты меня понял?

Кейл прочистил горло; у него подергивался глаз, боль становилась невыносимой.

– Да, сэр, спасибо, морсержант Квал, сэр.

Расплющивание его ступни прекратилось – после финального тычка, – и мужик долгие секунды сверлил Кейла взглядом, прежде чем зашагать вдоль шеренги.

– Итак, детишки, вот что я думаю о нашем принце – вообразите, что я нахрен думаю о вас! – Он метнулся в сторону, заехав локтем прямо в середину груди другого мальчика, который упал на колени, хватая ртом воздух.

– Встать, мелкий сопливый засранец!

Мелкий сопливый засранец подчинился. Кейл посмотрел на горизонт, вглядываясь и не находя никаких признаков того, что солнце и впрямь намерено взойти. Он вздохнул.

* * *

К завтраку половина подразделения исчезла – провалив первое испытание. Кейл пробрался к Тхетме в душной обеденной палатке и плюхнулся на табурет напротив за их замызганный стол. В палатке не имелось пола – лишь грязный песок вперемешку с мухами и гнилыми объедками, – но Кейл был просто счастлив присесть и искренне рад видеть мальчика.

Как минимум полдюжины из них едва не утонули, извлеченные из воды наставниками, в то время как сержант обзывал их дураками и лгунами. А началось все очень просто, когда в конце построения он спросил парней, умеют ли они плавать.

Когда большинство ответили: «Да, сэр», он сказал «докажите» и отправил их в море с тяжелыми деревянными веслами над головами. Он заставил своих подопечных ступать по воде, держа эти весла на весу, и велел не тонуть. Те, кто не умел плавать или не смог продержаться хотя бы малое количество времени, были забракованы и отправлены в армию.

Наградой для «победителей» стала еда. Кейл доверху наполнил тарелку рисом, кукурузой, колбасой, чем-то вроде бобовой пасты и, наверное, водорослей – по правде говоря, ему было без разницы, – затем уставился на нее и поискал силы, чтоб все это съесть. Теперь, когда он сидел напротив простолюдина, Кейла также осенило, что ему еще не доводилось беседовать с ними наедине, исключая слуг. Он понадеялся, что подслушивал достаточно часто, чтобы справиться.

– Что ж, это было ужасно.

Тхетма промычал, отхлебнув немного воды, и продолжил орудовать ложкой. Прервался он лишь затем, чтобы языком перекатить к щеке непрожеванную еду и пробормотать:

– Мой тебе флотский совет: когда выпадает шанс поесть – ешь.

Кейл, можно сказать, славился своей невосприимчивостью к советам, но этот показался ему здравым.

Они молча ели вместе, и Тхетма, опустошив свою тарелку, издал нечто среднее между вздохом от удовольствия и недомогания. Он обалдело уставился на Кейла.

– Не догадывался, что принцев учат плавать.

Кейл ответил взглядом.

– Так мы удираем от фермеров. После того как трахнули их дочек.

Глаз Тхетмы дернулся. Он поелозил и прочистил горло.

– Это разумно.

– Согласен. У тебя сестры есть?

Губы мальчика скривились.

– Так зачем ты подрался со мной?

О. Ты умней, чем выглядишь.

Кейл хотел сказать: «Я ненавижу одиночество и должен был что-то сделать, чтобы мне оно не грозило». Он предположил, что мог бы сказать: «Потому что твоя загорелая кожа выдает в тебе фермера, а фермеры во флоте – забияки, так что я знал, это будет легко».

– Я знал, что мне придется драться, и решил выбрать чувака моего роста.

Казалось, Тхетма доволен ответом.

– Как вышло, что ты здесь?

– Я четвертый сын. Меня не жалко.

И снова Тхетма выглядел довольным.

– Что ж. Ты отлично впишешься.

Кейл засмеялся, игнорируя боль в плечах и мышцах живота. Дрожащей рукой он поднял в тосте свою грязную деревянную кружку для воды, чувствуя симпатию.

– За то, что нас не жалко.

Тхетма чокнулся с ним.

* * *

Той ночью он лежал в постели в казарме – состоящей, по сути, лишь из коек и глиняных горшков с мочой, – и его мысли метались, несмотря на утомление и неудобную позу. Это было все равно что лежать на полу, только чуть менее грязном. Ноги болели даже в тех местах, которые, по мнению Кейла, болеть не могли, – а еще он до сих пор не привык к вони пота и нечистот, заполнявшей тонкие деревянные стены. Шел тихий дождь, по крыше отдавалось эхо, и Кейл мог поклясться, что наверху бродит гигантская крыса, возможно, застряв там или лакая из лужиц.

Вопрос Тхетмы крутился в его голове: почему ты здесь? Его ответ был не хуже любого другого. «Потому что я все более разочаровывающий сын, и мой отец решил, это должно помочь» казался довольно правдивым – а может, просто «потому что так сказал король величайшего города-государства во всем Пью».

Не то чтобы ему когда-либо прямо говорили, что он не оправдывает ожиданий. Но поскольку он мог по пальцам рук пересчитать количество бесед с отцом, и поскольку братья превосходили его… ну, во всем, это было вполне вероятно. У большинства мужчин на месте его отца имелось бы намного больше детей, чем всего четыре сына. Говорили, у короля Нонг-Минг-Тонга десять жен и наложниц, а детей вдвое больше. Но у отца Кейла осталось лишь две жены и ни одной наложницы – во всяком случае, ни одной с тех пор, как умерла мать Кейла.

Он вспомнил, как верил, что его мать превратилась в рыбу или что солнце каждую ночь купается в море, и злился, что до сих пор чувствует стыд. Так странно: сегодня что-то может быть правдой, а завтра – нелепостью.

Мысль о братьях заставила его улыбнуться. Он скучал по ним, в общем и целом, если не принимать в расчет постоянное соперничество и сравнивание. Он скучал по своей тете, по ее смеху и вниманию. Сильней всего он тосковал по Лани, хотя они больше и не разговаривали толком. Он предположил, что ему просто не хватает ее рядом. Он скучал по тому, как она пахнет и выглядит за трапезой, как она ест, хихикает или беседует сама с собой во время чтения… Блин.

Он глубоко вздохнул и попытался прогнать воспоминания о ней. Взамен, как часто случалось, его мысли обратились к тому самому моменту, когда их отношения изменились – еще одно воспоминание, заставившее вспыхнуть его лицо.

Ему было одиннадцать, и Лани жила с его семьей уже годы – с тех пор, как ее отец заключил торговый договор с династией Алаку. Король Капуле официально прислал ее в качестве «подопечной» – под «защиту» отца Кейла. Но, в сущности, она служила почетной заложницей, присланной в знак доверия – или демонстрации власти. Она была лишь на пару месяцев старше Кейла, и поэтому в детстве они играли вместе, даже брали вместе уроки у одних и тех же наставников.

Не в пример ей, он был ученик ленивый. Кейл ненавидел проводить время в одиночестве, просто читая и зазубривая вещи, которые не особо заботили его, пока весь мир вращался вокруг него. Но в компании с другим это казалось легче. Каким-то образом он мог сосредоточиться, когда был кто-то еще – не собеседник и даже не слушатель, а просто человек рядом, так что Кейл не ощущал себя изолированным и не в своей тарелке. Он приносил свои книги и плюхался на кровать Лани, пока она занималась работой, или делала ожерелья, или играла с его волосами, а их телохранители бросали кости в прихожей.

Это продолжалось годами безо всякого надзора тети Кикай, горничных или наставников, и посему не было странным, что однажды он как ни в чем не бывало вошел к Лани мимо ее безразличных слуг и увидел, как она возится со своими темными длинными локонами перед маленьким зеркалом. Но было странно обнаружить ее оголенной, прикрытой лишь отрезом ткани, лежавшим на коленях.

Она не запаниковала и не завопила. Она лишь положила на грудь одну руку и, нахмурившись, махнула другой, чтобы его прогнать. А он стоял и смотрел.

Солнце лилось из окна, освещая половину ее смуглой фигуры, и она сияла на свету. Никогда раньше Кейл не замечал ее маленькие груди, легкие изгибы ее тела, едва заметные, но теперь отчетливые. Он помнил, как подумал тогда: Она больше не маленькая девочка – и она не моя сестра. Она напоминала модель художника, неподвижно позируя в меркнущем свете дня, и Кейл не сводил с нее глаз.

Она нахмурилась и замахала настойчивее, затем он увидел, как ее лицо краснеет, но все же не двигался. Она произнесла его имя – он бы отдал всё, чтобы точно вспомнить, как она произнесла его имя. Затем она робко подтянула слишком узкую ткань кверху, чтобы прикрыть где-то около половины груди и четверти бедер, вскочила и побежала в маленькую умывальную, выставив перед ним напоказ себя сзади.

Она вернулась одетая, как будто ничего и не случилось. Он уже устроился поудобнее, чтобы попытаться читать, но то и дело поглядывал украдкой, лежа неподвижно как бревно, снова и снова перечитывая одну и ту же страницу и ничего не понимая. Через некоторое время она спросила, что он делает, и он смог выдавить лишь «ничего» обидным тоном, поэтому она ушла. Больше он никогда не читал в ее комнате.

Теперь, вспоминая об этом, он понимал, что Лани пыталась избавить их от неловкости. Она отпустила какую-то шутку о родимом пятне у себя на бедре, спросив Кейла, что он думает о ее волосах и считает ли он, что ей нужно похудеть. Но при каждой ее попытке он краснел или становился косноязычным. Его робость усугубила ее собственную, и вскоре Лани оставила эту затею.

Рассерженный, он вернул себя обратно в реальность. Ты столько раз наказывал себя.

Правда была в том, что он скучал по Лани, и не только последние несколько дней, но и последние пару лет. Прямо сейчас он скучал и по своим слугам, и своей постели, своим наставникам и дворцу. Но также чувствовал себя у них в ловушке. Он чувствовал себя усталым и измотанным – как телом, так и разумом – и одиноким. Он не знал, какого черта делает здесь или делает вообще, и хотел лишь одного – уйти прочь. Уйти от ответственности и соперничества, ожиданий и неудач.

Он хотел бы, чтобы его мать и правда стала рыбой, ибо в этом случае, возможно, удалось бы и ему. Он вздохнул и возненавидел себя за эту мысль. Такие вещи для детей, а я почти мужчина.

Ему захотелось убежать, погрузиться в волны и утонуть. Он встал во мраке, тихо посмотрел на остальных, проверяя, не шевельнется ли кто, затем выскользнул в ночь.

4

Заявляю официально: я стар.

Амит из Нарана вцепился в бамбуковый леер торгового катамарана, бормоча себе под нос на родном языке. Он провел весь день на воде, и его не мутило – но теперь, когда настала ночь и он лишился даже облаков, что успокаивали его нутро и глаза, ощутил, как эта стойкость рушится.

– Как далеко? – перекрикнул он шум волн, как надеялся, на сносном тонгском, не рискуя повернуть голову назад, чтобы взглянуть на медноносого капитана.

Тот не ответил. Он, черт возьми, никогда не отвечает, но неважно, и будь он проклят почем зря.

Амит устал от путешествий и путешественников. Ему хотелось теплую, мягкую постель под крышей дома. Хотелось услышать, увидеть или ощутить женщину, или понаблюдать за играющим ребенком. Хотелось спокойно сидеть и пить вино за растянувшимся на всю ночь ужином из трех блюд. Я усталый, больной старик, и я за тысячу миль от дома.

– Я сказал, прыгни за борт.

Слух Амита был уже не тот, что раньше, но эту фразу он услышал достаточно ясно, вопреки ветру. Мужчины перешли на отвратный моряцкий говор, и одному Богу вестимо, зачем или когда Амит овладел этим языком. Я помню его, но не помню зачем; как странно ведет себя ум.

Сделав глубокий, ровный вдох, он повернулся к членам команды и увидел, что некоторые сгрудились на носу, всячески избегая его взгляда.

– Чудненько. – Амит наполовину отрыгнул это слово и сглотнул что-то еще, окромя слюны. Даже он понимал: они еще не прибыли в главную гавань Шри-Кона, куда эти люди согласились доставить его за щедрую плату. Он представился им слугой и посланником Империи Наран и сказал, что его направили говорить с королем Шри-Кона – и то и другое было в целом правдой.

Несмотря на елейный, южанский вид, капитан показался достойным доверия – хотя бы в той же мере, что и любой моряк, – и в любом случае только такого мог позволить себе Амит со своими беспечными расходами. Но теперь надвигалась непогода, стемнело, и мужик, по-видимому, решил, что лучше просто убить своего пассажира и забрать его королевский «подарок», чем рисковать высадкой.

Амит обдумал несколько вариантов лжи или угроз, чтобы спасти себя. Проще всего было бы сказать: мол, я сообщил ваши имена доверенному человеку на Большой земле, и если я не прибуду, вас объявят пиратами. Хорошая идея. Жаль, что я не подумал о ней раньше и что это неправда.

Впрочем, эти мореходы отчасти поклонялись богам Пью – а значит, отказались от своих имен в надежде проскользнуть по волнам незамеченными Роа, богом моря. Такие люди даже воздерживались давать имя собственным кораблям – суеверие, по мнению большинства других моряков, ужасающе глупое. Амит же просто считал его подозрительно удобным для пиратства.

Капитан поднял руку к своим людям, будто успокаивая их. Изобразив улыбку, он склонил голову в сторону Амита в знак «уважения». Казалось, его гнусавый голос отдается эхом в фальшивом носу.

– Нам обязательно плыть до самой гавани, Аба? Плоского пляжа достаточно, да?

Тонги всегда называли своих старших «Аба», но, исходя от дубленого морского пса вроде этого капитана, обращение лишь напомнило Амиту, какой он старый хрыч.

– Король-Чародей ждет меня вечером, – сказал он и понадеялся, это сошло за их язык, – если позже, то боюсь… начнут искать, понимаешь? Король шибко расстроится.

Пират почтительно кивнул, вроде бы понимая, но его елейная улыбка не коснулась глаз. Он сложил вместе ладони и отвесил поклон от плеч, как монах.

– Почти на месте, Аба.

Амит невесело улыбнулся в ответ и устроился на своем жестком деревянном сиденье, переложив обернутый кожей подарок рядом с собой. Его «сопровождающие» не знали, что это за подарок, но наверняка догадывались, что всё, предназначенное для короля, имеет ценность. И это впрямь было ценностью – по крайней мере, для ученых и государственных деятелей: в кожаной сумке лежала веленевая карта известного мира по наранским расчетам, которую бережно хранила и над которой препиралась элита академии. На карте были изображены все известные расы и короли людей от Северной пустыни до Южного побережья, и даже будучи всего лишь копией, она, вероятно, являлась лучшей в своем роде за всю эпоху. Император предложил ее как подарок, да, но также и как послание. Любому королю, ее держащему, она гласила: «Это мир людей, и границы Нарана охватывают его треть».

– Мне насрать на островного короля.

Последовал диспут на моряцком жаргоне. Похоже, капитан хотел взять Амита в рабство, рассудив, что старый переводчик может оказаться ценным для подходящего торговца, но команда предпочла бы тупо сбросить его в море и плыть домой.

Ни тот ни другой расклад не прельщал Амита. Он подумывал сообщить, кем был на самом деле, но эти молодчики ему вряд ли поверят. А если даже вдруг и поверят, то либо испугаются так, что утопят его вместе с подарком просто чтоб скрыть свою вину, либо окажутся достаточно глупы, чтобы его похитить. Очередная проигрышная стратегия.

Тут он бы с радостью предложил им больше денег – имейся у него хоть сколько-то, но долгое путешествие в одиночку из Нарана вытянуло все до последней монеты. Я старый, упрямый болван, и какого черта ввязываюсь во все это?

Он не мог сдержать улыбку, когда трепет опасности пощекотал его по искривленной спине. Он отлично знал причину. Та же самая, по которой он мальчиком пинал ульи пчел и затевал драки с теми, кто крупней его. Потому что другие думают, будто я не могу или не должен.

И у него по-прежнему был в запасе трюк. Он с трудом опустился больными коленями на угловатую жесткую палубу, изо всех сил усмиряя свое нутро, когда волны раскачивали плавсредство. Сунув руку в один из многочисленных внутренних карманов халата, он достал тонгский амулет перевоплощения – по сути, петлю из бечевки с деревянными крючками и кольцами, вырезанными ножом. Опустив голову, он держал амулет, распевая бессмыслицу на дюжине языков, добавляя имена богов Пью и Тонга и подобный суеверный вздор, театрально жестикулируя и включая команду и корабль в слова божественной заповеди.

С закрытыми глазами он не мог видеть моряков, но ощущал их молчание. Он вообразил, как они таращатся, разинувшие рты и потрясенные, страшась убить святого мужа намного сильнее, чем пристать к берегу в бурном море. Он поцеловал амулет и сделал жест, возможно из местного наранского обряда плодородия, но не суть важно, затем поднял взгляд и воздержался от улыбки, стремясь узреть духовный испуг, который внушил – и уже не в первый раз – непросвещенным людям.

Его сердце взыграло, когда он увидел почти детский стыд в глазах и позах моряков, опустивших лица долу, словно матери поймали их на краже. Вот и правильно, клятые дурни, вы переродитесь в навозных жуков или вроде того, если убьете «жреца».

Затем лодку сильно качнуло, и, хотя Амит удержался, его тут же стошнило.

Ему хватило выдержки лишь на то, чтоб отвратить уста от своих одежд, а затем смотреть, как содержимое желудка раскрашивает полсиденья. Он поднялся и застонал, вытирая рот запястьем, затем оглянулся на команду, чувствуя лишь легкую вину за то, что сблевал в их лодчонке.

Что ж, вы замышляли убить меня, подумал он, затем увидел, что они продолжают пялиться на него. И взгляд у вас какой-то нехороший…

Он проследил за их глазами – и обнаружил кусок древесины, предназначенный для ремонта корабля, в пугающей близости от своей головы. Брус опустился, и Амит успел только выдавить: «Ох». Он увидел, как дернулся медный нос капитана, а следом весь мир погрузился во тьму.

* * *

К

ейл нашел на пляже труп. Во всяком случае, нечто похожее, но яркая луна спряталась за черными ночными облаками. Ощущая какую-то пустоту внутри себя, он хотел просто побыть один, никем не замеченным. Мир, заколдованный шумом волн и ветра, казался бескрайним, стихийным, и Кейл на мгновение замер, не уверенный, что хочет лишиться этого чувства и вляпаться в неприятности.

Затем «труп» застонал. При ближайшем рассмотрении это оказался старик, вероятно иноземец. Одежда на нем была плотной – совсем не похожей на шелк или тонкую ткань, которые носят островитяне, – а его бледная кожа словно отражала тусклый лунный свет. Он выглядел малость грязным и промокшим, но волосы и борода его были подстрижены, а на теле не было ран. Наверняка просто пьяный купец.

– Лоа, – церемонно поздоровался Кейл. Он сдержал вздох и остался на месте, поскольку его всю жизнь учили не доверять, особенно когда чувствуешь себя в относительной безопасности.

Старик поднял голову и моргнул. Он лежал плашмя на животе, и когда Кейл увидел прилипший к его щеке песок и страдальческое выражение на лице, утомление сменилась тревогой.

– Вы в порядке? – Он опустился на колени, чтобы помочь мужчине сесть.

Иноземец пробормотал непонятные Кейлу слова. Он приложил свою ладонь к макушке, и Кейл увидел кровь. Они вместе обследовали рану: старик пальцами, юноша глазами.

– Я в порядке, – сказал незнакомец, теперь на языке Пью с акцентом, совсем не похожим на выговор дипломатов и торговцев, которых доводилось слышать Кейлу. Он не с Островов и не с побережья материка – во всяком случае, ниоткуда поблизости. Затем он криво ухмыльнулся, и его глаза сверкнули. – Все еще жив.

Кейл моргнул, затем осклабился в ответ.

– Все еще жив. – Он помог мужчине встать, и они покачнулись, но устояли на ногах. Кейл промолчал и дал старшему по возрасту сориентироваться, отпустив его предплечье, лишь когда тот вроде бы обрел устойчивость.

Оглядывая пляж, купец внезапно дернулся. Он закрыл глаза и пробормотал короткое, резкое ругательство, затем выпрямился.

– Я именуюсь Амит. – Он диковинно поклонился в пояс.

Кейл попытался ответить тем же, хотя его земляки, в отличие от иноземца, скорее «горбились», чем кланялись, и ему стало слегка неловко. Он представился как просто Кейл, опустив свой титул принца.

– Очень рад с тобой познакомиться, – сказал Амит. – Ты первый, э-э, островитянин, которого мне очень посчастливилось увидеть.

– О? – Кейл улыбнулся, впечатленный ясной и правильной речью мужчины – тем более такого, который только что выглядел не особо живым.

– У меня возникла небольшая… проблема. Люди, с которыми я плыл, они… бросили меня на этом пляже и забрали все мои… вещи.

Кейл кивнул, не удивившись. Ограбление иноземцев и купцов расценивалось на Островах как ремесло – во всяком случае, так было раньше. Теперь король Фарахи называл таких пиратами и преступниками и отлавливал их, как собак, но многих это не останавливало за неимением лучшего выбора.

– Думаю, я разведу костер и… переночую здесь. – Старик жестом указал на пляж. – Вместо того чтобы… бродить в темноте, будоража людей. И, ах, я не уверен, где я.

Для того, кто был избит, ограблен и брошен на берегу, подумал Кейл, этот морщинистый иноземец вежлив и спокоен.

– Вы неподалеку от Шри-Кона – в часе ходьбы от городских стен, в военном округе. Но боюсь, если вы разведете здесь костер и ляжете спать, то скоро вас унесет в море. – Он в подражание Тейну показал руками нарастающий прилив, лишь слегка обеспокоенный, что его слова и произношение выдадут в нем принца.

Амит посмотрел в сторону воды.

– Итак, я идиот. – Кейл подавил смех. – Ну, если тебе известны… места для ночлега. Понимаешь? Я был бы признателен. Однако, – старик похлопал свои карманы и скривился, – у меня нет денег.

– У вас здесь есть друзья? Вы торговец?

Амит с прищуром отвел взгляд.

– Нет, я… нет. Э-э, я… ученый. Философ.

О, ни хрена себе, подумал Кейл.

– Вы священник?

Старик вздрогнул, как будто его ударили.

– Нет, ни в коем случае.

Кейл поднял брови, не особо придавая этому значения. Однако он получил свою долю религиозного обучения, и священники всегда надоедали ему до зевоты. А иноземные священники были хуже всех.

– Если ты спросишь у священника: «Что такое солнце?» – сказал Амит с интонацией и ритмом почти как у актера в пьесах-себу, – он может ответить: «Это Бог, сияющий в небесах». Но если ты спросишь у философа, он скорее всего ответит: «Я понятия не имею».

Кейл выслушал это и снова улыбнулся. Какой странный, любопытный человек, подумал он.

– Очень хорошо, философ Амит. Что вас привело сюда?

«Ученый» воззрился на него, затем пожал слабыми, округлыми плечами, как бы говоря «а что такого?»

Он сделал долгий вдох и объяснил, что был прислан императором Нарана говорить или на худой конец слушать от его имени – что он прибыл как посланник мира, или дипломат, или какой-то другой придворный чиновник.

Кейл внял этому и ничего не сказал, проклиная свою удачу, не уверенный, следует ли теперь объявить, кто он такой, да и важно ли это вообще. Амит рассеянно прочистил горло, как делают старики.

– Я полагаю, ты мог бы подсказать мне, где находится дворец?

Кейл сохранял нейтральное выражение лица, но издал мысленный стон, чувствуя, что битва с вежливостью уже проиграна.

– Да, конечно – я могу вас отвести.

Амит едва не рухнул от облегчения.

– О, спасибо, мальчик мой, поистине я тебе должен… то бишь, я у тебя в долгу. – Он закрыл глаза и поднес руку к голове. – Уж больно длинный был денек.

Кейл кивнул и повел его с пляжа, отряхивая песок с долгополой, толстой и непрактичной ткани, закрывавшей старика от шеи до лодыжек, и сочтя за благо, что прибыл тот не под палящим солнцем. Втайне он проклинал хорошие манеры и все жесты милосердия и надеялся, что никто во дворце не увидит его.

* * *

Пока они шли, стало ясно, что Амит ничего не видит. Кейл взял его под руку после того, как тот споткнулся о первое углубление на дорожке из плоских камней.

– Спасибо, да, спасибо. Боюсь, мои глаза не столь зорки в темноте, как раньше.

– Мне нетрудно, – сказал Кейл, и они продолжили путь в неловкой тишине. Казалось, Амиту неудобно принимать помощь. – Почему бы вам не рассказать мне о Наране? Я знаю только, что он далеко, и больше ничего.

Старик оживился, и Кейл подумал, что сделал правильный выбор.

– Ах, любознательный ум. Это хорошо! Ну, что мне тебе сказать? Мой дом – на равнине. Ты знаешь это слово? Огромные поля во всех направлениях. И никакой воды на много дней пути, представь себе, не считая нескольких жалких колодцев и ручьев.

Кейл улыбнулся, не особенно заинтересовавшись, но чувствуя растущую непринужденность Амита.

– Мой народ в основном фермеры. Хотя есть и обширные шахты, где работают тысячи людей.

Это знак для меня.

– Какие культуры выращиваете?

– О, рис и пшеницу. Много вещей, много злаков. Тебя интересует земледелие?

Кейл улыбнулся и пожал плечами.

– Ха, я так и думал, что нет. Девочки и воинская служба, да?

Вопреки себе – и к своему великому раздражению – Кейл вспыхнул.

Он понадеялся, старик это не видит.

– Ну, в Наране много красивых женщин. Любого цвета, облика и, ах, темперамента. – Он подмигнул, еще больше усугубив смущение Кейла.

Давайте сменим тему.

– И солдат?

– Ах да, много солдат. Чем крупней империя, тем крупней ее армия.

– И насколько Наран большой?

– О, нынче весьма, весьма большой. Расширялся с тех пор, как я был ребенком.

– В сторону моря?

Кейл приподнял бровь, и у Амита появился намек на улыбку.

– Почти во всех направлениях.

Кейл подумал, что притворная тревога была бы забавной, но его на самом деле не волновал ни Наран, ни кто-либо еще. Пью обладало самым крупным и боеспособным флотом в мире, и попытаться атаковать его можно было лишь вдоль побережья, которое контролировали многочисленные союзники отца Кейла, через море, названное в честь его предков, наперекор народу, который знал свои острова и погоду лучше всех и намеренно не составлял карт.

Некоторое время они шли молча, но Кейл все еще улавливал недовольство старика оттого, что ему нужна помощь, и, возможно, его досаду из-за сумрака.

– Этот ваш император – какой он?

– О, впечатляющий человек. Сильный и мудрый.

Что это был за взгляд? – полюбопытствовал Кейл. Он выдержал многозначительную паузу.

– Правда?

Амит громко рассмеялся, и, вопреки последовавшему за этим кашлю, звук был искренним и приятным.

– Да, правда! О, пожалуй, слишком уж любит свой собственный миф. Воображает себя сыном бога, видишь ли.

Боги, чьи дети – люди? Вздор.

– Повезло ему.

– Ха. Ну да. Его отца нету в живых, чтоб возразить. Ну да ладно. На твоих островах нет почитателей Ру?

Кейл, не совсем уверенный, покачал головой, заметив, что Амит говорит более быстро и плавно с каждой новой фразой. Они продолжали идти, и пожилой мужчина все так же спотыкался на дороге, хотя она была хорошо вымощенной и в основном ровной. Вскоре они услышали рев потока.

– Это Куби, – сказал Кейл, чувствуя заинтересованность. – Главная река, протекающая через большую часть острова.

– Что это за шум? Водопад?

– Ну, это… вы увидите. Мы будем пересекать мост.

Они двинулись вперед, и в свете факелов показалось ступенчатое каменное сооружение, называемое водосливом, встроенное в реку.

– Выглядит как плотина, только через нее течет вода!

– Да, оно… управляет водой, полагаю. – Наморщив лоб, Кейл порылся в своей памяти. Чертовски скучные гувернеры и их чертовски скучные уроки. – Вроде как измеряет ее силу. И тем самым, э-э, помогает предотвратить наводнения и сохраняет воду на засушливый сезон. По-моему.

Амит выглядел явно восторженным, всматриваясь во тьму.

– Люди называют их «ступени утопающих». Дети погибли здесь, когда купались. Эта штука засасывает вниз, понимаешь?

Нараниец обшаривал глазами реку, по большей части тщетно, его лицо посерьезнело.

– Как ужасно.

Кейл пожал плечами.

– Боги, да? – Иноземец моргнул, выглядя сконфуженным. Кейл осмотрелся по сторонам, полагая, что его точка зрения очевидна. – Они губители. Детоубийцы.

Он сказал это беззлобно, зная, как и любой островитянин, что большинство небесных и водных богов – злые, ленивые человеконенавистники и что это просто в порядке вещей.

Амит, однако, казался удивленным, прочистив горло и не сумев подавить веселую ухмылку.

Что за необыкновенный старик.

* * *

Он окружает весь город?

В поле зрения появились внешний ров и городские стены Шри-Кона, и Амит присвистнул, выпучив глаза.

– Да, в основном.

– Я… считал, что Пью не вело никаких войн… уже очень долгое время.

Кейл пожал плечами, полагая, что так и есть. Он никогда не видел войну и не встречал никого, кто знал бы ее, кроме иноземцев.

– Может, это потому, что мы строим большие стены.

Амит улыбнулся.

– Итак, я рассказал тебе про Наран. Что можешь поведать мне ты о своем короле?

Теперь осторожнее, подумал Кейл, я всего лишь паренек-островитянин, мало в чем сведущий.

– Ну, а что вы уже знаете?

Старик перевел дух.

– Я знаю, что родители и большая часть его семьи умерли от болезни и он правит с тех пор, как был ребенком. Я знаю, что у него две жены, одна сестра и четверо сыновей и что он подавил как минимум одно небольшое восстание. Я знаю, что он выступает за торговлю, мир и порядок.

Вы пропустили фразу «чародей, истребляющий родню», подумал Кейл.

– Вы много чего знаете. Какие у него дела с Нараном?

Старик пожал плечами, но Кейл почувствовал обман.

– Нам можно многое приобрести друг у друга. Нарану есть что ему предложить.

– Ммм. – Разум Кейла инстинктивно накрыло скукой. Теперь он говорит прям как все другие иноземные послы, которым что-то нужно.

– Кажется, ты сомневаешься.

Кейл помедлил, но решил помочь.

– Никогда не говорите островитянину, что вам «есть что предложить». Он подумает, вы мошенник и лжец.

Амит широко улыбнулся в ответ, и наконец они прошли в уютном молчании через главные ворота на ряд пустых улиц. Кейл заметил, как пожилой ученый щурится, жадно пытаясь разглядеть открывшуюся перед ним картину.

– Обожженный кирпич и песчаник, – объяснил Кейл.

– Ах, спасибо. Что это за маленькие штуковины торчат из крыш?

Кейлу пришлось взглянуть самому, но он сразу догадался.

– А-а. Указатели – для бога неба, Ранги. Так люди просят пощадить их, если он рассердится или если Матэа нагрянет.

Амит поднял бровь.

– Бог ветра и штормов. Он ненавидит других богов, и человека тоже.

Старик улыбнулся, будто его это позабавило, хотя Кейлу померещилась и снисходительность.

– И ты веришь в такие вещи?

Он пожал плечами, думая: «Да, и совсем нет».

– Когда попадаю в шторм.

Амит все с той же улыбкой кивнул, с каждой минутой все сильнее опираясь на него для поддержки.

– Мы почти на месте, – сказал ему Кейл. – Дворец примерно в центре города, но с этой стороны он немного ближе.

Иноземец кивнул, но теперь глядел пристально лишь на дорогу, пытаясь удержаться на ногах. Они с Кейлом прошли мимо нескольких бездомных, чьи лица скрывались под широкополыми шляпами, так что были видны только протянутые руки: они просили подаяния даже во сне.

Крайняя нищета была редкостью на Островах, но даже в богатых городах имелись несчастные калеки, наркоманы и другие маргиналы с разрушенными жизнями. Амит, заметив нищих, вздрогнул.

– Это, э-э, безопасно? Ходить по городу ночью? Надеюсь, я не подверг нас никакой опасности.

Кейл помотал головой.

– Попадаются насильники и воры, но, думаю, нам не нужно бояться ни тех ни других. – В основном это было правдой, но иноземцы, даже без гроша в кармане, являлись мишенью, так что Кейл не сбавлял шага. Он был не уверен, следует ли ему отвлечь старика новыми расспросами либо просто оставить его в покое, и хоть в бледном свете было видно плохо, лицо Амита казалось немного белее, чем раньше. Кейл ссутулился и попытался перенести больше веса на плечо.

Они брели дальше, миновав главный храм Алхуны, даже не заметив его, хотя днем это массивное здание с позолоченной крышей и статуями – дань богатству города – сияло бы на солнце.

Кейлу вспомнились занятия по религии в детстве. Большей частью он помнил, как рисовал каракули, пока голоса учителей снова и снова окликали его имя. Тетя отругала его – придя в ярость, когда монахи обратились к ней с искренним беспокойством, что у Кейла слабый слух. Она вежливо сказала, что слух у него в порядке, большое спасибо, и попросила докладывать ей в будущем, если возникнут проблемы. Но Кейл видел, как она смеялась, когда рассказала об этом его няне.

Гнев и смех, вместе взятые, – вот она, моя тетя Кикай.

Она совсем не походила на его отца – словно буря над спокойным и пугающим морем. Кейл часто гадал, отчего братья и сестры бывают настолько разными. А возможно, как раз потому, что младшие приходят на выручку и восполняют пробелы, оставленные старшими вкупе с родителями. Какие пробелы заполняю я для моих братьев?

За храмовым кварталом и очередным ярусом торговых лавок нависала гигантская ограда дворцовых стен. Ночью возле ворот всегда висели большие зажженные фонари, и, невзирая на усталость, Амит, видимо, заметил лежащие сразу за вратами зелено-голубые ступни, словно отрубленные от морского гиганта из камня. В своем изнеможении он изобразил то, что больше всего напоминало вопрос: хмыкнул и пожал плечами в их сторону.

– Ноги Странника, – пояснил Кейл. – Просветленного и первого короля Пью, который прибыл на эти Острова с Западного океана давным-давно. – Он тронул предплечье Амита. – Они должны напоминать нам, что все люди когда-то пришли откуда-то еще. Не волнуйтесь, мы дружелюбный народ. – Он опустил старика на землю, прислонив его спиной к воротам. Амит слабо запротестовал, обещая, что наверняка уже больше не встанет, но тотчас уступил, потянувшись только, чтобы взять Кейла за руку.

– Мальчик мой, прости. Я о тебе ничего не знаю. Хотелось бы тебя вознаградить – имеешь ли ты родовое имя или дом, чтобы я мог тебя найти, когда отдохну?

Кейл крепко сжал и похлопал его руку.

– Не нужно, дедуля. А теперь дай я поговорю с этими людьми.

Похоже, ночью у ворот дежурили всего два стража. Эти двое были молоды – оттого им, вероятно, и повезло стоять здесь в такой глухой час. Кейл знал их в лицо, но не по именам. Он подошел и прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу, как любой ребенок церемонно приветствовал бы старших незнакомцев.

– Лоа, – сказал он. – Я привел старика. Иноземца. Он устал, избит и, возможно, болен. Но утром у него дела во дворце, и ему нужно место для ночлега. Пожалуйста, помогите ему.

Стражники оглядели Кейла и необычно одетого мужчину позади него, затем взглянули друг на друга.

– Извини, мальчик, но тебе придется его увести. Дворец – не место для бродяг и хворых.

Кейл уставился на них и застыл в замешательстве. Затем вспомнил про свои шорты новобранца флота, голую грудь и лицо в синяках и понял: его не узнали. Он раздумывал не слишком долго.

– Я – Ратама. Кейл. Алаку. – Он старательно выпрямился во весь рост и понизил голос – чтобы звучать как его отец.

Он шагнул вперед, и потрясенные парни сжали свои копья, широко раскрыв глаза.

– Вы возьмете этого человека и разместите в одной из гостевых комнат дворца. Затем вы пойдете на кухни, где возьмете для него еду и воду. Вы разбудите врачевателя. Приготовите ванну. И искупаете гостя, если он потребует.

На лицах парней вспыхивало то смущение, то страх.

– Наш принц! Мы не узнали вас, пожалуйста, простите…

– Где ваше сострадание? Вы стоите в пяти шагах от Просветленного. – Он указал на каменные ступни и осознал, что именно поэтому так рассердился. – Вы отказываете усталому старику? Гостю, страннику, что просит вас о помощи?

Говоривший стражник замотал головой и пожал плечами, его лицо зарделось.

– Добро пожаловать во дворец величайшего короля Пью, а теперь проваливай, да?

Оба мужчины бросились вперед, чтобы забрать Амита, застонавшего, когда они подняли его.

Жар схлынул с тела юноши, и Кейл задался вопросом, как много услышал Амит, но решил, что это не имело значения. Он был не в том состоянии, чтоб задавать вопросы. Кейл позволил стражам увести его в одну из многочисленных комнат для гостей, не попрощавшись. Он колебался, остаться ли на ночь в своей комнате или вернуться в казарму. Но уже нет, не теперь. Как ни крути, у него было предчувствие, что утро обещает быть волнительным.

5

Опасаясь, что мать не проснется, Рока провел большую часть ночи, наблюдая за ней. Матрона вождя приняла их с деревянным выражением лица, и они разделили мягкие меха, на которых обычно спали девочки, в комнате площадью с дом Бэйлы. Дочери Каро принесли завтрак – горячий гороховый суп и черствый хлеб – оказавшийся невкусным в сравнении со стряпней Бэйлы, но Рока все равно всегда считал, что знаток из него так себе. Он не стал утруждать себя попытками определить вид мяса.

Глаза Бэйлы открылись, когда он попытался накормить ее.

– Ешь, мама, день будет долгим.

Она улыбнулась и прихлебнула с ложки.

– Боюсь, слишком долгим. – Она с трудом приподнялась на локтях. – Кунла боится того, что произойдет на суде. Она попытается заткнуть нам рты. И если она обвинит нас и никто не выскажется против, нас признают виновными.

Конкретные нормы права не были записаны в Книге Гальдры, и поэтому Рока их не знал. Но если его мать сказала, что это работает таким образом, значит, так оно и должно быть.

– Я пойду один, мама, ты слишком больна.

Ее улыбка получилась слабой, искаженной.

– Мой храбрый мальчик. Ты не знаешь пути, а говорить должна я. Убедить судей трудно, и что бы ты ни сказал, этого будет недостаточно.

– Я найду ее. Долину рядом с вулканом и рекой. Каждый герой книги произносил там речь, которая длилась вечно. Я найду это место. Я знаю путь.

Бэйле удалось улыбнуться чуть шире.

– Я все равно понадоблюсь тебе на кругу, но мы должны избегать дорог. Если Кунла и ее убийцы найдут нас, она нас прикончит. Поверь мне.

Он вызвал в памяти образ Кунлы, когда та смотрела на него, как мясник на тушу. О да, подумал он, я в это верю.

– Быть может, вождь Каро сумеет помочь.

Она отвела взгляд, затем улеглась обратно на меха.

– Да. Может быть.

Рока услышал их через стену какое-то время спустя. Они закрыли дверь, но мальчик прислонил ухо к древесине и смог различить низкий голос вождя.

– …прости. Мне велено оставаться тут… Не знаю, кто идет с ней – мужчины из другого города, полагаю, э-э… лишенные вождя.

– …забрать мою семью, Бэйла. Не могу ничё сделать.

– …щедро… слишком щедро. Я не могу. И как ни крути, детей теряю.

Они ненадолго затихли.

– …прошу, нет, прошу. Я маленький человек с маленькими амбициями… Никогда не смогу… не Вишан. Боги, женщина, разве те мало участи Бранда? Хошь погубить и меня?

Дверь открылась, и Бэйла с вновь осунувшимся, бледным лицом вошла обратно в комнату.

– Мы идем одни, Рока. Собирайся.

Перед уходом с ними встретилась у двери матрона Каро. Она дала им столько воды, сколько они рискнули унести, немного сушеного мяса и два толстых одеяла. Она тихо поговорила с Бэйлой, которая прошептала в ответ и обняла ее.

Они покинули дом на рассвете и проследовали по дороге к окраине деревни. Затем свернули и пошли по краю холодной обширной степи, все еще омраченной затянувшейся ночью.

Любопытство Роки оказалось слишком велико.

– Мама… почему жена вождя нам помогла? Что она тебе сказала?

Бэйла ответила не сразу. А когда ответила, ее слова прозвучали осторожно, как будто ей не хотелось говорить:

– Ее имя Бетха. – После паузы: – Она намекнула, что может оставить Каро, чтобы я могла притязать на него.

Какое-то мгновенье Рока слышал только ветер и хруст снега под своей обувью. Полная бессмыслица.

Мать вздохнула.

– Она следует старым богам и старым путям. Возможно, я ей и не нравлюсь, но она верит, что однажды женщина-Вишан, с подходящим мужчиной, родит божественных детей. Она верит, что эти дети устроят освобождение Носса из горы – конец этого мира и начало нового.

Рока знал это, как знал все легенды и пророчества. Иногда он думал, что мать верит в его «божественность», хотя и не говорит об этом. Обычно ему было все равно, потому что это не имело большого значения. Но теперь она отвергла предложение о спасении. Ее верования одурачили ее.

– Но… почему, почему ты не согласилась? – Он провел рукой по своим длинным сальным волосам. – Это был выход для тебя!

Его мать остановилась.

– Потому что я не важна, Рока. Потому что… потому что я уже родила такое дитя, разве ты не видишь? И я должна обеспечить его защитой.

Рока сглотнул и закрыл глаза. Наконец-то она сказала это вслух. Он всегда стремился верить так, как верила она, или хотя бы уважать ее веру. Но подобное было уже чересчур.

– Это всего лишь дурацкая книга! – Его грудь вздымалась. – Я просто безобразен, мама, – в этом нет ни причины, ни смысла, ни правды. Я не сумел бы покончить с миром, даже если б хотел, а я не хочу. Неужели ты не понимаешь, как это глупо звучит? Я этого не стою, мама!

Ее глаза тотчас увлажнились.

– О, мой сынок. Ты не безобразен. Ты прекрасен… ты гений… разве не видишь?

Он не мог это слушать, не сейчас – когда она только что лишила себя единственного шанса на лучшую жизнь без него.

– Прекрати это. Просто прекрати. Я родился у тебя один. Я приношу несчастье и, возможно, проклят, Бэйла. Это видят все, кроме тебя. – Он тоже почувствовал слезы в глазах. – Разве ты не видишь, что я сгубил твою жизнь? Черт возьми, ты этого не видишь?

Она упала на колени и взяла его руку, прежде чем он успел вырваться.

– Нет, сын мой, дар мой. Не говори таких вещей. Послушай меня.

– Нет, мне это надоело, я не хочу…

– Ты меня выслушаешь.

Он попытался не быть таким слабым и сдержать немужественный всхлип, сотрясший его тело.

– Я очень больна, – сказала она, но это не помогло. – Забудь, во что я верю, или богов, или что думают люди. Ты всего лишь мальчик, посему еще не можешь видеть, но ты хороший, ты особенный и мудрый. Но этот мир темен, холоден и жесток, Рока. Он съедает слабость и выплевывает ее, – она сжала его ладонь. – Ты должен взять этого хорошего мальчика и поместить его здесь. – Она приложила пальцы к его груди.

– Спрячь его так глубоко, сынок, что найти его сможем лишь мы с тобой, в потайное местечко. Спрячь его там, пока не станет безопасно вернуться. – Она сглотнула, взяла Року за бугристый подбородок и держала с такой силой, что стало больно. – А потом схвати этот мир за горло и удуши его. Это все, что подразумевают легенды. Помни богов и истории. Помни все, чему я тебя обучила. Мне следовало бы научить тебя большему, и прости, что я сделала недостаточно. Однажды ты сможешь воспользоваться этим, – она дотронулась до его головы, – и разрушить это место, если захочешь, или отстроить заново. Ты сможешь отыскать Носса, Рока, или края мира. Сможешь всё изменить. Всё что угодно. Сможешь написать собственную историю и быть свободным. И ни эти подлые мужчины, ни эти перепуганные женщины не смогут остановить тебя, твой разум и твоих старых богов. Ты понимаешь?

Он не понимал, никоим образом. Но смотрел, как его слезы скатываются ей на руку, и просто молча кивнул. Она потянула Року вниз, и он стиснул ее в объятиях, и они оставались в таком положении какое-то время, пока он водил ладонями по ее золотистым волосам и раскачивался из стороны в сторону. Он поцеловал ее в макушку и сказал, что любит ее, и подумал: а вдруг каким-то образом у них все еще может получиться? Они попадут в долину закона. Бэйла выздоровеет и устрашит Кунлу своими словами, а присяжные услышат правду и защитят их…

– С нами все будет хорошо, мама. Я не дам тебя в обиду. Ты сделала достаточно, более чем достаточно, и теперь мой черед.

Она молчала, и это показалось ему странным.

– Мама? – Он ослабил хватку.

Ее руки обмякли, а он даже и не заметил. Когда он отпустил ее, она задрожала, будто от холода.

– Перестань. Мама? Мама, проснись!

Придерживая ее, он увидел, что глаза ее закатились, рот раскрыт и слюна пенится, как у бешеной собаки.

– Нет, нет, пожалуйста, нет. Бэйла! Прекрати это! Не сейчас! Не сейчас!

Она еще раз дернулась и замерла, затем простонала, и с ее губ потекла слюна. Рока уловил неприятный запах и понял, что ее кишечник опорожнился. Она едва дышала. Не сводя глаз, он поднял мать, плача, как маленький мальчик, целуя ее лицо и пытаясь заставить ее вновь сосредоточить взгляд.

– Нет, нет, нет. – Он баюкал ее, силясь поднять на ноги, но она обвисла в его руках.

Он сдался, сел на траву и положил голову Бэйлы к себе на колени, гладя ее золотистые волосы и глядя на облака.

Я убил ее, осознал он. Я слишком боялся уйти, и наконец мое проклятие убило ее.

Если он уйдет снова, она, несомненно, со временем оправится. Но ему не хватало сил отнести ее в долину – или даже обратно в деревню. Если же он останется, от его проклятия ей может сделаться еще хуже, а Рока не сумеет долго сохранять жизнь им обоим под открытым небом. Я мог бы сбегать и привести Каро, подумал он, и тот мог бы снова помочь ей.

Но в таком случае он ни за что не попадет в долину вовремя. Они с Бэйлой станут изгоями, и ее последние дни перед тем, как жрицы найдут и убьют ее, будут потрачены на сожаления о неудаче, о том, что ее «особенный» сын не оправдал доверия.

Рока знал: она предпочла бы умереть в степях. Вмерзнуть в холодную землю, чтобы вороны и волки обглодали ее труп.

Ему удалось сдержать позыв ко рвоте.

– Я поистине демон. Это моя вина.

Он никогда не верил в чушь о заколдованных лесах, богах или пророчествах, но вот он здесь, иной и одинокий, а его святая мать, которую следовало бы чтить, вместо этого умирает в каком-то поле, неоплаканная и забытая всеми, кроме него. Кого еще можно винить?

Кожа Бэйлы стала бледной и липкой, белки глаз виднелись сквозь щелочки век. Я не могу просто бросить ее. Он знал, что ей хотелось быть сожженной, вернуться в пепел – из которого, как она верила, произошли люди. Но у Роки не было ни деревьев на топливо, ни времени.

Я не важна, услышал он ее поучение, но если умрешь ты, значит, все мои жертвы были напрасны. Ты должен попасть в долину закона.

– Я не могу. – Он закрыл глаза. – Не могу просто бросить тебя здесь.

Ты должен, сын мой. Оставь ребячество в прошлом. Это слабость, а ты никогда больше не должен быть слабым.

Он кивнул, достал свой нож и погладил ее волосы.

– Мне жаль. Мне жаль, мама, мне так жаль.

Он не мог знать, страдает ли она. Он поднес лезвие к ее волосам и отрезал идеальные, золотисто-каштановые локоны длиной в ладонь и, положив прядь в карман куртки, взглянул на небо. Он увидел зимних птиц – возможно, зябликов, пересекающих равнину в поисках лучшей земли. Даже белые облака дружно удалились, пренебрегая им, как и в тот раз, когда мамаши в Хальброне пытались забрать его руки. Мир такой большой, ужасающий и необъяснимый, а я всего лишь одинокий маленький мальчик.

Он заморозил слова Бэйлы в своем сознании, как молитву. Единственная вера, которая ему когда-либо понадобится.

Спрячь этого милого мальчика так глубоко, сынок, что найти его сможем лишь мы с тобой, в потайное местечко.

Рока поискал такое место в своем сознании – место, где он будет хранить свое детство, свою мать и ее ложь-из-любви. Я и есть всё, о чем говорят истории. Я убил своим проклятием добрейшую, самую красивую женщину в мире, и меня будут вечно сжигать в недрах горы.

Это всё, чем он теперь станет, – всё, чем он когда-либо сможет быть, кроме как в этом местечке: неприкосновенном, безопасном и принадлежащем ей.

Меня создали боги моей матери – либо никто. Он хотел рассмеяться, но всхлипнул. Божественные дети. Война богов. Конец мира. Да будет так, он поверит.

– Осторожней с пророчествами, – прошептал он, вытирая щеки.

Он потратит жизнь, которая дана ему, на поиски этих богов, если они существуют, и плюнет в их лица. А если они слишком испугаются и никогда не покажут себя, он будет съедать по ночам их гребаных детей.

Я стану частью твоей книги, мама, но не как Эгиль, Хаки или Рупа. Я стану Омикой, великаном. Я стану монстром, который пугает маленьких девчонок. Вот что я такое. Я голыми руками залью кровью целый мир, и, когда они все поочередно будут мертвы – законотворцы, жрицы и все их слуги, – тогда я отправлюсь в посмертие и найду тебя и сделаю их королевой.

Он снова поклялся в этом вслух, Эдде, а затем, в третий и последний раз, Носсу. Он поклялся, не сводя глаз с горизонта, и по его ладоням разлилось тепло, когда он вытащил нож. Он поклялся кровью своей матери.

* * *

Но он чуть не умер на полпути к Алверелю. Он грезил наяву, переходя через небольшую замерзшую речку, и потерял равновесие, так удивившись, что едва сдержал падение и сильно ударился плечом о большой замшелый камень. Тот оцарапал его голову сбоку и сказал: «Парой дюймов выше, и я б раскроил тебе череп, тупица». Чувства Роки обострились, и сердце бешено застучало в груди. Он боялся не смерти, а неудачи.

Рока сел прямо и пошевелил пальцами ног. Он почувствовал что-то неладное с ними, но не имел ни времени, ни желания снять ботинок и взглянуть. Он подозревал обморожение из-за пребывания в колодках. Отсутствие резкой боли – дурной знак, и у него как будто нарушилось равновесие, но это неважно.

Он взял прореху размером с Бэйлу в мире, что угрожал его поглотить, и спрятал ее в свое потайное местечко. Труп в поле больше не был ею. Бэйла теперь жила в раю, ожидая сына. Или же она просто хладная мертвая плоть на земле, корм для животных, мух и червей.

Взяв с ее тела лишь прядь волос и Книгу Гальдры, он ушел прочь, устремив глаза на Северо-Запад и горные вершины. Герои легенд всегда путешествовали туда с лошадьми или собаками, но у Роки не имелось ни тех ни других.

На фоне нескончаемой ярко-белой равнины горная цепь в течение большей части дня казалась иллюзией, совсем не приближаясь, не меняясь, нависая над плоской местностью, словно в каком-то бессмертном осуждении. Року не окружало ничего, кроме торчащей из снега травы – и ветра. Пронизывающего, ледяного ветра, хотя сезон и завершался. Более резкие порывы ослабляли волю Роки и вынуждали гадать, а есть ли вообще в этом странствии смысл – мать сказала, они не станут слушать, только не его.

Книга Гальдры гласила, что Истцу должно быть по меньшей мере шестнадцать. Но Каро думал, я выгляжу старше моих лет; возможно, это упростит дело. И он слышал, что говорила его мать – убийство, яд; земли отныне принадлежат Кунле. Последствия будут уликой, хотя он и знал, что ее на самом деле убило его проклятие, а не какая-то отрава. Кунла, со своей стороны, обвинит Року в умысле и покушении на убийство, и если его признают виновным, он станет внезаконником – за пределами цивилизации, как животное.

Вхождение в любой город или дом станет преступлением, караемым смертью. Землю его матери отнимут, и никакое действие против него не будет считаться незаконным. Это может продлиться год, вероятно больше, и Кунла придет за ним, в этом он был уверен. Скорее всего, ему не выжить. Нет, я должен хотя бы попытаться избежать такого приговора.

Сейчас ему требовалось время, чтобы исполнить свое предназначение. Ему требовалось время, чтобы вырасти, научиться сражаться и узнать больше о мире, поскольку знал он крайне мало – за исключением того, что сказано в его книге и что поведала ему мать. Авось мамины родичи помогут мне. Или, может, один из других тридцати пяти вождей.

Он знал слова и растения и был готов работать так же усердно, как и любой из ныне живущих людей, дабы заслужить свое место. Наверняка лишь менее влиятельный вождь согласится принять его, но и это сойдет. Однажды он сумеет заработать меч и жить в компании воинов, пока не придет нужное время. Это было маловероятно, однако возможно – если только он не будет вне закона.

Весь день Рока переставлял ноги, упрямо идя вперед по бесконечной равнине. Он все еще различал дорогу в свете тонкого месяца, но с наступлением холодной темноты он испугался, что замерзнет, если не разведет костер. В котомке у него имелось огниво. Рока нашел замерзшее болотце с достаточным количеством сухостоя, чтобы поддерживать огонь всю ночь, легко порубил деревья своим топориком, и спустя несколько минут измельченный хворост ярко горел. Рока выпил из фляги, поел соленой вяленой баранины и расстелил небольшую медвежью шкуру, но сон все не шел. Мальчик сидел, уставившись в огонь.

Спрячь его так глубоко, сынок, что найти его сможем лишь мы с тобой, в потайное местечко.

Улыбнувшись, он вообразил маленькую поляну в бесконечном лесу. Он назвал ее своей Рощей. Воздух там всегда теплый, решил он, и ему не грозят никакие опасности, потому что он будет один. Конечно, я один, подумал он, Роща слишком мала и бесплодна.

Едва он представил себе эту местность, ее, как и всякий вымысел, оказалось до странного трудно изменить – и невозможно забыть. Впрочем, казалось вполне логичным дать самому себе орудия, известные по жизни, так что Рока вообразил небольшую груду железных лопат, мотыг и ножей, а в его руке появился топор. Топор-из-Рощи, улыбнулся он, подняв его в ложном, бессолнечном свете, прям как у древнего шамана.

Ему нужно будет построить хороший дом, снабженный припасами, и, возможно, разбить сад, за которым станет ухаживать мама, если она когда-нибудь придет. Конечно, ему придется вырубить деревья, чтобы расчистить пространство, но ему в любом случае будет нужна древесина. В доме понадобится две комнаты, чтобы мама могла бывать с отцом, когда тот приходит ночью, и, конечно, хороший очаг с местом для приготовления еды. А может, и два очага, как в Хальбронском зале. Рока улыбнулся. Почему нет? Все это лишь фантазии.

Там же он обнаружил и Книгу Гальдры, лежащую на клочке мха. Рока остановился, раскрыл ее и увидел, что в ней есть все слова. В истинном мире книга тяжело оттягивала вещевой мешок и замедляла Року. Но если он будет хранить ее в своей Роще, ему ведь не придется таскать ее с собой? Мысль стала действием, и в истинном мире его тело бросило книгу в костер, и огонь затрещал, когда в воздух медленно поднялся пепел.

Ты мог бы продать или обменять ее. Она была очень ценной.

Он знал: за такое мать отругала бы его на чем свет стоит. Сожжение священной книги, несомненно, оскорбляло как богов, так и людей, и в случае поимки виновного тотчас ждало наказание. Но его мать все равно мертва.

Всему есть свое время… и место, подумал он. Место выдуманной книги – рядом с твоим садом, мама. Место настоящей книги – в пламени.

Он ощутил мягкий, теплый мех медвежьей шкуры под собой и понял, что, должно быть, это его отец добыл и освежевал зверя. В его Роще мгновенно возникла пещера. Он представил, как зверь мирно спит внутри, безразличный к ветру и холоду, пережидая зиму. Мертвые могут присоединиться ко мне в моей Роще, решил мальчик, ощупывая руками шкуру, ибо теперь Носс – мой хозяин.

Он увидел, как зверь лежит там, пронзенный копьем Бранда и окровавленный, и задался вопросом, сколько людей потребовалось для убийства и как именно оно свершилось.

Как бы я хотел спать в той пещере, как медведь, прижавшись во тьме к его боку, в окружении скал. Вспыхнул огонь, и тело Роки закрыло глаза. Это было последнее, что он помнил.

6

Рока проснулся, обнаружив потухший костер и проблеск света. Он вспомнил о своей цели – первое, что надо сделать с утра даже прежде, чем помочиться, – затем посмотрел вверх и решил, что остаток путешествия займет всего пару дней, так как горы ближе, чем он думал.

Припасов у него хватало. Заканчивалось только время, и коль скоро его не найдет Кунла, он был уверен, что отыщет долину.

Днем, даже на ходу, он обнаружил, что может возводить собственный дом в Роще. Этим трудом он избавил свое странствие от всяких признаков скуки, хотя отвлечение могло оказаться рискованным, если земля станет неровной. До обеда он воображал пилы, молотки и скребки, которыми срубал деревья, разделял их на части, а затем делал доски.

Теперь явились и животные Рощи. Он вытер несуществующий пот со лба и заметил на деревьях птиц с ярким оперением. По ветвям носились белки с коричневой шерстью, и Рока улыбнулся им, счастливый от радости, что теперь не только ветер его попутчик. Я построю несколько скворечников, подумал он – возможно, рядом с домом, у окон спальни. Бэйле понравилось бы.

В лишенном слабости мире снова наступила ночь и растаяла, пока он шел; вечер вдруг стал достаточно теплым, чтобы не нуждаться в костре. Мысленно Рока предавался приятной работе, пока его ноги не нашли реку Брэй – реку, что никогда не замерзает, как утверждала книга, в чем мальчик сомневался. Ее называют слезами богини жизни. Он просто надеялся, что не сбился с пути.

Равнины внезапно закончились, и за ними Рока обнаружил поросшие деревьями холмы, на которых лежали огромные снеговые кучи, а горы высились, закрывая весь обзор. Большую часть дня он шел вдоль берега, надеясь, что это и есть река Брэй, и разглядывал крошечные деревца на склонах гор вдали и огромные водоемы у их подножий, вокруг которых раздавались крики и потрескивания разной живности.

Рока не бывал дальше, чем в нескольких милях от дома – разве что в младенчестве, – и еще никогда не видел гор ближе, чем на горизонте. Он устроил привал у реки близ еловой рощи; эти деревья были зеленее и выше, чем те, которые он помнил, а обрамляли их еще более высокие сосны и мелкие, тощие разновидности с коричневыми листьями. Он не распознавал все звуки ночных существ, но впервые после Хальброна обзавелся настоящим кровом и чувствовал себя в относительной безопасности. Защищенный деревьями и горами, Рока почти не ощущал ветер, а ночь отчего-то потеплела достаточно, чтобы он сбросил слой мехов. Разведя небольшой костер больше по привычке, чем по необходимости, он наклонился и осторожно разулся.

Мизинцы обеих ног окрасились в пурпурно-черный цвет. Они были холодными на ощупь, и хотя не сильно болели, Рока уже страдал достаточно, чтобы знать: боль найдет способ наверстать упущенное. Пальцы рядом с ними были чувствительными и покрылись белыми пятнышками. Из мизинцев сочилась прозрачная жидкость, и кожа с них отслаивалась. Рока знал: они уже не исцелятся. Поврежденная плоть отпадет или начнет гнить, и ему придется отрезать эти пальцы ножом, чтобы выжить. Не беда, это всего лишь пальцы. Он заправил их обратно в шерстяные носки, надел поверх кожаные ботинки и обратил свой разум к вещам, которыми мог управлять.

Несмотря на красоту окружающих видов, он провел большую часть того вечера, трудясь над своим домом. Он наконец принялся за каркас и хотел сделать что-то вроде погреба, но не знал как, поэтому практиковался на открытой местности вблизи, выкапывая квадратные ямы и накрывая их досками. Снаружи, в месте, где ему предстояло вскоре лишиться двух пальцев, он предположил, что понадобится как-то устроить подачу теплого воздуха внутрь погреба – но в его собственной Роще навряд ли. Не вопрос, решил он, уйма времени для практики.

Забудь про свой чертов погреб, услышал он голос матери, сосредоточься на более насущных делах.

Будь она жива, то, как обычно, оказалась бы права. Рока немного почитал из книги, пока его тело, покорно выпив и поев, укладывалось спать у костра. Работать как в истинном мире, так и в придуманном стало уже немного легче, а в книге имелся раздел, который стоило изучить, надеясь на помощь в кругу – о Нанот и ее пророчице Гальдре.

Но ему не удалось найти много законов, и даже те, что обнаружились, были туманными. «Не убий без причины», – гласила книга, затем приводила список причин, которые показались Роке злой шуткой. В этом списке значилось «оскорбление», как и «предательство». И следом размещались противоречивые «толкования» именитых Законовещателей на протяжении веков, большинство которых казались почти нарочно туманными, а всех «официальных» наказаний, знал Рока, даже не было в гребаной книге.

Наконец он заснул, чувствуя себя маленьким глупым ребенком. Чем бы ни стал руководствоваться круг, осудив или освободив его, этого не было в книге законов или же он попросту этого не понимал. Но, как ни крути, он испытывал страх.

* * *

С появлением солнца тревога укутала его, как второе одеяло. Рока не помнил, что ему снилось, но помнил свою цель, и, наспех собравшись, в бешеном темпе двинулся через холмы, отчего-то боясь, что время его истекло.

От осознания того, в каком состоянии его пальцы ног, Рока испытывал боль, но отбросил ее, как стремился отталкивать страх, печаль и вину. Он не трудился в своей Роще, сосредоточившись только на земле и горах, подмечая каждый ориентир в виде дерева или скалы, пока не остановился и не узрел гиганта среди меньшей братии.

Тургэн-Сар. Гора Всего Сущего.

Ее вершина уходила за облака, склоны возвышались над горизонтом, а ее сородичи казались просто бугорками и приживалами. Рока знал: Алверель уже близко. Ему лишь надо следовать вдоль реки Брэй к зеленой травяной низине с заболоченными почвами, полной сотен людей и животных и всех вещей, которых не могли постичь Южане и потому едва ли даже верили в них.

Сперва он увидел мужчин, занятых рыбной ловлей у реки, затем группы странников, протянувшиеся на Север вдоль берегов к лежащей за ними долине. Он преодолел подъем и увидел маленький, скорей всего временный городок с круглыми деревянными домами, очень похожими на хальбронские. Огромный зал собраний с зеленой крышей из дерна и еще одно такое же большое здание окружали купеческие обозы, их телеги и животные. Рока учуял кисловатый запах винокурни, жарящееся на открытом огне мясо и сладковатый смрад отходов и гнили.

Рока ощущал, что все вокруг на него пялятся, но среди стольких людей испытывал меньше страха перед гневом Кунлы. Не будет же она пытаться убить меня в окружении свидетелей? И так близко к самой основе закона?

И все-таки он не снимал капюшон. В путешествии у него не было времени горевать о маме, но сейчас он переживал ее утрату как никогда раньше. С кем ему говорить и как ему действовать? Каковы правила? И кто проведет его через них? Пока он просто продолжал идти, надеясь, что круг закона будет очевиден и что другие в конечном счете разъяснят.

Как и в тот первый раз в Хальброне, он только и мог, что глазеть на людей и животных. За всю свою жизнь он не видел столько существ, обитающих вместе.

На окраине, по пути к реке, неряшливые братья лет двенадцати-тринадцати пасли стадо блеющих коз. Мальчишки с каштановыми, а не черными волосами и пухлыми конечностями напомнили Роке вождя Каро и его слуг. Дальше он обнаружил еще мальчиков, присматривающих за волкодавами в псарнях. Пушистый черно-белый мех зверюг был все еще густой после зимы, и большинство из них терпеливо ждали на привязи, а другие катались по земле, игриво кусая друг друга. В бревенчатых стойлах выстроились лошади, но они не были косматыми и дикими, как табуны тех, что бродили по степи. Их спины выглядели более изогнутыми, а почти безволосые туловища были вполовину меньше, чем у их беспризорных собратьев. Только женщины могли владеть подобными лошадьми – таков обычай, – хотя, как правило, ездили на них их мужья.

Сердце Роки забилось быстрее, когда он увидел большие, уложенные кругами валуны. На многочисленных рядах деревянных скамей, обращенных к середине неровного круга, сидели пожилые мужчины и женщины в чистой, хорошей одежде. В центре старая женщина лет пятидесяти что-то говорила и сопровождала слова жестами, а по меньшей мере десять вооруженных мужчин стояли возле камней. Рока вцепился в капюшон своего плаща и закрыл глаза. Бэйла ушла, сказал он себе, теперь бояться нечего, кроме как снова подвести ее.

Наверное, это было неправильно, ибо он чувствовал, как озеро скорби переполняется за стеной, которую он выстроил, чтобы его сдержать. Но время для слез настанет позже.

Он подошел ближе, надеясь услышать и узнать хоть что-нибудь о ритуалах закона, прежде чем будет вынужден им противостоять. Капюшон он держал надвинутым, а глаза опущенными.

Голос у старухи был скрипучим, но сильным.

– …предоставила более чем достаточно улик в обоснование своей жалобы. Имеются мотив, свидетели, рана и оружие. Она сестра Гальдры на хорошем счету, верховная жрица и жена с безупречной репутацией. Есть ли здесь кто-то, желающий говорить за обвиняемого?

Казалось, люди в этой толпе скучали. Прислонившись к столбам, они ковыряли в зубах или таращились на небо, и Рока ждал, не решится ли кто говорить, но не увидел никаких телодвижений. Несколько человек располагались у центрального камня, еще несколько стояли спереди, а группа бойцов с оружием топталась на поляне, но никто из них не шевельнулся. Затем Рока увидел Кунлу.

Я едва успел сюда вовремя.

Его сердце заколотилось, и он сжал кулак, чтобы овладеть собой. Она стояла впереди, из-под простого дорожного плаща торчали меха, и несколько мужчин окружали ее, словно телохранители. Старуха – явно Законовещатель – указала на нее.

– Раз таковых не нашлось, – изрекла она, – у меня нет выбора, кроме как решить в пользу…

Ноги мальчика будто сами несли его вперед. Он протолкался мимо жителей долины ближе к центральной возвышенной поляне, его сердце неистово билось у самого горла. Он молился, чтоб не выдать голосом свой страх.

– Я пришел говорить. – Его слова дрогнули, и он залился краской стыда, натягивая капюшон еще ниже и протискиваясь к краю толпы. Он смотрел, как глаза Кунлы ищут и находят его, расширяются в панике, затем мечутся из стороны в сторону. Она высматривает Бэйлу. Она не боится меня без клинка меж ее ног. Пока нет. Он придвинулся ближе.

– Тогда подойди к этому камню, – велела Законовещатель, – назови нашей Богине свое имя и деяния и изложи свои доводы перед судьями.

Деяния? Какие деяния? Рока ломал голову хоть над чем-то, что можно сказать, думая, что мог бы поведать историю своей мамы и поставить себе в заслугу одно уже то, что он ее сын. Говорить ли мне о Бранде? Достойно ли внимания, что я сумел так долго выжить в заколдованном лесу?

Он врезался прямиком в грудь одного из стражей.

Рока прикусил губу и, коснувшись ее ладонью, ощутил кровь. Затем он попятился, плечо и лицо болели от удара о кольчугу. Он промямлил извинение и попытался обойти мужика. Тот шагнул вместе с ним.

Рока взглянул наверх и увидел твердые костистые щеки, оспины, шрам от уха до носа. Торс мужчины поблескивал чистыми звеньями колец, а его ладонь покоилась на эфесе меча. Другие похожие мужчины встали в ряд с первым, плечом к плечу, образовав железную линию.

– Что медлишь? Иди сюда, мальчик.

Рока разинул пересохший рот. Он мало что понимал, но угроза казалась весьма очевидной.

– Эти люди мешают мне, Законовещатель.

Старуха взглянула, прищурив глаза.

– Меня это не заботит. Рока, сын Бэйлы, обвиняется в попытке убийства одной из Верховных Жриц Гальдры. Ты подойдешь к центру этого круга, представишься Богине и изложишь свои доводы. В противном случае Рока будет считаться отсутствующим и будет объявлен вне закона, доколе не придет в это святое место. Тебе ясно?

Только «Рока», осознал он, а не «Рока и Бэйла», но столь же быстро изгнал эту мысль. Наверняка это было шуткой – или безумством.

Он ринулся вперед и попытался пробиться силой. Мужчины легко толкнули его назад. Он метнулся в сторону, чтобы их как-то обойти, и некоторые подступили на полшага и обнажили свои мечи, укоризненно покачав головами.

– Они меня не пропускают! – крикнул он голосом, звучащим отчаянно и жалко, даже для него самого.

Он оглядел зрителей, и все, будто в упор не видя его, отводили глаза. Одни уставились на облака, другие на траву, а третьи побрели из круга. Он чувствовал подступающие слезы. Я просто дитя, подумал он, я беспомощное глупое дитя.

Законовещатель с издевкой осклабилась:

– Что тебе можно или чего нельзя, остается между тобой и богами, сын Имлера. Если есть люди, кои обходятся с тобой несправедливо, разберись с ними, либо можешь прийти сюда и обвинить их.

Казалось, он не мог унять дрожь.

– Я обвиняю их отсюда!

Она покачала головой, словно Рока был самым глупым, невоспитанным мальчишкой, которого ей доводилось видеть.

– Ты должен встать в центре круга, иначе тебя не сможет услышать Нанот. Даю тебе несколько минут, чтобы предстать перед нами, или собрание продолжится без тебя.

Рока вглядывался в лица сидевших на скамьях мужчин и женщин. Они тоже не хотели встречаться с ним взглядом, уставившись или вдаль, или вниз на землю, словно их вдруг заинтересовала трава, и тогда-то ему стало ясно: он совершенно один.

Книга гласила, что любой может быть истцом – кто угодно может привлечь другого к ответственности за преступление, свидетелем которого стал, от чьего угодно имени. Каждый из наблюдающих мог подойти к кругу и обвинить мужчин перед Рокой в противодействии закону, что было ясно любому, имеющему глаза. Но никто не шевельнулся.

– Быть посему, – изрекла Законовещатель. – Я объявляю Року, сына Бэйлы, отсутствующим при разборе его дела. Никакого приговора вынесено не будет, доколе сюда не явится Рока или его представитель. Но до тех пор он признается в Аскоме внезаконником. Его имущество изымается. Он нежеланный гость у очага и в доме. – Казалось, она помедлила, прежде чем закончить, и Рока знал, что грядет. – Ни одна женщина или мужчина не могут быть обвинены в преступлениях против него.

Рока взвыл или, возможно, ахнул – хотя не собирался и вообще хотел презрительно рассмеяться. Он увидел глаза Кунлы и в точности понял ее намерения.

– Они убьют меня, Вещатель. Прямо тут, прямо сейчас. Эти люди убьют меня перед вашим камнем закона. Меня, безоружного мальчика. – Он упал на колени, и слезы полились. Его мать лежала мертвой в поле, и он перерезал ей горло ни за что ни про что. Ведь он мог бы остаться и согреть ее, мог бы укрыть чем-нибудь и сказать, что любит ее, и держать за руку до конца. Но вот он здесь, окруженный незнакомцами, бесполезный. Он гадал, не могли ли Законовещателя подкупить, или просто так устроен мир.

Мысленным взором он увидел, как подступают воины, чтобы его убить. Возможно, это предоставят сделать единственному из них, прямо тут – казнить его стоящим на коленях, одним ударом меча. А может, его сперва утащат прочь и будут пытать, доколе Кунла не удовлетворится…

Мгновение он искал и не находил причин бежать. Вне закона он непременно умрет в одиночестве где-то в глуши, либо его выследят и убьют забавы ради, за вознагражденье или по приказу Кунлы. Он ничему не научится, ни за что не отомстит и будет страдать до самой смерти. Я тебя подвел, Бэйла; ты старалась мне объяснить, но я не слушал. Я уже проиграл.

Казалось, его последние слова остались без внимания. Законовещатель выкликнула имена участников следующей тяжбы, охранники замерли, и «судопроизводство» продолжилось.

Кончай скулить и вставай. Ты отбросишь эту слабость и вспомнишь, чему я тебя учила.

Рока задрожал и вытер щеки, затем едва не рассмеялся, подумав, как хорошо, что Бэйла не может его сейчас видеть.

Ты обещал мне, напомнила бы она ему. Ты обещал «до конца своих дней», и ты не мертв. Так что вставай.

Он поднялся на ноги. Дотронулся до кармана полушубка, где лежала прядь волос Бэйлы, и понял: его цель превосходит страдания и неудачи. Будучи вне закона, он все-таки сможет отомстить. Даже если для этого потребуются годы и потеря всех пальцев на руках и ногах, он все равно сумеет выжить и познать мир людей, а затем сжечь его дотла.

– Законовещатель!

На сей раз его голос звучал твердо, и все в пределах слышимости обернулись посмотреть.

– Запомни мое лицо. – Он старательно рычал, как тот демон, которым все они его считали. – Назови своей слепой придурочной богине мое имя. Скажи ей, что Рока идет.

Старуха посмотрела на него, прямо ему в глаза. Она улыбнулась. Рока увидел, как повернулась Кунла и придвинулась ближе, на ее лице играло неподдельное удовольствие. Мужики шагнули вперед с обнаженными мечами.

Рока развернулся и бросился бежать. Он бил зрителей кулаками и плечами и рявкал на них, удирая. Он вырвался из толпы и круга камней, промчался мимо фактории и купеческих лавок, торгующих всем тем, чего Рока никогда не имел. Ни разу не оглянувшись, он пробежал весь путь до конюшен, понятия не имея, как ездить верхом, но рассудив, что лошадь – его единственный шанс ускользнуть.

Внутри какой-то мальчуган постарше подметал сено, разговаривая с животными. Когда Рока, тяжело дыша, ввалился в стойло, парень стиснул метлу как оружие и уставился изнуренными глазами. Он замедлит меня, подумал Рока, он попробует меня остановить и, может, даже успешно, а я облажаюсь. Времени нет.

– Что это ты…

Рока схватил со стола у входа молоток для подков и ударил парнишку в лицо. Раздался хруст кости – будто дерево раскололось топором, – смешанный с влажным хлюпом, когда кровь забрызгала стойло позади него.

Он мертв, подумал Рока, изумленный силой удара, не проверяй, не смотри на него.

Заметив, что одна лошадь почти подготовлена к выезду, он бросился к ее боку и, неуклюже перекинув ногу, оседлал. Раздув ноздри, в панике выпучив глаза, лошадь затопала и заржала.

Но по ее размерам он понял: это верховая, а не боевая лошадь, и значит, она будет менее агрессивна и не столь умна. В любой передряге эта животина вела себя одинаковым образом: бросалась вскачь.

Вскинув голову, она вырвалась из конюшни вместе с перепуганным Рокой, вцепившимся ей в спину. Погарцевав, лошадь набрала темп и вылетела с пастбищ, из временного городка, за пределы досягаемости дюжины пыхтящих стражей, едва не поймавших Року у ворот, а затем из долины, со скоростью стрелы.

За это убийство его, несомненно, казнят – ну, если поймают. Но ведь он и так уже вне закона, и ему ни за что не дадут слова, что бы там ни говорили. Продажные жрицы вершили лишь такую справедливость, которую им хотелось.

Мать его мертва. Отец тоже. Ему больше нечего терять. У него есть лишь возмездие и темный поступок и место в каком-нибудь аду, который вряд ли существует, или забвенье.

В своей Роще он выточил из нескольких бревен копья и мечи, предоставив телу держаться в седле, низко опустив голову, чтоб избежать холодного ветра. Мама была права, погреб может подождать, решил он. Ему понадобятся все его время и энергия для практики, для мести. Он должен выжить и стать воином, охотником. Чудовищем из книги. Его тело и чувства поддержат в нем жизнь, а разум приступит к работе.

Казалось, охваченное паникой животное под ним скакало несколько дней, хотя солнце почти не сдвинулось. В конце концов Рока сумел замедлить лошадиный бег и выпрямиться в седле, уставившись на незнакомую землю и думая о мальчике, которого убил. Мир жесток, подумал он, изгоняя все следы вины, так сказала мама.

У него не было места для жалости или стыда там, куда забросила его судьба. Этот мальчик задержал бы меня, и я был бы мертв.

В истинном мире существовала только эта правда, ничего больше, но в своей Роще он соорудил для паренька могилу.

Он закопал немного древесной коры и, быть может, позднее оставит несколько цветов, когда сад его матери вырастет. Он разгладил и примял грунт ладонями, затем оставил столбик с вырезанным рунами именем: «Пацан Конюший в Алвереле». Затем он поднял взгляд.

Перед ним, возле свежей черной земли, стоял мальчик с изуродованным лицом и челюстью, слишком искалеченной, чтоб говорить. Высокий, ростом никак не ниже Роки, с глазами пытливыми и ясными как день, он был облачен в ту же грязную одежду, что и при жизни.

Я что, воссоздал его?

Он так не думал.

Мне и правда нужны такие напоминания? И разве не будет он ненавидеть меня сейчас, даже в этом месте?

– Прости, – сказал он, дотронувшись до собственной челюсти. Мальчик пожал плечами.

– Но… раз уж теперь ты мертв и здесь, что ж… Мне бы не помешал напарник для боев.

Мальчик ничего не сказал. Он наклонился и поднял деревянную палку, сосредоточенно прищурившись, когда принял широкую стойку, держа «меч» как метлу из конюшни.

Было бы неплохо иметь компанию, помыслил Рока, принимая похожую стойку, хотя и решил, что, наверное, мог бы улучшить ее.

Разрушить мир будет сложно, и каждая мелочь помогает.

Он покрутил шеей, готовясь к атаке в своем сознании, думая, что бы произошло, если бы он увернулся от молотка или проткнул меня метлой.

Мысль стала действием, и дважды мальчик защищался и отражал выпады Роки.

– Ты мог бы жить, – сказал он, и мальчуган кивнул и отвел взгляд, как будто стыдясь.

– Не волнуйся, мы будем учиться вместе. – Рока подправил стойку, сдвинув ноги ближе, одну вперед, а другую назад, чтобы можно было переносить собственный вес, но при этом двигаться в любом направлении. Мальчик снова изготовился, обхватив руками палку. И хотя из-за его отвисшей челюсти понять было трудно, Рока подумал, во всяком случае по его глазам, что мальчик попытался улыбнуться.

7

Завтрак восхитительно благоухал. Почти казалось, будто минувшей недели и не было, но едва Кейл попробовал встать с кровати, как ощутил ломоту, растянувшуюся от ступней до плеч. Беглый осмотр комнаты сообщил ему, что горничная убрала все, кроме уже несвежих простыней. А еще он разыскал подобающий придворный комплект мужской одежды рядом с умывальной. От одного взгляда на одеяние у Кейла заурчало в животе.

Сочтя за лучшее подготовиться к худшему, он умылся, затем облачился в наряд и побрел вниз по каменным ступеням из своей спальни в неофициальную столовую нынешнего королевского флигеля. Его нутро снова затрепетало, когда он задумался, кто же там будет.

– Рыбешка. – Самый старший брат подкараулил его сзади, отвесив крепкий шлепок.

Ой! Но благодари всех добрых духов.

– Выглядишь круто, младший братец, – надеешься увидеть кое-кого теперь, когда ты настоящий солдат?

Кейл вытерпел чрезмерное подмигивание, тычки и встряхивание за плечи, но состроил рожу:

– Слуги одевают меня точно так же, как и тебя. И уверен, я не знаю, о чем ты говоришь.

Наследник престола изобразил глуповатую, обаятельную ухмылку:

– Нет? Что ж, давай-ка вспомним, кто сегодня завтракает с нами. Вот, например, я. О, а теперь еще и ты. Ах да… и Ману, он вернулся домой из этой болотной клоаки Мол-топь. Но не Рани, он все еще «инспектирует рыбные промыслы». И мама…

– Которая?

– Моя мама. – Тейн закатил глаза. – Я больше не зову мамой Синту. О, и тетя Кикай.

– Блин.

Кейл знал, что этого и следовало ждать, но почему-то смел обольщать себя надеждой…

– Боишься немолодой пухленькой женщины, братец?

– Да. Как и ты.

– Ложь. Я ее любимчик. Верчу ею одним пальцем. – Для пущей наглядности он оттопырил мизинец.

– Неужели? – Раздался женский голос от подножия лестницы. В коридоре стояла тетя Кикай.

Тейн бросился навстречу ей, вытянув свои внушительно мощные руки, а затем обхватил ими не особенно пухлую тетушкину талию и самым выразительным, жалостливым голосом взмолился о прощении.

– Несносный ребенок. Надо было велеть жрецам сделать тебя евнухом. – После краткой паузы: – И я не пухлая.

Тейн почтительно кивнул:

– Как скажешь, тетушка. – Он оглянулся на Кейла, будто в недоумении, затем его руки пощупали и пощекотали «более округлые» местечки вокруг талии Кикай. – Но… тогда что, что это, тетя? Это какая-то новая дань моде? Или, может, новое бельишко?

– Демоненок! Убери от меня свои рабские лапищи! – Тетушка стукнула его по голове, но Кейл видел, что она изо всех сил сдерживала смех. Высвободившись, она шагнула к Кейлу и обвила его рукой:

– Скажи мне, любимейший племяш, как жизнь на службе? И почему ты здесь? И взгляни на свою бедную мордашку!

Она взяла его за подбородок и, вертя так и эдак, повела Кейла в один из нескольких обеденных залов – лишенный гобеленов и, возможно, именуемый официально Серебряным гостевым залом, хотя казалось, названия постоянно менялись.

Алаку почти все время обедали в разных комнатах в разное время и с разными слугами. Еще один из параноидных отцовских «подарков» семье.

Этим утром зал кишел отдаленными родичами – или, скорее, дальними кузенами отца наряду с их всевозможными отпрысками. Этих Фарахи по большому счету игнорировал, выставляя напоказ при дворе и держа поблизости, видимо, лишь с целью показать семейную мощь. Но, как и обещал Тейн, здесь был Ману, предпоследний по старшинству брат Кейла, хотя он всего лишь улыбнулся и церемонно кивнул. Они всегда были дружны, однако не близки – отчужденность была нормой жизни членов правящей семьи.

– Трудная, но хорошая, – ответил запоздало Кейл тете чуть более кратко, чем хотел.

Заняв свое место и увидев ее лицо, он понял: это ошибка.

– Лаааадно, – протянула Кикай, меняя тон с низкого на высокий и обратно. – Что за умышленная бессодержательность! Конечно, тебе незачем обсуждать с простой женщиной вроде меня мужские военные дела, мой принц, но ты должен стараться изо всех сил и заставить семейство Алаку гордиться.

Кейл закатил глаза и выпустил носом воздух.

– Я ввязался в драку, выдержал флотское испытание и привел во дворец иноземца. Сойдет?

Его тетя выпучила глаза и всплеснула руками, как будто сам небесный бог приблизился.

– Отлично! Выдержал испытание! И надо же, в каких подробностях.

Просто отстань от меня, подумал Кейл, хотя и знал: это маловероятно.

– Сейчас ты говоришь, как отец.

Она вздрогнула.

– О, боги милостивые, жестокий мальчик. Я говорю куда оживленнее, смею надеяться.

Кейл усиленно постарался не выглядеть «хмурым» (в чем Кикай его частенько обвиняла) и, вспомнив совет Тхетмы, зачерпнул ложкой горячую кашу из смеси разных злаков. Она обжигала рот и на вкус была никакой, но лучше уж безвкусная, чем флотская еда.

– Хорошая идея, силенки тебе пригодятся. – Тетины глаза словно просверлили ему череп и что-то искали внутри. – Сегодня ты будешь присутствовать при дворе вместе с нами.

Тейн грохнул по столу кулаком.

– Ха! Наконец! Теперь и тебе придется терпеть нытье стариков и глупые девчоночьи взгляды, младший братец.

Кейл вздохнул и попытался об этом не думать. Он понятия не имел, как отец вообще выведал, что он уже дома. Казалось бы, мелочь, недостойная внимания короля в такую рань, но юный принц обнаружил, что не удивлен.

– И какую же важную роль мне предстоит сыграть сегодня, тетушка?

Веселье почти испарилось из ее голоса.

– Ты будешь слушать. И отвечать, если твой отец заговорит с тобой. Он может задать вопросы об этом иноземце, Амите из Нарана.

Кейл прочистил горло и выпрямился.

– Вообще-то я ничего не знаю.

– Тогда так и скажешь.

– Разве я не должен вернуться в казармы?

– Думаю, королевский флот отпустит тебя на денек, если король вежливо попросит.

Кейл помешал кашу ложкой.

– Идет.

Тетя склонила голову набок, как бы говоря: «это был не вопрос».

– О, и племянничек, поскольку ты при дворе впервые, тебя представят. Постарайся не налажать.

Уж постараюсь как могу, подумал он, но, вспомнив, как строевой морсержант втаптывал его ступню в песочек, решил попридержать язык.

* * *

Раз в месяц двор Фарахи собирался в Зале Просветленного – богатые и влиятельные жители Шри-Кона приплывали за много лиг со всех направлений посплетничать и оценить модные веяния. Во всяком случае, так обрисовал это Тейн. Прибывали они якобы затем, чтобы обсудить управление государством, хотя как это возможно сделать при таком количестве участников – обычно кузенов и других дальних родственников, присланных для «присутствия», – Кейл не знал. И смутно догадывался, что король проводил небольшие еженедельные встречи со своими главными советниками, что c гораздо большей вероятностью представлялось плодотворным. Но, разумеется, его – младшего сынка – туда не приглашали.

Ежемесячные же собрания с течением лет – за исключением нескольких промежутков времени, отведенных на реальные дела, – все больше и больше превращались в балаган. Гостей развлекали королевские танцоры, певцы, поэты и фокусники, не говоря уже о слугах – дворецких, поварах, пажах и так далее. Круглые сутки подавали еду с напитками, а посещаемость нередко достигала сотен человек. Преимущественно то были оранг кайя Шри-Кона – богатые землевладельцы – и их семьи. Но также присутствовали королевские гости с других Островов и городов на территории Пью. Изредка прибывали представители соседних королевств. Самым важным из них был Капуле, прозванный островитянами Королем-Фермером, но он сам ни разу не появлялся; его более-менее постоянной представительницей считалась Лани.

Сегодня, похоже, гостей явилось не так чтобы много. Кейл нашел свое место, обозначенное с правой стороны от короля.

Рассадка имела значение, так же как и одежда, и украшения. Любой, кто не был иноземцем или персоной королевских кровей, носил серебряный либо золотой амулет, обозначающий статус гостя. Одни только амулеты стоили в несколько раз дороже имущества простолюдина, и поэтому королевские солдаты в такие дни выступали в полную силу, защищая каждый вход, коридор и комнату. Ну, то есть более ретиво, чем обычно.

Кейл еще ни разу не присутствовал, но его годами учили премудростям двора. Он не думал, что обряд «представления» будет слишком ужасным, хотя его ладони уже вспотели до того, что казалось, сколько ни вытирай их о кресло, все без толку. Ему придется встать и обратиться ко всему залу, затем спуститься к помосту, назваться и сказать, как же он рад быть здесь. Обозреваемый всеми, он вежливо улыбнется и помашет, а потом все закончится. Надеюсь только, у меня не пропадет голос.

Теперь, когда он сидел, его глаза блуждали по залу, и вскоре все, что мог видеть Кейл, – это плоть. Взгляд повсюду находил женщин. Девушек, если точнее. Представительницы прекрасного пола составляли, похоже, три четверти придворных, и одежда их была столь изысканной, а иная столь вызывающей, что юноше с трудом удавалось держать рот закрытым. Никогда в жизни не видел он столько полуоткрытых бюстов, разрезов на бедрах, обнаженных спин и полупрозрачных платьев – особенно на девушках, которые никак не могли быть старше двадцати, и тех, что еще даже не стали подростками…

Заметив их, он уже не мог перестать глазеть на них – и чувствовал, что они замечают его. Одни девушки застенчиво отводили глаза, другие призывно улыбались. Он ерзал неловко, поклевывал фрукты с тарелки, чтобы себя занять, и надеялся, никто не замечает жара, что разгорался у него под кожей.

Кто-то хлопнул его по руке, и на соседнее место плюхнулся Тейн. Его кресло отличалось от остальных – полированное дерево манго с серебряной отделкой как знак наследника Алаку.

– Сбит с толку, рыбешка? Берегись крючков. – Тейн подмигнул и казался особенно довольным собой. – Мой долг наследника – бывать на этих сборищах исправно, брат. И поскольку отец до сих пор не счел нужным найти мне хотя бы одну невесту, достойные юные дочурки из Пью тоже всегда находят время для участия. – Он улыбнулся и пошевелил бровями. – Выглядя на все сто, разумеется.

Кейл улыбнулся в ответ, но у него появилось дурное предчувствие. Обаяние Тейна часто было хищным.

– Но не сегодня, младший братец. Сегодня ты и твое милое личико в синяках прикроете меня. Как хороший морпех, которым ты, я уверен, становишься, ты отчалишь в эти опасные воды ради своего принца. И, черт возьми, будешь улыбаться, вести себя любезно и очень достойно, и эти глупые девчонки забудут обо мне на денек. Или хотя бы на утро.

Кейл открыл рот, чтобы возразить, но увидел, как глаза Тейна предупреждающе расширились.

– Да, брат, – сказал он.

– Чертовски верно: «Да, брат». И в отличие от меня ты, наверно, все-таки можешь выбрать одну из них! Ты можешь взглянуть на отца, хлопая своими длинными темными ресницами, и сказать: «О, папа, она просто такая особенная, можно мне взять ее, пожалуйста?» И он, возможно, согласится, ты ведь не особо значим. Так что кончай выглядеть так, будто сидишь на собственных похоронах, и взбодрись к чертям. Теперь улыбайся.

Кейл подчинился с фальшивым задором. Он подумал: «Вообще-то отец никогда не смотрит мне в глаза», но проглотил эту мысль и постарался выглядеть как подобает принцу, выпрямив осанку и оглядывая зал надменно и весело, как Тейн.

Затем сквозь королевские двери прошуршала Лани, и кропотливая бесстрастность Кейла рассыпалась. Он едва сумел бы описать ее наряд. Зеленый шелк развевался повсюду, за исключением тех мест, где кожа девушки виднелась при движении – хотя Лани обнажилась меньше, чем некоторые. Казалось, она не идет, а танцует, улыбаясь и смеясь, выглядя уверенно и счастливо и на несколько лет старше Кейла, хотя они были почти ровесниками. Внезапно он почувствовал себя слишком юным, неподготовленным и недостаточно хорошим, а его желудок всплыл, казалось, прямо к горлу, да так там и остался.

Она увидела Кейла и улыбнулась, вежливо проскальзывая мимо кузенов Алаку и других почетных гостей; казалось, каждый шаг навстречу юноше заставлял его ладони и подмышки потеть все сильнее. Он попытался сидеть ровно и надменно.

Он ощутил ее прикосновение к своему плечу, когда она прошмыгнула мимо, быстрое «приветствую при дворе» шепотом над его головой. Когда она нашла свое место чуть дальше позади, Кейла окутал ее аромат. Сладкий. Как ваниль. Он смежил веки и вдохнул.

А когда вновь открыл глаза, то увидел на лице Тейна самодовольный, хоть и осуждающий взгляд. Кейл зарделся и съел еще фруктов.

Спасли его священники. На помосте раздались песнопения и звон колокольчиков: там зажгли благовония. Каждый возможный бог, потенциально способный испортить день, получил по свече. К ним обратили слова: одни – с целью задобрить, другие – в надежде обмануть. Покончив с этим, священники поместили бронзовую статую – голову первого Алхуны – в центр золотого круга, и некоторое время распевали.

«Лоа», – сказали они наконец. Затем спросили у всех присутствующих: отвергают ли они насилие? «Да». Отвергают ли ложь? «Да». Принимают ли срединный путь, что соединяет все сущее? «Да». Верят ли, что только раса людей может защитить мир от разрушения? «Да».

– Тогда, исполнясь отваги и смирения, давайте снищем мудрость Просветленного.

– Алхуна, – произнесли придворные, вставая.

Первая жена короля и тетя Кикай вошли в зал и заняли почетные места рядом с троном.

Король Фарахи Алаку явился ко двору из-за помоста закутанным в синий шелк и с дорожным плащом на плечах – реликвией, принадлежавшей, как считалось, древнему королю, хотя Кейл знал, что это невозможно. В капюшоне, скрывающем глаза, плотно сжав челюсти и губы, Фарахи низко поклонился статуе Алхуны – единственной вещи в Пью, которой кланялся монарх, – а затем откинул капюшон и занял свое место на скромном деревянном троне, украшенном лишь маленькой красной подушкой. Тогда же уселись и придворные.

Во времена Кейлова деда говорили, будто придворные ритуалы занимали так много времени, что солнце успевало пересечь небосвод, но Фарахи был не из тех, кто терпит пышность и церемонии кроме лишь самых необходимых. И даже священники не особо спорили с королем Фарахи.

Они тихо заняли места в стороне, под звон колокольчиков и дым благовоний, а на помост взошел Глашатай Короля. Эта должность тоже была внедрена отцом Кейла. Чтобы было кому «трепаться о бюрократической чепухе» вместо него.

– Лоа, попутчики. Братья и сестры. Почтенные гости. Король приветствует вас.

Толпа пробормотала приветствие, и затем Глашатай начал «трепаться». Вначале о благоприятности дня, красоте и щедрости присутствующих, затем о великом удовольствии королевской семьи принимать их у себя. Он объяснил распорядок, выразив сожаление по поводу того, что у них так мало времени, что казалось нелепым, учитывая, что это мероприятие продлится весь день.

Сразу сделалось до того скучно, что Кейл погрузился в собственные мысли, тупо уставившись на стену, – и вдруг услышал, как все тем же звучным баритоном Глашатай произнес:

– Теперь я с великим удовольствием официально представляю этому двору… Ратаму Кейла Алаку, четвертого сына короля!

Раздались овации, кровь отхлынула от его конечностей, и он оцепенело встал. Слова, Кейл, есть слова, которые нужно сказать.

– Спасибо, Глашатай. Так и есть, это удовольствие для меня. – Неверно. И слишком тихо. И поклониться забыл.

Он направился к первым рядам, изо всех сил стараясь идти как принц и, что важнее, не споткнуться. Дальние кузены, едва ему знакомые, наблюдали за ним, как хищные птицы, – он был убежден, что весь этот чертов зал наблюдает за ним, и попытался не сгореть от такого внимания.

Благополучно не опозорившись, он аккуратно подошел к подножию помоста и преклонил колено, опустив глаза к земле. Здесь, как он понял, предполагалось, что король задаст вопрос-другой, обычно что-то дежурное о семье представленной персоны. Но вместо этого спросил Глашатай:

– Мне сообщили, что недавно ты выдержал испытание Флота. Надеешься однажды служить королю в качестве адмирала?

Кейл моргнул, безуспешно подыскивая слова, к лицу прилил жар. Так вот зачем я на военной службе – ради этого самого момента.

Его отец не пытался спасти никчемного сына. Дело было вовсе не в том, что он просто невзлюбил Кейла или хотел отослать его с глаз долой. Он сделал это, чтобы избежать одной секундочки позора. Чтобы было о чем спросить при дворе, кроме «Ты вообще собираешься чего-нибудь добиться? Похоже, у тебя нет никаких талантов или достижений».

Теперь предполагалось, что Кейл скажет: «О да, это мечта всей моей жизни – быть полезным моему великому и благородному отцу. Я живу только ради служения ему и стране Пью».

Он не был уверен, о чем скажет, пока слова не вырвались наружу. Знал только, что явно не это.

– Я считаю, у моего отца достаточно адмиралов, Глашатай. Я намерен стать философом.

С глазами, опущенным долу, Кейл не мог видеть лицо мужчины. Он вообразил что-то между замешательством и ужасом; возможно, взгляд на короля, чтобы получить от того указание.

– Как интересно! – Голос казался спокойным, даже терпеливым. – И что это такое?

Как там сказал Амит?

– Все просто, Глашатай. Если ты спросишь у священника: «Почему моя семья умерла от болезни?», он скажет: «Боги разгневались». Но если ты спросишь у философа, он ответит: «Я понятия не имею».

Зал погрузился в тишину, а Кейлу надоело стоять на коленях, поэтому он встал. Ему полагалось ждать, пока Глашатай велит ему подняться и повернуться лицом ко двору, но казалось, мужчина в растерянности. Тут соизволил заговорить сам король:

– Спасибо, принц Ратама. Пожалуйста, повернись лицом к придворным, чтобы они тебя признали, и займи свое место.

Кейл почувствовал, что момент затягивается, но сделал, как велел отец. Аплодисменты прозвучали несколько приглушенно. Затем он пошел обратно к своему месту, избегая взглядов, и теперь ему было все равно, наблюдают ли за ним и споткнется ли он. Когда он сел и следующего юношу вызвали предстать перед королем и двором, Кейл наконец перевел дух.

Тейн подался вперед и раздраженным голосом промолвил:

– Что ж, это было интересно. Но если тебе и правда нестерпимо отвлекать ради меня девчонок, мог бы так и сказать.

Кейл не ответил. Я люблю тебя, брат, но ты – наследник. Ты просто не в состоянии понять. Фарахи брал его на тайные встречи; суетился из-за его уроков, наставников и досуга, и после каждой победы или неудачи устраивал ночь празднования или обсуждения. И даже смотрел ему в глаза.

Кейл не понимал, доволен ли, пристыжен, сердит или что-то еще. Он не собирался раздражать Тейна и хотел об этом сказать; по правде, он не собирался делать ровным счетом ничего. Мысль о том, что Лани следила за ним во время церемонии – возможно, следит и сейчас, – делала всё только хуже, ее осуждение или разочарование казались ярмом на его шее. Кейл боролся с соблазном оглянуться на нее.

* * *

Некоторое время спустя Двор вызвал Амита из Нарана к королю, но не раньше, чем полдюжины других юношей и девушек были представлены со значительно меньшей нервотрепкой, чем Кейл. Не благодарите, подумал он, стараясь сидеть прямо и вести себя так, будто все нормально.

Затем последовало официальное зачитывание Королевских Решений, принятых после прошлой встречи. Никаких сюрпризов. Никаких фанфар. Легкие аплодисменты.

Затем сделали перерыв на обед. Подавали рыбу, приготовленную сотней разных способов, похоже, изобретенных скорее для хвастовства, чем для вкуса, и Кейл знал, что ему положено общаться, но словно прирос к сиденью. Тейн его не потревожил, а встал и с царственным выражением зашагал через скопление народа – после того, как бросил на Кейла прищуренный, почти мальчишеский взгляд. Он заигрывал с девушками, он кланялся их матерям. Почтительный сын.

Казалось, Тейн был создан для роли принца. Его грубоватая, квадратно-симметричная фигура устрашала других людей, совсем как образ отца. Он беспрекословно выполнял все приказы и передавал распоряжения Фарахи без гордыни или стыда. Он произвел впечатление на учителей, блестяще окончил школу офицеров, своим обаянием превращая сыновей знати в друзей на каждом шагу. Если он чего-то и боялся когда-либо за всю свою жизнь, Кейлу это было неведомо. И будто всего этого недостаточно, Тейн обладал знаменитой ныне сдержанностью, свойственной Алаку. Красивый наследный принц наверняка мог бы залезть в постель почти к любой девушке, которую захочет, плодя бастардов на каждом из островов Пью, однако этого не делал.

И все же Кейл, наблюдая за ним, улыбался. Правда в том, что ему повезло быть младшим братцем Тейна, повезло просто участвовать в его приключениях и однажды начать служить ему и жить под его защитой, – и если б не постоянное сравнивание и соперничество аристократии, он бы, несомненно, преклонялся перед старшим братом так, как способны только младшие. Рядом с этим восхищением, этой «уважухой» все остальные чувства Кейла казались пустяковыми.

Должно быть, прямо сейчас Тейн возмещал урон от представления Кейла придворным и хорошо отзывался о нем. Сглаживал острые углы и рассказывал, какой обалденный, независимый парень его брат и каким прекрасным человеком он станет. Может, он даже верит в это. Хотел бы и я.

Наконец обед закончился кружащимся «танцем огня»; под грохот барабанов размалеванные, почти голые жонглеры подбрасывали и ловили обручи с факелами, прыгая как обезьяны. Толпа учтиво захлопала – при дворе Фарахи всё делали учтиво, – и Кейл увидел Амита, ждущего у входа для гостей. Когда артисты поспешно удалились, Глашатай успокоил публику, затем объявил: «Мастер Амит Асан, посол императора Нарана, прибыл обсудить государственные вопросы с королем».

Придворные зашептались. На Амите было то же плотное, напоминающее халат одеяние, в котором нашел его Кейл, хотя выглядело оно, к счастью, постиранным. Склонив голову, он степенно двинулся по залу, соединив ладони и обшлага рукавов совсем как монах. Должно быть, он варится заживо, подумал Кейл, вспотевший в жесткой придворной одежде. Густой воздух изматывал жарой, непривычной для сезона засухи, а от присутствия всех этих людей было только хуже. Королевские опахальщики попросту не справлялись.

Амит поклонился и с удивительной грацией опустился на колени.

– Лоа, Великий Король Алаку. Благодарю вас за честь моего присутствия сегодня.

Его акцент почти полностью исчез.

Король проговорил:

– Это честь для меня, мастер Асан. Прошу, продолжай.

Старик склонил голову ниже, чем это сделал бы любой островитянин:

– Я прибыл сегодня от лица Императора Ижэня, сына Жу, Всемогущего Бога, дабы выразить его заинтересованность в процветании вашего народа и заложить основы взаимного доверия.

Лицо и глаза Фарахи остались неподвижными.

– Его заинтересованность благосклонно принята и оценена по достоинству. Можешь передать своему императору, что Шри-Кон и народ Пью рассчитывают на обоюдные интересы.

– Спасибо, Великий Король, император будет рад это услышать. – Амит поднял голову, чтобы снова опустить. – Далее мне поручено преподнести вам два подарка, если вам угодно. Но должен с прискорбием сообщить вам, что первый из этих даров забрали те же люди, которые привезли меня в ваш прекрасный город.

Глаза короля сощурились.

– Какие люди, мастер Асан?

Иноземец пожал плечами и качнул головой.

– Простите мое неведение. Они сказали только, что они купцы из Нонг-Минг-Тонга. Больше я ничего не знаю.

Прибрежные народы по всему континенту называли море над Шри-Коном Северным Алаку, и уже в течение столетия, хотя большинство островитян именовали его просто Королевским. При любом раскладе, Фарахи, как и его предшественники, воспринимал тамошних пиратов своими личными врагами.

– На каком корабле они плыли? – Отец Кейла поерзал в своем кресле, на его мраморном лице появилась усмешка. – Как давно они отбыли? И в каком направлении?

Амит облизнул губы.

– Я мало что смыслю в кораблях, Великий Король. Он был маленький, однокорпусный, с мачтой с одним большим парусом и десятью членами команды. Это было уже полдня назад. Я полагаю, они отплыли на Север, надеясь вернуться к побережью, от которого мы отчалили. Они говорили на моряцком наречии, обычном для Тонга.

Может, в кораблях ты смыслишь мало, подумал Кейл, но ты, бесспорно, прозорливый старый «ученый».

Фарахи кивнул – жест, близкий для него к удовлетворению.

– Сын мой, – он повысил голос, чтобы тот наполнил зал, и он подразумевал Тейна, – достаточно ли этих сведений, чтобы вернуть собственность мастера Асана?

Голос наследника прозвучал ясно и сильно:

– Да, мой Король. Я отправлюсь немедленно.

Учитывая задержку во времени, Кейл счел эти обещания пустым жестом, но его лицо покраснело. На пляже ему даже в голову не пришло разбудить флот и разыскать имущество Амита. Я был всего в паре сотен шагов от тысячи морпехов!

– Бери все, что тебе нужно. Напомни этим преступникам о законах моря.

Тейн встал, выбрав более длинный путь через центр двора, чтобы выйти из главного зала. Немногие гости-военные застучали своими чашками или кулаками по столам либо креслам. Остальные робко захлопали.

Взбудораженные придворные зашептались и засуетились, но лицо короля снова стало мраморным.

– Ты упомянул о втором подарке, мастер Асан?

Амит склонил голову еще ниже.

– Да, Великий Король. Второй подарок – это я. Император Ижэнь приказывает, чтобы я служил рабом вашего величества, в любом качестве, в каком пожелаете, так долго, сколько пожелаете. Он велит известить вас, что я когда-то был его наставником и довольно известным ученым, что я говорю на всех торговых языках от гор Самна до окраин ваших островов и что я владею значительными познаниями в истории и географии мира. Также от себя лично он желает передать, что относится ко мне с симпатией и надеется, что сим жестом подтвердит свою серьезность и теплое отношение к народу Пью.

Гости снова забормотали, а король на минутку задумался, но его лицо ничего не выражало.

– Должен тебе сказать, положение раба не является почетным на этих островах.

Амит поклонился еще ниже, коснувшись головой земли.

– Честь для слуги – ничто, долг – всё.

Фарахи помолчал, но кивнул.

– Тогда я принимаю дар Императора, но ты освобождаешься от рабства. Я приглашаю тебя, как вольного человека Островов, служить наставником для моих сыновей и переводчиком при дворе. Тебе будет назначено жалованье, – тут король взмахнул рукой, как бы говоря: «А с деталями разберется кто-нибудь менее важный», – и тебя поселят во дворце. Ты принимаешь предложение?

Голова Амита поднялась, чтобы он мог снова уронить ее.

– Спасибо, мой Король, я принимаю с благодарностью.

Учтивые рукоплескания прокатились по всему залу, и со все еще опущенной головой Амит встал.

– Добро пожаловать, Королевский Наставник, ко двору Шри-Кона. Я так понимаю, это была довольно долгая ночь – прошу, иди и отдохни немного. К своим обязанностям приступишь завтра.

Поклонившись в последний раз, Амит развернулся и покинул двор, а Кейл снова покраснел. Ему нравился этот чудной старый дипломат с озорными глазами, но Кейл солгал ему. Сперва не объявил, кем является на самом деле, затем не помог ему делом, хотя имел возможность, и теперь так неловко будет смотреть ему в лицо!

Глашатай вернулся к своей роли, напоминая всем о скучном распорядке – и вскоре вновь отправив мысли Кейла блуждать защиты ради.

Пока мужчина бубнил, Кейл наблюдал, как жены шепчут на ушко мужьям, а мужья громко жалуются, пользуясь возможностью. Он слушал, как вельможи скулят по поводу банд и пиратов или ноют о том, что их соседи не платят положенную долю за страхование торговли; говорили, что слишком велик налог на скудные, неудачные урожаи их немногочисленных рисоводов; что цены на древесину из Бектхано стали заоблачными; и так далее и тому подобное.

Глашатай учтиво выслушивал всех, а Секретарь Двора записывал все это на единственном свитке пергамента. Любой, у кого имелась реальная жалоба – как правило, нарушение закона другим городом, – передавал подробности Секретарю, зная, что встреча совета и вынесение решения произойдут гораздо позже.

Поэты декламировали, певцы исполняли песни, а танцоры плясали, пока солнце не опустилось достаточно низко, чтоб заглянуть в окна и ослепить половину двора. А когда Кейл решил было, что мытарства наконец-то закончились, Глашатай взошел на скрипучий помост в последний раз и объявил светский прием, дабы приветствовать новую молодежь при дворе. Это означало вино и наверняка танцы – естественно, под пристальным наблюдением дюжины прозорливых старых матрон и их слуг.

Кейл вздохнул и покорился. Тейна здесь нет, ты должен занять его место и почтить брата хоть раз в своей жизни.

Он увидел, как другие его братья направляются в зал пообщаться с оранг кайя и их дочерями. Я делаю это ради Тейна, сказал он себе, ради него, не ради отца.

Он изобразил свою лучшую, царственную улыбку, сделал глубокий вдох и спустился к уже собравшейся внизу толпе, рассчитывая, что сможет надраться.

* * *

Судя по интересу, мгновенно порожденному его персоной, Кейл понял, что либо беседа с Глашатаем была не так плоха, как он думал, либо Тейн устранил ущерб за обедом довольно успешно.

Несколько девушек изобразили реверансы, когда он прошел мимо. Кейл улыбнулся и быстро кивнул, словно куда-то торопился. Он узнавал случайные лица, но прежде почти никого из этих людей не встречал, поэтому брел дальше, пока не увидел высокого жилистого слугу средних лет по имени Эка, разносящего напитки. Возможно, этот мужчина с гладкими, округлыми чертами лица был уроженцем Бато, хотя Кейл с некоторым стыдом осознал, что никогда не спрашивал. Эка служил во дворце, сколько юноша себя помнил: всегда вежливый и улыбающийся с непринужденным обаянием, всегда под рукой, когда Фарахи был поблизости. Кейл направился прямо к нему, взял самую большую чашу, какую смог найти на подносе, и осушил ее.

Эка поклонился и остался на шаг впереди:

– Я хорошенько запасусь, мой принц, и буду рядом всю ночь.

Кейл прочистил горло, дабы скрыть смех.

– Ты хороший человек, – тихо сказал он, – что бы ни говорили другие.

Эка отвесил формальный, утрированный поклон, искусно балансируя подносом, прежде чем снова выпрямиться во весь рост, а затем удалился, задрав подбородок.

Кейл вообще-то не пил много вина и прочего, но сделал солидный глоток из второго бокала – и чуть не поперхнулся.

Очень женственный голос зашептал близко к его уху – и юноша приложил все силы, чтобы вино не полилось ему в легкие вместо желудка:

– Моя мать говорит, со своими слугами шутят хорошие люди.

На ум ему пришла острота, но ответить следовало прежде, чем он развернулся. Сперва он увидел женскую грудь и подумал, что ткани, скрывающей ее от посторонних глаз, по-видимому, совершенно недостаточно. В ложбинке этой самой груди уютно покоился золотой амулет, что казалось вовсе не случайностью. Локоны обладательницы бюста, от природы вьющиеся кольцами, фиксировались маслом. Ее гладкое, накрашенное лицо расплылось в улыбке.

– Ммм, неужели? – Острота вылетела у него из головы, и это было все, что он смог выдавить, когда проглотил остатки вина, затем отчаянно попытался удержать взгляд на ее лице.

– Да, и у моей матери великолепный вкус на мужчин.

Ее акцент был неразборчив, но Кейл решил рискнуть:

– Могу я угадать? Твой родитель… богатый купец из Бектхано.

Она рассмеялась – мягкий, манящий звук, – затем положила руку на его оголенное запястье и наклонилась:

– Мимо. Попробуй снова, мой принц.

Этот «наклон» чуть было не ткнул ему в лицо ее декольте, которое он усиленно пытался игнорировать.

– Хмм. Оранг кайя? Из Субану?

– Охх, – ее веки затрепетали, – «павлиньи» реки? Очень элегантный народ. Вы мне льстите, принц Ратама?

Она провела ладонью вверх по его руке, и Кейл почувствовал фальшь ее интереса, как пощечину. Но, готов был поклясться каким угодно богом или духом, его имя она произнесла чувственно. И слово «павлиньи». И «элегантный». Не своди глаз с ее лица.

Она похлопала ресницами, наклонив голову и придвинувшись к юноше боком так близко, что их бедра соприкоснулись, будто она сговаривалась с ним.

– Боюсь, мы в неравном положении – я не знаю ваше имя, сударыня.

– Ох. Что ж, такое положение мне очень даже нравится. Может, поговорим позднее?

С этими словами она улыбнулась и отстранилась, позволяя полностью обозревать свое изысканное платье, и, соблазнительно покачивая бедрами, точно взрослая женщина, направилась дальше.

Не в силах перестать пялиться, Кейл мотнул головой, думая лишь: Тейн, да у тебя сила воли монаха.

Он допил вино в один глоток и смирился с тем, что будет гоняться за Экой, как вдруг увидел Лани в окружении стайки незнакомых Кейлу девушек. Ее бровки были приподняты, на лице ясно читалось: «Я все это видела». Но к черту это.

Кейл оставил кубок на фарфоровой подставке, выполненной в форме рыбы, плюющейся водой, затем заставил свои ноги шагать вперед. Один из музыкантов на помосте подал голос:

– Юные господа и дамы! Первый танец вечера. Пожалуйста, выберите партнера, и, дамы… приношу извинения, мы знаем, что вас больше – не стесняйтесь танцевать друг с дружкой.

Некоторые захихикали, но большинство девушек сразу же разбились на пары или группки, очевидно, хорошо зная ритуал. Кейл чувствовал себя голым, пока по его коже ползали взгляды, трепещущие и манящие, то вызывающие, а то и намеренно равнодушные. Он пытался их игнорировать. Ну, ты ведь, черт тебя дери, собирался это сделать, так и сделай.

Он сглотнул и со всей уверенностью, на какую был способен, подошел к Лани.

– Не хотите ли потанцевать, сударыня?

Ребенком он выучил значение каждой ее гримасы и каждого жеста, но эта Лани ощущалась почти чужой. Он силился подавлять собственные напряжение и неловкость достаточно долго, пытаясь прочесть ее мысли. Это что, досада? Толика удовольствия? Что бы это ни было, ощущение не внушало оптимизма. Но отказать она, конечно, не могла.

– Буду счастлива, принц Ратама.

«Принц Ратама». Не «мой принц», потому что так и есть.

Она взяла его вспотевшую ладонь, поклонилась, придерживая краешек платья, и Кейл повел ее к танцевальному кругу.

«Парные танцы» Пью сопровождались певцом-солистом, каким-либо струнным инструментом и барабаном, которые совместно создавали звуки и слова, повествующие о трагичной любви или мимолетной страсти. Пары осторожно ступали по залу медленными, театральными движениями, и Кейл хотя бы в этом смыслил достаточно, чтоб не опозориться.

Лани заговорила, не глядя на него, пока они ждали начала:

– Ты выставляешь себя на посмешище. Не думал, что одним своим титулом привлечешь женское внимание?

Кейл моргнул и посмотрел на нее.

– Что?

Ее взгляд говорил: «Считаешь меня идиоткой?»

– Твой маленький фокус с Глашатаем… «О, посмотрите на меня, я могу бросить вызов Королю- Чародею». А затем посылаешь брата, чтобы он расточал тебе похвалы, пока сам ты сидишь, купаясь во внимании?

Кейл подыскивал ответ. Заиграла музыка.

– Неужели… – Пришлось поклониться и повести Лани через зал. – Неужели ты думаешь, что я все это спланировал? Что мне бы понравилось быть посмешищем?

– Хочешь сказать, это не так?

– Да!

– Ну что ж, тогда ты полный болван.

Он потряс головой.

– Это я тебе и пытаюсь сказать!

Она изобразила намек на улыбку, но подавила его:

– Женщинам не интересны болваны.

Он обвел зал взмахом руки:

– Текущие результаты утверждают обратное.

– Ты нравишься им, потому что ты принц и ты красивый. – Она зарделась.

– Считаешь, я красивый?

– Они считают. Девушки.

– Ты тоже девушка.

– И тебе этого достаточно? Быть красавчиком принцем? Все, что ты собой являешь, получено тобой при рождении?

– Ты сердишься на меня, потому что я родился красивым?

– Нет. – Она выдохнула и посмотрела ему в глаза: – Я сержусь на тебя, братишка, потому что ты ленивый. Потому что тебя ничего не волнует. Потому что ты имеешь все преимущества на свете, какие только доступны мужчине, и тебе это в тягость.

Он чувствовал себя так, будто она дала ему пощечину, и самую сильную боль доставило это слово, «братишка». Они закончили танец – хотя казалось, он только что начался, – и Кейл низко поклонился, попробовав заглянуть ей в глаза, но тщетно. Она молча поклонилась в ответ и попыталась вырваться, но он удержал ее за руку.

– Есть вещи – и люди, – которые для меня важны. Благодарю за танец, сударыня. – Он отпустил ее, и Лани отвернулась и ушла прочь от него и своих подруг – он понятия не имел, куда именно, да и не смотрел.

Он исполнял долг и танцевал с другими девушками. Он пожимал руки старикам и обнаружил, что единственное, о чем они могли беседовать, – это его поступление во флот. «Молодец, – говорили они, – лучший выбор для парня в твоем возрасте». Он улыбался, благодарил их и следовал дальше, все это время мечтая свернуться в клубок у себя на кровати и никогда больше не сталкиваться ни с кем из них. Лани больше не попадалась ему на глаза, и, предположив, что она ушла, он сделал вид, что ему все равно. К тому времени, как танцевальный круг осветился лишь мерцанием факелов и свечей, а Кейл понял, что потанцевал с каждой девушкой, хотя бы отдаленно заинтересованной им, он покинул зал и побрел к себе в комнату.

Обеими руками он стер с лица пот и усталость, а когда поднял взгляд, остановился, заметив Амита на пороге кухонь. Тот, все еще одетый в мантию, нес тарелку с остатками обеда. Увидев Кейла, он церемонно поклонился:

– Принц Ратама. Приятно увидеть тебя снова.

Кейл чувствовал себя совершенно истощенным и был не в силах вынести отстраненно-опасливый тон мужчины.

– Амит. Я… я не хотел вас обманывать. Я…

Амит поднял руку, словно отмахиваясь от пустяка.

– Прошу, не нужно объяснений.

– Я ненавижу быть принцем.

Мужчина замер.

Это прозвучало глупо, тебе лучше объяснить.

– Когда я нашел вас на берегу. Я просто хотел побыть… на краткое время, не знаю, мальчиком, беседующим с незнакомцем – мальчиком, помогающим старику. Не принцем. Понимаете? Но когда стражи попытались вас прогнать… Я просто…

Амит-дипломат исчез и вернулся старый и, видимо, добродушный ученый, нуждающийся в опоре.

– Да, я понимаю. И… благодарю тебя за встречу на берегу, мой юный друг. – Он улыбнулся и сжал предплечье Кейла, как тогда, за воротами.

Кейл облегченно вздохнул. На деле он чуть не расплакался, что вогнало бы его в краску стыда, поэтому быстренько пожелал доброй ночи и на все еще болевших после муштры ногах поплелся по каменным ступеням в свою нынешнюю комнату. Ему ничего так не хотелось, как укрыться с головой в темноте, отгородиться от мира и спать, но, добравшись до своей комнаты, он обнаружил, что у двери ждет слуга – один из посланцев короля.

– Принц Ратама, ваш отец желает видеть вас в личных приемных покоях. – Мужчина не потрудился добавить «немедленно», подразумеваемое в каждом сообщении от Фарахи.

Он указал рукой обратно вниз по лестнице, явно намереваясь сопроводить Кейла.

Ты ошиблась, подумал Кейл, вспомнив слова Лани. Я до жути боюсь Короля-Чародея.

Его плечи поникли, когда он подчинился, а желудок скрутило в узлы.

* * *

Ведущие в малый чертог короля двойные створки из дерева манго, возле которых стояли вооруженные копьями стражники, все еще были открыты. Свет исходил от фонарей и факелов, размещенных вдоль стен, и несколько минут ходьбы до этого места лишь усугубили тревогу Кейла.

Он обнаружил короля в серебряном кресле, несгибаемого и что-то строчащего за письменным столом; в остальном комната и стены были голыми, такими же суровыми, как и сам король. Его шелка сменились мягкой хлопчатобумажной мантией, но даже тут, в кругу семьи, его осанка казалась прежней. На столе восседала тетя Кикай, что-то нашептывая в ухо брата, держа руку на его плече. Когда они заметили Кейла, она встала и осторожно улыбнулась.

– Оставляю моих любимых мальчишек наедине. Веди себя мило, Фара-че. – Это ласковое обращение примерно означало «мой Фара», и так не называли короля даже его жены.

Фарахи хмыкнул. Проходя мимо Кейла, тетя Кикай тронула его за плечо и отослала прочь слугу. Двери закрылись.

– Как прошло твое формальное представление ко двору? – спросил король после долгой, неуютной паузы, не отрывая взгляд от бумаг на столе.

– Вы же были там, отец. – Сердце Кейла забилось немного быстрее. Ты действительно хочешь начать с такого подхода?

Снова хмыканье. Фарахи закрыл глаза и потер их.

– Да. Эта… философия – идеи какого-то мыслителя из Пью, о котором я не знаю? Хотел бы, чтоб я привел этого наставника для тебя во дворец?

Он говорит всерьез, подумал Кейл, не следует его недооценивать.

– Нет, отец. Вам ничего не нужно делать.

Король наконец взглянул – как обычно, не столько на лицо Кейла, сколько на шею.

– Тогда зачем упоминать об этом при дворе? И что за намеки о чуме и священниках?

Юноша вспомнил историю о том, что вся его семья: бабушка с дедушкой, тети, дяди и их отпрыски – умерли от какой-то хвори и что никто на самом деле в это не верил. Он хотел сказать: «Я устал от вранья», или «Устал оттого, что все постоянно притворяются», или «Я устал бояться». Но он сказал:

– Не знаю, отец, мне просто вздумалось поумничать.

Фарахи вернулся к писанине.

– В будущем я бы этого избегал. – И вопрос закрыт, подумал Кейл. – Тебе нравится во флоте?

– Довольно неплохо, отец, я пробыл там всего несколько дней.

– Тогда почему явился во дворец среди ночи?

Ах да, это.

– Я гулял по пляжу и обнаружил мастера Асана.

– И почему не объявил сразу, что ты один из принцев Алаку?

Чертовы пятьдесят преисподних, как он вообще узнал?!

– Это… не казалось важным. В то время.

– Но показалось важным, когда мои дворцовые стражи собрались тебя прогнать?

Кейл ощутил, как заливается ненавистным румянцем.

– Да. Точно.

– И ты счел необходимым отчитать их за следование моим приказам? Возражать этим приказам?

– Я… не знал. Каким приказам?

– Охранять дворцовые ворота. В течение многих лет существовали неизменные приказы не допускать внутрь больных. Как ты мог прожить здесь всю свою жизнь и этого не ведать?

– Я… не знаю.

– Болезнь – это великая опасность; относиться к ней следует соответственно.

Что-то во всем этом казалось подозрительным. Отец будто бы оправдывался.

– Он не был по-настоящему больным, он просто был усталым стариком.

– Стражники этого не знали.

Кейл чувствовал, что поступил правильно, считал этот выговор несправедливым.

– Они не сочли нужным проверить. А поскольку я лучше знал, я отдал им новые приказы.

Фарахи приподнял брови.

– У тебя нет никакой власти отдавать новые приказы. Стражники – не врачи. Они не способны определить, болен человек или нет, и ты тоже.

Кейл ощутил, как вскипает в нем жар, как тогда, у ворот. Он был прав, и эти слова несправедливы, а его отец принял долбаного старика к себе во двор.

– Ваши врачи смыслят в больных столько же, сколько вы – в чародействе.

Глаза короля округлились, и Кейл безуспешно попытался вообразить, какое безумие только что поглотило его.

– Ты такой же упрямый, как твоя мать.

Кейл ожидал ярости, но отчего-то казалось, король всего лишь забавляется. Ни разу еще за всю жизнь Кейла он не упоминал его мать. Это усугубляло безумие.

– И вы не способны стерпеть ничье несогласие, даже когда вы неправы, даже когда вас ослепляет ваш собственный страх!

Король выглядел так, словно его ударили. Он медленно проговорил:

– Страх? И чего же я должен бояться?

Юноша поднял руки.

– Смерти, наемных убийц? Откуда мне знать… Я менял комнаты так часто, что уже не вспомню, и ради чего? Вы избавляетесь от слуг без всякой причины. Они вздрагивают, когда вы идете мимо. А теперь вы отдаете приказы гнать прочь стариков и детей?

Стояла оглушительная тишина, и Кейл ощущал себя так, будто утратил самообладание и теперь сотня чувств, перемешанных и расплющенных временем, бесполезно осела внутри.

Фарахи заговорил спокойно, но его тон все нарастал.

– Мои приказы превратили этот город в предмет зависти всего света. Мои приказы принесли мир и процветание народу склочных детей. Мои приказы стали законами. И охранники, принцы, даже короли должны подчиняться закону. По какому такому праву ты решил, что можешь подвергать меня сомнению?

– Что-то либо справедливо, отец, либо нет.

Король встретился с ним взглядом – быть может, впервые.

– Наивность никого не впечатляет. В этом мире очень мало справедливости, только закон. Людей, которые меня ослушались, подвергнут порке.

Кейл на миг лишился дара речи.

– Что? Вы не… они просто следовали моему велению!

Его отец грохнул кулаком по столу.

– Ты не имеешь никакого права командовать! Эти люди покинули свои посты, и мне безразлично почему. Ты болтаешь о наемных убийцах и смерти, как будто эти слова что-то для тебя значат, но тебе невдомек. Ты неопытный мальчишка, знающий лишь покой да безопасность. Возможно, в следующий раз их обманет ночной душегуб, а не царский сынок. Законы, приказы – вот единственное, что мешает людям убивать друг друга. Запомни это.

Кейл дрожал, пойманный в ловушку безумия, которому не было конца.

– Законы не делают людей правыми или хорошими. Это делают мужество и милосердие. Видимо, вам недостает обоих. – Он развернулся и направился к дверям.

– Ты уйдешь, когда я тебя отпущу, и не раньше!

Кейл остановился, полуобернувшись, на глаза навернулись слезы. Отец покачал головой.

– С тобой слишком долго нянчились, и теперь это прекратится. Ты вернешься в казармы, и тебя не увидят в этом дворце, пока ты не будешь готов извиниться передо мной за свое безобразное поведение. Уразумел?

Кейл проглотил столько гордости, горечи и детства, сколько смог. Он отвесил самый малый из поклонов:

– Уразумел.

8

Весна. 421 год Г. Э.

Рока мчался по открытой равнине, волоча с собой все, чем владел в этом мире. Через его плечи был перекинут крепкий березовый кряж для шалаша, привязанный поверх кожаного мешка, набитого припасами. Наибольшую важность имели кусок парусины, теплые меха, хворост, добрый топорик и нож; но жизненно необходимым был и железный котелок, закрепленный веревкой в нижней части мешка, где лежали фляги с кипяченой водой. Бежал Рока с самого рассвета и теперь наблюдал, как солнце клонится и падает к закату.

Его добыча путешествовала налегке. Ее длинные ноги и гладкое тело пересекали эти же самые равнины короткими дистанциями; животное снова и снова, как сейчас, озиралось утомленными глазами. Рано или поздно усталость возьмет свое – олень не обладал чувством темпа. Он не заглядывал в будущее, чтобы увидеть необходимые водопои либо отказавшие мышцы, горящие в изнеможении. Он понимал только страх и надежду – слишком стремясь прожить еще мгновение.

Рока выбрал удачные время и угодье. За годы одиночества он выяснил, что может загнать любого четвероногого зверя в подходящей местности, имея достаточно времени. Весеннее солнце гостило дольше, а мягкая земля и низкая трава не давали удирающему существу ни передышки, ни покоя. Ему не попадалось ни кустов, ни деревьев, ни подлесков, ни осыпей, за которыми можно спрятаться и отдохнуть, пока юный охотник ищет следы. Только желто-зеленая, как море, равнина с несколькими пологими холмами: бескрайний вид на мир, непригодный для любых тварей, кроме сильнейших и выносливейших.

Олень наконец остановился и ждал в чертополоховой прогалине: рогатая голова опущена, ноги трясутся, глаза усталые. Теперь он подпустил охотника близко к себе – силы животного иссякли до того, что он забыл об осторожности; белая шерсть на груди вздымалась от учащенного дыхания, а с высунутого языка текла слюна, как у собаки.

Никогда еще Рока не пробовал загнать самца в расцвете сил. Этот выглядел молодым и здоровым, не голодающим или вынужденным защищать свое потомство, не больным и не раненым. Рока противопоставил свою волю и выдержку сильному – и затмил его. Я же говорил тебе, что справлюсь, мама.

Он помедлил достаточно, чтоб насладиться гордостью, желая только, чтобы мать могла видеть его. Кончай торжествовать и берись за дело, раздался ее голос в его голове, и он улыбнулся, затем вытащил нож.

Относительное тепло Севера испортит большую часть мяса за несколько дней. Чтобы извлечь как можно больше пользы, Рока будет вынужден пичкать себя, питаясь как можно чаще и расходуя энергию на исследование местности, дабы усилить голод, – но все равно слишком много пропадет зря.

– Спасибо тебе, – произнес он вслух, по своему обыкновению.

Отчасти он благодарил оленя за его жизнь, но в основном просто за то, что тот сдался, позволив себя поймать. Рока уже много дней питался лишь дикой малиной – и если не сумеет убить зверя теперь, истратив почти всю свою энергию, могут возникнуть трудности. Ну, то есть больше трудностей.

Выживание в статусе вне закона казалось Роке нескончаемой войной против холода, жажды, болезней и голодухи. То, что мог поймать, он убивал. То, что мог найти, он воровал. Он держался вдали от людей, ибо некоторые люди охотились на внезаконников ради забавы, или наживы, или чего похуже. Он избегал дорог и не разжигал ярких костров; он строил и бросал укрытия, заметал следы и выучил тропы фермеров и другого местного люда, чтобы их избегать. Но самое главное, он научился охотиться.

Когда Рока приблизился, олень дернул головой, но его ноги подкосились.

– Успокойся, – мягко сказал Рока, делая медленные шаги с поднятыми вверх руками и ножом наготове.

Он видел страх в глазах существа. Страх, и еще – беспомощность. Оно проделало величайший забег в своей жизни; оно почтило память своих предков и противопоставило собственную силу убийце, но потерпело неудачу. И подобно лошади из Алвереля, которую Рока объездил когда-то, а потом съел, чтобы выжить, оно не обладало никаким другим инстинктом. Никаким прибежищем или разумением своей неудачи. Оно не могло постичь, каким образом попалось этой странной, медлительной двуногой твари, либо представить себе мир, где могло бы применить свои рога и копыта, чтобы сражаться, а не убегать; использовать собственные вес и быстроту, дабы сломить своего убийцу и, вероятно, даже в случае неудачи защитить своих сородичей в будущем. Оно знало только, что больше не в силах бежать дальше.

Рока схватил один из рогов и крутанул. Он вскинул нож и перерезал оленю горло, бросая его тело на землю и ударяя вновь, дабы убедиться, что разрез получится хорошим. Добыча слабо забилась. Улегшись на нее сверху, Рока ткнулся лицом в горячий, дрожащий олений бок и слушал, как затихает биение сердца. А он даже не взмок – он не потеет, как я. Интересно, почему и какой в этом смысл. Он обхватил животное натруженными руками и сдавил, вспоминая объятия матери и дрожа от ощущения тепла зверя на своей прохладной коже.

– Я не питаю к тебе ненависти, – сказал он, желая, чтобы олень мог понять и чтобы живым не приходилось убивать живых. Ему хотелось бы, чтобы человек мог выживать, не обучаясь убийству, но только в своей Роще он заплакал. Только в своей Роще, уставившись в костер, сложенный из воображаемых деревьев, он увидел мир, где жизнь и смерть были равнозначными, где милосердие не было слабостью.

В истинном мире его тело просто ждало, когда олень истечет кровью. Рока закрыл глаза и погрузился в сон без сновидений, а когда снова поднял голову, то ощутил прохладный вечерний ветер. Бог солнца Волус почти исчез на горизонте; яркая щель зрачка его возлюбленной сияла белизной в безоблачном небе. Подняв левую ладонь, Рока обрызгал себя каплями крови, вытирая ее о штаны.

Он вернулся мыслями в настоящее и огляделся вокруг, и хотя он мог вспомнить всё, что когда-либо видел, у него не было никаких воспоминаний об этом месте. Его это не волновало. Дичь, которую он преследовал, нередко приводила его к странным, почти безжизненным холмам и долинам, или к рекам и озерам, изобилующим холодными, склизкими тварями. В таких местах он порой целые дни, а то и недели рыбачил с копьем или сооружал силки и укрытие, но всегда ему приходилось двигаться дальше.

Сейчас, как и всегда, угрозу представляли другие охотники или падальщики – возможно, волки, но куда вероятнее люди. Однако, не увидев здесь никаких следов ни тех ни других, он решил рискнуть и развести огонь. Это было нелегкое решение.

В прошлом он следовал за дымом от чужих костров, чтобы украсть припасов, и много раз видел, что сталось с другими внезаконниками, позволившими себя обнаружить. Он видел мальчишек, своих ровесников, которых порубили на куски и скормили псам-ищейкам, зарезали во сне, а их стоянки разрушили и разграбили.

И здесь нет деревьев, осознал он. И хотя в мешке у него лежали сухие березовые сучья и ветки от шалаша на случай нужды, ему придется собрать огромные кучи травы, одуванчиков, рогоза и любых веток, какие он сможет найти, этого все равно не хватит надолго. Но со свежепойманным оленем оно того стоит. Завтра, возможно, удастся разведать.

Он со стоном встал, вышел из чертополоховой прогалины и нагнулся, чтобы нарвать себе травы. Прежде он уже ел пищу сырой и пил воду прямиком из илистых рек, не вскипятив ее. Но и это способно убить.

Случались дни, когда он только и делал, что опорожнял кишки и желудок из-за подобной глупости. Каждый спазм, каждый приступ блевоты заставляли парнишку выползать на холод и тратить еще больше драгоценных сил. Затем ему приходилось мыться водой настолько студеной, что она причиняла боль коже и отнимала у Роки волю. И все-таки он должен был разыскивать и убивать для себя пропитание; защищать свое укрытие от резких ветров, держать наготове силки для кроликов или белок, хотя при одном только взгляде на мясо зеленел. Полумертвый от дурноты, он все-таки обязан был внимательно следить за горизонтом, чтобы кто-нибудь не разыскал и не убил его ночью.

Вот к чему теперь сводилась жизнь, и уже несколько сезонов. Люди были стайными животными, которые выживали, присматривая за детьми друг друга и совместно выполняя множество повседневных дел. Но изгои лишены были такой роскоши. Улизнув из Алвереля, Рока бежал на Север – почти так далеко на Север, как только мог, – затем повернул на восток, к старой столице Орхус и Гальдрийскому Ордену. Он крадучись пробрался к самому дому закона, религиозному центру мира, и там обнаружил народ своей матери. Воспоминание об этом до сих пор плескалось льдом в его нутре.

На него бросили единственный взгляд, мельком увидев искаженные черты лица и пятнистую кожу, и прогнали его. Все эти странствия и ожидания, скрытность и собирательство еды в чужих землях – все впустую. Он наблюдал, ждал и расспрашивал местных, покуда не разыскал Вишан, носящих имя его матери, и обнаружил их живущими подобно вождям в домах, превосходящих размерами всё, что он когда-либо видел.

Орхус был огромным, разросшимся, полным жизни и богатства, но также большого количества людей и многих опасностей. Рока подкрался к окну жилища своей родни и прошептал, кто он такой, но после сотни миль и сотни рисков какая-то старуха сказала «убирайся», не предложив еды, а только обещание смерти, если он явится снова.

Я вернусь и за вами, поклялся он, удирая несколько дней без передышки – боясь, что местные отправят воинов, дабы выследить его и оставить гнить в поле, как Бэйлу…

Он выбросил эти мысли из головы, вспомнив другого оленя, которого разделывал прежде, – каждый промах и каждый выученный урок. Теперь, избегая кишок и пахучих желез, он порезал шматы мяса на тонкие ломтики и положил комки скудного жира в чугунок, дабы их растопить. Он развел костер с помощью камня и топорика, постоянно подкармливая огонь быстрогорящим трутом, затем своей драгоценной березой, пока обжаривал кусочки плоти прямо в пламени. Дым душил его и поднимался клубами к темному небу, но Роке было наплевать. Он ел в тишине и упражнялся метанием копий в своей Роще, пронзая мишени, которые держал Пацан-Конюший-из-Алвереля.

– Хороший бросок, – сказал он себе, когда одно копье пронзило мишень и мальчика и, окрасившись кровью, отскочило на густую лужайку его учебного поля.

Пацан-Конюший гордо просиял с отвисшей челюстью, и Рока улыбнулся в ответ, как всегда радуясь компании, думая, что теперь они, наверное, почти сравнялись возрастом.

Его тело в истинном мире запрокинуло чугунок и выпило растопленный жир, вытерев испачканный подбородок рукавом. Он представил себе лицо улыбающейся Жрицы Кунлы, отметил фиолетовые синяки у нее под глазами, и вообразил, как ее грязные, сальные волосы оставляют пятна на коже, которой касались. Заметил ее глаза, когда она перебралась на сиденье поближе, чтобы посмотреть, как он умрет в долине закона. Затем он вызвал в памяти лица родственников, прогнавших его. Он вспомнил детей, напавших на него в бытность ребенком, и присяжных на суде, спокойно восседавших и бездействовавших, пока его предавал «закон».

Вы все виноваты, прошипел он в своей Роще, чувствуя дрожь и давление в своем разуме, казалось, никогда не исчезавшие, стискивая зубами хрящи и плоть намного сильнее, чем требовалось для жевания, и согнув окровавленные пальцы на рукояти ножа.

* * *

Позднее, полусонный и погруженный в свои мысли во мраке, он едва не был застигнут врасплох. Он услышал хруст сухой травы, колеблемой порывами ветра; уловил мелькание какой-то тени в тлеющих угольках его пламени. Он схватил нож и вскочил на ноги, но слишком замешкался.

Во тьме двигалась какая-то фигура, низко пригнувшись к земле.

Глаза Роки пронзили тусклый свет угасающего костра и увидели мальчика-подростка в отрепьях – затем другого, примерно в шести футах рядом. Рока попятился и увидел еще одного справа от себя.

– Что вы хотите?

Голос дрогнул и звучал странно глубоким, а разум лихорадочно пытался найти ответ на засаду и защитить его предназначение.

Юный оборванец приподнялся, будто вовсе и не прятался:

– Мяса.

Голос его был глухим, отчаянным – каким-то пустым и безразличным. Волосы на руках и шее Роки встали дыбом. Истлевшая одежда мальчишки свисала, как саван мертвеца, с худющих конечностей, а обувь до того износилась, что его ступни могли с тем же успехом быть босыми. В правой руке он держал дубину. Его тусклые глаза воззрились на полуразделанную оленью тушу.

Все мои вещи, с ужасом сказал рассудок Роки. Он знал, что должен убежать – или рискнуть своей жизнью в драке. Если я убегу, то все опасности и жертвы и удача иметь котелок, топор и спальник ни черта не стоят, и всё насмарку.

Юный оборванец шагнул вперед, решение уже было им принято.

Откуда, черт возьми, они пришли? Я на открытой травянистой равнине.

Рока мог сразиться с ними и, возможно, победить. Он был силен и, по сравнению с мальчиками, относительно упитан. Но сломанная лодыжка или заполненный гноем порез, полученные в бою, означали бы, что даже в случае победы он все равно проиграет: конечность сгниет у него на глазах, пока он будет лишь беспомощно ждать смерти.

Время раздумья растянулось: мучительная вечность выбора плохого или худшего, сожжения внутри горы или разложения в поле. А Роке так надоело быть в бегах, так надоело быть одиноким и рисковать.

Я крупней и сильней этих пацанов. Я каждый день практикую насилие в моей Роще, и мне так надоело быть в бегах.

Но если он проиграет…

Теперь грабители, которым особо нечего было терять, придвинулись ближе: как минимум трое, с грязными руками. Рока напрягся и стиснул нож, выпрямляясь и сверля их взглядом, пока говоривший мальчик не остановился и не встретился с ним глазами. Люди не подобны животным, они не судят об опасности, как следовало бы. Им следует бояться меня, и все же они не испуганы. Я могу тебя убить, едва не закричал он, почему ты меня не боишься?

Потому что люди – стайные животные, сказал голос его матери. Они умрут за стаю, и ты это знаешь. Прими это.

Рока стиснул зубы и рукоять ножа. Затем развернулся и побежал.

Он почти врезался в другого мальчишку позади себя и, опустив голову, дико полоснул в панике и удивлении. Он ощутил удар и услышал звук, подобный звону железа, смешанный с возгласами из круга тел, обступивших его стоянку. Он почувствовал, как чьи-то руки схватили его за длинные волосы и предплечья, но были отброшены его скоростью и весом, и он вырвался из тепла и света костра, улепетывая в ночь.

Без тени веселья он осознал, что мчится как олень – стремглав, без единой мысли о том, куда держит путь или что будет дальше. Он оставил всё, кроме ножа, облаченный лишь в тонкую ткань, которую носил на охоте, чтоб не взопреть. Теплая шерсть и звериные шкуры остались лежать у костра, а ночь становилась холодной.

По его голове и лбу стекала влага, и когда он вытер ее и увидел кровь, голова заболела и словно распухла. Он оглянулся и увидел, что мальчики больше не преследуют его в темноте, но все равно продолжил бежать вверх и вниз по пологим холмам бесконечной равнины, не имея представления, что делать, зная только, что без воды умрет спустя три дня. А если я умру, я облажаюсь. А если он облажается, его полная страданий жизнь будет бессмысленна. И жизнь моей мамы, и падение, и любовь, и жертвенность будут бессмысленны. Он не может облажаться. Ни за что.

Никогда.

Четкий образ Бэйлы и воспоминание о ней заставили Року споткнуться и сбиться с темпа – да еще эта боль, стучащая в висках. Мой полушубок, локон моей матери – в полушубке.

Разум сообщил ему, что он уже пробежал две тысячи тридцать больших шагов, и лишь теперь он вспомнил, как прятал в карман русую прядь материнских волос. Единственное, что от нее осталось, за исключением, возможно, костей в поле, и почти каждую ночь перед сном он сжимал эту прядь в своих пальцах или клал в свои меха. Ты можешь в точности вспомнить, как она выглядит, как пахнет и осязается, она тебе не нужна. Это слабость.

Рока не собирался спорить. Но все же его ноги в поношенной кожаной обуви замедлились, потом остановились, и он провел пальцами по мягкому порезу на линии роста волос, думая, что рана вряд ли настолько серьезна, что боль кажется хуже, чем сама рана. Но куда я направляюсь и зачем?

Бег развеял его панику и разгорячил мускулы. Эти мальчишки голодают. Как только они насытятся, они станут разморенными, вялыми. Возможно, они не выставят дозор или он будет неважнецким, возможно, у них найдется вода или им известно, где найти ее. Возможно, у них есть укрытие и другие припасы.

Он может выследить и затравить их точно так же, как оленей. И почему нет? В чем разница между людьми и животными, кроме их разумов? Они убили бы меня, если б могли. Они забрали все, что у меня есть, и оставили умирать. И что, я теперь должен быть милосердным?

У всех созданий есть свои слабости, нужды и предсказуемости. Люди – животные стайные. Когда их несколько, это увеличивает их отвагу и делает беспечными и самоуверенными. Они не станут опасаться за свои жизни или свой лагерь из-за одного раненого бродяги, который уже удрал от них. В худшем случае они могут подумать, что Рока затаился где-то поблизости, дрожа от холода, надеясь просто забрать свои припасы и снова убежать. Но Роке надоело быть в бегах.

И кем бы ни был я, а кем – люди, я могу видеть в темноте, а они не могут. Еще одно отличие наряду с его памятью, которое превосходило отметины, шишки на коже или уродство черепа и раз за разом сохраняло ему жизнь все то время, что он числился изгоем.

Если кто из богов Бэйлы и существует, подумал Рока, так это наверняка Носс.

Наверняка, если хоть что-то из этого правда, так это демоны и монстры горного бога, которые подстерегают в ночи и едят детей в кроватках – ибо нечто дало им и Роке глаза, пронзающие ночь. Наверняка имеется причина.

За проведенное в одиночестве время он уже видел бессолнечных охотников и правдивость более мрачных утверждений святой книги. Он видел, как филин целиком проглотил стенающих птенцов после того, как растерзал их родителей, а затем устроился спать на ветке, служившей до того их домом. Он видел, как волки съели олениху и ее почти рожденное дитя: слишком слабая и обремененная, чтобы убежать, самка в ужасе хныкала, пока олененок брыкался, не сумел встать на ноги и умер; а мать могла только смотреть, прежде чем разделить его судьбу. Ни тот ни другой кошмар не были случайностью. Было ясно, что охотники всё знали: их глаза сверкали в лунном свете, некий коварный инстинкт вел их к слабым и беспомощным.

В своих скитаниях Рока обошел половину страны пепла и видел, как такие твари преуспевают, не страшась ослепленных дневных существ наподобие мужчин и дочерей Гальдры. Для них не существовало правосудия. Никакой бог, никакие законы не вмешивались, дабы спасти жертв или наказать убийц. Да и с какой стати судить их? Или кого бы то ни было? Разве такие твари не обладают врожденной потребностью в плоти? Как и любой изгой, разве они не умрут с голодухи, прекратив убивать? Разве не исчезнут из этого мира и не окажутся забыты, так что все злодейства и труды их предков будут напрасными?

Рока знал: Добыча не вправе отказывать хищнику.

Правосудие и милосердие – всего лишь женская ложь. Гальдрийские Сестры называли свою силу законом, но вопреки всем красивым словесам, ненавидимым Рокой, закон был силен лишь настолько, насколько сильны те, кто навязывали его жестокостью, а это всегда были мужи с мечами – теми же мечами, какие использовал Имлер.

Лицемерие гноилось подобно незаживающей язве у Роки во рту. Он чуял в воздухе корысть и обман, будто некие зловонные миазмы, душившие каждый вдох, пока не почувствовал, что каждый из них – последний, смертельно разлагающий его легкие. Мысленным взором он увидел тонкостенный дом, построенный на песке, обреченный со временем развалиться и быть унесенным водой. Но я не хочу, чтоб его смыло, подумал Рока, я хочу, чтобы он сгорел.

Он развернулся и зашагал по собственным следам в траве. Черпая из неиссякаемого источника образов в своем разуме, он обрисовал каждый участок земли, по которому прошел, зная цвет почвы и камней, высоту и наклон каждого холма, и возможность обзора с него, и расстояние до следующего.

Рока будет наблюдать и ждать. Он сосчитает своих намеченных жертв и последует за ними, – и если они глупы, если они слабы, он убьет их одну за другой, как тот филин, и ляжет спать в их гнезде, потому что оно удобное. Он проглотит жизни своей добычи безо всякого стыда, ибо стыд так же фальшив, как и скала пророка.

«Ты можешь быть свободен, – сказала его мать, – ты можешь написать собственную историю».

Он до сих пор мог видеть ужасный, чудесный последний взгляд ее глаз, когда она говорила это, и бледные щеки, онемевшие на морозе, отчего ее слова звучали невнятно. Безусловно, нет ничего более свободного, чем дикий зверь, мама. Безусловно, чтобы изменить мир, я должен сначала измениться сам.

Он ускорил шаг, воображая, как показывает ей, что все понимает. Я заставлю тебя гордиться, Бэйла, где бы ты ни пребывала. Отведи свои глаза от рая и наблюдай за мной сейчас. Моя история начнется этой ночью.

9

Дала, у нас есть добыча! Хватит на всех!

Младшие двойняшки – им, по общему мнению, было лет одиннадцать – ворвались в дверь, ухмыляющиеся и перепачканные кровью. Они несли дрова и тяжелый с виду кожаный мешок с припасами.

– Мои герои! – Дала вытерла мокрые руки о фартук, подошла к мальчикам, приобняла обоих, всегда бережная в своей благосклонности, затем выглянула в окно дома.

Миша, самый старший, тащил на спине что-то напоминающее оленью тушу. Огонь жаровни освещал его суровое костистое лицо, подчеркивая впалость землистых щек и желтизну глаз. Она знала: он переносит невзгоды ради них всех и несет груз их жизней на своих плечах. Он никогда не жаловался. Никогда не бил других мальчиков и не орал, а с каждым вздохом учил их, как охотиться, как огородничать, как выживать. Он был вдесятеро лучшим мужчиной, чем когда-либо отец Далы.

– Помогите вашему брату. – Дала убрала лежащие в беспорядке ножи и деревянные чашки с единственного стола, понимая, что работать снаружи было бы разумнее, однако не удастся без света. Она еще выше закатала рукава, завязала волосы на затылке и вывесила выстиранную мокрую одежду за окно – предмет ненависти Миши.

«Оно пропускает холод, – заявил он однажды, – это непрактично». Но Дала настояла на своем, пообещав, что зимой они будут заделывать его доской и мехами, и в конце концов Миша прорезал отверстие. Разумеется, он бы ни за что не признался в этом теперь, но она знала: ему нравится теплое восточное солнце по утрам, когда они завтракают вместе. Он любит наблюдать за ее работой снаружи, на свежем воздухе, прежде чем войти в дом. Он даже передвинул ближе стол.

Дала уставилась на слегка затупившееся лезвие ножа и задумалась, с чего начать разделку туши. Посмотрела на круглый заляпанный стол, которым они пользовались сотню раз, и вздохнула, уже ощущая усталость и квелость. Ладно, я никогда не разделывала оленя, но что в этом такого сложного?

Миша прошлепал по грязи и крови, сгорбил свое высокое тело, чтобы пройти в полусгнившую дверь, затем бросил кровавые останки добычи на стол.

– Мы будем стеречь дом, – сказал он, затем покрутил шеей и хрустнул плечами, разминаясь, и почесался от блох. Дале хотелось подойти к нему. Размять его усталые мышцы и обхватить его руками. Но, как всегда, она сдержалась.

– Стеречь дом? От чего? – Она воззрилась на убитого оленя. Половина его туловища отсутствовала; задняя часть была cрезана почти ровно, будто бы очень острым ножом; белый выступ позвоночника торчал наружу, искусно обойденный стороной. – Ты что… отнял это у кого-то? – Само собой, она знала ответ и пожалела, что спросила. Это лишь напомнит Мише о том, что он сделал. О том, что ему придется сделать снова.

В мире, где его семья могла бы жить за счет земли, Миша был бы тихим добряком, но северные вожди, как это часто случалось, развязали войну из-за зерна, и Аском голодал. Миша воровал и грабил, чтобы прокормить своих братьев и Далу. Он сражался, чтобы защитить их землю и дом. Если приходилось, он убивал. Но в ее глазах это делало его сильным, храбрым и достойным уважения. Но не делало его чудовищем.

Без Миши и его братьев она была бы давно мертва – съедена птицами и дикими псами в чужом травянистом поле за много миль от своего дома. Отец Далы связал ее по рукам и ногам и долго катил в повозке вместе с малютками-братьями, а затем оставил их, как брошенных собак. Она умоляла и рыдала, но отец молчал. Он не заплакал, не извинился, не прикоснулся к ним и не произнес никаких прощальных слов.

Время было неурожайное, поэтому, чтоб не видеть, как его семью настигает голодная смерть, он решил убить половину собственных детей (меньших детей, с горечью подумала она) и сделал это без капли милосердия.

Теперь она крепко сжала свой самый большой нож и попыталась сосредоточиться на деле, вместо этого чувствуя растущую тревогу за безопасность Миши. Ее малютки-братья погибли в том бескрайнем поле, но Миша спас ее. Он никогда ни о чем не просил, никогда не спрашивал, что она сделала или почему ее бросили там. Он разглядел уродливый нарост на ее щеке – знак того, что девочки коснулся Носс, – затем посмотрел ей в глаза. «Можешь жить с моей семьей, – сказал он, уже развязывая ее, – но ты не обязана».

Тогда она полюбила его – и любит до сих пор. Если ее проклятое богом тело когда-нибудь начнет кровоточить, она тотчас Изберет его, Мишу, затащит в постель и покажет ему всю свою любовь. Тринадцать окаянных, ужасных зим, а она всё не течет, подумала Дала. Есть уже крохотные клочки волос, и маленькие груди, и округлости от жира, но никакой крови.

А закон был ясен: пока у нее не пойдет кровь, ей не дозволено Избирать Гальдрийских слуг. Мужчины часто игнорировали законы пророка во время голода, но Дале было известно: женщинам не следует. Женщинам нельзя. Именно женщины обязаны давать мужчинам надежду и веру и защищать их от проклятия Носса; давать им что-то, к чему стоит вернуться, когда все безумие закончится, – какую-то причину, чтобы отложить мечи.

Когда придет время, она возьмет и братьев Миши, чтобы защитить их всех от ревности и насилия в последующие годы. Она хотела только его, но со временем подарит им всем детей и тепло и наполнит их дом любовью. Она молилась, чтобы Миша знал, что все это ради него.

А пока она прогнала беспокойство и принялась свежевать. Каждая часть животного зачем-нибудь да пригодится, и Дала старалась, как могла, сохраняя куски туши в целости. Шкура и мех пойдут на одежду и одеяла, рога и копыта – на орудия. У нее имелось достаточно соли, чтобы завялить большую часть мяса, но полуголодные мальчишки наверняка съедят много в ближайшие два дня, и, возможно, ей не стоит заморачиваться.

Она трудилась долгие часы, на шее мелким бисером выступил пот. Было бы проще подвесить тушу, а не ворочать ее руками, но такой роскоши у Далы не было. При мысли о том, как свежие картофелины и морковки смешаются с мясом, у нее потекли слюнки прямо за работой, а сердце воспарило при образе семейного пира с ее мальчиками.

– Кажись, безопасно, – сказал Миша, наконец опять возникнув на пороге и с виду еле держась на ногах.

– Сядь, сядь, – она подтолкнула бедром его кресло, стараясь не заляпать все кровью.

Он плюхнулся, и его веки опустились.

– Это был изгой, у него мы и взяли добычу. Обезображенный, как утверждает Шона. Я не увидел почти ничего, кроме его глаз, каких-то странных. Мы нашли его костер.

Вы его убили?

Она не спросила и при слове «обезображенный» покраснела, но знала, что Мише и не придет на ум ее уродство.

– Интересно, что он здесь делает. – Она не отводила глаз и лица от своей работы, затем подбросила в очаг пару поленьев из внутренней кучи дров.

– Шона стукнул его по башке. Сказал, что бил точно и сильно, и я слышал звук удара. Нас поразило, что парень даже не упал.

Дала молча отделила от кости и срезала слой жира. На самом деле ей не хотелось знать подробности. Если она примется размышлять о горемыках мира сего слишком долго, то проревет всю ночь и станет бесполезной… но богиня однажды спасла ее. Даровала ей новую жизнь здесь, вместе с мальчиками, которых ей однажды удастся превратить в хороших мужчин, и где всегда есть место надежде.

Она оторвалась от работы и встретилась взглядом с Мишей.

– Давай помолимся, чтобы он выжил и нашел свой путь в другом месте.

Миша уставился на нее, но смягчился, согласно кивнув.

К тому времени, как все они сели за стол, Дала не удивилась бы, увидев свет солнца в окне.

– Готово? – Младший сжимал свою ложку в грязной руке, его красные глаза были прикованы к котелку с тушеным мясом над огнем.

– Почти. – Дала улыбнулась.

Обычно с наступлением ночи они сворачивались клубком у очага, но мальчики были слишком возбуждены и голодны, чтобы спать.

Они колотили по своим стульям и пихали друг друга в плечи. Даже Миша ухмылялся или корчил рожи в тусклом свете, а старшие близнецы понарошку боролись и под возгласы ободрения младших зрителей излагали свое приключение, размахивая руками и хвастаясь, как взрослые мужи в общем зале.

– Лучше поспеши, Дала, а не то Шона огреет тебя своей палкой.

Миша подмигнул, и все мальчики засмеялись; некоторые похлопали брата по спине или плечам, с гордостью в голосах и блеском в глазах.

Прости их, Богиня, подумала Дала. Им больше нечем гордиться, но они люди незлые. Однажды они будут чувствовать гордость за своих прекрасных детей и здоровые урожаи и оставят все мысли о жестокости позади. Она помешала и потыкала твердые картофелины в подсоленном вареве.

– Весьма неплохо, – сказала она, больше самой себе, и водрузила тяжелую миску на кожаный коврик в центре стола.

– Сперва мы возблагодарим. – Она смотрела неодобрительно на любого мальчика, посмевшего выказать протест. Миша опустил голову и выпрямился, и остальные повторили за ним. Дала закрыла глаза. – Благодарим тебя, Матерь, за нашу семью. Благодарим тебя за эту теплую погоду, наш дом и огород, за странника в ночи и за его еду, которую мы собираемся съесть. Мы просим тебя его уберечь. – В какой-то другой день она могла бы продолжить, но сейчас знала: лучше всего говорить кратко. – Хвала имени ее.

– Хвала имени ее, – пробормотали мальчики, глядя на своего старшего для уверенности.

Их матрона не была усердна в своих Молениях перед тем, как умереть, и Дала, поселившись в этом доме, обнаружила мальчишек, вовсе переставших говорить с Нанот. При поддержке Миши она быстро исправила это.

Дала зачерпывала порции, стараясь не расплескать. Мальчики брали тарелки дрожащими руками, определенно обжигая себе рты, когда нетерпеливо начали хлебать, постанывая от горячей влаги, стекающей в желудки.

– Вкусно? – спросила она, не в силах скрыть улыбку, под хор одобрительных мычаний.

Она любила смотреть, как мальчики наслаждаются ее стряпней, или нюхают свою одежду, когда она постирала ее с мылом, или вытягиваются в тепле и уюте, когда она разжигает огонь по утрам. Она – их сестра, их мать, и однажды станет их матроной. Они – ее ответственность, ее священное поручение. Их огород увеличится в размерах и даст урожай, голод закончится, и в один прекрасный день торговцы снова воспользуются Спиралью, чтобы продавать зерно в сельские угодья, и жизнь станет лучше. Однажды этот скудный дом наполнится любовью, детьми и радостью.

Дала окинула взглядом темные волосы Миши, его широкие плечи. Немного мясца на костях, и он будет красивым – и она испытала ноющую боль, протянувшуюся от горла к животу, когда подумала о том, как прикасается к нему, целует его, крепко обнимает, когда они будут спать у огня.

Он поднял глаза и встретился с ней взглядом, прекратив жевать ровно настолько, чтобы улыбнуться. Она чуть не ахнула, когда он коснулся ее руки под столом.

– Все будет хорошо, – сказал он. Казалось, он всегда знал, что сказать и когда. Она снова помолилась Матери о крови, зная, что ей придется сделать еще одно спальное место и повесить занавеску, чтобы обеспечить им с Мишей уединение, и думая, что в будущем они могли бы сделать пристройку и новый очаг по мере увеличения семьи.

Затем она услышала звук, похожий на хлопок ладони по дереву, и будто из ниоткуда рухнуло нечто черное и толстое, разбившись на столе. Миша резко дернулся. Он свалился со стула, по-прежнему не выпуская руку Далы. Словно не в силах пошевелиться, она застыла, пока ее разум не осознал случившееся, и тогда чуть не дернула Мишину руку, чтоб удержать ее в своей. То, что упало на стол, оказалось поленом. Оно выглядело так, будто его заточили ножом с одной стороны, и острие, похожее на наконечник копья, стало алым.

Ее взгляд нашел Мишу. Его рука совершенно обмякла и оставалась в руке Далы лишь потому, что та сжимала ее до белизны в костяшках. Кровь сочилась из жуткой вмятины на голове Миши рядом с ухом, а шея изогнулась под странным углом. Его открытые глаза из-за скошенных набок зрачков казались почти белыми. В конечностях и плечах Далы разливался болезненный холод. Ее голова казалась слишком тяжелой, чтобы ее удержать.

Раскидав стулья, близнецы повскакивали, крича «оружие!» и «драпаем!» и прочее, что Дала слышала, но не воспринимала.

Шона достиг двери первым, распахнул ее и вышел наружу с топором в руке, затем остановился и попятился назад. Он дернулся, и спереди брызнула кровь, когда из его спины вырвалось нечто вроде копья. Оно словно откинулось вниз, каким-то образом прикрепленное к крыше. Дала смотрела, как оседает Шона, и ничего не чувствовала.

Другие мальчики попытались оттащить его и помочь встать, а его близнец меж тем выскочил в ночь. Дала услышала звуки борьбы и боевой клич, затем отвратительные, влажно булькающие звуки. Послышались сопение и плач, затем все стихло.

– Не выходите, – произнесла она, но ее голос, казалось, утратил способность звучать громче шепота, а холод в конечностях вызвал дрожь, и она не могла больше держать руку Миши.

Она выглянула в окно и увидела светящиеся в темноте глаза, желтые и раскосые, как у волка. Они придвинулись ближе, вплотную к окну, и Дала попыталась бежать, но упала: ноги лишились силы двигаться.

Огонь зашипел и затрещал. Дала почувствовала, как что-то мокрое забрызгало ее платье, и чуть не вскрикнула – затем увидела их колодезное ведро, которое влетело в комнату, гремя и подскакивая, и свет камина тотчас потух.

– Я не вижу! – воскликнул один из мальчиков, и ужас в его голосе заставил Далу вспомнить собственные крики, когда отец бросил ее умирать от холода и предательства.

Она слышала шаги в дверном проеме. Слышала, как мальчики шаркают и хнычут во тьме. А затем услышала потасовку и рваные, чавкающие звуки разрубаемого мяса. Как олень, подумала она и, казалось, только и могла, что повторять: это звучит совсем как олень.

– Мама, пожалуйста… – Младший подполз к ней, отодвигая стул и находя ее руки в тусклом свете очажных угольев. Он обнял ее за живот, положив голову ей на грудь и дрожа, совсем как она.

Волчьи глаза приблизились, и если они принадлежали человеку, в них отсутствовала жалость. Зрение Далы приспособилось, и теперь она различила очертания изуродованного лица, высокое тело с поджарыми, крепкими мышцами. В его руках сверкнул нож, и оставшийся один из ее семьи мальчик закричал, когда волк стал наносить ему удар за ударом.

Она не шевелилась, пока он умирал. Единственное, что она могла, – это прижаться к мальчику, ощущая, как дергается его тело, пока он хватался за нее и кричал под ножом убийцы.

– Прекрати, – попыталась она крикнуть, но вышло только шепотом, – прошу, прекрати.

Казалось, волк услышал – и понял. Он подошел ближе и уставился ей в глаза своими, широко раскрытыми.

– «Прекрати»? – Его голос был грубым, низким и надрывным. Он схватил Далу за волосы мокрой рукой. – Думаешь, слова прекращают насилие? Думаешь, слова способны хоть на что-то? – У него был странный, почти северный говор, ученый, как у сына богатой матроны. Он отшатнулся, словно оглушенный, затем рухнул на стул Далы, уставившись в ночь, как будто мог видеть. – Ты можешь уйти, – сказал он, – или остаться. Это ничего не изменит.

Ни он, ни она не шевелились. Волк смотрел в пустоту, а Дала держала на руках труп названого брата. Все еще чувствуя оцепенение, она отвернулась и выблевала тушеную оленину – и этот звук, а может запах, прервали покой волка.

Он встал и прошелся по дому, возможно, собирая припасы, хотя разглядеть было трудно. Дале показалось, она видит, как он забирает свой мешок и вещи, что украла ее семья, а остальное вроде бы не трогает.

Наконец она ощутила сквозь оцепенение глубокий нутряной страх, подобный тому, какой испытала однажды, играя на крыше отцовского дома. Засим последовали горе и обида, и ей хотелось только умереть со своей семьей или прикончить их убийцу, но все, что она могла, – сидеть в тишине. Голос, шепчущий в ее сознании, удерживал ее на месте.

Он говорил ей, что она юна и невредима – что ей нужно лишь подождать, и убийца уйдет, а она будет жить. Он заставлял ее чувствовать себя трусихой, предательницей, тронутой Носсом уродиной, как ее обзывали в детстве.

– Мы не хотели тебе навредить, но мы умираем с голоду, – сказала она. – Мы молились за тебя.

Она едва не обмочилась, когда волк закричал. Звук был глубоким и диким, и Дала подпрыгнула, сжимая руки в кулаки. Волк ринулся через всю комнату и с силой вонзил свой нож в камин рядом с ее головой. Грудь его вздымалась, а широко распахнутые нечеловечьи глаза оказались так близко, что Дала могла лишь смотреть, будто в открытое пламя. Он – чудище из ночного кошмара, зверь старого мира.
– Опять слова. Опять бесполезные, бессмысленные слова. Вы молились за себя самих, дочка лжи, чтобы загладить вашу вину. Меня вы бросили истекать кровью во тьме.

Дала отпрянула от него, думая, что это неправильно, что это несправедливо.

Ты всего лишь один, а нас было много, подумала она. Ты даже не смог бы съесть все, что поймал. Разве справедливо, что ты живешь, а мы умираем?

Ей хотелось накричать на него, обозвать всеми мерзкими словами, какие она знала, но прежде всякой серьезной мысли зародилась идея, и на ум пришло лишь одно:

– Я выбираю тебя. – Она хотела пролаять эти слова, но они все равно вышли слабыми и дрожащими, и она заставила свои руки расслабиться, когда попыталась податься вперед и выбить из голоса дрожь. – Сын Имлера, я выбираю тебя как служительница Бога. Ты не можешь отказать.

Мысль о том, чтобы взять это существо в сожители, внушала отвращение, но это было все, что Дала могла сделать. Возможно, это было спасением для них обоих. И более того, это был, возможно, ее долг. Время словно замедлилось, потом остановилось, и внезапно она ощутила себя праведной и сильной, как взрослая женщина. Она ощутила себя жрицей. Даже с этой хренью на моей щеке я – дочь Гальдры. Ты подчинишься.

Вопреки его наружности, подумала она, это существо перед ней не чудовище, а просто мужчина. Да, кровожадный, еретический мужчина – жестокий преступник ничем не лучше пса. Но он будет служить закону либо испытает Божий гнев, и она спасет его от горы.

Волк отстранился, часто моргая глазами, будто увидел что-то, чего не совсем понимал, и Дала ощутила ликование. Почувствовала гордый взгляд пророка, наблюдающей из рая.

Затем смех наполнил темный, разрушенный дом, когда волк затрясся. Его глаза закрылись, а голос прогремел, но сразу же стал резким и высокомерным:

– Чудовища не заключают заветов с людьми. – Его глаза открылись, и зрачки заскользили по ее телу с ног до головы, и чувство было такое, словно ее изучает голодный зверь. Затем он взвалил свой кожаный мешок на спину, привязав его к себе веревкой. Остановился и поглядел на оленью тушу, оставленную Далой на полу.

Его оленью тушу, рассудила она, вновь ощущая нечто вроде пустоты.

– В ногах есть пахучие железы, – сказал он, глядя на сделанные ею неумелые разрезы, словно испытывая боль. – Если задеть их, это испортит вкус мяса.

С этим он проскользнул мимо пронзенного, по-прежнему висящего тела ее мертвого брата, хлюпая шагами по окровавленному полу, и скрылся в ночи.

* * *

Дала проплакала до утра – или, во всяком случае, пока не уснула. Встала она, страдая от судорог и перепачканная кровью брата; теплый свет лился на ее кожу из того самого окна, которым воспользовался волк, чтобы убить ее семью.

Но они не были моей семьей. Просто очередными мальчишками, творившими ужасные вещи, чтобы выжить. Совсем как мой отец. Совсем как волк.

Она чувствовала себя идиоткой, посмев думать, что наконец-то спаслась, и трусихой оттого, что не сделала большего. Когда вид и запах мертвецов стали истиной, а холодное, белое лицо Миши осветилось сквозь стенное отверстие, которое он прорезал для нее, она поняла: любви всегда будет недостаточно. Всегда будут мужчины, подобные ее отцу и волку, которые предают и не ведают меры; всегда будут мужчины, которые презирают законы, любовь и всю цивилизацию.

Чувствуя покалывание в ногах, Дала поднялась; перед глазами поплыло, и она вспомнила, что ничего не ела. Казалось неправильным думать о том, чтобы есть рядом с мертвыми.

Схватившись за стол, чтоб не упасть, она заставила себя взглянуть на Мишу и не отворачиваться. У его головы собралась лужа темной крови. Кожа стала совсем бесцветной, за исключением фиолетового пятна на свернутой шее.

Живот Далы скрутило, но рвать было уже нечем. Комната закружилась, и девочка заковыляла по изгаженному полу. Она увидела разделочный нож и схватила его. Было бы так легко, пришло ей на ум, просто умереть тут вместе с ними и больше не видеть и не думать.

Остался ли хоть кто-то в целом мире, кто знает о ее существовании?

Только волк.

Эта мысль явилась горькой. Есть ли хоть кто-то, кому не плевать?

Я проклята, меня коснулся Носс, и мой собственный отец бросил меня умирать. А ее спасители будут отныне гнить в грязи. Мой Миша, мой сильный, добрый Миша.

И все-таки она еще жива. Она пережила болезнь, которая унесла ее мать и сестер. Она пережила голод, пагубу своего отца, внезаконников. А теперь и волка. Почему ты бережешь меня, Богиня? Что во мне такого особенного?

Ее руки тряслись, сжимая рукоять ножа.

Да и моя ли это жизнь, чтоб ее отнимать?

Собственные поступки никогда ее не спасали, никогда не меняли ничего, что имело значение. Ничто из того, что она сделала, не принесло ей проклятия или спасения – жизнь ее наверняка не что иное, как состязание великих сил, богов и бессмертных тварей, плетущих сеть судьбы подобно паукам…

Она плакала, чувствуя беспомощность, но силы в ногах вернулись, поэтому она подошла к Мише и опустилась на колени, гладя кончиками пальцев его холодную щеку.

– Мне жаль, – сказала она невесть почему, зная только, что устала ощущать себя бесполезной и зависимой от других – устала быть чем-то, чего она не выбирала, быть ответственной за то, к чему не стремилась, и за жизни людей, которых не могла защитить.

Они не будут меня ненавидеть, подумала Дала, они поймут.

Она села за окровавленный стол и проглотила холодное варево – и комната, и само действие такие знакомые, но теперь чуждые и неправильные. Дала не чувствовала вкуса и ощущала, как внутри у нее твердеет, отторгая ту часть ее, которой хотелось просто лечь и спать. Она думала, что если обвинит Носса или возблагодарит Нанот, это даст ей спокойствие, но не ощущала себя освободившейся.

Закончив есть, она встала и в гневе отшвырнула свой стул, слушая, как он с грохотом упал на пол позади нее и опрокинул табурет ее младшего брата. Потрескавшиеся края испачкались в крови, коснувшись пола. Вчера из-за этого бардака я металась бы с мокрой тряпкой в руке, подумала она. Но не сегодня.

Теперь мир казался другим – тусклым, блеклым. Разве уюту есть место там, где обитают безумные убийцы и злые боги? Что меняют желания, правила или заботы мертвых? «О матроне судят по ее уходу за домом», – говаривала мать Далы.

Но в одном волк был прав: слова неспособны почти ни на что.

Она принялась рыться в хламе загубленной усадьбы, отбрасывая грязную одежду и деревянные игрушки. Ей понадобятся теплые дорожные вещи, средства для разведения костра, готовки и хранения воды, и многое другое. Взгляд ее задержался на висящем трупе брата у двери, и Дала замедлила шаг, подумывая пройти мимо. Нет. Она сжала кулаки. Я не буду снимать тебя или хоронить, довольно с меня покрывать зло мужчин или оправдывать их. Отворив дверь, она сглотнула подступающую желчь, затем вышла, наполнила ведро колодезной водой и принесла дрова, чтобы разжечь камин повторно.

Собрав все, что она, по ее мнению, сможет унести, Дала коснулась своей щеки той же рукой, что гладила Мишину щеку. На ощупь отметина Носса была теплой и округлой – раздутая уродливая выпуклость, заметно выделяющаяся на гладкой коже лица. Девочка взяла зеркало из полированного металла, которое дал ей Миша, когда она пришла жить к нему домой.

«Оно принадлежало моей матери», – сказал он, и больше никогда не говорил о ней, упомянув лишь дерево, под которым ее похоронил. Теперь, поставив зеркало на стол, Дала протерла его наименее грязной тряпкой и вгляделась в свое искаженное отражение – длинные прямые русые волосы и большие зеленые глаза. Она знала: не считая этой уродливой шишки, она миловидна.

Ее мать всегда привлекала к себе взгляды, а Дала очень походила на нее. Даже со своей отметиной она может вступить в какой-нибудь город и найти себе пару. Спрос на женщин был всегда – не только в богатые времена, – особенно бездетных девушек на пороге матронства.

Ей нужно лишь отправиться на Запад, к тракту, и следовать по нему, пока она не найдет город или вождя и не попросит пристанища. Мужчины отведут ее в зал или помогут ей поехать, куда она ни пожелает. Неизбранные выстроятся в очередь, наперебой предлагая Дале свою помощь. Они будут принаряжаться и расхаживать перед ней, бахвалясь своими подвигами, талантами и притязаньями. Они будут обнюхивать ее юбки, как племенные кобели, и не смутятся ее уродством. Только женщин заботят всерьез подобные вещи.

Если в городе обнаружится жрица, придется вначале повидать ее, но это маловероятно, и всем известно, что женщины на Юге сами выбирают себе пару, особенно в малых городках и сельской местности, где у Ордена меньше влияния. Мать Далы выбрала ее отца, потому что у него были сильные руки, красивое лицо и блестящие глаза, а вовсе не из-за Сестер. И возможно, проблема была в этом.

Именно жадные, никчемные мужчины вроде него, мужчины вроде северных вождей, воевали за посевы, омрачали мир страданием. Все, что их останавливало – закон и его приверженцы. Но их было попросту недостаточно. Так вот почему ты сберегла меня, Богиня? Потому что я видела, как темна жизнь без твоей мудрости?

При мысли о том, чтобы стать матроной и найти такого мужчину, как отец, к ее горлу вновь подступила желчь. Наверняка, подумалось Дале, жизнь может быть чем-то бо´льшим. Наверняка ее уберегли для какой-нибудь великой цели. Я могла бы стать жрицей, подумала она, вступить в Орден и помогать нести закон в мир, полный хаоса.

Мысль о таком будущем хотя бы принесла ей утешение, но также и страх, потому что девочка не представляла, как ей этого добиться. Однако чем больше она вспоминала о существовании, полном бед и лишений, тем яснее видела единственное объяснение своей жизни. Сказать, что ее выживание было удачей, случайностью, совпадением – это казалось смехотворным. Глядя в прошлое, Дала могла видеть лишь одну причину, по которой выжила, хотя все остальные погибли, одну причину сберечь ничего не значащую девочку с Южной фермы, лишенную какой-либо значимой родни: ее выбрала для служения сама Нанот.

Возможно, вмешался Носс, подумала она и ощутила тепло уверенности, струящееся по ней, будто солнце. Возможно, он пометил ее в детстве, чтобы лишить будущего, разрушив семью, которая все же любила ее, а когда ничего не удалось, подослал своего волка. Но я выжила. Я выжила и преуспела, ибо мой бог сильнее.

И ей стало ясно, почему она схватила нож – почему развела огонь, принесла чистой воды и нашла зеркало Миши. Встав на четвереньки, она порылась в единственном имеющемся комоде, ища украденный мальчишками «араг» – омерзительно крепкое, почти мутное пойло, сделанное из аниса и бог весть чего еще. Бурдюк с ним почти опустел, но оставалось еще достаточно.

Она повернулась к вороху рваной и грязной одежды, которую собиралась починить, но так и не нашла на это времени, взяла самую маленькую иголку и льняную нить – жесткую и толстую, но другой не было, – вернулась за стол и перевела дух.

Никогда Сестры не примут в послушницы девочку, отмеченную Носсом, это было известно ей. Но девочку, осиротевшую и «атакованную разбойниками» на дороге? Девочку со шрамом, чье богатство и жизнь разрушены беззаконием?

В залах правосудия она, вероятно, сможет носить такой шрам как знак отваги.

Левой рукой она потянула за ненавистный кусок обесцвеченной плоти, а в правой сжала нож, даже не представляя, что произойдет и можно ли вообще убрать отметину. Она была не столь чувствительной, как ее кожа, но и не омертвелой. Дала понятия не имела, насколько будет больно, сколько прольется крови и сможет ли она ее остановить, и вообще – не отрастет ли шишка снова. Она знала только, что должна сделать выбор.

Жить в страхе и хаосе или посвятить себя порядку; довериться Богине закона или терпеть внимание Бога мертвых.

С открытыми глазами и твердыми руками она воткнула сталь себе в лицо.

И закричала.

10

Сухой сезон. 1577 год П. П.

Гребем! Гребем! Гребем! Гребем, никчемные сучьи дети! И держим ровней!

Кейл выкрикивал и хлопал в ладоши, оставив свои два весла расположенными на носу катамарана. Десять мальчишек перед ним раскраснелись и вспотели в спокойном море, усиленно налегая на одиночные длинные весла, но Кейл чувствовал, как их лодка медленно и неуклонно смещается влево.

– Сколько братьев правят этой лодкой?

– Десять, брат! – крикнули девять в ответ.

– Сколько по левому борту?

– Пять!

– Сколько по правому борту?

– Пять!

– Тогда какого хрена мы дрейфуем влево! – Тишина. – Я скажу вам почему! Потому что Афа устал. Верно, Афа?

Самый свежий новобранец в команде Кейла, несомненно, зарделся бы в утреннем свете, не покрасней его лицо заранее.

– Да, капитан, – сказал он. Кое-кто из юных моряков поморщился.

– Да, брат! – выкрикнул Кейл, затем успокоился. – И я знаю, что ты устал. Мы все знаем. Потому что елозишь своим веслом по воде, как вялым членом.

Юнги все еще гребли мало-мальски в унисон, кряхтя и охая от усилий, и Кейл почувствовал себя почти так же, как тогда, когда затеял драку с Тхетмой на пляже.

– Хочешь знать, кого это волнует? – Он выждал, затем подался вперед и снова повысил голос до крика: – Нас, черт возьми! Потому что твоим братьям надо, чтоб ты не отставал, иначе мы все отправимся домой несолоно хлебавши, с позором, из-за тебя, и твои мамочка, папочка и сестры не помогут тебе, Афа. Никто…

Он умолк, глядя на море и сдерживая вздох облегчения.

– Почему мы дрейфуем назад? И замедляемся? – Он указал на гребцов по левому борту. – Хотите продуть ради него?

– Не стали бы… мечтать об этом… брат, – пропыхтел один из юнг между взмахами.

Кейл покачал головой.

– Как мило. Любая другая чертова команда вот-вот проплывет мимо нас, но мы остановимся и возьмем Афу под ручки. Так, что ли?

– Вовсе нет… брат… мы просто… устали, – отозвался другой юнга.

Откинувшись на скамье, Кейл принял свой самый возмущенный вид и произнес:

– Что ж, когда нас выпрут из флота, я вернусь домой к шелковым простыням и наложницам, так что какое мне дело. Гребите обратно к берегу.

Юнги вставили свои весла между балансирами – боковыми поплавками, закрепленными с обеих сторон лодки, – и повернули обратно к пустому пляжу. Кейл какое-то время лежал молча, наблюдая за почти всегда спокойными волнами Северного побережья, очень стараясь не выглядеть довольным.

На полпути назад он заговорил снова, более мягким тоном:

– Мы поупражняемся снова через пять дней, судари. И, Афа, если к тому времени ты не начнешь соответствовать уровню этого экипажа, клянусь, я брошу тебя в море, к Роа. А морсержанту сообщу, что произошел несчастный случай – не то чтоб ему было не насрать, если б мы все утонули. – При этих словах некоторые из ребят фыркнули.

– Брат, – лицо салаги еще оставалось красным, но не испуганным, – почему бы нам не использовать барабан, чтобы держать ритм, как другие команды?

Кейл не оглянулся.

– Потому что они от этого глупеют. Становятся рабами звука. Здесь вы наблюдаете за братьями впереди, наблюдаете за водой, за берегом. Грести вровень – ваша ответственность. Барабан – это отговорка. Он и тот, кто его держит, – никчемный груз. Вместо этого я помогу грести.

Лодка вскоре скользнула в песок, и ребята принялись крепить ее к пляжному бую. Кейл выпрыгнул, решив им не помогать.

– Правый борт – хорошо потрудились сегодня. Левый… – Он театрально закатил глаза и отошел.

Но вернулся назад, чтобы посмотреть, и улыбнулся про себя, наблюдая, как «Здоровяк» Фаутаве обнимает одной рукой изнуренного Афу. Тот знал, что говорил, более-менее.

– …Отличная работенка сегодня. Хорошо для первого раза. Не обращай внимания на принца, он просто расшумелся. И мы приглядим за тобой. Но теперь есть над чем поработать. Во-первых, ты должен объедаться до тех пор, пока ежесекундно не будешь готов лопнуть, – это сделает тебя сильней. Отныне ты ешь, спишь и срешь ради своих братьев, Афа. Затем нужно больше практики – можешь заниматься с нами рано утром, а иногда есть время после обеда перед повторной строевой…

Кейл знал, ибо уже говорил то же самое или нечто в этом роде. Он вспомнил первый день, когда увидел их – свой изначальный экипаж. Десятеро самых неопытных, тощих, малообещающих салаг, стоявшие на пристани в ряд, обозленные и напуганные. В основном это были фермерские сынки вроде Тхетмы или ребята, пришедшие во флот, потому что им больше некуда было идти. Он встал перед ними и поведал им правду.

– Старшины думают, что все вы дерьмо, а морсержант ненавидит меня, потому что я принц. Вот почему мы вместе. – Он увидел изумление. – Они ожидают, что мы продуем каждое состязание. Станем худшей командой – командой, которая уйдет домой с позором. Вообще-то они этого хотят. – Он вышагивал, чувствуя гнев подопечных. – К счастью, морсержант и его прихвостни – идиоты.

Парочка нервных улыбок.

– Большинство других юнг? Из флотских семей. Никогда в жизни не знали трудностей. Никогда не были вынуждены пахать ради победы. Это парни, которым почти нечего добиваться, кроме признания. И нечего терять, кроме своей гордости. – Он улыбнулся. – Парни типа меня.

– Тогда почему тебе не пофиг? – спросил кто-то как по заказу.

– Потому что я хочу вымазать дерьмом харю морсержанта Квала, и офицерские морды тоже. Потому что я ненавижу парней типа меня и хочу вымазать дерьмом спесивые рожи кое-кого из них. И потому что я верю: с моей помощью вы не только пройдете испытания, а одержите полную чертову победу. И я хочу смотреть вам в лица, когда эти придурки будут у вас в кильватере. Я хочу знать, как выглядит настоящая гордость, когда не подающие никаких надежд сыновья делают невозможное, собственными руками и собственным потом. Я хочу ощутить ваш триумф, и да, не скрою, хочу разделить его с вами. – Он выждал и посмотрел каждому из них в глаза, гордясь тем, что говорит правду.

– Это будет нелегко. Пока еще они лучше вас, и как их одолеть – вам решать. С моей стороны, я клянусь идти до конца. Мы начнем утром, до восхода солнца. А иначе продолжайте дрыхнуть, и будем тренироваться, лишь когда прикажут. – И он ушел, оставив их болтать и думать.

Той ночью Кейл практически не спал. Но когда спозаранку явился на пристань, все они уже ждали.

– Готовы к службе, капитан.

Первым подал голос Фаутаве: долговязый, глуповатый сын торговца, поступивший на флот, когда ежегодные долги его отца превысили его же годовую прибыль. С того первого дня малец набрал сорок фунтов мышц, так что раннее прозвище «Здоровяк» превратилось из шутки в символ.

Остальные встали по стойке смирно – в том числе Тхетма. Более развитой и самоуверенный, чем остальные, – но Квал знал, что он друг Кейла, и только за это хотел выпереть его. Но, должно быть, предположил, что Тхетмы будет недостаточно, чтоб спасти удручающую во всех прочих отношениях команду.

Кейл ухмыльнулся им и прошелся вдоль шеренги.

– «Капитан»? Забудьте эту чушь, мы все тут лишние сынки – одно дерьмо в одной дыре. И это делает нас братьями, Ка?

– Ка, сэр! – Большинство мальчишек улыбнулись. Это приятно – иметь столько братьев, особенно принца. Даже мнимых братьев, даже невлиятельного принца.

Он рассказал им про испытания, подготовку, питание – и все это требовалось втиснуть в обычный флотский распорядок. Затем он рассказал им про обман.

Он знал: им понадобится обмануть офицерство, заставив поверить, что улучшений у команды нет, – или рисковать препятствиями. Эту идею приняли довольно хорошо. И весь следующий месяц они каждый день работали аки мулы, всякий раз приступая к еде словно к святому ритуалу, набивая до отвала животы. Они вместе сидели, вместе шутили и делились своими историями.

Определенный дух товарищества сложился в большинстве команд – или как минимум среди некоторых юнг в каждой команде. Но все мальчики в команде Кейла называли теперь друг друга «брат» и делали это искренне. Порой они и вздорили как братья – но всегда недолго; прощение легко срывалось с языков. У них были другие враги, с которыми нужно бороться, и все они это знали.

Вскоре они уже не боялись отстать друг от друга, или выглядеть глупо, или продуть. На самом деле не имело значения, кто из них лучший и быстрейший. Каждый победитель делился знаниями, каждый проигравший спрашивал совета. Значение имела лишь предстоящая финальная победа – победа, которую они разделят на всех, – и его юнги ежедневно догоняли других новобранцев: их уверенность, сила и привязанность друг к другу росли в равной мере с их мастерством.

Но затем, через несколько дней по прошествии первого месяца, Титоу – сын соледобытчика и один из сильнейших у Кейла – пренебрег договором. Он занял десятое место в общей гребной муштре, обогнав моряцких сыновей и рыбаков, чем поверг в ошеломленное молчание офицеров, а морсержант Квал совсем озверел.

– Да ты, видать, пьян! – завопил он, казалось, не улавливая иронию ситуации, ковыляя туда-сюда перед ротой. Офицеров он обвинил в том, что они завели на учениях любимчиков. Победителей устыдил за медлительность, хотя они прилично уложились в норму. Не столь удачливых толкал или бил, рявкая «позорище» съежившимся юнгам. Капитанам заявил, что следующего моряцкого или рыбацкого сына, который хоть в чем-то продует на море фермеру или шахтеру, возьмут и утопят. А потом он раздраженно удалился, не отдав команды разойтись, и они просто перепуганно стояли, пока опускалось солнце и остывал морской бриз. В конце концов вернувшись, Квал обозвал их идиотами, сказав, что разумеется, они могут идти к себе в казармы, очевидно, им была дана команда разойтись. Тем не менее, все они уходили медленно – даже офицеры.

Неделю спустя, в столовой, Квал с обычным крутым видом поднялся на трибуну впереди. Он сообщил, что в интересах беспристрастности нужно «переуравновесить» команды, затем дал список имен, который прочли офицеры, потому как для большинства юнг чтение было загадкой. Вскоре стало ясно, что изменение вносилось лишь одно: вместо Титоу назначался Калани – маленький, более слабый участник из другой команды. Мальчики были подавлены, особенно Титоу. Подобное было беспрецедентным, но Кейл совсем не удивился.

Он знал, что морсержант ненавидел его изначально – даже больше, чем всех остальных. Однако после исчезновения Кейла ко двору – выходного «по запросу короля» – эта ненависть стала явной. Кейла регулярно унижали в присутствии других или отправляли на пробежку без причины, пока все остальные наслаждались отдыхом. Его даже отвлекали от важных тренировок грязной работой вроде чистки корабельных корпусов.

Поначалу его это не очень волновало. Морсержант был жесток и к другим пацанам. И уж тем более Кейл не собирался провести всю жизнь на флоте. Но казалось, он не может позабыть свой танец с Лани – то, что она ему сказала; выражение ее лица. Из-за этого он не мог спать по ночам, иногда сердитый, иногда грустный, размышляя о своей жизни. О ней. И однажды, когда он увидел, как морсержант без всякой на то причины плюнул в суп одному из младших юнг, что-то изменилось.

Кейл начал вставать за несколько часов до первой строевой, в потемках – обычно чтобы бегать, плавать или грести. Он упражнялся в оснастке судов, хотя весь такелаж ему приходилось убирать, пока кто-нибудь не проснулся, да и трудно было работать одному и при скудном освещении. Зная, что в случае поимки его могут выпороть, сын короля он или нет, Кейл все равно продолжал в том же духе и принес из дворца свечи и книги для чтения, полагая, что худшее, что может случиться, – это обзавестись парочкой мужественных шрамов. Он читал о военной тактике старых адмиралов эпохи до объединения Пью. Изучал особенности боевых и разведывательных кораблей. Штудировал учебные пособия, адресованные как сухопутным крысам, так и флотской элите. Он даже читал историю войн Пью, засиживаясь ночами в койке почти до самого восхода солнца.

Некоторые юнги в казарме увидели его за этим занятием и бросали нечто вроде «чтение – это для слабаков и трусов», зная, что он услышит. Разумеется, они никогда не говорили этого ему, просто друг другу в его присутствии. Но когда Кейл смотрел в их глаза, он видел хрупкие маски. Он видел зависть и злость, а больше всего страх. Они боялись мира, которого не понимали, боялись собственного невежества, злились на богачей и их сынков, имеющих то, чего не имели они. Почти никто из этих мальчишек не умел читать, кроме нескольких простых слов. Какой у них был выбор – сохранить свою гордость, но смотреть свысока на тех, кто умнее?

Тогда он испытал стыд и беспомощность. Стыд за привилегированную жизнь, о которой эти сыновья простолюдинов не могли даже мечтать. Стыд оттого, что у него было полдюжины учителей и доступ к любой желаемой книге, а он всегда считал это обузой.

Он также знал, что не может изменить их способности. Он не мог ни обучить их, ни переубедить. Не по-мужски чувствовать себя слабым, или глупым, или неумелым, и никто из юнг не примет его попытку предложить им помощь. Это лишь послужит очередным напоминанием о разнице между ними, об их собственных изъянах и несправедливости жизни.

Кейл снова почувствовал одиночество и непреодолимое желание спрятаться от мира. Он спрятал книги и выскользнул, чтобы посидеть с ночными дозорными и почитать при свете факела, но чувствовал не меньше опасений за других и не меньше стыда. Вскоре каждый случай пренебрежения, каждый момент жестокости, каждая попытка морсержанта сломить юнгу, которого следовало воспитывать, воспринимались Кейлом как удар под дых. Он больше не мог мириться с этим. И не будет.

* * *

Однажды ночью Кейл отправился в офицерские казармы, чтобы повидать Квала. Юноша в своих брюках и грязной рубашке выглядел как жалкий новобранец. Идти было недалеко, а в небе сияла луна – пару минут он шел по утрамбованному песку вдоль безопасного по большей части пляжа, уворачиваясь от коряг, крабов, кидающих камушки пацанов, игнорирующих отбой морпехов и юных влюбленных.

По сравнению с гадюшником юнг офицерские казармы выглядели прямо-таки роскошно. Втрое большего размера и вполовину меньше жильцов; фонари с китовым жиром освещают мягким светом коридоры; гладкие деревянные полы не хрустят, а клацают под ногами, кое-где даже устланные шкурами зверей… Жилых помещений Кейл не увидел, но прикинул, что на кроватях настоящие матрасы.

Ему пришлось расспросить парочку раздраженных старшин, но в итоге Кейл нашел своего морсержанта за столом с другими мужчинами. Похоже, играли на деньги.

– Морсержант Квал. Можно вас на минутку, сэр?

Все мужчины повернулись, но, не проявив интереса, вернулись к игре. Квал долго сидел, вытаращившись, затем отвел взгляд и произнес:

– Чего ты хочешь?

– Мне надо кое-что обсудить, сэр. Наедине, пожалуйста.

Офицер не поднял глаз.

– Как видишь, я занят.

– Да, сэр. Я рад подождать. – Кейл нашел себе стул.

– Это офицерская столовка, новобранец. Здесь тебе ждать нельзя.

Что ж, если именно так тому и быть…

– Этим вечером я принц Ратама, морсержант. Не «новобранец». Думаю, эти господа меня потерпят. – Он с некоторым удовольствием смотрел, как остальные за столом напряглись.

Игра в кости прекратилась, несколько мужчин прочистили горло. Один из них посмотрел на Кейла с застывшей на лице вымученной улыбкой:

– Принц Ратама? Я морсержант Веа – очень приятно познакомиться. Мы все знали, что вы тут с нами, но этот жадина Квал где-то прятал вас. Добро пожаловать.

Кейл улыбнулся, кивнул:

– Благодарю, морсержант. И простите, что помешал вашей игре, но не могла бы она выдержать короткий перерыв? Я верну морсержанта Квала без промедления.

– Конечно. Никаких проблем. Пожалуйста. – Веа указал на стулья.

Трое других мужчин встали с фальшивыми улыбками, собирая свой выигрыш или переживая проигрыш, и направились в конец зала, очевидно к своим спальням. Кейл предвидел, что они не вернутся.

Квал сверлил его глазами, и взгляд этот говорил о многом – но не шибко приятном.

– Извиняюсь за все это, но я не…

– Просто начинай уже.

Кейл поерзал на сиденье.

– Ну ладно. То, как вы обращаетесь с новобранцами – мне это не нравится.

Квал молча приподнял брови.

– Это перебор. Я провожу с ними каждый день и могу видеть, что ваш метод не работает. Скорее наоборот, заставляет их стараться меньше и действовать хуже, чем они могли бы в ином случае.

На пару мгновений затянулось молчание.

– Ты что, стал знатоком? Несколько месяцев как новобранец, и уже знаешь мою работу лучше, чем я? Так?

Кейл не знал, что сказать. «Да?»

– Проводишь время с лучшими из лучших, не так ли? Или ты просто расстроен, что страдают самые худшие рекруты? Как благородно. Ну, знаешь что, избалованный мелкий сопляк… Здесь, в реальном мире, люди проигрывают. Люди голодают. А всевозможные никчемные идиоты недостаточно хороши для того, чтобы быть матросами или морпехами. И я не хочу, чтоб они ими были, потому что в один прекрасный денек из-за них просто убьют остальных.

Кейл ощутил, как в нем поднимается знакомый жар.

– Они не никчемны. Им просто нужно больше руководства – лучшего руководства. Может, какое-нибудь гребаное поощрение.

Квал пренебрежительно фыркнул, но его шея покраснела.

– Ты, мелкий чванливый засранец. Думаешь, ты знаешь лучше? Как будто я не занимался этим пятнадцать гребаных лет?

– Один и тот же паршивый год пятнадцать раз кряду, морсержант?

Они оба встали.

– Кем, черт подери, ты себя возомнил, новичок? Принцем флота, да? Как думаешь, что сказал мне человек твоего отца, когда ты сюда пришел? Думаешь, я не знаю, что ты останешься здесь, пока он не скажет иначе? Не знаю, что он хотел тебя убрать с глаз долой? Как думаешь, какой властью ты здесь наделен, юнга?

Мужчина рванулся вперед, одной рукой схватив Кейла за горло и стиснув другую в кулак, толкнул парня назад, прижимая к стене, и медленно заговорил:

– Я могу избить тебя до крови, и кому ты расскажешь? Я твой командир, а ты – непочтительный, недисциплинированный новичок. Твой собственный отец знает, каков ты. Да он бы поблагодарил меня за то, что я учу тебя кое-каким богом клятым манерам.

Вероятно, и так, если тебе это удастся.

Кейл видел в глазах офицера удовольствие и победу. Страх, который он испытывал от осознания правоты мужчины, не заставил юношу забыть, зачем он пришел, но что он мог сделать? Хватка на его горле немного ослабла – Квал уже получил, что хотел.

– Убирайся с глаз моих. И не приходи сюда больше. Просто держи рот на замке, не трать попусту время, и я дам тебе уйти со флота в целости. А иначе… – Он пожал плечами, затем ударил толстым кулаком рядом с головой Кейла. – Я сделаю твою жизнь невыносимой. – Отпустив Кейла, он развернулся к столу, чтобы собрать свои вещи.

Кейл отмел порыв запрыгнуть офицеру на спину и повалить его на землю. Квал являл собою двести фунтов злого, пьяного морпеха. Битва будет краткой и неравной… На слегка дрожащих ногах Кейл вышел в ночь.

Но это было пять месяцев назад. Время года изменилось. Небеса – владения Ранги – взбаламутило муссоном, и вздымались огромные волны, но не достигали Шри-Кона, и как минимум неделю или две островитяне держали свои мысли о злобных богах при себе. А теперь солнце запекало все открытое ему до выбеленной, иссушенной кондиции, и рекруты прятались в тени не меньше, чем тренировались.

В ту ночь после стычки с офицером Кейл вернулся к себе и сидел на казарменной койке, лихорадочно соображая, затем взял перо с бумагой и составил письмо, которое попросил Тхетму отнести во дворец, когда тот сможет.

– Лично в руки Амиту из Нарана, брат. Если не сможешь его найти, просто вернись.

Тхетма ушел, не задавая вопросов. Он преодолел кордоны и сотню пристальных взглядов слуг с вопросами о том, зачем почерневший от солнца новобранец бродит по дворцу и требует иноземного наставника, но все-таки нашел Амита. Затем он вернулся и подмигнул с заносчивой ухмылкой, и Кейл сдержал желание обнять его.

Старик нанес визит несколько дней спустя и после того, как Кейл объяснил свою проблему, сразу же согласился помочь.

– В моей стране есть старая поговорка, – сказал он с усмешкой, – что не существует правил на войне. Я всегда считал ее нелепой. Правил явно не существует вообще.

К тому времени, как морсержант Квал сформировал команды и передал Кейлу его «партию» бедолаг-новобранцев, они с Амитом обсудили свои планы на месяцы до итоговых состязаний и завершения учебы. В основном именно Амит разработал необходимые рекомендации по питанию, заявив, что они крайне важны для атлетов и воинов у него дома. Но превратить мальчишек в команду предстояло именно Кейлу.

Первые несколько недель прошли в относительном спокойствии, пока офицеры Квала не начали замечать перемены в новобранцах Кейла. Тогда последовали ограничения – меньшие порции во время трапез, выдаваемые каменнолицыми поварами. Так что Амит помог Кейлу проносить еду в казармы. Они заплатили одному фермеру – другу семьи Тхетмы – и возили припасы ночью на тележке, пряча их под койками или в небольших ямках. Когда офицеры стали находить тайники, Амит подкупил некоторых работников кухни.

Затем появились «добавочные обязанности». Юнгам Кейла поручали множество чрезвычайно тягомотных заданий, призванных отнимать свободное время – обустройство кладовых или рытье канав, чистку оборудования примитивными средствами. Конечно, все это не очень способствовало тренировкам, поэтому Амит нанял местных мальчишек, чтобы они помогали делать работу. Кейл тайком приводил их, одетых флотскими новобранцами, а его юнги шли упражняться. Никто из офицеров ни разу не задерживался поглядеть.

Наконец, когда мелкие помехи не возымели действия, последовали ротации. С этим проблем возникло больше. Кейл с самого начала приказал своей команде скрывать достигнутые улучшения – следовало проваливать все групповые и частные муштровки без исключения или хотя бы справляться не без труда, памятуя, что важен лишь финал. Но Титоу, как на грех, не отличался смышленостью, и его рвение одержало над ним верх. Физические изменения в мальчиках бросались в глаза как ни крути, но десятое место в состязании, раньше приносившем тебе девяностое, стало куда более очевидным, как удар молотком по гвоздю.

Само собой, остальные юнги замечали «особый подход» отряда Кейла. Но только когда начались перетасовки, пошли разговоры. Некоторые из капитанов даже спросили Кейла, какого черта происходит, и юноша испытал побуждение рассказать им. Но взамен ответил, что не знает – он им не доверял и, скорей всего, не мог, – сознавая, что его команда слишком многое рискует потерять.

В ответ на перестановки Кейл составил список всех неуспевающих мальчишек своей «партии». Он побеседовал с ними по очереди (что не составило труда, ведь большинство из них слыли кем-то вроде изгоев для собственных команд), попросив каждого из них посещать тренировки с его юнгами, более-менее влиться в коллектив, объяснив, что случившееся с Калани вполне может случиться и с ними, так что лучше бы им готовиться уже сейчас. Он сказал, что рад поработать с ними, даже если их никогда не перетасуют, – и большинство согласились. Но приучить к новичкам его первых ребят было труднее.

Они так привыкли друг к другу и к ощущению собственной исключительности и особости, что не приняли перемену. Но Кейл объяснил, что на самом деле все они тоже братья, и если его юнги не будут упражняться с ними, то все, что они делали, может оказаться напрасным. По его словам, проблемой был именно Квал, и все вместе они заставят его съесть дерьма. К тому же для переведенных мальчишек это способ остаться с командой. Они неохотно согласились.

Так оно и шло. Неделю за неделей, месяц за месяцем новобранцы Кейла формально выполняли самый минимум, негласно работая усерднее, чем кто-либо еще. Они наращивали мышцы, терли мешки недосыпа под красными глазами, ковыряли свои мозолистые ладони и держались особняком. Они постоянно не отвечали нормам во всех возможных видах муштры. Начиная с гребли и заканчивая плаванием, лавировкой и оснасткой, они были, по всем официальным показателям, худшей группой новобранцев, какую когда-либо видел флот.

Ответственность за это офицеры возложили целиком на Кейла – очевидно, то был худший из возможных конфузов для принца. Всякий раз после муштры они орали на него за каждое проявление бездарности его команды; оскорбления, мат и угрозы становились все изобретательнее с каждой неделей. Его грозились лишить должности, вышвырнуть из флота, полностью распустить его команду. Но он знал, что Квал этого не сделает. Поэтому просто стоял и выслушивал это при всех. «Да, сэр, простите, сэр, мы добьемся большего, сэр». А затем, рано утром или поздно ночью, они тайно обсуждали лучшие результаты в отряде.

Но под вопросом оказались только лидерские способности Кейла, не его личные заслуги. Сам он не имел нужды в обмане – уж его-то в другую команду не сплавят.

Он набивал желудок так же часто, как и его отряд, упражнялся столько же или больше и обзавелся мышечной массой не хуже, чем у Фаутаве. Каждое мгновение дня, отведенное ему временем и собственным телом, он практиковал муштру – не только чтобы приобрести знания и тем самым научить других, но и чтобы заслужить их уважение.

Во всех индивидуальных смотрах Кейл выкладывался на все сто. Ко второму месяцу он оказался среди лучших, занимая двадцать пятое место почти в чем угодно. Он был далеко не самым сильным юнгой и всегда проигрывал многим другим в соревнованиях на скорость. Не было у него и шансов против двух дюжин рыбацких сыновей всякий раз, когда речь шла о такелаже, навигации либо маневрах, сколько бы он ни практиковался. Но к третьему месяцу он выиграл заплыв на длинную дистанцию.

Он вообще-то не планировал победу – и уж точно ее не ждал. Но пока он продирался через море, ныряя под волны и ощущая, как горят конечности и грудь, его соперники один за другим отсеивались. Он выполз на четвереньках на раскаленный белый песок и увидел шеренгу тех, кто сдались, обессиленно лежащих возле своих команд. И хотя это было всего лишь средство достичь цели, своего рода зрелище, чтобы обеспечить уважение собственных юнг, пока он притворяется, что знает все ответы в мире, Кейл вынужден был признать, что почувствовал себя… ну… круто.

Они поздравили его своей обычной смесью похвал и грубостей. Юнги вытащили его из моря обессиленным и дрожащим, допытываясь, как он это сделал; его почти безвольные руки лежали на плечах Тхетмы и Фаутаве. Как и тогда, в их первый день на пляже, он сказал им правду, и это чувство было как бальзам на его сердце. – Я плыл за вас, братья. Мы плыли вместе.

Они тут же отшутились, но затихли, и он почувствовал, как их руки хлопают его по спине, когда они уносили его, как приз. Это был хороший день.

Но были и плохие дни, так как перетасовки продолжались. Одна в месяц, затем одна в неделю. Всего пятеро юнг – половина команды. Квал явно больше не знал, кто лучший или худший, просто выбирал кого-то наугад, заменяя неудачником из другой команды. Только вот и это становилось все труднее.

Работа Кейла с более слабыми юнгами начала приносить свои плоды, и большинство замен было бы точнее описать как «заурядные». Затем, после перевода, к потехе либо замешательству друзей или врагов, показатели новобранца в отряде Кейла снижались до уровня остальных ребят. Офицеры казались сбитыми с толку.

Настроение Квала каждый день портилось все больше. Он срывался на офицеров, на капитанов, равно на слабых и на сильных – когда вообще снисходил до разговоров. Он полностью избегал «партию» Кейла, исключая лишь те моменты, когда надзирал за муштрой и давал самые беглые указания. Всей повседневной рутиной, от утренних проверок до времени приема пищи и отбоев, занимались его офицеры. Он даже не взглянул на Кейла с той ночи в офицерской столовой.

Его отсутствие стало таким же привычным и желанным, как и большинство других сторон жизни на флоте, и поэтому стало некоторым сюрпризом, когда за две недели до итоговых соревнований морсержант вызвал Кейла среди ночи. Такого они с Амитом не предвидели.

* * *

Один из офицеров разбудил Кейла и вывел во мрак. Ночь, как и большинство предыдущих, выдалась жаркой и душной, и двери казармы были открыты для слабого ветерка.

– Твой морсержант хочет поговорить с тобой, новичок, – прошептал посланец, и они пересекли пляж в тишине; теплый ночной воздух сухого сезона дул в сторону океана, на небе висел тонкий месяц.

У молодого офицера даже не было факела, и принц изо всех сил старался не споткнуться и не ушибить пальцы ног, пока его ум лихорадочно работал. Они шли вдоль все того же давно знакомого Кейлу белого побережья, но теперь оно внезапно показалось угрожающим.

Что задумал Квал? Пригрозить мне или команде каким-нибудь сфабрикованным обвинением? Выпороть нас или вышвырнуть с флота?

Допустит ли король, чтоб его сына порол кто-то, кроме него? Может ли сержанту сойти с рук избиение Кейла до бесчувствия?

Нет, его сочли бы слабаком, он может это сделать только сам.

Король не может позволить собственным людям запросто издеваться над его сыновьями, даже если втайне не отрицает это. Если морсержант собирается навредить ему, это случится внезапно, будет выглядеть как несчастный случай и произойдет наедине, так что присутствие посланца успокаивало Кейла.

Если только этот офицер не чрезвычайно предан Квалу или не целиком в его власти. Или Квал может устроить так, что меня с посланцем атакуют на пляже «злоумышленники» среди ночи…

Он обшаривал глазами пляж, но не мог ни хрена разглядеть. Возможно, покинуть казарму вообще было ошибкой. Ну и что бы сделал этот парень, протащил тебя через сотню мальчишек, пока ты с ним дрался? Чертов дурак. Теперь тебя зарежут ножом на берегу за то, что вел глупую игру против жестокого, пьяного ублюдка.

Он едва не развернулся, чтобы удрать. Но затем увидел впереди свет, ноги двинулись сами собой, и спустя еще одну длиннющую минуту он стоял неубиенный у офицерского здания, а меж тем его «проводник» открыл дверь, пропуская Кейла внутрь. Он прошел по узкому коридору в какую-то комнату для совещаний, где обнаружил большой стол и дюжину стульев. Морсержант Квал, одетый в мундир, одиноко сидел на дальней стороне с кипой документов.

– Спасибо, лейтенант, на этом всё.

– Сэр. – Мужчина четко кивнул и ушел, и Кейл с морсержантом остались одни.

Квал указал на стул.

– Добрый вечер, принц Ратама. Извиняюсь за обстоятельства, но я хотел поговорить до утра.

Ах, он «извиняется»? Какого черта?

– Все… в порядке.

Мужик улыбнулся.

– Во-первых, должен тебе поаплодировать. Ты был прав насчет некоторых из более слабых рекрутов – они добились заметных улучшений, во всяком случае, при верном руководстве.

Кейл моргнул, не находя слов, а улыбка мужчины сделалась глумливой.

– К сожалению, этот руководитель – не ты. – Он подтолкнул несколько листков через стол. – Это служебные оценки твоей команды за последние несколько месяцев. Они откровенно неприемлемые. Не припомню, чтобы когда-то видел более низкую общую оценку или столь же долгий период времени почти без улучшений. Мы пробовали перетасовку некоторых рекрутов, чтобы посмотреть, сможем ли что-то изменить, но это явно не удалось. Похоже, что и толковые рекруты достигают меньшего под твоим началом. Офицеры говорят мне, ты не прилагал вообще никаких усилий.

Кейлу не требовалось смотреть на оценки.

– Итак, с завтрашнего дня мы отстраняем тебя от командования. Мы дадим возможность исправить твои косяки другому новобранцу, который станет капитаном вместо тебя, а ты займешь его место как простой матрос в другой команде. Надеюсь, когда бремя руководства спадет с твоих плеч, ты покажешь себя достаточно хорошо, чтобы закончить учебу.

Лицо Кейла вспыхнуло. С губ едва не слетели непристойные ответы.

– Я послал весточку твоему отцу.

При виде застывшего Кейла сержант расплылся от удовольствия.

– И хотя он разочарован, если не изумлен, что его сын вообще не имеет способностей к руководству, он согласен с моим мнением на основе этих итогов. Однако тебе должно быть очень приятно услышать, что за исключением тебя самого я воссоединяю твою первоначальную команду для финальных испытаний, как и намеревался все это время.

Выражение лица Квала преобразилось, внезапно став таким же, как несколько месяцев назад в офицерской столовке, когда он держал Кейла за горло. Он подался вперед, и юноша учуял, как от него разит ромом.

– Само собой, просто для ясности. Они все равно проиграют, потому что их новый капитан, черт возьми, позаботится об этом, даже если ему придется сломать их богом клятые весла. Но не беспокойся о нем, он останется на следующий год, возможно моим личным помощником. Остальные твои новобранцы, к сожалению, будут уволены из флота. Но не ты. Тебя спасут, передав толковой команде в последний момент – исключительно потому, что ты сын короля, что будет очевидно. Каждому. – Он откинулся назад, снова заулыбавшись. – Командам сообщат о перетасовках завтра. Я просто хотел, чтобы ты узнал первым. Из… уважения к твоей прежней должности капитана и, само собой, к твоему титулу принца. Благодарю тебя, рекрут, на этом всё.

Логика наконец вернулась, но не принесла пользы. Очевидно, что первая рокировка была сделана не затем, чтобы помочь команде Кейла, но Квал сумеет это объяснить. Никто не поверит, что эти оценки были получены намеренно. Офицеры, безусловно, поддержат Квала. И что изменится от слов горстки шестнадцатилетних юнг? От слов опального сына?

– Ты можешь идти.

Кейл встал и почувствовал, как меркнет в глазах. Он побрел прочь из казармы, держась руками за стены для опоры.

Во имя всех богов и духов, нет. Мои юнги, мои бедные юнги.

Все их старания, вся борьба – все впустую. И что еще хуже – он заставил их поверить, поверить, что если они просто будут достаточно усердно трудиться и держаться вместе, то смогут победить и управлять своими жизнями. Что может быть большим грехом, подумал он, чем дать ложную надежду – и отнять ее?

11

Объявление прозвучало за завтраком, но Кейл заранее сообщил своим юнгам на тренировке утром. Они, к его удивлению, весьма обрадовались.

«Старая команда снова вместе! Как мы и задумывали, братья!»

«Мы еще всё выиграем, капитан! Не бери в голову!»

Даже пятнадцать новичков, тренировавшихся с ними, сочли это справедливым.

– Не суть важно, кто новый капитан, эти парни зададут нам всем жару.

Кейлу хотелось рассказать им о саботаже, о том, что Квал собирается уничтожить их, что бы они ни говорили и ни делали, и причина даже не в них. Но он не мог. Он просто не мог этого сказать. Они были преисполнены такой уверенности, что он не мог заставить себя отнять надежду, не сейчас, когда у них осталось так мало времени.

Другие капитаны открыто жаловались. Больше ненужных перемен, больше работы для них, больше вмешательства – и так чертовски близко к финалу. Затем, когда офицер объявил, что Кейл теряет командование и вступает в отряд капитана Лауаки, а на смену ему приходит рекрут Ютани, в палатке стало тихо. Несколько юнг ухмыльнулись, большинство посмотрели на Кейла, ожидая его реакции, или на Ютани, кто-то уставился в пол. Кейл последовал совету Тхетмы и зачерпнул ложку каши.

Капитан Хаку, моряцкий сын в пятом поколении и, очень вероятно, капитан лучшей команды в целом, заговорил. Он был человек немногословный.

– Почему, сэр?

Офицер прищурился.

– Потому что так приказал морсержант, Хаку. И потому, что у рекрута Кейла самая отстающая команда в группе.

Вновь тишина.

– Извините, сэр. Но каждый в этой палатке знает, что это полная хрень, сэр. Они одни из лучших. Они просто скрывают свои успехи.

– Мы совершенно точно этого не знаем, рекрут. И если кто-то из вас думает, что с вами обращаются незаслуженно, вы вольны обсудить это с морсержантом. Если нет, следуйте приказам и держите ваши гребаные рты на замке. Это понятно?

Мужчина выждал, чтобы увидеть, не расхрабрится ли кто-то еще. Нет, никто.

– В таком случае вы будете рады услышать, что сегодня вечером, как награда за ваши старания в эти последние несколько месяцев, состоится официальный кутеж.

Каждый моряцкий сын улыбнулся, кроме самого Хаку.

– Вы отправитесь в город. Вы забудете на один вечер, что ваши тела целиком принадлежат Флоту. Вы будете пить, есть и трахать все, что получите законным путем. И вы будете оплачивать это монетами Флота, которые вам раздадут капитаны.

Несколько юнг зааплодировали.

– Но вы не нарушите ни один из королевских законов, и вы не опозорите свою униформу. Судари, если завтра в моих руках будут рапорты об избиениях, изнасилованиях или порче имущества, я буду винить некоторых в этой палатке. Если будет хоть намек на то, что причиной стал кто-то из вас, вы уйдете из Флота ни с чем, кроме собственного хрена в руках, или будете гнить в местной каталажке. Ка?

– Ка, сэр.

– Прелестно. В таком случае до конца дня вы свободны. Увидимся завтра утром. Ну, когда проспитесь. – Он улыбнулся и вышел через грязный палаточный полог под несколько улюлюканий и радостных возгласов. Кейл попытался не выглядеть несчастным.

Е

му пришла идея убить Ютани или хотя бы покалечить настолько, чтобы тот не смог состязаться спустя две недели. Сержант мог попытаться отстранить всю команду, предположил Кейл, или дать ей нового капитана, который выполнит всю грязную работу, – но, по крайней мере, сам он сделал бы хоть что-то.

Вторым вариантом, пожалуй, было убеждение или запугивание. Но так или иначе, Ютани мог солгать. Если Кейл предъявит ему знание о планах саботажа, то, возможно, сумеет убедить парня этого не делать. Он мог бы предложить золото, которое наверняка сумел бы украсть из дворца, – а может быть, с помощью Тейна, должность при дворе или в армии. Но у Кейла не будет никаких гарантий. Юнга мог пойти на обман, и впоследствии его уже не остановишь.

День отдыха Кейл провел, размышляя и нисколько не приближаясь к решению, избегая своих друзей и сидя в одиночестве на пляже, где наблюдал за белыми барашками волн, зарываясь пальцами в песок.

Ну, хоть его мальчишки были в отличном настроении. Когда с приближением вечера Кейл вернулся в казарму, они вовсю принаряжались. Одни стояли у дешевых кусочков зеркал, рисуя синими или зелеными чернилами линии на своей коже, другие старались расположить дешевые амулеты-кольца точно посередине ложбинки на шее. Само собой, они шутили и поддразнивали друг друга, и Кейл никогда не слышал столько наименований женского влагалища, которые звучали смешно в устах целок.

А еще они поспорили о том, с какой из команд пойдут Кейл и Ютани. Офицеры отдали деньги отряда Ютани – хватит на вкусную трапезу и полдюжины недорогих напитков для каждого юнги, или приличную жрицу любви. Но отряд сообщил ему – «без обид», – что, если он не отдаст их Кейлу и не удержит язык за зубами, его ждет суровая ночка.

Ютани точно хотел избежать такого поворота, но и не желал неприятностей из-за того, что отдаст флотские деньги другому. Последовал напряженный момент, когда Фаутаве встал в полный рост и ждал, вытянув руку: злость, очевидно, скопившаяся за много месяцев офицерских издевательств, была готова вскипеть и найти любую цель. Все притихли, наблюдая. Спас их новый капитан Кейла.

– Не проблема. Будем держаться вместе. – Капитан Лауаки вечно ухмылялся – слишком некрупный, чтобы годиться кому-то в противники, слишком сметливый и приветливый, чтобы им пренебрегать.

Он хлопнул здоровяка-юнгу по плечу, словно угроза расправы и не висела в воздухе, и в тот же миг она исчезла.

Двадцать с лишком «расходных сыновей», одетые в униформу и более чистые, нежели за пять последних месяцев, маршировали неровным строем к сердцу Шри-Кона, покидая неволю своего детства. Они были сильнее, увереннее и способнее, чем когда-либо в своей жизни, получив полное право развлекаться. А Кейл только и мог, что думать: Когда мне напасть на него? И насколько сильно покалечить?

Красная полоса размазалась по небу, как будто витязь Рупи вновь обагрил его кровью зверя-солнца, и Кейл поежился, хотя ветерок не был холодным. Клубок тупой боли у Кейла в животе, обычно приберегаемой для отца, превратился в кислый омут, разбухнувший, стоило вообразить лежащее в переулке тело Ютани, и готовый выплеснуться при мысли о том, как его мальчишек выпрут из-за него с флота. Надо было мне просто оставить все как есть, подумал он, просто не тратить попусту время, как хотел Квал, и предоставить им самим делать выбор.

– Помочим-ка свои хрены.

Кейл моргнул, и Тхетма ухмыльнулся ему как идиот.

– Что, брат, хочешь обоссаться? – Здоровяк Фаутаве встряхнул его c таким же широким оскалом.

Вместе они прошли во главе стаи от белого песка к рядам больших плоских камней, похожим на черные черепашьи панцири. Каждый из рядов имел посредине желоб – достаточно широкий для разведывательных и мелких торговых судов, которые рассекали по Куби на протяжении миль, направляясь на Юг вокруг верфей и причалов. Кейл, глядя на камни, задумался, кто разместил их здесь: природа или его предки.

У ворот, отделяющих военный округ от собственно города, собралась небольшая толпа людей, приветствующих юнг будто старых друзей.

– Добро пожаловать, солдаты! Ищете выпивку и девочек? Мой трактир прямо вниз по улице! Чистый! Хорошие цены! И вторая порция бесплатно!

Кейл разобрал только это, поскольку мужчина, источник звука, напоминал борова с визгливым голосом. Дюжина других торгашей кричали, махали руками и расхваливали свои заведения. По-видимому, ежегодный «разгул» новобранцев флота был ожидаемым событием.

Кейл сразу понял, что большинство офицеров бывали тут постоянно и, без сомнения, сторговались с местными владельцами. Он попытался прогнать эту мысль, думая о естественности и неизбежности такого сговора, но все-таки это его раздражало.

– Идемте подальше. Я хочу место, где нас не ждут.

– Есть, есть, капитан Кейл! – поддержал одни из его новобранцев.

– Он брат Кейл! – сказал другой, вызвав несколько смешков.

Человек-боров, казалось, собрался возроптать, но вместо этого он гротескно улыбнулся и помахал следующей группе. В море полно рыбы – или, в данном случае, зеленых юнг при денежках.

Однако, несмотря на юность и неопытность, мальчики были крупными, многочисленными и слаженными, поэтому быстренько промаршировали сквозь толчею c уже естественной для них легкостью, взявшись за руки или плечи и пригибая головы, чтобы не разлучиться в этой ораве. Кейл крепко прижал к себе немаленький мешочек с монетами и поглядел на Лауаки, как бы говоря: «делай так же», но, казалось, другой капитан был на шаг впереди.

Войдя в город, юнги принялись плотоядно высматривать женщин. Кейл даже не знал названия этого района, не говоря уже о том, куда идет, – окружение принцев было несколько узким. Точно он знал только, что разобраться с Ютани каким бы то ни было способом будет легче, когда отряд хорошенечко налакается.

Чем дальше они шли, тем меньше торгашей слонялись и зазывали на каждом углу. Двери уже не освещались факелами и фонарями сверху, женщины возле них перестали призывно махать, а местные здания хранили естественный, чумазый лоск обычной жизни.

Кейл шагнул ближе к Тхетме:

– Эй. Не сочти за обиду. – Его друг прищурился, но ничего не сказал. – Я хочу самую дешевую питейную дыру, какая только есть. Мне плевать, насколько грязную.

Тхетма сверкнул глазами, как бы говоря «с какой такой стати мне это знать?», но да, он знал.

– Идем сюда, маленький принц.

Юнги обеих команд последовали за ними, но им пришлось передвигать ноги вопреки собственному чутью. К тому времени, как они добрались до того, что казалось заброшенной лачугой без окон, и Тхетма сказал: «Мы на месте», парни начали жаловаться.

– Хотите дешевую выпивку и приличных шлюх? – перекричал их Кейл, – или шикарную выпивку и сгнившие члены?

Остальные притихли и выстроились за Тхетмой, которому пришлось сильно подергать за дверь, прежде чем та распахнулась, выпустив сильный запах несвежего пива, застарелой мочи и рвоты.

– Пованивает, как в казарме, – верно заметил какой-то мудак.

– Пейте чего покрепче, ребятки, – прозвучал наивный голос разума.

Кейл мало что разглядел внутри. Несколько ветхих столов и табуретов, дюжина людей там и сям, бесполых в тусклом свете. При виде парадных мундиров настроение их мгновенно стало тревожным, особенно у кабатчика.

– Нам не нужны неприятности, – сказал Кейл, наглядно демонстрируя свою честность блестящей монетой, бросив ее на стойку. – Мы хотим просто выпить, а после уйдем.

Коренастый мужик хмыкнул, и монета исчезла. Он принялся наполнять кружки, пропустив мимо ушей расспросы юнг о наличии ассортимента, и каждый получил одинаковое пиво из одного и того же бочонка.

– Ну что, ребята, за гребаный Флот? – не стал зря тратить время Фаутаве.

– За гребаный Флот! – грянули остальные и выпили, очень стараясь не ощущать вкус.

Кейл перегнулся через стойку, но не спуская глаз с Ютани, чтобы убедиться, что тот пьет.

– Можешь уже наливать по второй.

Мужик выглядел так, будто предпочел бы врезать Кейлу по лицу, но нагнулся вниз, под стойку, доставая еще больше грязных кружек.

* * *

Как оказалось, тут не было уборной. Ладони Кейла вспотели, поскольку это означало, что Ютани придется выйти в переулок – темный, грязный переулок в одном из беднейших мест Шри-Кона, где никто не удивился бы тому, что избили юного солдата.

Парни осушили по нескольку кружек, все меньше и меньше кривясь от богомерзкого пойла. Некоторые, удумав «подружиться» с местными, дружелюбно плюхались за столы без приглашения. Иные даже заявили, что кабачок не так уж и плох – верный знак того, что они пьянеют.

Местные, а вскоре и кое-кто из юнг, нетвердым шагом входили и выходили через маленькую боковую дверь, пригибая головы или с руганью ударяясь ими о верхнюю балку, и Кейл решил, что лучший шанс разобраться с Ютани в одиночку и во тьме уже представился. Он притворился, что пьет свое пиво. Он разговаривал и ждал.

Эти две команды не были настоящими соперниками, поэтому ладили весьма неплохо. Юнги Лауаки были в середине колоды, а Кейла – в самом низу или верху, смотря кого спросить. Большинство ребят пили и общались, болтая о следующем кабаке, оставшихся деньгах или о том, какой будет жизнь после учебы. Каждый из них ожидал нашивки Королевской Морской Пехоты в ближайшие недели, затем ускоренный курс по настоящему бою, а следом – погони за мелкими пиратами в четырех морях и за девушками во всех портах и гаванях.

Кейл держал улыбку на лице, а почти не выпитое пиво – возле губ, стараясь оставаться наедине, чтобы следить за Ютани.

– Что-то ты медленно пьешь, капитан, – не отставай.

Лауаки, уже с красными остекленевшими глазами, опрокинул третью или, может, четвертую кружку и вручил Кейлу еще одну.

Кейл вежливо кивнул и взял ее, допив остатки из собственной, но промолчал.

– Слушай, я просто выложу начистоту. Я хотел сказать, прежде чем упустить шанс, – я уважаю то, что ты сделал для некоторых ребят. Более слабых, в смысле.

Кейл метнул взгляд на менее крупного юнгу, не зная, что сказать.

– Особенно для Афы. – Лауаки прочистил горло. – Он мой дружбан. И хотя он сказал не так уж и много, я видел, как ты и твой экипаж на него повлияли. Вы были не обязаны это делать.

Кейл немедленно понял, что Афа был больше чем другом Лауаки. И разумеется, он помог не по доброте душевной, но все равно искренне рад был это сделать.

– Мы все братья, капитан. Я в это верю. – Он поднял кружку в тосте.

Лауаки улыбнулся и чокнулся с ним.

– И, слушай, ты не обязан говорить мне, но… какого черта вообще происходит? Отчего твоя команда так плохо справлялась на муштровке? Просто чтобы другие команды не знали о ваших успехах? Или это был «средний палец» офицерам? Вот почему они все время тасовали твоих юнг?

Кейл понятия не имел, как объяснить, и, наверное, не должен был.

– Морсержанту приспичило сыграть с нами в маленькую игру, вероятно потому, что у него еще не было принца в роли мальчишки для битья… Теперь это уже не важно, полагаю.

Лауаки поджал губы, но тут Кейл увидел, что к двери в переулок направляется Ютани.

– Прошу прощения. – Он сжал плечо Лауаки и, оставив свое пиво на стойке, несколькими длинными шагами сократил расстояние до двери. Он огляделся и не увидел на подходе кого-то еще. Если снаружи пусто, лучшего шанса не выпадет.

Он шагнул в прохладный ночной воздух и увидел Ютани, прислонившегося к зданию напротив. Он что-то напевал, выпятив бедра и раскачиваясь взад-вперед. Гребаное море по колено, а, предатель?

Кейл вперился во тьму, высматривая сторожей, случайных прохожих или пьяниц. Он увидел кучи мусора, песка и грязи, учуял запах застоялой мочи… Нет, кроме них двоих больше никого. Всего в нескольких футах справа от него над крышей нависала пальма, и Кейл подумал, не использовать ли в качестве оружия кокосовый орех, затем до него дошло, что их все равно уже обобрали. Ну, значит, это будут мои руки. Его нутро затрепетало, и он вытер ладони о рубашку. Сперва ударить его головой о стену.

Он замер, только наблюдая. Как сильно я должен буду его покалечить? Что будет делать флот?

От Ютани требовалось лишь сидеть на носу лодки и бить в барабан. Ему нужно будет сломать руку, по крайней мере, а может быть обе, и даже тогда он сможет выкрикивать команды. Возможно, придется сломать ему и челюсть. Но разве станут подпускать его с двумя сломанными руками к воде?

Помочившись, Ютани встряхнул член, и при этом движении в Кейле вспыхнуло что-то первобытное, что заставило его ринуться вперед со сжатыми кулаками. Либо он, прямо сейчас, подумал он, или целая погубленная команда.

Новоиспеченный капитан развернулся еще до того, как подтянул штаны, и пристально взглянул Кейлу в глаза. Время словно бы остановилось, и Ютани облизнул губы, догадавшись, кто перед ним.

– Слушай, я… я… сожалею… Я говорил, что не хотел этого. И не хочу до сих пор.

Кейл стиснул зубы и подошел вплотную. Схватил Ютани за воротник и, оторвав от земли, впечатал обратно в стену.

– И сделать так, чтоб мои мальчишки провалились? Об этом ты сожалеешь?

Глаза юнги расширились. Он все еще держался за пояс штанов и не делал попыток сопротивляться.

– Я… Я…

Кейл ударил его о кирпичи.

– Не смей мне нахрен врать. Я знаю, что сказал тебе морсержант.

Его зрачки рыскали туда-сюда, обшаривая взглядом Кейла.

– Что? Я не… я никогда не говорил с морсержантом. Никогда!

– Ну и кто сообщил тебе о замене?

– Это был Рэн! Лейтенант! Он просто сказал, что я теперь капитан, вот и все! Больше ни слова!

– Лжец.

– Дерьмо. Дерьмо. Я клянусь. Я не знаю почему. Он больше ничего не сказал! Я и не спрашивал. Я этого никогда не хотел.

Кейл пристально смотрел в испуганные глаза юнги и чувствовал сомнение. Это именно то, чего он боялся. Это казалось правдой, но откуда он мог знать? Почему, черт возьми, я просто не сломал ему руки?

Но Ютани выглядит полупьяным. Он смеялся вместе с командой и вовсе не казался обеспокоенным. А вдруг Квал меня обманул?

Едва обретенная, эта мысль казалась убедительной. Вдруг он знал, что ничего больше сделать не может, и захотел, чтоб я покалечил Ютани и угодил в беду из-за пустяка?

Он снова встретился глазами с пацаном.

– Скажи мне, что собираешься сделать все возможное, чтобы помочь моей команде выиграть этот финал.

Энергичные кивки.

– Да, да, пожалуйста, я в этом клянусь. Мой отец отречется от меня, если я не справлюсь, я никогда не женюсь, моя жизнь закончится. Я тоже хочу победить.

Кейл наблюдал за ним и по-прежнему не видел ничего – никаких признаков обмана или стыда.

– Если кто-нибудь придет к тебе и велит что-то натворить, ты придешь и поговоришь со мной.

– Да, я обещаю, непременно.

– И, Ютани… – Кейл наклонился вперед, пока их лбы не соприкоснулись, и закрыл глаза. – Если в ближайшие две недели кто-то из моих парней покалечится, или в финале развалится лодка, или сломается весло, я найду тебя. Смекаешь? Я ведь принц, Ютани, и что бы еще ни случилось, я найду тебя.

Мальчик побледнел и кивнул, казалось, лишившись дара речи.

Кейл отпустил его и попятился, сжимая руки, чтобы унять их дрожь. Я хотел покалечить его, я хотел избить, возможно, невиновного подростка до полусмерти. Он развернулся и не без труда открыл липкую дверь; зрение затуманилось, хватка ослабла. Люди в кабаке, их смех и голоса казались отголоском сновидения.

Нет никаких предпосылок, что другие юнги предадут своих братьев. Твои подопечные должны быть в безопасности.

Они дюжину раз проверят свое снаряжение в день гонки, проверят лодку перед спуском на воду. Быть может, все образуется, подумал он, рассеянно ударяясь головой о дверную балку под радостные возгласы наблюдателей.

Осознание того, что он собирался сделать с Ютани, казалось ничем по сравнению с чувством, что его парни в безопасности – что их жизни не будут разрушены из-за него. Он нашел свое тепловатое, кислое пиво и потягивал, не чувствуя вкуса.

Тхетма обвил его плечи поджарой рукой и чокнулся с ним, едва не выбив кружку из его ладони.

– Тебе лучше, маленький принц?

Кейл моргнул, возвращая себя к реальности, и улыбнулся. Конечно, его друг наверняка видел, как он выходил на улицу, и просто хотел сказать «лучше, когда поссал», но не суть.

– Намного. – Он огляделся вокруг. – А теперь давай убираться отсюда на фиг. Куда-нибудь, где малость… почище. У нас еще много непотраченных монет.

Тхетма подмигнул, затем произнес громче необходимого:

– Ну, я не уверен, что может знать грязный низколобый фермер, как я, о трате денег. Лучше спроси кого-то из команды Лауаки.

Кейл рассмеялся и так же повысил голос:

– Дело говоришь. Кучка богатеньких баловней, вся их компашка.

Тхетма покачал головой в притворном отвращении.

– Ленивый Лауаки и его изнеженный отрядец. Ну, хоть они смогут найти нам приличный кабак, я уверен.

Лауаки и несколько его парней застонали – от облегчения, наверно. Капитан залпом выпил свое пиво с неподдельной брезгливостью.

– Чертовски вовремя. Пошли, ребята. Оставьте блох.

Юнги обеих команд грохнули своими кружками о стойку, подмигивая кабатчику и употребляя остроты наподобие «спасибо, что угостил мочой, дружище!». Кто-то взъерошил волосы местному выпивохе и похлопал его по спине куда сильнее, чем это можно было счесть безобидным.

В любую другую ночь Кейл сделал бы им выговор, но не сейчас. Впервые с тех пор, как началась эта богом клятая хрень, он официально праздновал.

* * *

Каждый шаг уводил их к более богатым районам города. Целью их была Извилистая площадь, названная так оттого, что улицы начинались и оканчивались у зданий, построенных до ужесточения городских законов: старых лачуг и хижин из смешанного леса, окруженных домами из глиняного кирпича и торговыми лавками; парусина и соломенные кровли переходили в многоскатные крыши из красной и зеленой черепицы, а пьяницы, бездомные и работяги смешивались с купцами и затейниками, туристами и влюбленными парочками. Местным это странным не казалось.

Нынче в Шри-Коне отмечали Матохи – первую ночь убывающей луны: время вспомнить о бренной краткости жизни, любить и наслаждаться светом, пока еще можешь. В общем, время для вечеринки. Дети богатых родителей покупали сладости у уличных продавцов; местные женщины приобретали рис и рыбу на ужин своим семьям; иноземцы восхищались красотой города.

Кейл просто попытался расслабиться и не заморачиваться. Пусть он с юнгами провел много времени в том гадюшнике, который Тхетма именовал теперь «У Тору», но луна заливала всё дивным бледным сиянием, и казалось, повсюду на улицах богатство и красота. Пожилые, опрятные на вид мужчины с женщинами помоложе в шелковых платьях сотен цветов и оттенков гуляли и смеялись, оставляя смешанные ароматы духов; патрульные Королевского Дозора в безупречных мундирах улыбались, показывая достопримечательности; а звуки музыки и ночной торговли разносились во всех направлениях.

Группа новобранцев из команды Лауаки, уже какое-то время шептавшихся между собой, подошли к Кейлу, выглядя как никогда похожими на детей.

– Капитан, э-э, брат?

Он приподнял бровь.

– Мы тут подумали, раз уж ты… ну, принц и все такое, не мог бы ты, если захочешь, провести нас в «Огни и небо».

Ах, мы в реальном мире. Я снова один из Алаку.

«Огни и небо» были местом сбора знати, оранг кайя и богатых торговцев. Слухи о предлагаемых там «развлечениях» колебались от непристойных до нелепых, хотя Кейл сомневался, что большая часть из них правда. Чего он ожидал, так это неподъемных цен и кучу важных персон, вперивших взоры в его поддатых юнг.

– Вообще-то я ни разу там не был. Они, наверно, даже не поверят, что я принц. А даже если нас туда пустят, мы не сможем позволить себе выпивку, и уж тем более всякие «развлечения».

Мальчишки надули губки бантиком. Кейл закатил глаза.

– Можем попробовать. Но я бы не стал ожидать многого.

Известие разнеслось по всей группе, и даже Тхетма схватил Кейла и встряхнул его за плечи, энергично похлопал по спине и в целом подбадривал всю дорогу:

– Ты сможешь, брат. Покори их своими чарами принца!

Какими еще долбаными чарами, подумал Кейл. В любую другую ночь он сказал бы парням, чтобы они катились к черту. Но они заслужили это, и, возможно, я тоже.

Они пробирались по извилистым улочкам, привлекая к себе пристальные взгляды, теряясь и спрашивая пару раз дорогу. Внезапно почудилось, что изгибы заканчиваются пробелом в пространстве, одиноким зданием наподобие острова в городском море. Крыши на нескольких уровнях были покрыты замысловатой резной черепицей, хотя Кейл увидел «небесные колодцы» в лоскутном узоре – несомненно, чтобы посетители могли любоваться звездами изнутри. Он услышал тихую струнную музыку, напомнившую ему о танцах при дворе – хотя голос казался женским, а не мужским, – и у него потекли слюнки, когда запах жарящейся свинины и специй усилился. Входные двери, само собой, были обращены на юг – что считалось удачным у жителей Пью, – а нарисованные на каждой створке и оконной раме свирепые боги рычали или наставляли копья, чтобы отогнать злых духов. Взгляд Кейла задержался на крепких с виду мужиках, стоящих у входа. Была не была, подумал он. Будь вежливым, но уверенным.

– Лоа, господа. Добрый вечер. – Он воздержался от прикосновения ко лбу, и они немигающе уставились на маленькую армию парней в мундирах.

– Я принц Ратама. То есть Алаку. И я хотел бы провести внутрь этих солдат. Небольшая награда за их службу. – Он изобразил свою обаятельнейшую улыбку.

Вышибалы даже не взглянули друг на друга, хотя один из них сунул руку в карман, и Кейл решил, что они скорее убьют его.

– Мой принц! – Девушка, вероятно чуть старше него, окликнула из открытого окна, затем восторженно помахала.

Кейл вроде бы узнал ее лицо, но в остальном потерпел фиаско и тупо продолжил улыбаться. Ее лицо на мгновение исчезло, прежде чем двери открылись и летящей походкой возникла она – в комплекте с длинным, пышным черным платьем.

– Как приятно видеть тебя здесь! – Она посмотрела на его мундир, а после заметила юнг, неловко ждущих позади. – И с такой компанией. О боже, мне жаль – ты, наверное, даже не помнишь меня.

Двор. Она была при дворе. Она была… нет, это все, что известно Кейлу. Он почувствовал, как его лицо краснеет.

– Я Мэли. Из рода Санхэры. О нет, не волнуйся, мы официально не встречались, я подруга Лани. Оттого и кажется, что мы друг друга знаем.

Значит, она дочь вельможи. Даже Кейл знал имя Санхэры. Старейшина ее семьи принадлежал к тем редким людям, вроде бы уважаемым большинством, но при этом не проявляющим никаких амбиций. Он владел землей и родней на большинстве островов, и Фарахи не звал его по имени учтиво.

– Что ж, рад познакомиться с тобой официально, Мэли. Мои друзья надеялись посетить сие заведение. Ты случайно не могла бы сообщить хозяину? Может, замолвишь за нас доброе словцо?

Она выглядела растерянной, но у нее была прелестная, искренняя улыбка, и Кейл улыбнулся в ответ. Мэли затараторила:

– О нет! Поэтому я и вышла к тебе! Мой отец… то есть мой дядя… в общем, короче говоря, моя семья практически владельцы заведения. И мне нравится приветствовать гостей.

Она похлопала накрашенными ресницами и театрально взмахнула подолом платья, ее длинные темные волосы скользнули по лицу, а тело приятно напряглось. Заразительная улыбка никуда не делась.

– Иными словами – прошу сюда, мой принц. – Она подошла и взяла его под руку, как подобает сопровождающему, и даже будучи невысокой, намного тоньше его, неотвратимо потянула Кейла вперед. Он обернулся и жестом велел юнгам следовать за ним. Вышибалы открыли двери, улыбаясь и переменившись в лице, словно все это время верили, что Кейл их принц и вовсе не намеревались проломить ему череп.

Ароматы готовящегося мяса и приправ стелились жаркой волной, которую Кейл почти ощущал на вкус. Камины, мангалы и уставленные едой прилавки, у которых суетились повара, загромождали открытые пространства внутри, а еще больше их было в центральном дворике с пышной травой, зонтами и пальмами. Казалось, люди занимали каждый уголок. Многочисленные лестницы соединяли первый этаж с балконами, на одном из которых пела красивая чернокожая иноземка, одетая в кусочек шелка, а позади нее играли музыканты. Некоторые юнги вылупили глаза.

Мэли повела их в боковой переход, раздвигая слои красных портьер, к свободному залу. На безупречно чистом полу выстроились большие деревянные столы и дюжины стульев. Она протянула руку, низко поклонившись, затем нагнулась ближе к Кейлу и прошептала, пока юнги заходили внутрь:

– Я велю принести еду и напитки. Решила, здесь тебе будет удобнее – там, снаружи, ты можешь оказаться слегка… на виду.

Он всецело согласился и почувствовал мгновенную признательность, но также и неловкость.

– Мэли… э-э, мы пользуемся монетами Флота. И поскольку их не так уж много, я думаю…

Она положила руку ему на предплечье и мотнула головой.

– Этой ночью за счет заведения, сударь.

Он ощутил, как залился румянцем, и попытался возразить, но ее прелестная головка повелительно качнулась.

– Когда мой отец узнает, что нас наконец-то удостоил чести один из принцев Алаку и вдобавок привел отряд Королевского Флота в мундирах, что ж, тебе повезет, если это всё, что ты получишь. А теперь садись и наслаждайся.

Она мягко толкнула его локтем в бок, затем послала юнгам воздушный поцелуй.

– Веселитесь, мальчики. – Она подмигнула и тут же исчезла.

– Уж я бы повеселился, если она вернется, – сказал кто-то из них. Все засмеялись.

* * *

Ее сменила небольшая армия разносчиков, и парням устроили целый пир. Вначале были фрукты – кокосы, ананасы, питахайи, – нарезанные ломтиками, или пюре в стаканчиках, или сбрызнутые соусами; затем они лакомились ассорти из ямса, таро, риса и крахмала в сочетании с дюжиной видов сладких, кислых или горьких супов. Засим последовали свинина, говядина и курица в большем количестве нарезок и разновидностей, чем даже Кейл мог распознать, а некоторые из юнг спрашивали его, что это они едят, но он пожимал плечами, не желая казаться выше их ни в этом, ни во всем остальном. Вино, пиво и ром, само собой, появлялись так быстро, как только их успевали выпивать.

Разносчики отличались возрастом, но все они были женщины, элегантно одетые в черную или белую ткань и с аккуратными стрижками, умащенными маслом. К счастью, если их и напрягали грубая болтовня и похотливые взгляды мальчишек, они не выказывали этого, и юнги рук не распускали.

Попойка продолжалась несколько часов, юнги становились все шумнее и дружнее. Каждый новый раунд сопровождался тостом за что-нибудь гадкое, щекотливое или находящееся где-то в царстве истины.

– За вонь какашек Малу.

Смех.

– За звериное хрюканье Кахила!

Громкий смех.

– За шумные схватки Кейла с его королевским угрем! – изрек Тхетма, и половина парней разбрызгала пиво.

Разгоряченный напитком, Кейл встал, чтобы продемонстрировать:

– Это опасный зверь, братья! – Он стал вертеть бедрами, и юнги за столом в притворном ужасе закрыли свои лица.

Он схватил Тхетму за шею, тыкая в него своей ширинкой, но тут заметил в дверном проеме девушку: приподняв занавеску, она заглядывала внутрь. Это была Лани.

Ее подведенные брови приподнялись, на щеках и губах алел румянец – но трудно понять, от пудры или от смущения, особенно в здешнем неярком свете. Ее волосы выглядели длиннее, чем он помнил, теперь ниспадая почти до талии, ухоженные и пышные. Она была в простом однотонном платье коричневого или, может, серого цвета и дешевом на вид плаще с капюшоном.

Когда гвалт затих, Кейл прочистил горло.

– Извините, господа; кстати про угрей. – Он указал на выход, как бы намекая, что идет по малой нужде, и держась почти прямо, вышел из комнаты и отодвинул занавес, чтобы встать рядом с Лани в узком коридоре. Он хотел обнять ее, но не решился, стараясь не замечать мизерного расстояния между собой и Лани.

– Что, э-э, что ты здесь делаешь? – Мило, ага, очаровательно. Протрезвей, идиот чертов.

– Ой. – Она опустила глаза к полу, но снова подняла, чтобы встретить взгляд Кейла. – За мной послала Мэли. Я… хотела увидеть тебя.

Вежливо, но уверенно. Он ткнул большим пальцем назад, в сторону обеденного зала.

– И вот я здесь. Ты получила даже больше, чем рассчитывала.

Она улыбнулась. Вот и оно. Да защитит меня милость Просветленного. Лани промолчала, так что он тупо продолжил говорить:

– Вероятно, с меня причитается оплата.

Ее улыбка держалась, но с явным усилием.

– Мы можем где-нибудь присесть?

Он обругал себя и огляделся. Тут было много чистых, красивых столов, похоже, вырезанных из огромного дуба, так что Кейл уселся за один из них, в самый последний миг сообразив отодвинуть кресло для Лани.

– Итак, что во дворце новенького?

– Новенького? Да особо ничего. – Лани взяла в руки ложку и повертела ее, словно вдруг найдя занимательной, не сводя глаз с нее или со скатерти. – Тейну исполнилось двадцать три. По-прежнему никаких объявлений о помолвке. Другие твои братья постоянно «курируют» что-то, как обычно, – я почти не разговариваю с ними.

Кейл совершенно забыл о дне рожденья брата – и даже о том, сколько именно ему лет, – и теперь почувствовал себя ослом.

– Что насчет тебя?

Она пожала плечами.

– Всё как всегда… Но я… – Она уронила ложку и встретилась с ним взглядом. – Короче, в следующий месяц мне исполнится семнадцать, Кейл.

Его сердце ухнуло к желудку.

– Ой.

– Так что не знаю, когда именно, но скоро мне предстоит моя свечная церемония, и затем… что ж, затем я вернусь обратно домой. В смысле, к моему отцу.

Ее отъезд всегда воспринимался чем-то вроде смерти – неотвратимый и известный, но размышлять о нем долго все же не стоило.

– Да. Конечно. Да.

– Когда мы виделись в прошлый раз… Я наговорила всякое, на что не имела права, и я просто хочу сказать, что мне жаль. Я буду очень далеко, и я… больше тебя не увижу. И мне жаль. – Она смотрела на стену, и ее глаза блестели, но лицо и голос оставались спокойными. Кейл чувствовал, что собственный язык опять его подводит.

– Эй. Лани – не надо. – Это было итогом его раздумий, но вряд ли имело особый смысл. Он вспомнил то, что сказал своим юнгам на пляже и после своего заплыва – истину тех слов и облегчение от их произнесения. Лани не шевельнулась и не заговорила, так что он продолжал: – Ты была права. Ну, в основном. И… мне было нужно это услышать. Так что и правда спасибо. – Теперь настал ее черед выглядеть растерянной. Кейл глубоко вздохнул.

– Это долгая история, но я обрел тут хороших друзей. Полагаю, я… это звучит глупо… Я чувствую себя так, будто действительно могу на что-то повлиять. В смысле, кто знает, что готовит нам будущее, но я могу помогать людям. Своим людям. Теперь я это знаю. Возможно, есть работа, которую я мог бы делать с моим отцом или моими братьями. Возможно, я сумею изменить способы отбора или подготовки моряков или, ну… я могу многое сделать, приложив чуточку времени и усилий.

Казалось, пока он говорил, ее глаза увлажнились еще больше и она улыбалась, но при упоминании его отца улыбка исчезла.

– Твой отец… Кейл, он разговаривал с человеком, отвечающим за тренировки.

Похоже, насчет этого сукин сын мне не врал.

– Это был морсержант Квал.

Она приподняла бровь, как бы спрашивая: «Откуда ты знаешь?»

– Он мне сказал.

Она выглядела удивленной, затем смущенной.

– Кейл, он сказал, твоя команда… не очень хорошо справлялась, и поэтому тебя собирались перевести в другой отряд или что-то в этом роде и…

– Вот ты где, черт побери! Охренеть, и сколько ж такая стоит?

Фаутаве тяжело плюхнулся Кейлу на колени, закинув руку ему на плечи и глядя на Лани с нескрываемой похотью. От него разило пивом. Она окинула его взглядом с головы до пят и обратно.

– Гораздо больше, чем ты можешь себе позволить, юнга.

По его лицу расползлась ухмылка.

– Пожалуйста, скажи мне, что она твоя сестра, капитан.

Отвечая, Лани смотрела на Кейла:

– Нет, я ему не сестра.

Фаутаве поймал этот взгляд и оскалился, затем драматично вздохнул.

– Что ж, все равно оставлю ее для тебя, брат… скромность тебе не повредит. – Он подмигнул, мощно похлопав Кейла по спине, затем вскочил и побрел в сторону уборной.

– Извини за это. – Кейл попытался забыть взгляд Лани, но, наблюдая, как Фаутаве ковыляет прочь, не смог удержаться от смешка.

– Все нормально, капитан. Но я думала… ну, я так поняла, ты больше не капитан.

Он пожал плечами.

– Пустяк. Мои парни справятся как нельзя лучше. – Теперь она комкала руками скатерть, и Кейл насладился тем, что в кои-то веки чувствует себя уверенно, а Лани – неловко.

– Я… видела оценки. Твоя команда выглядела довольно никудышной. Без обид.

Он улыбнулся и не преминул заметить, что его ответы сбивают ее с толку.

– Идем со мной.

Лани в замешательстве вращала глазами. Он встал и протянул ей руку.

– Идем, познакомься с моей командой и тогда сможешь мне сказать, правда ли они кучка парней, обеспокоенных неудачей. – Его улыбка стала шире, когда Лани зарделась. – К тому же, когда вернется Фаутаве, он непременно скажет им, что ты девочка по вызову, и лучше, чтоб мы внесли ясность уже сейчас.

Ее губы дрогнули, но она выдохнула и взяла предложенную руку.

Не дав ей больше времени на раздумья, он откинул шторы и, словно партнер на балу, провел ее за руку в зал.

– Судари! Позвольте вам представить: принцесса Лани Капуле, дочь короля Нонг-Минг-Тонга.

Несколько юнг обернулись с оживленными лицами – видимо, надеясь, что «принцесса» вот-вот сбросит свой плащ и станцует на столе. Но когда этого не произошло, все они поднялись на ноги; одни мальчишки кланялись как идиоты, другие вытянулись в струнку.

Лани сжала предплечье Кейла, возможно нервничая, но это было незаметно. Она улыбнулась и сказала:

– Вольно, солдаты.

Кейл остановился, чтобы оглядеть зал.

– Я объяснил, что полностью ожидаю от моих новобранцев победы на выпускном состязании. Принцесса Лани хотела встретиться с вами и пожелать вам удачи. Ка?

– Ка, сэр! – сказали они дружно и отсалютовали в унисон. Если они чем-то смутили Лани, она этого не показала и звучно проговорила:

– Прекрасная демонстрация, судари. Теперь, когда я увидела вас, у меня нет сомнений, что вы преуспеете. Спасибо за оказанное удовольствие. Я буду болеть за вас на трибунах. Пожалуйста, наслаждайтесь ночью отдыха.

Они изобразили разномастные салюты и поклоны, снова став мальчишками. Лани помахала и почти что вытолкнула Кейла обратно в коридор. Скрывшись из виду, они услышали, как юнги препираются: «Увидел ее первым» и «Она моя, без вариантов».

Лани покраснела, но хихикнула и прикрыла рот. Более того, она по-прежнему держала Кейла за руки в узком коридоре, когда обернулась и прошептала: «Большое тебе спасибо за это, сэр». Но она улыбалась и стояла ужасно близко к нему, и невозможно было не чувствовать ее аромат, не смотреть в ее зеленые глаза, не ощущать ее теплую, стройную руку под тонкой тканью.

– Боже праведный, чем тебя кормят во флоте, – она глянула вниз, ущипнув мышцы на его руках. – Наверное, все равно не догадаюсь под униформой – о, прости, что я ее помяла, – Лани пригладила его рукав.

Кейл услышал, как отвечает: «Все прекрасно», когда чуть не упал вперед. Она подняла глаза, и он почувствовал ее дыхание на своем лице. Ее губы были приоткрыты. Грудь Кейла терлась о бюст Лани.

– Кейл… – Он испытал дежавю от того, как она это произнесла, но неважно. Он поцеловал ее.

Она в панике схватилась ладонями за его плечи, но ее рот оставался открытым, и губы двигались вместе с губами Кейла. Он коснулся ее языка своим, и ее тихий стон зажег в нем огонь. Он едва сдерживался, чтобы не вжать ее в стену и не касаться так, как ему вообще-то не следовало. Так что он просто продолжил целоваться, и она не остановила его. Губы Лани были мягкими, влажными и теплыми, но все ее тело оставалось напряженным, и наконец Кейл отстранился. Ее нежная кожа раскраснелась, глаза оставались закрытыми, и она тяжело дышала. Она облизнула губы, и он уставился на них.

– Ты ведь знаешь, нам нельзя, – сказала она, открывая глаза.

– Я болван, помнишь? Ничего я не знаю.

Она улыбнулась, но в ее глазах опять блестела влага.

– Это лишь всё усложнит.

Его мысли обратились к штуковине, от которой стало теснее в штанах, но Кейл был совершенно уверен, что Лани не это имела в виду. Он снова подался вперед.

– А мне плевать.

Ее ладони поднялись к его груди, чтобы остановить его, но не оттолкнули, и он передвинул руку ей за голову, стараясь не слишком наваливаться на ее тело. Что бы она ни говорила или что бы ни делали ее руки, ее губы снова приняли его поцелуй. Она издала еще один звук. Восхитительный звук, а слабый толчок в грудь Кейлу был ничтожным, символическим сопротивлением, и они оба это знали. Его другая рука опустилась, принявшись блуждать по спине, бедрам и ягодицам Лани, и он притянул ее ближе, так что даже эта видимость сопротивления исчезла, и руки Лани обвились вокруг него. С диким, неопытным рвением он протолкнул язык ей в рот, понятия не имея, что делает, и плевать он хотел. Ощущение ее тела было всем, что он когда-либо воображал. А воображал он это часто.

К тому времени, как он отстранился, чтоб глотнуть воздуха, они оба запыхались.

– Ты же знаешь, мне нельзя с тобой совокупляться, – сказала она.

Кейл чуть было снова не ляпнул «ничего я не знаю», но промолчал, только часто дышал.

– Когда-нибудь я должна буду выйти замуж за принца, и я… ну, в общем, я должна быть девственницей.

– Я принц, – сказал он, и Лани приподняла бровь, хмуро сомкнув губы.

Да будут прокляты все боги, я хочу ее, даже когда она хмурится.

– Не такой уж влиятельный принц. И мы не женаты.

– Все равно я один из Алаку. Да и ты не то чтобы влиятельна, принцесса.

Она открыла рот в притворной обиде, и Кейла вновь потянуло вперед, но на этот раз она удержала его, и впервые с момента, как они уединились, Кейл отвлекся на окружающее. Он заметил Фаутаве: тот стоял у входа и поедал нечто вроде мясных шариков на палочке.

– Ах. Не парься насчет меня, капитан. – Он откусил еще кусочек. – Это лучше, чем театр!

Кейл зарычал и почувствовал, как съеживается в его руках Лани.

– Ты никогда не был в театре, безденежный сын шлюхи.

Фаутаве изобразил свой лучший взгляд раненого щенка, затем намеренно неуклюже протиснулся мимо Кейла сквозь оставшийся фут свободного пространства, похлопав его по заднице и сказав:

– О, извините, сэр, очень сожалею.

Когда он прошел мимо, Лани полностью высвободилась. Она натянула капюшон, поправляя свои рубашку и брюки.

– Мне следует вернуться во дворец, – сказала она, и сердце Кейла упало к желудку.

– Нет, тебе следует остаться ненадолго и выпить со мной разок. А может, несколько.

Она посмотрела ему в глаза, и он понял: ей хотелось сказать «да».

– Нет, мне не следует. Удачи тебе на выпускных, принц Ратама. Я не солгала, я приду смотреть.

На выпускных?

– До них еще почти полмесяца.

– Я знаю.

– Перед ними я больше тебя не увижу?

Она бросила на Кейла взгляд, как бы говорящий: «Ты слишком много себе позволяешь, если думал, что увидишь».

– А зачем тебе? Я уже извинилась.

Кейл улыбнулся сквозь боль. Сократи свои убытки, друг, ты уже получил больше, чем когда-либо считал возможным.

– Величайшее извинение, которое мне доводилось получать, принцесса, благодарю.

Она тоже улыбнулась, но слезы подступили вновь, едва не заставив его задохнуться.

– До свиданья, Кейл-че. – До свиданья, мой Кейл.

Он выпрямился и поклонился из уважения к ее титулу, надеясь, что, когда ей случится подумать о нем, Лани всегда будет помнить именно так: они целуются в пустой прихожей, и он уверенный в себе, увлеченный жизнью парень в мундире, а не какой-то никудышный юный принц. Я твой, подумал он, но ты не моя и никогда не станешь.

Он хотел сказать сотню вещей – хотел сообщить ей, что она лучшее, что было в его одиноком детстве, что знакомство с ней дало ему понять, что значит чего-то желать. Но казалось, лишь единственная вещь имеет смысл, так что Кейл сосредоточился на своем тоне и постарался говорить с наибольшей любовью и наименьшей тоской, на какие был способен:

– До свиданья, принцесса.

12

После ухода Лани он воспользовался моментом, дабы прийти в себя, затем раздвинул шторы под радостные возгласы юнг. Он снова сел рядом с Тхетмой и приобнял его.

– Брат, – его тон заставил фермерского сынка съежиться, – этой ночью королевский угорь собрался на охоту. И он будет агрессивен.

Его друг допил свой напиток.

Остаток вечера – по крайней мере, в «Огнях и небе» – прошел в относительно сдержанном пьянстве. Перед уходом Кейл позаботился о том, чтобы найти Мели и поблагодарить ее как за бесплатный вечер, так и за встречу с Лани. Та ответила своей очаровательной улыбкой, на сей раз с небольшой добавкой озорства, и пожелала ему спокойной ночи.

Большинство юнг забрали оставшиеся деньги и отправились по борделям, но все вернулись в казармы без лишней шумихи.

Дни до выпускных летели быстро, хотя ночи тянулись для Кейла бесконечно, когда он лежал в койке и думал про Лани. Днем он упражнялся со своей новой командой, иногда даже восторгаясь тем, насколько легче за минувшее время стало такое простое действие, как гребля в унисон с десятью другими людьми. Ютани тренировал своих парней. Всему отряду надоело слушать все более и более преувеличенные истории о бордельных подвигах, и между лучшими командами вспыхнуло несколько потасовок, но в остальном все вроде бы шло гладко. Ютани, похоже, старался изо всех сил – хотя он использовал барабан, а юнгам это не нравилось, – офицеры были сама деловитость, а морсержант даже не показывался на глаза.

Кейл и его команда не устраивали дополнительных тренировок. Он сообщил подопечным, что важно дать отдых своим телам и что их победа или поражение решатся в намеченный день.

Он встретился со всеми ними лишь однажды, утром после кутежа; похмельные и полупьяные юнги жмурились от солнца, но лучились ухмылками.

– Что бы ни произошло на выпускных, – сказал он, глотая комок в горле, – для меня было честью с вами работать. Вы продвинулись дальше и продержались дольше, чем я мог себе представить, и вы никогда не подводили своих братьев. Что бы ни ждало в будущем, вы заставили гордиться ваши семьи и ваш город. И я тоже вами горжусь. Я салютую вам. Ка?

– Ка, сэр!

– Удачи, братья. А сейчас тренируйтесь с вашими командами и не ленитесь. – При этом они улыбнулись. Многие поблагодарили его.

И хотя он снова и снова говорил себе, что все прекрасно, что неприятное ощущение внутри – это всего лишь нервы и естественное следствие возложенной на него ответственности, Кейл все никак не мог успокоиться. С каждым днем это чувство росло в его сознании, подхлестываемое отсутствием сержанта Квала, плавным завершением муштры и упражнений и почти благодушным настроем офицеров.

Я веду себя как Фарахи, с ужасом подумал он, вижу несуществующие тени и клинки во тьме и живу в страхе.

Но это осознание ничего не изменило и не дало утешения. Неважно, что втолковывал сам себе Кейл или сколько тренировался и шутил с Тхетмой и другими, – к утру выпускного дня он испытал панику. Он чувствовал ее, когда пробудился от беспокойного сна, и во время завтрака, съеденного без аппетита, и когда его настоящая и приемная команды проверяли свои снасти и относили их к бухте Сулу, насвистывая морские песенки и поддразнивая друг друга, как будто до решения их участи не оставались считаные часы. Стало еще хуже, когда он увидел, что на берегу собираются тысячи горожан-зрителей.

В Сулу располагался самый крупный порт во всем Пью. Во´ды здесь и в сухой сезон были достаточно глубоки, чтобы даже самые большие суда швартовались без всякой опаски, а ровный протяженный берег в основном не затоплялся, кроме тех случаев, когда накатывали огромные волны.

Форты, склады, волнорезы и причалы усеивали побережье, а сотни доков ежедневно кишели торговыми кораблями. Шри-Кон был одновременно самым крупным и самым Северным островом, ближайшей сушей между Островами и континентом, и потому – неофициальным средоточием торговли. Изо дня в день он полнился людьми и запахами морской живности; моряки с других островов спешно грузили или разгружали товары, владельцы складов устраивали торги под открытым небом, а портовые продавцы зазывали, требуя внимания.

Однако сегодня половина акватории была перекрыта колонной кораблей флота, вытянувшихся в линию от одного маленького мыса до другого, чтобы освободить место для гребцов. Команды выстроятся бок о бок рядом с кораблями флота, прозвучит сигнал, и лодки устремятся по прямой на другую сторону. Солнце почти не сдвинется на небе от старта до финиша, и в итоге одна команда будет объявлена Главарями Бухты и пожалована некой особой наградой от короля, а другая – исключена из флота.

Юнги смеялись и перебрасывались шутками, когда покидали казармы, но здесь, в Сулу, все притихли. Кейл прохаживался и проверял свои снасти вместе с командой, но то и дело поглядывал на Ютани. Он волнуется, потеет. Но это совсем неудивительно – разумеется, он нервничает. Он испытывает давление и возглавляет команду. Мне не стоит беспокоиться.

Кейл чувствовал, как и его бросает в нервный пот, но только из-за своих юнг. Он уже знал собственную судьбу – свою последнюю маленькую хитрость, на которую ушло несколько ночей упорных уговоров. Но давай поглядим, что сделаешь ты, Квал. Давай просто поглядим.

Он посмотрел в сторону бухты на сгрудившуюся толпу и на другие команды, что рассаживались по своим лодкам, – волны спокойно покачивали их на легком ветерке, а прозрачная голубая вода искрилась на высоком солнце. Весла стучали о леера и друг о друга, когда его юнги в последний раз проверили их на предмет изъянов и трещин, а затем положили поперек борта катамарана. Офицеры кричали и указывали пальцами, объясняя, какой будет сигнал и как справиться с фальстартом, потом велели заткнуться и сесть в свои богом клятые лодки. Мой отец будет у финишной черты. И мои братья, и Кикай, и Амит. И Лани.

Ладони и подмышки Кейла вспотели, но он выдохнул и стиснул рукояти весел, чувствуя, как его мозоли плотно прилегают к древесине, – ощущение столь знакомое и в то же время такое странное, как воспоминание о другой жизни.

Несмотря на всю борьбу, подготовку и боязнь, почему-то казалось, этот самый момент никогда не настанет, вызов так и не последует. Но вот час пробил, и Кейлу не осталось ничего другого. Он наконец-то ощутил приятное онемение в мышцах рук и ног и свободу в груди. Он ощутил тепло полуденного солнца на своем лице и закрыл глаза, потом услышал, как Лауаки говорит: «Спокойно, парни, вы знаете, что делать», в то время как его подопечные топали ногами или упирались лбами в ладони.

И Кейл в самом деле знал. Это было похоже на одиночный заплыв, пока твоя команда на берегу или поглощена собственными тяготами: весь мир на мгновенье исчез, пока его титулы и богатства не отошли на второй план и пока не прекратилась даже борьба против воли других и не осталось только море. Больше нечего делать, кроме как грести.

* * *

Лани умиротворенно сидела рядом с королем. Она махала и улыбалась детям в толпе, изо всех сил стараясь выглядеть царственно, уверенно и дружелюбно. Как-никак, она неформально представляет свой народ.

С другой стороны от нее так же вела себя тетя Кикай, обмахиваясь бумажным веером, хотя день был не слишком жарким.

– Фара-че, в какой лодке будет Кейл? – Она уже задавала этот вопрос и, вероятно, с полдюжины других за последние несколько минут.

– Вторая справа, сестра, как ты прекрасно знаешь.

– О да, вторая справа. – Она прищурилась и подалась вперед. – Разве это не захватывающе? – Она дернула принцессу за рукав, будто девчонка.

– Да, очень захватывающе, – сказал монотонным голосом король.

Вокруг деревянных трибун горело кольцо благовоний, призванных побороть смрад из гавани, но эта битва протекала безуспешно. Из-за свечей воздух лишь чадил тухлой рыбой и затхлым потом вперемешку с пряностями, духами и ромом. Люди сидели или стояли по всему пляжу – семьи, парочки, вельможи и простолюдины. В толпе расхаживали мужчины, женщины и дети, продавая все – от рисовой пасты до побрякушек, сладкого чая и резных предметов культа. Трибуну Фарахи окружали солдаты в мундирах, а еще больше наверняка дежурили поблизости.

Немного поодаль сидели Тейн, Ману и Рани, и принцесса искоса взглянула на них, в который раз подметив, насколько все они похожи. Все трое, с хорошо сложенными рослыми телами в тканях и шелке синего и серебристого цветов и серьезным выражением на смуглых лицах, восседали с прямыми спинами. У них были густые брови, тонкие губы и увесистые носы, как у большинства островитян. Все трое – чуть более крупные, не столь впечатляющие подобия отца, рассудила она без особого интереса и улыбнулась, припомнив отличительные черты Кейла.

Даже женщины завидовали его бровям и ресницам, его ярким круглым глазам, полным губам и тонким скулам. Неудивительно, что он недолюбленный сын – в нем едва ли есть что-то отцовское.

– Не правда ли, мой брат красив, когда одет по-королевски, а не как злой волшебник, Лани-че?

Она изображала вежливость, однако была права. Фарахи отказался от своих обычных пестрых одежд и, как его сыновья, облачился в шелка традиционных для Алаку цветов, синего и серебряного; контраст с его металлическим венцом и густыми черными волосами притягивал взор. Само собой, у него был тот же мужественный облик, что и у его сыновей, и время от времени Лани вспоминала, что королю Фарахи нет еще и сорока и он может легко брать новых юных жен.

– Очень красив, тетушка.

– Ммм, – сказал король, не глядя на нее. – Остерегайся комплиментов моей сестры, принцесса. Они часто помогают ей лучше всего.

Лани улыбнулась и вежливо кивнула – и потому, что он король, и потому, что сказал правду. Кикай очаровывала ее с самого детства – она была всем, чем не являлась родная мать Лани. Умело перевоплощаясь что ни миг из робкой и беспомощной в смелую и обаятельную, Кикай обладала полным доверием короля, и ее равно любили и боялись слуги, простолюдины, оранг кайя и дворянство. Она так и не вышла замуж повторно, когда умер ее первый муж – ей и не требовалось, – и Лани знала, что у нее есть тайные любовники, как минимум один. О, быть могущественной и свободной, как она, – чего еще можно желать?

Положение Лани было совсем иным. Во-первых, ее брат не был королем Шри-Кона, да и вообще она почти не помнила свою настоящую семью, кроме матери, иногда наносившей визиты. Остальных она не видела с самого детства. Ни разу.

Страна, в которой она родилась, продолжала существовать без нее, за морем в сотне миль отсюда – место, населенное фермерами и людьми холмов, которым правила одна семья. Моя семья, подумала она с некоторой гордостью. Так было на протяжении сотен лет.

Ее прислали сюда лишь для того, чтобы укрепить мир между Шри-Коном и Нонг-Минг-Тонгом, потому что конфликт нанес ущерб обоим королевствам. Она была уверена, что была здесь, возможно, для того, чтобы однажды выйти замуж за кого-то из Алаку, хотя оба народа выглядели и вели себя достаточно по-разному, чтобы друг друга ненавидеть. Но за кого именно?

Почти наверняка это окажется Тейн. Не потому ли ему еще не подыскали жену, что дожидаются, когда Лани достигнет совершеннолетия и станет его первой женщиной? Если так, это не понравится вельможам обеих земель. Наследник престола, женившийся на иноземке? Его сыновья, в чьих жилах течет кровь королей-землепашцев?

А может, Фарахи намерен жениться на ней сам. Их сыновья будут второстепенными принцами со слабыми притязаниями на трон, и это будет менее значимый союз, но все-таки он сохранит мир на все то время, пока просуществует.

Ни тот ни другой мужчина Лани не привлекал. Фарахи обращался со своими женами как с рабынями, совсем как ее собственный отец – во всяком случае, так говорила ее мать. По торжественным поводам их выводили напоказ, чтобы благородно выглядеть, возможно, улыбаться и кланяться, а затем отсылали обратно в роскошные темницы. Казалось, монарх Острова мало полагался на женщин, кроме своей сестры, и стоило одной из жен родить ему сына, как ее, по сути, списывали. Ходили даже слухи, что он убил одну из них и свою наложницу – мать Кейла, хотя, само собой, официальной версией была болезнь. В любом случае он разговаривал со своими слугами больше, чем со своими женщинами. Он не доверял им ни в чем, не ожидал ничего, кроме послушания и молчания. Что он чувствовал – похоть или любовь, – понять было невозможно.

Тейн как будто ничем не отличался, разве что, пожалуй, имел чуть больше обаяния. Каков отец, таков и сын, подумала она, мысленно пожав плечами. Красивые девицы со всего Пью кидались на симпатичного наследника, но даже в юности тот игнорировал их. Он редко пил, никогда не впадал в ярость или отчаяние, и вся его шелковистая теплота казалась Лани маской, которую он надевал, когда ему удобно. Он будет именно таким человеком, каким его сделал отец, – верным, послушным и сдержанным, и даже если Лани каким-то образом соблазнит его, растопив его алакскую непоколебимость, она никогда не будет первой в его сердце, пока жив отец. А Фарахи еще совсем не старый.

И наконец, Кейл.

К великому раздражению Лани, при мысли о нем у нее затрепетало в животе. Кейл был искренним и добрым. Прекрасным. Она вздохнула. В нем была тихая страсть, которую Лани находила в высшей мере привлекательной; внутренняя сила, которая однажды, возможно, проявится. А может быть, и уже, подумала она, представляя Кейла в мундире, со своими подопечными, чья любовь к нему ясна, как солнечный свет. Казалось, он по какой-то причине невосприимчив к отцовскому влиянию, и хотя из него вряд ли выйдет хороший король, мужем он будет чудесным. Любящим и заботливым, подумала она. И лучше я буду принцессой без страны с мужчиной, который любит меня и моих детей, чем королевой Пью, связанной с нелюбящим тираном.

Такой союз все равно послужит ее народу, как и ей самой. Мы могли бы жить на побережье в скромном доме – он бы сотрудничал с флотом, и мы могли бы вместе исследовать моря и растить детей, почти свободные от обязанностей наших семейств. Чудесная фантазия. Может, даже вероятная. Но мальчик должен стать мужчиной, и быстро. Он должен доказать своему отцу, что готов жениться на дочери чужеземной державы.

С другого конца бухты раздался звук рога, заставив Лани вздрогнуть, и ему ответили еще несколько с кораблей флота. Люди из толпы возле пляжа кричали и махали руками, и Лани потребовалось мгновение, чтобы распознать в них шулеров. Она с досадой закатила глаза. Если что-то было возможно и маловероятно, эти островитяне будут биться об заклад. Проклятье моряков, предположила она.

– Наконец, – пробормотал король, будто не мог дождаться, когда все это закончится.

Но Лани посмотрела на него и смогла увидеть то, что нечасто замечала у Фарахи. Он взбудоражен, решила она, или на худой конец увлечен. Его короткая шея слегка вытянулась, когда он напрягся, высматривая лодки, левая рука вцепилась в подлокотник кресла, зрачки метались туда-сюда.

Она слышала слабые отзвуки барабанов, когда юнги с плеском рассекали тихую гладь бухты, но даже со своего высокого ракурса Лани пока не могла сказать, кто опережает. Она наблюдала за лодкой, идущей второй справа, и гадала, в какой из остальных бывшая команда Кейла. Какие-то флотские на трибунах рядом с Фарахи обернулись и сказали: «Хороший урожай в этом году» – и кивнули головами, и указали пальцами, хотя девушка не поняла, на что именно.

Казалось, она и глазом не успела моргнуть, как один из больших пришвартованных кораблей флота запустил фейерверк – сигнал к отметке четверти. Большинство лодок по-прежнему шли вровень, но к тому времени, когда другой корабль сигнализировал фейерверком отметку в полпути, пять команд явно боролись за первое место, а другие пять – за то, чтоб не прийти в хвосте.

Казалось, теперь Фарахи поутратил интерес, но Кикай все еще яростно обмахивалась веером, спрятав свои изящные ножки под кресло.

Затем одна из ведущих лодок завалилась набок. Толпа зрителей ахнула, весла бешено замахали, плавсредство раскачивалось взад-вперед. Затем лодка перевернулась, яростно выплеснув мальчишек в воду, и Лани лишь растерянно моргала, затем посмотрела на каменное лицо Фарахи. Шулеры и вовсе свихнулись.

* * *

Сидя спиной вперед, Кейл услышал кошмар прежде, чем его увидел. Встревоженные голоса, затем плеск. Он услышал выкрик Лауаки «продолжать грести!» и продолжал, но следующие бесконечные, почти неслышные мгновения длились целую жизнь, и очень скоро он увидел своих парней. Они барахтались в воде, пытаясь выровнять перевернутую лодку, и ловили свои весла, и его тело стало жестким и тяжелым. Все, о чем он мог думать, это: Я облажался. Я их всех подвел.

Он молился Просветленному, полубогу Рупи, затем Таменге, корыстному богу людей. Он молился им всем. Прошу, только не это, я сделаю все что угодно, вытерплю что угодно, прошу, не наказывайте их, прошу, накажите лишь меня.

– Прекратить грести! Капитаны, стоп! – разнесся над волнами голос.

Капитан Хаку встал и заглушил барабанный бой, перекрывая звук далеких оваций и ветра, – само воплощенье командира. Барабаны умолкли, весла встали на место по креплениям и леерам, все взоры обратились на него.

– Команда Ютани… у вас гребаная проблема?

Тхетма крикнул из воды:

– Кажется, мы накренили нашу лодку, сэр!

– Это я и так, на хрен, вижу. Можете выровнять ее и продолжать?

– Да, сэр. Но мы останемся без капитана.

Сотня пар глаз наблюдала за плывущим к берегу Ютани.

– А это проблема?

– Черта с два, сэр.

Хаку фыркнул.

– Капитаны, поравняться с их лодкой. Мы начинаем снова, по моему приказу.

Капитаны кивнули и заорали подопечным, будто Хаку обладал какой-то особой властью, которой у него, конечно же, не было: «Вы его слышали, равняйсь!» Мальчишки принялись юлить, разворачиваться и с плеском прокладывать себе путь в теперь уже вспененной воде. Тхетма и остальные облепили свою лодку, словно муравьи, и перевернули ее, удерживая, пока по очереди шлепались обратно с мокрыми веслами, а иные вычерпывали руками воду.

Как в тумане, Кейл последовал примеру Лауаки вместе с остальными юнгами. Казалось, прошла вечность, хотя это, несомненно, длилось всего несколько мгновений. Хаку взглянул и принял решение моментально. Он стал ответом на отчаянную мольбу. Перерожденным витязем Рупи. Богом среди людей.

– Готовы? – крикнул Хаку.

– Ка, сэр! – ответила сотня юнг.

– Тогда, на хрен, гребите! – Девять барабанов принялись отбивать тот же ритм, что и сердце Кейла, и Тхетма крикнул: – Налегай!

* * *

Лани наблюдала за переполохом, как и все остальные, но также следила за Фарахи. Вот сидит Король-Чародей – по словам простонародья, способный видеть будущее, – который и глазом не повел, когда та лодка опрокинулась в воду, но нахмурил брови, когда остальные ждали.

– Ох! – Кикай ахнула и поерзала на своей подушке, обхватив одной рукой предплечье Лани. – Что творится! – Ее хватка усилилась, а глаза неотрывно следили за соревнованием.

Юнги выровняли свои лодки и кричали что-то, не слышное толпе, а затем гонка началась заново. Били барабаны, но не как раньше, в темпе ровной трусцы или солдатского марша. Теперь, когда осталось покрыть гораздо меньшую часть бухты и после краткой передышки в воде, барабанные дроби выбивали скачку.

Корабль на отметке полпути выстрелил еще раз почти мгновенно. Затем на трех четвертях. Как и раньше, пять лодок боролись за первое место, а пять просто за то, чтоб не прийти последними, затем ведущие лодки разделились, пока в гонке не осталось четыре. Затем три. Затем две. У одной отсутствовал барабанщик, и в ней было не одиннадцать, а десять человек.

Они достигли мелководья у пляжа, оба лидера гонки бок о бок. Затем почти на полной скорости они врезались в песок, и толпа внизу начала кричать. Лани понятия не имела, кто выиграл; ее глаза не могли уследить за всем этим, пока следующие три команды нагоняли.

Она посмотрела на заднюю пятерку и увидела, что они подплыли еще ближе, среди них и лодка Кейла. На вид они двигались… вровень. Точно вровень.

Бум. Бум. Бум.

Барабаны четко отбивали один и тот же ритм, юнги гребли точно одновременно, и толпа все так же вопила от возбуждения; многие переглядывались и указывали пальцами.

До приближения к суше остались считаные мгновения. А пять команд все так же гребли рядом, точно рядом. Зрители и шулеры впереди указывали на них, спорили и глядели друг на друга, словно ждали объяснений. Затем, в идеальном унисоне, лодки ударились о песок. Лани осознала, что прикрывает ладонями рот. Она почувствовала, как ей в предплечье впиваются ногти Кикай, и смотрела, как выпрыгнул из лодки Кейл.

Он помчался через пляж к юнгам своей старой команды, которые всем скопом кричали и прыгали друг на друга как безумные. Он бросился в их гущу, и они поймали его, повалившись на песок. Они попытались его поднять, но Кейл отбился от них и что-то проговорил, и они выстроились в шеренгу и подошли к другой ведущей команде, встав по стойке смирно и салютуя кулаками, пока капитан той команды не поднял руку. Он заговорил, и юнги обеих команд один за другим вышли вперед и обнялись, затем подняли руки в воз-дух и повернулись лицами к толпе, поддерживая ее воплями.

Офицеры рассредоточились по пляжу, пытаясь навести порядок. Шулеры препирались – краснолицые приемщики ставок раздавали деньги и пытались успокоить толпу.

И на миг, на крохотный мимолетный миг, Лани почудилось, что король улыбнулся.

– Пойду-ка я сыграю свою роль, – сказал он, снова с окаменевшим лицом. – Извините меня, дамы.

* * *

Кейл вцепился в Тхетму, не в силах выдавить ни слова, а юнги все так же ликовали, когда прибыли их офицеры.

– Вы наглые… прекрасные… ублюдки. В вашей лодке полно богом клятой воды!

Фаутаве засмеялся и поиграл мускулами, когда вокруг него столпились остальные, затем прижался лбом ко лбу Кейла, а их товарищи встали в круг и взялись за руки, чтобы сделать то же самое, будто в общей молитве.

– Мои братья. – Кейл мог только шептать, сдерживая слезы облегчения и радости.

Затем офицер Рэн принялся хватать капитанов пяти отставших команд и орать: «Что это была за чертовщина?» Другие более разумно спрашивали, почему они остановили гонку, где капитан Ютани и какого черта, по их мнению, они вообще там делали?

А затем появился король.

Рекруты и офицеры как один отдали честь и притихли, внезапно заинтересовавшись песком под ногами.

– Полагаю, я должен поздравлять одну команду с титулом Главарей Бухты и утешать другую команду в связи с ее поражением. Так с кем мне говорить?

Никто не ответил, включая Кейла, который уставился на одинокую ракушку.

– Где морсержант, возглавляющий данный отряд?

Квал молча вышел из группы офицеров.

– Объясни.

Лицо мужчины с каждой секундой багровело еще сильней обычного, и он заметно вспотел:

– Победившая команда бросила своего капитана в воде. К тому же… кажется, последнее место разделили пять команд. – Тут он замялся и, когда король никак не среагировал, добавил: – Мне очень жаль, повелитель. Мы скоро с этим разберемся.

– Нет, я разберусь с этим сейчас, морсержант.

Квал склонил свою лысую голову и отступил, а король сделал пару шагов ближе к новобранцам Кейла.

– Объяснитесь.

Кейл напомнил себе, что ему еще предстоит извиняться за свое поведение во дворце. В течение нескольких ударов сердца никто, впрочем, не произносил ни слова, и он вздохнул и приготовился сделать шаг вперед. Его спас Тхетма:

– Наш капитан умышленно перевернул нашу лодку, государь. Мы ее выровняли. Другие команды остановились ради нас, поэтому мы продолжили гонку.

Фарахи выжидал достаточно долго, чтобы всем стало неуютно.

– С какой стати он так поступил? И где он сейчас?

– Я… не знаю, государь. Он поплыл к Западному берегу.

Здесь король не остановился, а взглянул на своих офицеров:

– Морсержант Квал. Как только мы закончим тут, возьми несколько человек и отправляйся его искать. – Он снова посмотрел на юнгу. – Как тебя зовут, новобранец?

– Тхетма, государь.

– Благодарю, Тхетма. А пока твоя команда выберет нового капитана. Даю вам минуту.

Фермер, ставший моряком, оглянулся на других юнг, которые переминались с ноги на ногу, но кивнули не глядя.

– Прошу прощенья, сэр, государь. Нам не нужно ни минуты. Мы… хотели бы нашего первого капитана, сэр. Хотя он в другой команде. Новобранец Кейл. Ваш сын, то есть принц Ратама.

– И почему же, Тхетма? Разве его не перевели от вас?

Кейл почувствовал, как приливает к лицу румянец оттого, что его друга вот так поставили на место, что вообще потребовалось допрашивать мальчиков. Неужели тебе правда важно почему, отец? Ты настолько шокирован, что они этого хотят? Какая тут разница?

Тхетма мельком взглянул на остальных, затем бросил взгляд на Кейла:

– Он так и так наш капитан, государь, куда бы его ни поместили. – Он захлопнул рот и почти сжал руки в кулаки, затем расслабился.

Фарахи не спешил, давая Кейлу время проглотить ком в горле.

– Как пожелаешь. – Король приподнял бровь. – Новобранец Ратама… ты покинешь свою команду, чтобы принять эту честь?

Кейл изо всех сил старался говорить бесстрастно:

– Да, мой король, конечно.

– Тогда я объявляю тебя и твою команду Главарями Бухты на этот год. Вашим семьям отправят весть и поощрение в размере двадцати пяти корон. А этим вечером вы явитесь при полном параде во дворец на празднование в вашу честь. Мои поздравления.

Юнги откланялись или отдали честь так же нелепо, как и при виде Лани, с широко раскрытыми глазами и распахнутыми ртами. Одни лишь короны стоили жалованья морпеха за несколько месяцев.

– А теперь пятикомандная ничья. Скажу лишь раз, и только раз. Это преступление – лгать своему сеньору. Наказание достаточно неприятное, чтобы сломить взрослых мужчин, не говоря уж о мальчишках, так что отвечайте мне – почему ваши команды шли рядом? – Он указал на Лауаки, который тотчас побледнел. – Говори.

– Мы… – Невысокий юнга покосился на Кейла, который стиснул челюсть и кивнул. – Мы… не хотели, чтобы кто-то из наших братьев отправился домой с позором, государь. Мы думали… мы думали, ничья сможет это предотвратить.

Пока монарх сверлил его взглядом, царила тишина, и казалось, каждый человек на пляже, от рекрута до морсержанта, шевельнулся или сглотнул, сгорбился или почесался. Затем Фарахи рассмеялся, и смеялся в одиночку.

– Очень умно.

Рекруты и офицеры съежились, будто в ожидании удара, а Кейл попытался вспомнить, когда он в последний раз слышал отцовский смех.

– Я не позволю наказывать столь хитроумных солдат, и поэтому ваша тактика успешна. – Король оглядел своих офицеров. – Господа… боюсь, по мере распространения слухов нам понадобится новая система отделения зерен от плевел. Видимо, эта традиция была неудачной. Я буду ждать вашего решения.

Он улыбнулся, обращаясь ко всем участникам:

– Поздравляю. Вы – первый отряд на моему веку, который встретит завтрашнее утро без единой потери. Надеюсь, вы будете столь же неодолимы нашими врагами. Я аплодирую вам.

Он высоко поднял руки и захлопал, повернувшись обратно к толпе, которая, конечно же, не слышала ничего из сказанного. Но даже дети знали, что делать, когда рукоплещет король. Это началось на трибунах, прокатилось волной по пляжам вокруг бухты и перекинулось на пришвартованные корабли, полные морпехов, покуда рев тысяч ликующих мужчин и женщин, казалось, не охватил весь мир. Король жестом велел юнгам выйти вперед и махать.

– Встаньте и примите ваше звание.

Кейл шагал рядом со своими братьями, видя слезы в их глазах и, возможно, неверие – слезы гордости, которой они никогда раньше не знали. Победа «расходных сыновей». Триумф их жизни.

Добытый в том числе и Кейлом.

13

Офицеры вернулись без Ютани. Остальные мальчики никогда его особо не жаловали, так что никто, включая Кейла, не заморачивался о нем. Говорили, что в конце концов его найдут, возможно выпорют и уж точно вышвырнут из флота, что представлялось достаточным наказанием.

Вместо размышлений о Ютани рекруты принялись готовиться к дворцовой вечеринке. Они засыпали Кейла массой вопросов о том, кто там будет и на что это будет похоже, и он по большей части заверял парней, что их шансы переспать со знатными дамами по-прежнему ничтожны и в любом случае неблагоразумны.

Также перед тем, как идти во дворец, Кейл разыскал Хаку, еще раз поблагодарив за помощь на воде и обещав позаботиться о том, чтоб все узнали, что произошло на самом деле. Тот не впечатлился похвалой:

– Моя служба новобранцем была постыдной, принц Ратама. Твоя команда выиграла настолько честно, насколько это было возможно, учитывая обстоятельства. Больше сказать нечего.

Кейл попытался выразить глубину своей благодарности, но не смог. Он оставил сурового флотского сына наедине с его мыслями и в итоге вернулся уже со своей командой для долгой прогулки во дворец.

К его удивлению – и всеобщему недовольству – их сопровождал сам Квал, выглядевший таким чистеньким, каким Кейл его еще никогда не видел, но все-таки пахнущий ромом. Офицер казался совершенно непринужденным, хотя рекруты молча маршировали за ним, едва не плюя ему под ноги.

У ворот их приветствовали дворцовые стражи, отдав честь, а незнакомый Кейлу слуга провел через боковой двор в заполненный людьми малый обеденный зал.

За огромными дубовыми столами пили офицеры флота и их жены, но Кейл также заметил дворцовых гостей и членов семьи короля. А затем он увидел Лани.

Она вплела белые цветы в свои длинные темные волосы и подкрасила губы красным оттенком в тон шелковой накидке. Обнажены были только икры и предплечья, но ее тонкое платье являло достаточно изгибов, чтобы легко смутить Кейла.

Он оглянулся и увидел, что половина зала рукоплещет, а остальные учтиво встают, чтобы присоединиться. Он понаблюдал за фигуркой Лани, за ее трогательной возней с платьем, за ее улыбкой, когда принцесса заметила Кейла. Ему удалось перевести взгляд на офицеров и поднять руку в знак благодарности, дружелюбно кивая и надеясь, что мальчишки позади него сделали так же. Слуги отвели их на заранее подготовленные места: юнг разбросали между офицерами.

Кейл предположил, что капитана удостаивали чести сидеть рядом с королем, но в его случае сделали исключение – впрочем, король и не восседал за собственным столом. Вместо этого Кейла усадили с семьей адмирала Махэна – дворянина, чьи предки были военачальниками с тех самых пор, как в Шри-Коне начали документировать такие вещи. Лет пятидесяти от роду и худощавый, он выглядел здоровым, несмотря на жидкие седеющие волосы. Он представил Кейла своей жене, двум сыновьям и двум дочерям – все высокопоставленные офицеры флота либо состоящие с оными в браке.

Но они тотчас проявили себя дружелюбными, приятными людьми, а их непочтение к флоту приободрило Кейла: мужчины попеременно шутили над карьерой, отвагой и сексуальной удалью друг друга. В обязанности адмирала явно входило расспросить Кейла о планах на будущее и дать наставления по поводу карьеры во флоте, но получалось у него тактично, и Кейл обнаружил, что этот человек ему нравится. К тому времени, как подали второе блюдо и старший сын адмирала возблагодарил милость Просветленного за то, что в этом году не было речей, Кейла похлопал по плечу лакей Эка.

– Ваш отец желает видеть вас, мой принц. Пожалуйста, извинитесь и следуйте за мной.

Кейл повиновался и встал, все его тело объял холодок при мысли о том, чтобы вновь предстать перед Фарахи. Он ждет извинений, понял юноша. Да и как не извиняться? При мысли о двух выпоротых стражниках к лицу Кейла прилил жар. Но был ли причиной гнев на отца или стыд за собственный поступок? И важно ли это вообще? Какой выбор был у него на самом деле? Он лишь надеялся, что исполнивший наказание человек был снисходителен, и чувствовал вину за то, что не присутствовал, чтобы наблюдать и хотя бы так разделить их боль.

Погруженный в свои мысли, он проследовал за размашисто шагающим лакеем к одной из множества маленьких приемных комнат, в которых никогда раньше не был. Эка остановился, взявшись за дверную ручку, и посмотрел на Кейла, ожидая согласия, чтобы продолжить. Дыши глубоко, ты справишься.

Кейл кивнул и прошел мимо стражей в простую комнату из серого камня, без окон и украшений. Морсержант Квал ждал, стоя навытяжку на тянувшемся до приподнятой платформы синем ковре. За ней сидел Фарахи – неподвижно, будто ястреб, следящий за морем, полным добычи. Кейл встал рядом с Квалом и услышал, как дверь позади закрылась. Они ждали в тишине.

– Докладывай. – Король смотрел в упор, его тон был ужасающе глухим.

– Я и мои люди прочесали побережье бухты, государь, и не нашли никаких следов юнги. И никто из тех, с кем мы говорили, не видел его.

Лицо Фарахи ничего не выражало.

– Я нахожу это странным, сержант, поскольку я уже выслушал совсем другой отчет, который указывает на то, что вы нашли юнгу. И что мне с этим делать?

Квал насупил брови, его нос картошкой покраснел еще сильнее.

– Я… не знаю, государь, я не понимаю.

– Ты представляешь, какое наказание за ложь своему королю? – спросил Фарахи так, словно ему просто любопытно. – Наказание за убийство?

Мужик моргнул, и его толстая шея стала такой же красной, как и лицо. Он посмотрел на короля так, словно его ударили ножом.

– Государь, кто выдвинул такое обвинение?

Тон Фарахи стал резким:

– Благонадежность твоего обвинителя вне подозрений, морсержант. В отличие от твоей. Ты отрицаешь, что сам, в одиночку, нашел Ютани – или, вернее, встретился с ним наедине в заранее оговоренном месте?

– Конечно, я это отрицаю. Это ложь.

Кейл застыл на месте, безуспешно пытаясь осознать все это, не улавливая ни капельки обмана в тоне пьяного сержанта.

– Тогда я могу также предположить, ты будешь отрицать, что при встрече с ним задушил его насмерть, привязал железный груз к его трупу и сбросил в бухту?

Квал выглядел потрясенным.

– Да, я отрицаю это!

– Очень хорошо. Засим я осуждаю тебя не только за преднамеренный срыв флотских тренировок и порядка и ложь твоему королю, но и за умышленное убийство новобранца Ютани. Ты будешь заключен в каземат до конца этой жизни. Желаю обрести там больше благодати для следующей.

Зрачки Квала беспрестанно метались, будто хотели найти какой-то ответ.

– Государь, несмотря на… мое прошлое… Я верно служил вам всю мою жизнь… – Он посмотрел на Кейла – сперва словно в откровении, затем обвиняюще-свирепо.

Он потянулся к чему-то у себя на поясе, и Кейл успел только поднять руки, прежде чем сзади возник Эка, в чьих длинных пальцах был зажат какой-то голубоватый металл, края которого мерцали в свете фонаря.

Эка метнулся вперед и вонзил клинок в спину Квала. Тот вырвался из его груди с едва уловимым звуком, и Эка прошептал что-то слишком тихо, чтобы можно было расслышать, отвернув лицо, так что Кейл не рассмотрел, что оно выражало. Затем он дернул и провернул нож и выпустил Квала, и тот, сопротивляясь, упал на землю. Он с ужасом смотрел на Эку, прикасаясь к своей окровавленной груди, пока удерживал себя в сидячем положении. Но после захрипел и откинулся на спину, его тело подергивалось от усилий вдохнуть, руки бесполезно ощупывали то место, где прошло лезвие. Он закрыл глаза и замер, ни разу не вскрикнув.

«Лакей» сразу же принялся заворачивать Квала в ковер, а Кейл смотрел на отца, не в силах вымолвить ни звука.

– Я велел следить за ним, сын мой. Он убил юнгу, чтобы скрыть свою вину. Ответственность лежит на нем, и только на нем.

Кейл снова повернулся к трупу морсержанта Квала, его разум все еще силился осознать произошедшее. Он сумел выдавить лишь:

– Да, отец.

– Ты преуспел, Кейл. Сейчас и в последние несколько месяцев. Мастер Асан держал меня в курсе твоих трудностей. Изобретательный ум всегда принесет тебе пользу, как и обращение за советом к мудрым людям. Я достаточно посмотрел на твоих юнг, чтобы распознать их преданность. Вдохновлять последователей на любовь – это зачастую роскошь, которую король не может себе позволить, но ты и не король. Это полезный талант, и я надеюсь, ты будешь использовать его в последующие годы, чтобы оказывать помощь твоему брату в его правлении.

Кейл сглотнул и, казалось, безмолвно кивнул. Вид мертвого тела, которое заворачивают словно рыбу, достаточно шокировал, но… мой отец только что меня похвалил?

– Ты не должен говорить о том, что произошло в этой комнате. Ты скажешь, что я привел тебя сюда, чтобы поговорить наедине. – Тут монарх пожал плечами. – Я послал морсержанта найти Ютани – задание, с которого он, очевидным образом, не вернется. В конце концов мы выплатим пособия его осиротевшей семье, как подобает солдату его ранга, и я поручу кому-нибудь выяснить, есть ли родственники у Ютани, и мы что-нибудь устроим. Истина здесь не пойдет на пользу никому.

В разуме Кейла осталась лишь мысль: «У него был отец, он сказал мне об этом», но она осталась не озвученной. Где-то в отдалении болтались такие вопросы, как «с какой стати Квал это сделал» и «почему он так сильно меня ненавидел», но в любом случае Фарахи ему не сказал бы, и ему требовалось больше времени, чтобы подумать.

– Да, отец, – сказал он, а потом вспомнил, зачем вообще пришел. – Я… хотел извиниться. За наш прошлый разговор. Я был…

Король пренебрежительно отмахнулся с легкой улыбкой на лице.

– Когда-то я тоже был юношей. Я знаю, что между тем днем и этим для тебя прошла вечность. Другая жизнь. Не так ли это?

Кейл закрыл рот. Это было совершенно верно. Он хотел извиниться без ненависти или стыда, не чувствуя почти никакой связи с мальчиком, который закатил истерику. Отец кивнул.

– Я обращался с тобой как с мальчиком, но ты практически мужчина. Теперь ступай, сиди и ешь и пей с мужчинами. Не забывай эту ночь или то, что привело нас сюда, – он указал на аккуратно завернутый труп, – но помни, кто ты есть. Помни свои обязанности. Вот почему я послал и за тобой, и за Квалом. Завтра мы обсудим твое будущее.

* * *

Кейл в оцепенении вышел от родителя. Мне ужасаться или ликовать? Можно ли чувствовать и то и другое?

Зная теперь, что сделал сержант, он не испытывал жалости к этому человеку. Но бедный Ютани, он должен был прийти ко мне.

Мотивы офицера по-прежнему имели мало смысла, кроме разве что королевской неприязни. Могут ли жестокость и мелочность оказаться прологом к убийству? Простая, накапливающаяся горечь мужчины, чья жизнь пошла не по плану? Кейл задумался, посулили что-то юнге за его предательство или же хватило угроз.

Он нахмурился, так как считал, что, проведя всю жизнь среди королевских подхалимов, хорошо разбирается в людях и научен распознавать ложь и лжецов. Но и Квал, и Ютани сумели его одурачить. Урок, который тебе лучше запомнить, подумал он, и какого черта Эка убивает людей ножом так, будто закуски подает?

Прогулка обратно в обеденный зал помогла ему прочистить мозги, прохладный ночной ветерок высушил пот со лба. Кожаные ботинки шлепали по мощеным дорожкам вдоль дворца, и осознание смерти офицера напомнило Кейлу, что сам он молод, жив и он – принц.

Его будущее словно простиралось перед ним теперь, как открытое поле, тогда как раньше оно воспринималось тюремной камерой. Ему еще многое предстоит узнать о себе и своем отце – о том, каково быть принцем, и о мире в целом, но сейчас ему не терпелось действовать. Он обрел внезапно благосклонность короля; он, как всегда, обожает своего брата, молодого щедрого наследника, который в ответ обожает его; казалось, вековому миру и процветанию Пью ровным счетом ничего не угрожает, а это значило, жизни Кейла не коснется война. И еще – он влюблен.

Он улыбнулся, подумав о Лани, – а затем вспомнил, что сказал ему брат при дворе: Ты, наверное, достаточно незначим, чтобы самому выбрать себе жену. Это правда? Теперь, когда отец доволен, думает о его будущем, настало время?

Его сердце заколотилось в груди, и он ускорил шаг; несколько слуг поклонились, затем отскочили в стороны, когда он почти бежал по садовой дорожке. Какого черта я не могу жениться на ней? Она тоже хочет меня, разве нет?

Король Капуле имел около двадцати детей, и Лани была далеко не самой старшей – наверняка столь же маловажная, как и сам Кейл. Наверняка этот союз поможет сохранить мир в их семье и никак ни на кого не повлияет.

Обеденный зал жужжал, как пчелиный рой, – гул множества разговоров, который обычно Кейл находил утомительным, но сейчас тянул его вперед. Тяжело дыша, он прислонился к холодному камню внешней стены и высунул голову наружу, чтобы увидеть Лани. Она смотрела в его сторону, без умолку болтая с тетей Кикай: осанка прямая, платье… обтягивающее, внешность – само совершенство, кроме нескольких непослушных прядей волос, которые она то и дело смахивала с лица.

Он выждал, пока она не заметила его. Удивленно моргнув, она поглядела на Кикай, похоже, не обратившую внимания, затем выгнула бровь, как бы спросив: «Ты что делаешь?»

Кейл поманил рукой и спрятался обратно за стену, постукивая ногой и отталкиваясь от камня, борясь с желанием выглянуть снова. К тому времени, как послышались шаги, он вовсю лыбился как идиот, затем она cвернула за угол и скрылась из виду зала. Повернув голову в сторону, она проверила, не смотрит ли кто, затем повернулась к Кейлу и сказала:

– Что происхо…

Одной ладонью он обхватил ее лицо, а другой рукой обнял ее, прижимая спиной к стене. Он остановился в дюйме от ее губ, желая, чтобы она удивилась, но догадалась.

– Я скучал по тебе, – сказал он и встал вплотную, когда ее губы приоткрылись. Она не сопротивлялась и на вкус была как вино, которое пила этим вечером; ее сладкий аромат глубоко проник ему в разум, как воспоминание о юности.

– Я тоже по тебе скучала, – сказала она, когда он дал ей минутку отдышаться, а затем снова к ней прижался.

Это напоминало погружение в теплую ванну; ее кожа скользила о его собственную, такая же гладкая, как и тонкое платье. Он поднял ее, чтобы усадить на каменный выступ стены, затем протиснулся меж ее ног и развел их в стороны своими руками. Она ахнула, и он увидел ее выпуклые соски сквозь тонкую завесу шелка. Он поцеловал ее шею, скользя ладонями вверх по бедрам, остро сознавая, что теперь ее платье задралось. Он отодвинулся достаточно, чтобы просунуть одну руку внутрь.

– Не здесь, – сказала, тяжело дыша, Лани; ее груди поднимались и опускались с каждым вдохом.

Его мысли заметались в поисках уединенного места.

– Идем со мной. – Он помог ей спрыгнуть с выступа и протянул руку, но Лани не приняла ее. – Я просто хочу поговорить, – пообещал он, и она приподняла бровь с безошибочно недоверчивым видом. – Ну ладно, сначала я хочу поговорить, а потом ты можешь делать, что захочешь.

Она взяла паузу, но также взяла его руку.

Он вывел ее в залитый лунным светом двор, к мягкой траве и рядам статуй в человеческий рост: изваяний богов, Просветленного или предков-Алаку, расставленных между безупречными рядами цветов, за которыми ухаживали дворцовые садовники.

Кейл осмотрелся и не увидел слуг, только сотню зеленых навесов из кустов и теней, чтобы спрятаться от любопытных глаз. Он завел ее за статую дородного улыбающегося короля – возможно, своего прапрадеда, – все еще держа ее руку, когда они остановились. Он повернулся к ней лицом, и она застенчиво опустила глаза. Он взял ее за подбородок и приподнял его, удерживая так, пока она не встретилась с ним взглядом.

– Я помирился с моим отцом. Возможно, даже снискал его расположение.

Ее улыбка была доброй, вежливой, как будто Лани в самом деле не верила, но хотела угодить ему. Каким-то образом, однако, он мог видеть скрытый в улыбке азарт.

– Завтра он хочет обсудить мое будущее, как мужчина с мужчиной. И… – Кейл осознал грандиозность того, что собирался сказать, – и я хочу, чтобы оно включало тебя. Потому что… я люблю тебя. Думаю, я люблю тебя уже давно. Я хочу жениться на тебе.

Она смотрела на него своими чужестранными зелеными очами; намек на возбуждение, увиденный им раньше, промелькнул на ее лице. Затем она обняла его за плечи и сжала его шею, и он прижал ее голову к своей груди.

– Я… думаю, что люблю тебя тоже, – прошептала она.

Он отстранил ее достаточно, чтобы наклониться и поцеловать: без неловкости, без сопротивления, как будто они давние любовники, а не юные девственники. Ее губы прильнули к его губам, омывая их, как теплые волны, и он задался вопросом: так это всегда и происходит? Так легко, так бессловесно?

Затем он повалил ее на землю, ее длинные волосы разметались по траве, а платье задралось настолько, что едва прикрывало какую-либо часть ее стройных ног. Он боролся с тюрьмой своего мундира: плотная ткань удерживала выпуклость между его ног, мешая ему ощутить каждую частичку девичьей кожи. Он откинулся назад и дернул за застежки рубахи, сбрасывая ее, – затем, наклонившись снова, опустил руку между ног Лани, скользя предплечьем так близко к поверхности бедер, как только посмел. Его взгляд остановился на тонком красном белье, виднеющемся из-под платья, на изящных завязках по обе стороны бедер. Рифовые узлы, очень легко развязать, подсказали последние шесть месяцев тренировок во флоте.

– Нам нельзя совокупляться, – с некоторой категоричностью сказала Лани, хотя и терлась о его предплечье, заставляя его осмелеть настолько, чтобы поцеловать ее шею и спуститься к груди.

– Ясно. – Он двинулся ниже, другой рукой опуская шелковую накидку и тут же целуя или облизывая открываемую кожу. Он обнажил ее груди, поочередно беря соски в рот, пока она ахала, и продолжал двигать предплечьем у нее между ног. И однако хотел большего, гораздо большего.

Словно понуждаемый, он спускался все ниже, проводя губами по скомканному шелку на ее животе, до пупка и упругих бедер. Он потянул за шнурочки, другой рукой лаская шелк, прикрывающий мягкую, влажную плоть.

Лани смежила веки, но смогла выдавить «Кейл…» в последнем отчаянном, слабом протесте.

– Я знаю, – сказал он, – доверься мне, – не очень-то доверяя себе сам, а затем убрал в сторону последнее препятствие.

Он поднес рот к маленькому клочку мягких волос и водил по нему языком, потирая пальцем ее увлажненную промежность и подставляя губы навстречу ей. Не зная, что нужно делать, он испробовал все. Если она стонала, он продолжал; если прекращала, отстранялся, – и вскоре она выгнула спину и толкнулась о его лицо. Он чувствовал, как она извивается, затаив дыхание, и сам едва не забылся, когда удерживал ее и продолжал; когда она закрыла рот ладонями и все-таки вскрикнула.

Кейл продолжал прикосновения; наконец, еще парочка спазмов и стонов – и Лани замерла. Когда она открыла глаза, чтобы посмотреть на него, они выглядели остекленевшими, будто она во хмелю. Она робко улыбнулась, прищурив один глаз и покусывая ногти на руке.

– Поверить не могу, что дала тебе это сделать.

Он пожал плечами и улыбнулся, мысленно здесь и в то же время далеко, едва ощущая себя самим собой, пока ласкал ее, водя ладонями по ее ногам и животу.

Она снова закрыла глаза и дернулась, протянув руки вниз, чтобы обхватить его голову.

– Стой, остановись, я такая… чувственная. – Ее голос, казалось, растопил ему хребет. Он не хотел прекращать, но все же прекратил, почтительно накинул шелк обратно и умело возвратил завязки в первоначальное состояние.

– Готово. – Он ухмыльнулся, затем помог сесть Лани, расправляя складки платья на ее бедрах, и встал. Он взял ее руки, но она освободила их и положила ему на живот, глядя на Кейла снизу вверх и говоря: «Не совсем», когда занялась его ремнем.

Он чувствовал, как его руки помогают с поясом замысловатых флотских брюк, но разум словно опустел.

Она издала звук «ох», наконец-то высвободив его изнемогающий длинный ствол, но не колебалась. Штаны Кейла сползли до лодыжек, а весь мир стал влажным и теплым. Он смотрел, как она берет его стержень в рот, и видел ниже ее маленькие упругие груди, все еще обнаженные: сотня внезапно сбывшихся грез. Она держала одну руку на стволе, скользя губами вперед и назад, а другая ладонь покоилась на его бедре. Он вцепился в нее, свободной рукой придерживая Лани за волосы.

Он чувствовал нарастающую истому, которая пробиралась от пальцев ног до внутренностей, и тепло на лице. Он хотел предупредить принцессу или что-то предпринять, но разрядка пришла незваной, и он застонал от крепкого обхвата губ Лани, содрогаясь вновь и вновь. Если это смутило ее, она ничем себя не выдала. Просто продолжила двигаться, хоть и медленно, облизывая и дразня, каждым касанием пронзая его тело новой дрожью, такой неистовой, что он едва мог это вытерпеть.

– Видишь, – сказала она, отстранившись достаточно надолго, чтобы улыбнуться, – чувственная.

Он ухмыльнулся и закрыл глаза, наслаждаясь моментом, позабавленный, что даже сейчас думал о совете Тхетмы.

– Теперь мы всё, – сказала она, и он упал на колени и припал к ней, впервые ощутив ее мягкость на своей плоти.

Он заключил ее в объятия и поцеловал, наклонившись, чтобы помочь ей снова натянуть платье, и вздохнув, когда она как следует прикрылась, все еще скользя похотливым взглядом.

– Твой черед, – сказала она.

– У меня только что был мой черед, – поддразнил он, но влез обратно в свой испачканный травой мундир. Лани закатила глаза.

Она все еще поправляла одежду и прическу и жаловалась на отсутствие зеркала, когда он привлек ее обратно.

– Мы сделаем это снова, – сказал он со всей властностью, на какую был способен, прижимаясь губами к ее губам, вторгаясь языком ей в рот, будто помечая свои владения.

Ее руки нырнули под его расстегнутую рубашку, затем она вздохнула и покачала головой, как будто он испорченный ребенок.

– Как только мы поженимся, думаю. – Она попыталась отвернуться, но он удержал ее маленькое тело и ее взгляд, снова целуя ее.

– Как только мы поженимся, я намерен быть внутри каждой частички тебя. Владеть каждой частичкой. До конца моей жизни.

Она ответила ему тем же взглядом.

– Я хочу этого, – она поцеловала Кейла так же страстно, как целовался он, – я хочу тебя. – Затем она отстранилась, мгновенно превратившись невесть как в ту беззаботную девчонку, от которой он глаз отвести не мог. – Но только после того, как мы поженимся. – Она ухмыльнулась. – А теперь как я выгляжу?

– Прекрасно.

Она развернулась, придерживая свободные складки платья.

– Нет, правда, я могу вернуться? Ничего не заметят? – Кейл дважды оглядел ее и не увидел никакой разницы:

– Думаю, тебе ничто не грозит.

Поклонившись от плеч, она развернулась, чтобы пойти в зал, но остановилась и оглянулась на Кейла.

– Увидимся завтра?

Он ощутил мгновенное тепло, словно у нее за спиной взошло солнце и весь мир засиял для него одного.

– Завтра, – сказал он, и они улыбнулись как влюбленные, которыми стали, – влюбленные, на которых Кейл всегда только смотрел с завистью.

Сад и трава благоухали прекраснее, чем он мог припомнить; ночной воздух, идеально прохладный, овевал его кожу… а Лани исчезла за углом.

* * *

Обычно Кейл не уделял большого внимания утренней эрекции. Он считал ее обузой, еще одним фактом жизни, вроде выделения пота, но этим утром он улыбнулся, подумав, что скоро, когда женится, это сможет послужить некой полезной цели.

Покинув прошлой ночью в остальном непримечательное пиршество, он переночевал во дворце и теперь закрыл глаза, впитывая теплый аромат выпечки, мягкий свет и еще более мягкие простыни и пение птиц, доносящееся через окна.

Он не узнавал птиц по звуку или виду, и внезапно это его разозлило. Всю мою жизнь они пели для меня, а я не знаю, как их зовут. Он спросил бы своих нудных наставников, но не сегодня. Сегодня у меня есть дела.

Он улыбнулся и свесил свои, казалось, постоянно болевшие ноги с кровати, отбросив простыню, – и заметил уже приготовленный удобный халат. О нет, вот этого не надо, больше нет.

Он подошел к шкафу и выбрал темные штаны из накрахмаленной ткани и синюю шелковую рубашку, затем расчесал волосы и перевязал их серебряной нитью. Он побрился – хотя, если честно, смысла в этом особого не было, – затем надел начищенные кожаные туфли, не обнаружив изъянов и надеясь, что отец одобрит прикид. Он положил руку на резные лестничные перила и спустился, перепрыгивая по две ступеньки зараз. В такую рань завтракали только седые кузены – в дальнем конце стола, сбившись в кучу и сплетничая, как обычно.

Кейл вежливо приветствовал их поклонами – хотя его титул означал, что в этом нет необходимости, – затем наполнил тарелку и принялся есть ложкой, как солдат, уделяя чуть больше времени жеванию, когда вспомнил, где находится.

«Отец, – практиковался он мысленно, – как ты знаешь, мы с Лани выросли вместе, и мы очень нравимся друг другу…» Гребаные двадцать семь преисподних, разумеется он знает, так зачем указывать на это. «Отец, ты сказал, что я почти мужчина, и как мужчина я хочу выбрать жену». Эй, не бросай его слова ему в лицо, просто скажи ему, чего ты хочешь.

Он подпрыгнул, когда Эка опустил перед ним поднос с выжатым соком.

– Доброе утро, принц Ратама. Ваш отец хотел бы видеть вас, как только вы будете готовы, – он у себя в кабинете.

Все знали кабинет Фарахи, потому что в отличие от других комнат его редко меняли «в целях безопасности». В другой день Кейл мог бы счесть лицемерием то, что отец меньше всего мешает жить себе, но сейчас лишь промямлил приветствие Эке и взял фарфоровую чашку.

Образ этого человека, провернувшего нож в спине Квала, пришел ему на ум, затем другой: труп морсержанта, разрезанный будто кусок свинины и завернутый в ткань, пропитавшуюся кровью. Он был так поглощен Лани и своим отцом, что не очень-то задумывался об этом опасном «слуге». Ты еще одна тайна, которую я скоро разгадаю, подумал он, но не сегодня. И коль скоро его умственная «практика» казалась совершенно бесполезной, он выпил сок в три глотка и покинул комнату.

По лестнице спустилась Лани. На ней было нечто вроде полуплатья-полупижамы, а ее взъерошенные волосы ниспадали кольцами на лицо и шею. Она терла один глаз кулачком, как ребенок, и Кейлу больше всего хотелось подхватить ее на руки, отнести обратно в ее комнату и рухнуть с ней в постель. При мысли о том, что однажды это может стать реальностью, Кейл не удержался от улыбки.

Она улыбнулась в ответ и остановилась, кланяясь.

– Доброе утро, принц Ратама.

– Доброе утро, принцесса. – Он поклонился столь же официально.

– Уже позавтракал?

– Да. И теперь направляюсь к отцу.

Ее сонные глаза расширились, и, ступая ногами в тапочках по камню, она спустилась и осмотрелась.

– Уже? Почему так рано?

– Потому что он позвал меня. Надеюсь, это значит, ему не терпится все обсудить.

Она придвинулась ближе, теребя его рубашку, оглядывая его и прикасаясь к его волосам. Он отчаянно хотел поцеловать ее, и то, как она смотрела на него, ясно дало понять, что это намерение угадано. Она погладила пальцами его руку и поджала губы, прошептала «удачи» и, еще раз оглянувшись – не смотрит ли кто, – встала на цыпочки, чтобы целомудренно чмокнуть Кейла в губы.

Он притянул ее ближе для настоящего поцелуя, и она не противилась, двигая губами в унисон с его языком. Затем шлепнула Кейла по руке и откинула голову назад с выражением неодобрения.

– Ступай. – Она оттолкнулась, чтобы пройти мимо него, и он пропустил ее, но развернулся и с усмешкой сильно шлепнул по попке. Она продолжала хмуриться, но от блеска в ее глазах кровь прилила к его чреслам, и, шагая, он пытался думать о чем-нибудь другом.

Кабинет Фарахи точнее было назвать донжоном, окруженным стенами и стражами в самом сердце дворца. Кейл покинул нынешний королевский флигель и вышел во двор, вдыхая прохладный туман и удивляясь, почему в детстве всегда тратил утро впустую. Облака и туман делали вид несколько унылым и влажным, но Кейл всегда любил дождь. В такую погоду он почему-то чувствовал себя маленьким и беззащитным, но ощущение это было приятное.

Шагая, он смотрел вверх и дивился, как не замечал красоту дворца раньше. Даже в полумраке взгляд его привлекали балконы с голубой плиткой, резные позолоченные изображения Просветленного на мраморных стенах, яркость кувшинок и храмовых цветов, светящиеся лианы и «голубиные хвосты». Садовники дворца выращивали сотню видов растений вдоль прудов и дорожек, подрезали и размещали так, чтобы украшать перила и окна, и оттого почти унылые сине-серые дворцовые тона смешивались с дюжиной оттенков розового, красного и белого. Принц осознал, что сам дворец, казалось, почти сложен из Фарахи и Кикай: суровая практичность, облаченная в эффектные цвета. Возможно, подумалось ему, красоты не бывает без камня.

Он вытер влагу с лица, входя во внутреннюю крепость. Здешние залы скрывали обзор, мрачные и плохо освещенные, с поднятой решеткой вдоль каждого безымянного коридора и безымянными дверями, ведущими в лабиринтоподобные казармы телохранителей и посыльных. Кейл щурился и держался ближе к стенам, встревоженный звуками своих громких шагов в тишине, находя в памяти верный маршрут. После нескольких поворотов не туда и парочки ругательств он преодолел коридор, неотличимый от всех остальных, и увидел свет в кабинете отца.

Из двери появилась фигура, и Кейл узнал уходящую Кикай, ее башмачки бесшумно ступали по каменным плитам. Ему подумалось, тетя выглядит расстроенной и усталой, что казалось необычным, но она свернула в другую сторону и исчезла прежде, чем он успел поздороваться. Следом вошел ждущий снаружи слуга, и Кейл, вздохнув, подошел к открытой двери.

Он испытывал страх – как всегда в присутствии отца, – но теперь, может статься, порожденный еще и волнительной перспективой награды и счастья, а не только ожиданием кары и провала.

Фарахи был в своем утреннем халате, лиловая кожа под глазами выглядела хуже обычного, волосы были уложены не совсем идеально. Монарх вручил слуге письмо, затем безмолвно отпустил.

– Входи, – сказал он и махнул рукой, не отрывая взгляда от лежащих перед ним бумаг.

Кейл вошел, и слуга закрыл дверь с другой стороны.

– Итак, ты поразмыслил о своем будущем?

Король приступил к следующему письму, безостановочно царапая пером, пока говорил.

– Да, отец. У меня есть пара идей.

Фарахи остановился и моргнул, как будто удивленный.

– Хорошо. Я тоже размышлял. Он поднял голову – как обычно, глядя не совсем в глаза сыну. – Никто из твоих братьев не проходил рекрутский отбор. Полагаю, ты это знаешь.

Кейл кивнул. Спасибо за это милое напоминание о моей ущербности, отец.

– После офицерской школы я отослал их в Бато – в тамошний великий Монастырь, чтобы они научились Пути. Думаю, и ты для этого готов.

Кейл постарался не реагировать, хотя это даже не приходило ему в голову. Он мало знал о монастыре и только то, что ему рассказывали братья. Тейн говорил, там нужно выдержать «испытания» и оставаться до конца, вернувшись мужчиной в глазах других. Несомненно, то была жреческая чушь.

– Отец, я думал, что продолжу учиться на офицера, как мои братья.

Монарх кивнул:

– Конечно, сможешь. Как только вернешься, если все еще захочешь.

Офицерская подготовка совсем не будет напоминать рекрутский отбор – его время в значительной степени принадлежало бы ему самому. Он мог бы не только работать с Тхетмой и другими по мере их развития, но также читать и узнавать все, что ни пожелает у кого ни пожелает, – и обладать почти полной свободой, чтобы видеться с Лани.

– Моя команда… Новобранцы, с которыми я тренировался. К тому времени, как я вернусь, они станут морпехами. Я все это пропущу.

Король пожал плечами.

– У тебя будет масса возможностей поработать с солдатами, Кейл, и выбрать собственные обязанности и экипажи, если ты преуспеешь. Монастырь важнее.

Кейл наблюдал, как стекают капли воска с одинокой свечи на столе Фарахи, и пытался успокоиться. Такого он не ожидал.

– Я думал, у нас состоится беседа. Зачем утруждать себя просьбой подумать о моем будущем, если ты уже решил, каким оно будет?

Глаза короля сузились, и он уронил перо.

– Почему тебе обязательно спорить со мной на каждом шагу? Так часто и проходят беседы с королем, сын мой. Или с отцом, собственно говоря. Если честно, я думал, ты будешь доволен.

Доволен? Черт побери, доволен?

– Потому что следующие несколько месяцев я должен провести в окружении лысых стариков и мальчишек, напевая себе под нос? Я ненавижу священников. Они занудные, высокомерные дураки.

Фарахи усмехнулся, что лишь рассердило Кейла еще больше.

– Это ритуал посвящения, Кейл. Это нужно сделать, рано или поздно, и лучше сейчас, пока ты еще можешь научиться чему-то полезному.

– Полезному? Для кого? Ты посылаешь нас туда, лишь потому что хочешь, чтоб все видели, какой ты набожный.

Его отец по-прежнему глядел с насмешкой.

– Да, очень хорошо. И я также верю, что для юноши это время, потраченное не зря.

– Мое время было бы лучше потратить на то, чтобы действительно изучать или делать что-то важное.

Король вздохнул и покачал головой.

– К чему спешить, мальчик? Если все, чему ты научишься в монастыре – это терпение, я буду благодарить Просветленного и всех его нудных монахов.

Кейлу хотелось разнести вдребезги стены, письменный стол отца, весь этот чертов монастырь.

– Я спешу, потому что хочу жениться на Лани!

Воздух потревожил свечу Фарахи, и пламя зашипело, но не погасло. Похоже, он сказал это вслух. Ну, вот и всё. Глаза короля округлились.

– Ты… что?

Ничего больше не остается. Будь мужчиной, она рассчитывает на тебя.

– Я… Отец, я люблю ее. Она почти совершеннолетняя, и скоро должна будет вернуться к своему народу. Я хочу жениться на ней, я хочу, чтобы она осталась тут со мной, и она чувствует то же самое.

Отец и сын смотрели в упор, и наконец глаза и руки Кейла уже не могли хранить неподвижность. Монарх откинулся на спинку кресла и взглянул на единственное украшение в комнате – семейный портрет ныне покойной родни.

– Любовь – наихудшая причина для женитьбы принца, особенно на дочери соперника. Какие секреты ты мог бы нашептать ночью той, кто, по существу, шпионка?

Кейл моргнул, ожидая шока и, может, вопросов об интимных вещах и том, где он с ней был, а не о благонадежности.

– Она не шпионка. Это Лани, отец. Она как член семьи!

– Да, но она не член семьи. Она одна из Капуле, принцесса Нонг-Минг-Тонга. И хотя ты, кажется, забываешь, кто ты такой, вряд ли забывает она.

Ой-ой.

– И далее, не будет преувеличением сказать, что наши вельможи ненавидят друг друга. Они ссорятся из-за каждого соглашения, помнят каждую обиду. Они винят друг друга за пиратство, плохую погоду, неурожаи и все остальное под солнцем. Смешивать нашу кровь с их кровью – это политический кошмар.

Кейл чувствовал, что это было преувеличением.

– Ни я, ни она даже близко не претендуем на престол – какая кому разница?

– Да, и как раз поэтому это явно брак по любви. Наши вельможи назвали бы тебя околдованным, а меня – дураком. Мы позволяем врагу быть среди нас, и ради чего? Сантиментов? Ради какой иной выгоды?

– Ради мира! Неужели она здесь не поэтому? Ей уже разрешили «быть среди нас».

Король фыркнул.

– Молодая подопечная – не то же самое, что первая жена взрослого принца. Она будет иметь значительно больше влияния. Взамен я мог бы взять другую подопечную, а то и трех – король Капуле плодится как племенной кролик. Но ты прав, она должна скоро покинуть нас и вернуться к своему народу. Мы проведем для нее церемонию через пару недель. Но ваш брак не приведет к миру, он спровоцирует войну – войну, которую с тем же успехом способен развязать наш собственный народ, или это может побудить Капуле убить твоих братьев и тем самым гарантировать, что на трон сядет его собственный внук. – Фарахи выдохнул, наконец глядя сыну в глаза.

– Мне жаль, но на этом всё. Ты отправишься в монастырь, пройдешь там испытания и вернешься мужчиной. Ты еще молод, Кейл. Со временем тебе станет ясно, что похоть капризна и недолговечна, что любовницы мужчины – это слабость, это порок, который следует обуздывать, как и любой другой. Но в скором времени у тебя будет выбор жен из любой точки Островов, я обещаю тебе это, как твой отец и твой король.

С этими словами он взял перо, и Кейл почувствовал, как горит открытое поле его будущего, как захлопывается дверь каземата. Он не верил, что у него будет выбор, что бы ни говорил его отец. Все, что делал этот человек, было для его собственных целей, его собственной выгоды. Наконец-то Кейл это понял.

– Я не пойду, – сказал он, и уверенность в этом неповиновении сияла подобно заре.

– Ты добровольно сделаешь, как я скажу, или тебя поволокут в монастырь на цепях.

Кейл смотрел в глаза отцу и знал: тот никогда не уступит и вряд ли на это способен.

– Тогда приведи своих стражников. Я не пойду.

Фарахи выдержал его взгляд, наконец выдохнув и пробормотав «совсем как его мать».

Кейла подмывало стереть веселье с лица этого человека, но тут позади себя он услышал голос, возможно Эки.

– Очень жаль, мой принц, – прошептал тот, затем огромные ладони почти нежно обхватили его горло, перекрывая дыхание и сильно сжимая.

Он бился и пытался вывернуться, отбрыкиваясь и размахивая руками. Но никуда не попал, ни во что не ударил, будто существовали только ладони слуги. К тому времени, как он попытался оторвать их от себя, в глазах у него потемнело; он споткнулся, задыхаясь, его чистые брюки прошуршали по полу, начищенная кожа ботинок скрипнула, и он упал. Он смотрел, как отец строчит свое письмо: взор отведен, дело закрыто, шлепанцы постукивают под столом. А затем – пустота.

14

Лето. 422 год Г. Э.

Дала протерла края последнего отхожего ведерка. Что-то всегда налипало или застревало, и приходилось отмывать посудину водой из колодца. Дале не разрешалось чистить ведра в помещении, поэтому она, как и другие девочки, волокла их к мусорной канаве – по одному в каждой руке – и оттирала там. По преимуществу отчистив грязь, девушка выливала смрадную воду и начинала вновь, со свежей тряпкой, но от ведра несло всегда.

– Да забей, идем, – окликнула Джучи, единственная союзница Далы в конклаве. От вони канавы той часто становилось дурно и не терпелось отсюда убраться, но Дала знала: темнота беспокоит ее еще больше.

– Я почти закончила. – Дала провела тряпкой по оставшимся грязным участкам, протирая ведро снаружи. Это была несомненно худшая обязанность воспитанниц, но все-таки немаловажная – Орден придавал значение деталям. Завтра какая-нибудь жрица Гальдры присядет над этим ведром, и ее помощница получит нагоняй, если оно будет пахнуть гнилью или содержать следы отходов. А дальше издевательства усилятся и покатятся комом, дабы в конечном итоге обрушиться на конклав, аки жезл Тэгрина, и раздавить ту, что ниже всех в стае. И этой девушкой будет Дала.

– Я пошла. – Джучи развернулась и потопала прочь, но Дала знала, что из виду ее не потеряет.

Джучи и остальные здешние девицы ничего не делали в одиночку, по отдельности. Они мылись, ели, работали, молились и страдали вместе, и мысль о разлуке всего на пару минут, даже просто чтобы вернуться к себе в койку, была бы чересчур смелой.

Дала выпрямила одеревенелое ноющее тело, моргая в сгущающейся тьме. Она с рассвета была на ногах и прервалась лишь затем, чтобы съесть черствый невкусный хлеб. От вонючего шерстяного платья чесалась кожа, но девушка благодарила богиню, что оно слишком короткое и плохо пригнанное, чтоб волочиться по грязи у ног.

Она увидела, как приближаются золотари – фермеры-навозники со сворами тихих мальчишек, – уставившись на нее, как делали всегда, стоило ей задержаться слишком долго. Эти мужчины, помимо других отвратных работ, выгребали столичное дерьмо из канав и ям и отвозили его на поля – и звались «ночными людьми», так как работали по закону лишь в это время суток. Дала кивнула им, как всегда, и к этому моменту они достаточно оправились от изумления, чтоб склонить головы в ответ.

Само собой, по ее платью они узнали в ней Гальдрийскую воспитанницу. Что еще они думали о ней и о том, что она тут делает, ей было неведомо. Большинство мужчин – по крайней мере, со слов других девочек – верили, что у жриц вообще не бывает испражнений, и Дала предполагала, именно для поддержания этой иллюзии сортиры жриц опорожняли воспитанницы.

Она подобрала почти безукоризненно чистые ведра и направилась к конклаву; Джучи переминалась с ноги на ногу, затем побежала рядом.

– Тебе не стоит даже смотреть на это отребье, – сказала она. – Ради всего святого, они в одном шаге от внезаконников.

Дала не ответила, гадая, кто бы удобрял песчаные поля и чистил самые грязные закоулки города, если б не это «отребье».

– Все остальные уже будут в постелях, – заныла Джучи, – а утром придет жрица, чтобы осмотреть кольцо.

Кольцом девочки, по известным причинам, называли свое маленькое подворье: домики, полные кроватей и ящиков, построенные на небольшом холме, окруженном дорогой из щебенки, опоясывали центральную лужайку.

Дала закрыла глаза. Совсем забыла!

– Хрен Имлера, – выругалась она и, когда ее подруга ахнула, напомнила себе, как изнеженны и чопорны ее соученицы. – Мне придется рано встать, – сказала она, больше самой себе, – выстирать парадное платье и заправить постель до солнца. Ты должна была сказать мне раньше.

Товарка выглядела обиженной и открыла рот, чтобы выразить недовольство, но Дала перебила – как всегда раздраженная тем, что приходится быть такой мягкой:

– Прости, это не твоя вина.

Они шли вдвоем по небольшой дороге через Гальдрийское селение. Орхус – столица мира – был вообще-то совокупностью двадцати городов, каждым из которых управлял собственный вождь, а в центре стоял главный Гальдрийский храм. От ветра у Джучи застучали зубы, и она обхватила себя руками, чтобы согреться, но такая девочка с Юга, как Дала, не зябла никогда.

Она часто спала, накрыв мехом только ноги, и все равно иногда сбрасывала его ночью, хотя анклав и все дома здесь, на Севере, соответствовали более умеренному климату. Окна здесь были не какой-то девчачьей блажью, а нормой – и снаружи не подстерегали чудовища горного бога. Женщины носили платья без рукавов, даже укороченные юбки, открывающие ноги, а мужчины летом работали полуголыми.

Снова явились образы напряженных юношей с мышцами, вздувшимися на загорелых блестящих спинах, как обычно пробуждая в Дале непрошеные чувства. Она видела мир уже шестнадцать лет – по крайней мере на два года больше возраста, в котором женщины у нее дома выбирали пару и рожали детей – но оставалась девственницей. И полагала, что из-за той жизни, которую выбрала теперь, она всегда будет девственницей. Но другие девушки в кругу – по крайней мере, если спросить их – не были.

Обычная история выглядела примерно так: за несколько дней или недель до своего посвящения будущие служительницы Бога принимали травы и заманивали любых приглянувшихся им свободных мужчин к себе в постель, иногда по двое зараз. Поначалу это казалось Дале нелепым – невероятным и непрактичным. Но, по-видимому, в Орхусе так было принято. Даже предвкушалось мужчинами, хотя и не одобрялось публично матерями и Орденом. С момента своего прибытия Дала сделала вывод, что богатые северяне умеют избегать правил и приличий, выстраивая свои жизни в соответствии с эгоистичными желаниями так, как им удобно. Ее собственный расцвет был несколько иным.

Через месяц после того, как она оставила хладный труп Миши на полу его фермы, кровотечение застало ее в стоге сена. Она как раз была в дороге и ночевала голодная в фермерском сарае, получив меньше помощи и милосердия, чем надеялась; ее лицо все еще было распухшим от швов и болевшим от ножа. Проснувшись, она запаниковала при виде крови, думая, что рана вновь открылась. Затем она почувствовала боль в животе и влагу меж бедер, и к утру новое ощущение утратило всю свою магию. Теперь оно воспринималось лишь как оскорбление – напоминание о трагедии. Миша умер, не узнав плотской любви, не получив священный дар своей матроны. И все это время избалованные дочки Орхуса спали с незнакомцами.

– Куда мы идем? – Джучи слабо потянула Далу за рукав, и она поняла: они миновали дорогу, ближайшую к дому. Подруга шла за нею полквартала, прежде чем заговорить, хотя наверняка прекрасно знала, что путь неверный.

Дала подавила вздох.

– Можно пройти через Восточные врата.

Она провела здесь три месяца и уже достаточно хорошо знала город вокруг подворья, но в темноте все выглядело иначе. Старшие учителя не поощряли передвижения или общение с городскими, а также не позволяли воспитанницам снимать шали или платья, которые их отличали. Но, учитывая повседневные хлопоты, молебны и уроки, все равно у Далы имелось мало времени на такие вещи.

У большинства учениц были тети, сестры или бабушки в Ордене и живущие неподалеку семьи – они могли похвастаться богатством и родословными, которые можно было проследить на тысячу лет назад, и ежедневно жаловались на заточение. Все, кроме Далы. Но ведь ее мать с отцом были нищими Южными фермерами без роду и племени, и, насколько ей было известно или небезразлично, они оба похоронены в земле.

Сожжены, напомнила она себе, на Севере мертвых сжигают.

Так или иначе, ей некуда было идти, не по ком скучать и не с кем видеться. У нее был акцент, над которым смеялись местные: слова слегка искажались небрежными гласными. Она знала об истории мира и писаниях Гальдры меньше, чем все остальные девочки, и часто испытывала тревогу, когда они болтали о высшем обществе, политике матрон и других темах Орхуса, которые она не понимала. Что бы они сказали, гадала она, если бы узнали, что я и читать-то не умею?

За спиной ее обзывали деревенщиной, шрамолицей, язычницей-замарашкой, ханжой. Она пропускала все это мимо ушей – во всяком случае пыталась. Я дважды сталкивалась со смертью, говорила она себе в тишине, когда ела одна, не отрывая глаз от тарелки, мне не страшны пустые слова юных девчонок.

А вообще смерть грозила ей сотни раз, если считать каждый день зимы в мерзлой пустоши ее детства. Свернувшись клубком вместе с братьями, сестрами и псами у очага, она часто молилась богине, прося избавить от жестокой стужи, способной погубить их всех. Собирая жуков с распускающихся листьев картофеля, она знала, что, если год будет неурожайным, она и остальные умрут с голоду.

Но зима и семья, речь и буквы – не единственное, что отличало Далу от остальных.

Не в пример другим девочкам она умела разделывать животных – чем, как она узнала, не стоило хвастаться в Орхусе. Она знала, как сажать и собирать урожай, зашивать порванную ткань, готовить, убирать – в общем, вкалывать целый день без отдыха. На ее поджарых руках и ногах изгибались мышцы, в то время как другие девчонки были гладкими, их лица, груди и задницы округлялись здоровой полнотой, вызывая ненависть и зависть.

Дала могла выполнять поручения воспитателей касаемо черной работы в два раза быстрее и добросовестнее остальных девиц, пробиваясь в грязные углы своей метлой вместо того, чтобы держать ее как змею, опускаясь на четвереньки, чтобы драить деревянные половицы вместо того, чтобы елозить по ним тряпкой, брезгливо зажатой в кончиках пальцев… Но этот дар не сослужил ей службу, не завоевал уважения или похвалы, проявившись лишь как еще один признак ее непохожести и бедности.

Ее мысли притормозили, когда замаячили Восточные врата ученического подворья. Они были построены в форме кольца минимум втрое выше человеческого роста, высеченные из камня и забранные железной решеткой, хотя Дала не понимала зачем. И они наверняка стоили бешеных денег.

Как всегда, на страже стояли двое мужчин, одетые в крашенные черным цветом куртки Гальдрийских воинов. Они получали жалованье имуществом и местной торговлей вместо серебра и, в отличие от слуг вождей, одевались и вооружались однообразно: короткие копья и мечи, которые держали в руках или ножнах одинаковым образом, а под шерстяными плащами были кожаный доспех или кольчуга; даже их коротко стриженные волосы, усы и бородки клинышком выглядели одинаково, будто все они родичи.

Этим вечером на страже был их суроволицый предводитель, капитан Вачир. Глянув на заходящее солнце будто в знак неодобрения, он постучал кулаком по решетке, и та, жутко проскрежетав по каменным плитам, открылась.

Приблизившись, Дала кивнула ему, и он изогнул уголок рта и вежливо опустил глаза.

– Зачем ты это делаешь? – прошептала Джучи, как только они вошли. – Если видели другие девочки…

«Если видели другие девочки, что с того?» – едва не сплюнула Дала, раздраженная тем, как плохо думают воспитанницы о своих защитниках. Они называли их «полумужики», «побитые псы» или еще хуже, и Дала прикусывала язык, чтобы не сказать: «Псы, охраняющие вас, пока вы спите».

Гальдрийские воины не имели вождей, которые одаривали бы их наградами или благосклонностью. Они не сражались в поединках, так как драться с ними считалось еретичеством, и потому не пользовались особой честью или шансами, а женщины, которые их Избирали, всегда были бедны.

Дала и Джучи вошли через Восточную арку, ведущую мимо стен общих спален, в кольцо. Строители расположили узкие проходы под углом, дабы охранники и публика не могли заглядывать внутрь – дабы, предполагала она, мужчины не соблазнялись таким количеством юной плоти.

Казалось, три месяца трудов цепями сковали лодыжки и плечи Далы, а теперь, с приближением сна, подступило изнеможение. Она молилась, чтобы ее спальные принадлежности не украли или не испортили, чтобы ее парадное платье оставалось надежно спрятанным под вещами Джучи, куда она его положила. Затем у нее перехватило дыхание, и она замерла как вкопанная.

В кольце обнаружился сущий кавардак. Грязное нижнее белье, измельченные и раскиданные овощи, немытые чашки и тарелки валялись на траве, и даже с яблонь свисала стираная одежда, словно кто-то забросил ее так высоко, как только мог дотянуться.

– Сестра.

Дала обернулась и увидела Табайю – «матриархичку», как ее прозвали в группе. Она встала с ближайшего плетеного кресла; несколько ее подручных, как всегда, были при ней, бездельничая, как будто давно поджидали. На их лицах расплылись ухмылки.

Дала встала на кирпичный внешний круг, окаймлявший траву, Джучи, вытаращив глаза – рядом с ней; усталость смыло холодным потом неминуемой каторги.

Табайя нахмурила подведенные брови и поджала крашеные губы.

– Да, возмутительно, не так ли? Мы с сестрами обнаружили этот кавардак сегодня днем. Но так как утром прибывает жрица, а ты столь превосходная… чистильщица… короче, мы все решили поручить именно тебе заставить все это сиять перед осмотром, ради блага группы. – Она подалась вперед и коснулась руки Далы, как бы в знак благодарности или сочувствия, затем потерла пальцы друг о друга, счищая с них грязь.

Табайя. Дала глядела с неприкрытой ненавистью. Даже имя девчонки звучало богато и вычурно – на Юге ни в одном имени не было больше двух слогов. Дала посмотрела мимо испорченной девицы и ее свиты, потрясенная тем, что они вообще такое натворили, но еще больше разозленная глупостью поступка. Если она откажется принять их игру, тогда ответственность понесет целая группа – невзирая на всю эту иерархию.

Она открыла рот, чтобы ответить, но заметила глаза в одном из окон. Затем оглядела кольцо и нашла еще: затаившиеся во тьме девчонки, по нескольку в каждой дыре, почти соприкасаясь волосами и лицами, прикрыли ладонями рты и хихикали.

Ей только и оставалось, что, как обычно, вытерпеть пытку.

– Если каждая выйдет и поработает, мы закончим быстро.

Презрительная усмешка Табайи опустилась от глаз и гладкого лба к подбородку с ямочкой.

– Уверена, так и есть. – Она развернулась и зашагала прочь, покачивая тонкими бедрами, приспешницы – за ней.

Дала стояла на месте и нюхала теплый воздух.

– Тебе нельзя, – прошептала Джучи, которая рассматривала свои ноги во время обмена репликами, – не когда они все смотрят. Нельзя.

– Если поможешь, мы справимся.

Дала надеялась, ее отчаяние было не заметно – жалкая надежда на то, что Джучи останется страдать вместе с ней, и в этом случае, возможно, пусть лишь сейчас, пусть на одну ночь, Дала не будет столь одинокой.

Джучи покачала головой. Ее глаза увлажнились, и, когда она закрыла их, по ее лицу потекли капли.

– Я не могу, Дала, пожалуйста, я не могу. Не когда все смотрят. – Она развернулась и, не оглядываясь, побежала, глухо стуча крепкой кожаной обувью по кирпичной дорожке, направляясь к самому нежеланному зданию и второй самой нежеланной кровати в спальне, потому что это было ее место.

– Стой! – Ее подруга остановилась, обернулась. Их глаза встретились, и губы Джучи дрогнули. – Оставь свое ведро. – Дала надеялась, ее стыд и злость не заметны. – Оно мне пригодится.

Деревянное ведро с грохотом упало на твердую землю и покатилось, а девчонки по всему кольцу хихикали, глядя на убегавшую Джучи.

Соловьи, еще не улетевшие от наступающей зимы, пели поблизости, уютно устроившись на ветках яблони, безразличные к разбросанной одежде, их красивые трели заглушали девчоночий шепот. Они всегда казались Дале такими счастливыми созданиями, довольными своей судьбой, что позволяла им петь по ночам, полным куда более мрачных тварей. Но сейчас их радость ощущалась как насмешка – будто весь мир следил за Далой из окон и с верхушек деревьев и смеялся, наслаждаясь глупой шуткой в ее адрес.

Она крепко зажмурила глаза, отгораживаясь от мира. Каждый миг жизни казался ей каким-то испытанием или карой, и хотелось лишь отдыха или передышки, дня или даже ночи в безопасности, чтобы собрать силы и встретить рассвет. Взамен – как часто бывало в темноте или во сне – она увидела темный силуэт волка в черноте своего разума. Увидела Мишу, лежащего бездыханным и сломленным на полу возле нее, и мертвого брата у себя на коленях, и в этот раз волк смеялся тоже. «Ты совсем как я, – сказал он, пылая пред ней золотым огнем глаз, – ты уродина, оставленная подыхать с голоду. Ты забыта, брошена, и другие лишат тебя достоинства и покроют его молитвой».

Она сдерживала слезы, застыв на месте, пока весь мир хохотал. «Узрите глупую фермерскую дочь с отхожим ведерком и шрамом!» – раздавался крик девиц в ее голове, хотя они по-прежнему только шептались за окнами и она не могла расслышать их слов.

Не в силах больше это выносить, она подняла метлу, оставленную лежать на кирпичах, и обхватила пальцами древко. Если таковы ученицы, с горечью подумала она, такими же будут и жрицы, и верховные жрицы, и все, кто имеют значение в Ордене.

В конце концов, будет неважно, как сильно она старалась или сколько невзгод перенесла – она всегда останется другой. Воспитатели приняли Далу из-за ее истории, но теперь она поняла: они наверняка знали, что ей никогда не пройти обучение – знали, что ей никогда по-настоящему не стать частью коллектива.

Другие третировали Джучи за ее страх и робость, но ее семья была на хорошем счету, и поэтому однажды ее примут в их кругу, хотя бы и на самом краешке. Но от Далы просто избавятся, выбросив как содержимое ведерок. Снова. Как собственный отец, который оставил ее связанной и дрожащей в поле на съедение воронам, Сестры выставят ее за дверь.

– Как мне служить тебе, Богиня, если не здесь?

Дала прошептала в потемневшее небо и увидела лишь звездных богов наподобие Тэгрина, ярко и пленительно сияющих, но безмолвных, обращенных к более великим делам, больше не заботящихся о человеке.

– Пожалуйста, дайте мне знак.

Шрам преградил путь упавшей слезе, и Дала возненавидела себя за слабость. Настоящую боль вызывали смерть и болезни, а не мелочные игры девчонок, и она знала, что ее самовлюбленное хныканье ничего не значит, а Миша – о, Миша отдал бы все что угодно, чтобы просто жить и терпеть мелкие неурядицы, если бы по-прежнему имел теплоту, жизнь и любовь.

Она вздохнула, надеясь очистить мысли и нести свое бремя с изяществом. Она позволила жару стыда и гнева улетучиться, пока не остались лишь текущий миг и спокойствие, план действий и дело, к которому она могла приступить прямо сейчас. Она наклонилась и смахнула метлой кусочки зеленой кожуры, прилипшие к дорожке. Вначале смету с кирпичей. Я это могу. Я это делала сотни раз.

Труд вытеснил беспокойство о том, кто может наблюдать или что они думают о ней. Дала вытерла пятна, использовав пригоршню травы, и вскоре ее первое ведро наполнилось доверху, и она со вздохом поняла, что ей придется пересечь весь двор, чтобы опорожнить его. А после ощутила тишину.

Отчего-то ей показалось это важным. Она уставилась широко распахнутыми, влажными глазами на огромное дерево, стоящее в центре кольца, и поняла, что соловьи умолкли. И замерли – только панически вертели головками, вглядываясь в ночь. А затем все вместе замахали крыльями; ветки закачались, спелые яблоки, висящие слишком высоко, чтобы девочки могли их сорвать, – упали и расплющились в траве, и Дала лихорадочно озиралась, отчаянно стремясь увидеть, что вызвало этот переполох.

Она дважды оглядела контур ветвей, пока не увидела темные перья и округлую голову, которая мерцала в бледном свете, поворачиваясь туда-сюда, туда-сюда. Увидела мертвого соловья в бритвенно-острых когтях, свисающего с ветки; крючковатый клюв, разрывающий теплую плоть. Огромные, яркие глаза, полуприкрытые от довольства. Это филин, поняла она, ночной убийца.

Ее горло сжалось, и она задрожала, с трудом подавив крик, что рвался из ее нутра. Без сомнений, все девчонки остались, все так же глазея на нее и перешептываясь – но они не замечали птиц, ведь настолько привыкли к их песням или молчанию. Казалось, тепло разлилось по ее телу, окутав ее, и она содрогнулась от прерывистого всхлипа; ей стало плевать, что за ней наблюдают и что думают другие. Спасибо, о Матерь, спасибо за то, что пощадила меня, и что была со мной, и что услышала мою молитву.

Она задалась вопросом, сколько подобных знаков пропустила в своей жизни. Сколько я видела и не сумела распознать? Сколько раз единый истинный Бог пытался указать ей путь? Пытался научить ее?

Филин тоже принадлежит мне, сказала Нанот этим простым жестом. Не всеми убийцами повелевает горный бог. Не всякая смерть и жестокость неправы.

Дала увидела глаза волка в ночи, убившего мальчиков, но оставившего невредимой ее. Поскольку я не атаковала него, подумала она, это не было бы справедливостью.

Она закрыла глаза и подумала: если б я только могла его спасти, если б я только могла протянуть руки и взять этого филина и приучить его к моему кулаку. Должен же быть способ.

Она боролась с соблазном попробовать прямо сейчас, зная, что стоит ей приблизиться, и филин тут же улетит. Но что был бы за мир, будь это не так. Что за мир, если бы она могла смыть кровь с его когтей и перьев и подчинить его своей воле для более грандиозной цели. А что потом? Как бы я распорядилась такой властью?

Сила заструилась по ее мышцам, а разум устремился вверх, за пределы подворья, в ночь и в будущее. Она увидела, как мужчины, работавшие или шутившие с ее отцом, плевались за спинами жриц. Увидела безродных мужчин в канавах; мужчин, охраняющих стены; мужчин, преступивших законы Ордена, чтобы спасти свои семьи.

И тогда она постигла красоту и величие филина, а не только лишь жестокость. Она стояла неподвижно и восхищалась изгибами и острыми углами его тела, ужасающей симметрией свирепости и быстроты.

– Я заставлю умолкнуть соловьев, – сказала она небу и улыбнулась, сжимая метлу, обращая взор к древним звездам-богам. – Я заставлю вас всех мной гордиться.

– Она говорит сама с собой!

Одна из ближайших зевак захихикала и разнесла эту весть, и все девчонки защебетали в унисон. Да наплевать, пускай смеются.

– Я не сдамся, – пообещала она небесам – всему множеству райских миров, где никогда не наступала зима и никогда не голодали дети. – Я не забуду, зачем вы меня сберегли.

Некоторые из слушательниц громко смеялись и дразнили ее, но это были всего лишь слова, а слова неспособны почти ни на что.

Вопрос только в том, как, когда и насколько глубок должен быть порез, прежде чем ране удастся зажить, подумала она, представляя кровь и плоть, когда вырывала Носсову язву из своей щеки – и мучительную, нескончаемую боль, что затем последовала. Видимо, любое выздоровление должно начаться со страданий, решила она, страданий настолько жестоких и грубых, что их никогда не забудешь.

Она улыбалась окружающим ее растленным воспитанницам, подбирая разбросанные ими гнилые капустные листья. Ты ведь сама сказала, Табайя, что я превосходная чистильщица.

Улыбка исчезла, когда она подумала о Мише, его братьях и многих таких же мальчиках, которые умерли и никогда не увидят рая. Потому что эти женщины их подвели.

Она подумала о мальчиках, особенно на Юге, без опеки, без любви и защиты истинных жриц, – о совершенно забытых и брошенных на произвол судьбы. Она стиснула зубы от этой дремучести – этого зла. И однажды, пообещала Дала, словно волчица Нанот в ночи, она тоже воздаст им по справедливости.

Часть вторая

Изгои

15

Соберитесь и ждите снаружи.

Жрица-визитерша с пристальным взором прошествовала по спальне вдоль рядов кроватей, встряхивая длинными ухоженными волосами, как будто непригодность девушек причиняла ей боль. Она накинула свою белую шаль – несомненно, насмехаясь над ними – и вышла из комнаты, стуча ботинками на квадратных каблуках.

Воспитанницы последовали за нею, опустив головы, а замыкала процессию Дала. Она закончила чистить круг и легла, когда взошло солнце, мгновения спустя закрыв глаза и уснув, затем проснулась от голоса рассерженной сестры.

Она не переоделась в парадное платье, не причесалась, не умылась и не заправила постель. Но вскочила и замерла в нерешительности, опустив голову и сложив руки на коленях, в шеренге со всеми остальными. А высокая, красивая жрица Амира молча прошла мимо нее.

– Вы безалаберны, неряшливы и лишены должного руководства. Вы не умеете заботиться о себе, а хотите нести ответственность за других?

Обитательницы подворья – сотня девушек, плюс-минус – выстроились в круг, пристыженно глядя на траву.

Жрица без слов шествовала между ними. Спустя долгую минуту она остановилась и издала вздох, наверняка увидев все, что ей хотелось.

– Как Гальдра победила Имлера?

Девицы молчали.

– Нам не нужны трусихи. Отвечайте мне, кто-нибудь.

Голос Табайи звучал ровно, уверенно, и Дала постаралась не возненавидеть ее:

– В битве, госпожа.

– Гальдра была воином?

– Нет, госпожа.

– Тогда как ей удалось победить величайшего генерала и величайшую армию в мире, ученица?

Голос Табайи стал лишь увереннее:

– С ней была Богиня, госпожа.

Жрица усмехнулась:

– И сколько солдат было у Богини в подчинении, девочка?

Дала, моргая, следила краем глаза. У многих девушек в недоумении отвисла челюсть, когда Табайя слегка порозовела и промолчала.

Амира прошлась по кирпичной дорожке.

– Гальдра победила Имлера с помощью идеи, птенчики. Эта идея заставила собственных бойцов Имлера ополчиться против него. Она сплотила племена, пастухов, торговцев и фермеров – люди пепла обратились против него. Запомните этот урок. Те, кто правит посредством меча, от него и умирают – столь же верно, как восход солнца.

На мгновение Дала задумалась: А как умирают те, кто правят посредством идей?

Жрица подняла морщинистое, но сияющее лицо к солнцу, белая шаль Ордена почти светилась в рассветных лучах.

– У нас нет армии. Только гвардейцы для соблюдения закона. Мы правим этим миром посредством женской власти – Гальдрийской власти – мы правим им посредством слов, знаний, влияния.

Наставница улыбнулась и снова обратилась к ним:

– Ни один вождь не способен восстать против нас, ибо его уничтожат собственные товарищи. Ни одна Северная армия не может противостоять нам, ибо, подобно Имлеру, как минимум половина предаст. А оставшиеся степные пастухи не могут причинить нам вреда, ибо мы едины. – Она пожала плечами. – Верно – совершенство недостижимо, и мужчины всегда будут нарушать закон, но этот мир не видел войны – настоящей, кровопролитной, сотрясающей землю войны – уже тысячу лет. Благодаря нам, мои будущие сестры, благодаря законам и влиянию.

Дала ощутила прилив гордости. Мои будущие сестры. Она ощетинилась при словах «совершенство недостижимо», но такое отношение можно будет изменить. Вероятно, разложение в Ордене укоренилось не так глубоко, как я боялась.

При верном руководстве Орден, быть может, сумеет вознестись выше – достичь большего и снова обрести путь праведности. Обладая временем и знаниями, Дала может продвинуться в его рядах и помочь создать новое будущее, в котором девушки вроде Табайи не имеют никакой власти. Все возможно в этом мире. Гальдра им это доказала. Требуется лишь достаточно времени – и воли.

– Но оказывать влияние, мои цветочки, трудно. Это неопределенно и сложно. В конечном счете, однако, для этого нужно лишь согласие людей. «Зачем» и «как» не столь существенны. Вы должны доказать, что понимаете это, прежде чем вам здесь будут рады. – Жрица поочередно осматривала девушек; ее черты как-то исказились, так что гладкая кожа и симпатичное лицо казались жестче, грубее. – Через месяц я вернусь. В этот день вы все, без распрей, сообщите мне о вашей коллективной иерархии. Вы расположите себя от наибольших к наименьшим, от предводителей к слугам. – Она помолчала. – Нижние двадцать пять провалят инициацию.

Несколько девушек ахнули.

– Им будет разрешено без стыда попытаться в следующем году еще раз, – успокоила Амира, – но на этот год они закончат. Пять лучших девушек выберут любых сестер со всего мира в качестве своих наставниц на два года, и выберут по порядку. Но теперь слушайте меня, гусята, и слушайте внимательно: если хоть одна девушка останется вне этой иерархии, если хоть одна будет жаловаться или не соглашаться со своим местом и выскажется открыто или мне лично, тогда провалите вы все. Уйдете отсюда ни с чем – и не вернетесь.

Жрица обшарила их глазами, тщетно ожидая возражений.

– На этом всё. Если у вас есть вопросы, обратитесь к своим воспитателям. Хвала ее имени.

– Хвала ее имени, – заученно пробубнили некоторые, хотя большинство учениц застыли в молчании.

В том числе Дала. Ее колени дрожали. Нижние двадцать пять? У нее нет шансов. Она уже на дне, на самом дне – это решилось в первый же день. Для остальных провал будет означать возвращение домой к своим семьям, чтобы с нетерпением ждать новой попытки – целый год в реальном мире, чтобы наверняка заключить тайные сделки и повысить свои шансы. А тем временем они будут спать в теплых домах, возле уютных очагов, с полными желудками. Но Дале не дана такая роскошь. Ей придется найти сожителя или умереть с голодухи. У нее нет ни богатства, ни ремесла, ни семьи, а если она будет искать способ просто выжить, ей никогда не светит стать жрицей.

Она чувствовала себя скованной, уничтоженной, зная, что за этим последуют скорбь и осознание. Она покосилась на Табайю – та стояла с поджатыми губами и непроницаемым взглядом, и отсутствие в нем радости казалось странным. Она должна быть в восторге, подумала Дала, уж ей-то обеспечено местечко.

Вопль разума обрушил стену апатии, и волоски на руках Далы встали дыбом. Я могу все испортить для нее, для всех. Всё, что мне нужно, это не согласиться. Я не сумею попытаться еще раз, потому что бедна. Мне нечего терять. Нечего брать. Это дает мне власть.

Ее мысли кружились, пока обувь жрицы стучала по Южной кирпичной дорожке и скрипели железные ворота. Она не пропесочила Далу, ведь так? Не отругала ее за нечесаные волосы, неубранную постель или грязное платье, и она высмеяла «матриархичку», а не превознесла. Не могут они все быть соловьями, Богиня. У тебя в подчинении наверняка есть добрые и достойные слуги, и, возможно, Амира – одна из них.

Как только жрица ушла, девушки повернулись друг к другу и отчаянно зашептались. Воспитатели, согнав их с лужайки, назвали их поведение безобразным – и ох как они опозорились перед жрицей!

Девчонки искренне удивлены. Но как такое может быть?

Все они имели сестер, тетей или кузин в Ордене, так что наверняка должны были знать всё об испытании? Наверняка бы подготовились и немедленно подружились с Далой, чтобы устранить угрозу? Но вдруг это испытание новое. Вдруг они разные для каждой партии девчонок. Вдруг сама Гальдра на моей стороне.

Сейчас это было безразлично. Знали они или нет, изменилась проверка или нет, у Далы имелось оружие. Пожалуй, для самых выдающихся девушек она была сейчас единственной опасностью. У нее одной не было семьи, перед которой нужно отвечать, и сплетен, которые могли погубить ее позже, когда высшее общество узнает, кто стал предателем, испортившим целый урожай их дочек. В этом месте нет ничего, чтобы ею управлять. Она могла бы расправиться с этими девчонками одним лишь словом, без последствий, и вскоре это поймут они все, как поняла их «матриархичка».

Табайя не теряла времени. Она спокойно прошлась по чистой траве, с которой Дала всю ночь убирала гнилые кусочки еды, остановившись в паре футов рядом. И наклонила свою идеальной формы голову, пряча любые признаки беспокойства под вымученной маской непроницаемости.

– Думаю, не мешало бы поговорить.

Дала изо всех своих сил хранила спокойствие, хотя по ее телу пробежала дрожь азарта. Она улыбнулась и безропотно кивнула в знак уважения к равной – сама модель учтивости. Она выждала, пока все остальные девушки поблизости заметят, что они стоят вместе, а затем смерила свою противницу взглядом:

– Уверена, так и есть.

Она резко развернулась, уходя по чистейшей кирпичной дорожке, рухнула на свою скомканную постель и провалилась в блаженный сон без сновидений.

* * *

Ой, да успокойся, она не может ничего сделать.

– Она может что-то сделать мне!

Руки Джучи дрожали слишком сильно для письма, поэтому она отложила гусиное перо и глиняную чашку с маслянистыми чернилами и уставилась на стену библиотеки конклава.

Дала не знала толком, что сказать, ибо полагала, это правда. Табайя могла еще больше испоганить жизнь Джучи – как во время, так и после ученичества. Могла гнобить ее и дальше – портить ей еду, постель и выставлять ее тупицей перед воспитателями. И вероятно, могла даже навредить семье Джучи – она была купеческой, достаточно богатой по меркам Далы, но ничем в сравнении с родней Табайи. И если Дала правда сумеет расправиться с девушками – что ж, ее подруга будет в их числе.

Ей захотелось сказать: «Ты бросила меня, когда была нужна мне больше всего» и «мы все равно не так уж близки».

Прошло всего два дня с того момента, как жрица объявила свое испытание, и большинство учениц все еще ожидали реакции лидеров. Дала и Джучи сидели одни в комнате, заполненной книгами, сгорбившись за низким деревянным столом и нагруженные вдвое больше, чем следовало. Откажись они от этой несправедливости, завтра или послезавтра вернутся к себе в комнаты и обнаружат, что их простыни исчезли или вымазаны грязью или чем похуже – или увидят, что их усилия по уборке да стирке загублены.

Сотни копий учения Гальдры лежали стопками повсюду вокруг них – собрания святых слов самой пророчицы, а также меньшие эдикты и толкования Законовещателей на протяжении веков. Дала не могла и вообразить ценность этого места. В большинстве городов имелось лишь по экземпляру.

Она неловко держала перо и выводила символы, которые не могла прочесть, вдоль отмеченных пунктиром линий на связках пергамента, задаваясь вопросом, что из скопированного ею – слова Богини, а что – бессмыслица смертных.

– Вообще-то я не собираюсь все портить, – сказала она со вздохом. – Я просто использую угрозу, чтобы заставить девчонок сделать меня жрицей.

Джучи помотала головой:

– Они никогда не поставят южанку вроде тебя над одной из них. Никогда. Они найдут способ.

Пальцы Далы крепче сжали ненавистное перо. Переписывать молитвенники было тягомотно и утомительно, а у нее скопилась сотня дел.

– У них нет чертова выбора. Мне нечего брать, нечего терять. Они могут испоганить мою жизнь, как им вздумается, но я просто стерплю это. Разве ты не понимаешь?

Обычно такой интонации хватило бы, чтобы заставить Джучи умолкнуть, но та была странно непреклонна:

– Они предложат серебро, и ты должна взять его. Это больше, чем ты когда-либо увидишь иначе. А если откажешься, то…

Дала едва не встряхнула «подругу» за худые плечи и не заорала: «То что?», но вздохнула и велела себе успокоиться, гадая, не говорила ли уже с ней Табайя – попросив ее убедить Далу быть паинькой ради общего блага… Побуждение прошло. Ее наверняка попросили, и, конечно, Джучи согласилась. Не имеет значения. Дала встала и сжала ее тощие предплечья своими мозолистыми, испачканными в чернилах руками. – Меня прислала сюда Богиня, я же говорила тебе.

Рассказывать кому-либо о «знаках» и «видениях» считалось в лучшем случае глупостью, а в худшем – еретичеством, но они допоздна мыли вдвоем полы ночью, когда еще сильнее ощущаешь себя совсем одинокой в этом мире, и к тому же это было правдой, и Дала чувствовала, что обязана кому-нибудь поведать. Кроме того, слабачек вроде Джучи тянуло к силе.

Купеческая дочь потупила глаза и кивнула, не осмеливаясь возразить. Она не была особенно набожной и, поверила она словам Далы или нет, восприняла их достаточно охотно.

– Нанот привела меня сюда не за серебром, – сказала Дала, демонстрируя уверенность. – Помоги мне, и я защищу и возвышу тебя. Помоги мне, и через месяц мы обе станем жрицами.

Джучи моргнула своими большими карими очами, и Дала подумала: «Если бы она действительно улыбалась и смотрела людям в глаза, быть бы ей красавицей». Но, как обычно, девушка уставилась на щеку или, может, нос Далы и покачала головой; страх исходил от нее, будто гнилая вонь.

– Но как…

– Ты ведь этого хочешь? Ты вообще хочешь быть жрицей, а, Джучи?

Глаза купеческой дочки наполнились слезами, и она попыталась вырваться, но Дала крепко держала ее.

– Я не сильна ни в чем, – промямлила Джучи. – Я не умею торговаться. Не дружу с цифрами, как мои сестры. – Она прикусила губу. – А мужчины… мужчины пугают меня, особенно мой отец. Я не хочу брать себе пару. Я не могу.

Дала сделала все возможное, дабы проглотить презрение. Сперва ее единственной мыслью было: «Как ты можешь стать жрицей и направлять вождей и воинов, если боишься мужчин?» Но где-то в глубине души она питала настоящее сочувствие – к Джучи и всем другим слабым или сломленным существам. Не встретив сопротивления, она притянула к себе младшую девушку и успокоила ее, прикрыв ладонью заплаканные глаза, как часто делала со своими приемными братьями, когда те плакали из-за пустых желудков.

– Тебе не придется. Все станет легче. Мы будем сестрами.

Джучи плакала, и Дала обнимала ее. Когда они встали, Джучи вытерла лицо, и Дала приподняла ее подбородок.

– Тебе нужно сделать лишь одно, а я сделаю остальное. Тебя назначат жрицей, и все станет проще. Ты постараешься для меня?

Подруга кивнула, округлив глаза – выглядя жалко, но убедительно хрупко.

– Нам нужно серебро, Джучи. Мне нужно, чтобы ты попросила своих сестер или свою мать. Расскажи им об испытании, если хочешь – скажи, что деньги пойдут на взятки или влияние, во что охотнее поверят, и что за эту малую цену их дочь попадет в Орден. Скажи им: чем больше, тем лучше. – Дала ждала и надеялась, не видя никакой пользы в девчонке, если та не сумеет сделать хотя бы это.

– Серебро? Но… – Она взглянула на Далу и почти съежилась. – Могу попробовать, – она сглотнула, – думаю, сезон подходящий, а если моя мать преуспела… – Она отвела взгляд, словно задумавшись, и Дала ощутила проблеск надежды. – Я могу это сделать, – сказала она с ноткой чего-то похожего на огонь в голосе. – Но… ты не можешь подкупить девчонок. Они все богаты, им будет начхать.

Дала улыбнулась, но мысленно уже переключилась на другие, более сложные задачи. Ей придется «обойти» правила и совершить вылазку в город – ей понадобится кузнец и портной (а для надежности лучше два) и место, достаточно просторное и уединенное, чтобы провести встречу. Ее мысли, как часто бывало теперь, обратились к несчастным дикарям из ее родного города, к степным пастухам и к мужчинам Орхуса, стоящим по пояс в отбросах в лунном свете.

– Это не для девчонок, – рассеянно произнесла она, затем отпустила Джучи восвояси и вернулась к переписыванию слов, которые не умела прочесть. – Поспеши, – добавила она, когда товарка попыталась взять себя в руки и заняться тем же самым. – У нас есть дела, и мы начнем сегодня вечером.

* * *

В тот день перед заходом солнца Дала приблизилась к Вачиру, гальдрийскому капитану охраны подворья.

– У тебя есть матрона, капитан?

Она ждала его за воротами, зная, когда закончится его дежурство, и он покраснел от изумления.

– Да, госпожа. Пятнадцать лет как. Выжили две пары близнецов. – Он провел рукой по усам и бородке, отвернув одну ногу, словно намеревался сбежать. Но учтивость держала его на месте.

Дала спросила имена и возраст его детей и улыбалась каждой детали, искренне радуясь его счастливой жизни.

– Что бы ты сделал, если бы кто-то пригрозил лишить тебя семьи, капитан?

Его глаза метнулись к переулкам, будто он ожидал, что этот злодей выскочит из темноты прямо сейчас.

– Я бы убил его, госпожа.

Она подавила улыбку.

– А будь это женщина? Жрица? Что бы ты сделал тогда?

Он напрягся, и Дала поняла, что должна быть осторожна.

– Что ж, это и случается, капитан, со многими другими. Мне нужна твоя помощь.

Выражение его лица не смягчилось, и Дала понятия не имела, что ему известно о Гальдрийской политике и поступках, но ее догадка не играла роли. В его сильном теле и уверенных глазах она видела хорошего мужчину из бедной семьи, который вступил в Орден, чтобы заполучить пару. Она видела мужчину, который находил подчинение и, возможно, бесчестье более приемлемым, нежели убийство других мужчин в поединках ради «славы» и репутации.

– Что я могу сделать для вас, госпожа? – Она внимательно наблюдала за ним, надеясь, что была права и он не трус.

– Я хочу поговорить с главарями мужчин без вождей, без пар. «Ночных людей». Мне нужна встреча.

Брови капитана приподнялись, затем нахмурились. Он сразу сказал, что ничем помочь не может. И даже если бы мог, это будет неприлично, ведь его дочери примерно одного возраста с Далой – что таким мужчинам нельзя доверять, и с какой стати ей вообще столь плохая компания?

– Твои сыновья, капитан… Пойдут ли они однажды по стопам отца и станут бойцами Ордена Гальдры?

Он кивнул, хотя и медленно, и с осторожностью отвел голову назад.

– А если бы они не могли – если бы сбились с пути, оказались ранены, больны или слишком слабы и стали доходягами без семьи и надежды, – ты любил бы их меньше? Ты бросил бы их?

У него дернулся глаз, и Дала задалась вопросом, сколько из его родичей подходит под ее описание.

– Я знавала мальчиков, которые сбились с пути, – сказала она, смаргивая настоящие слезы и вспоминая о лежащем на полу Мише с вывернутой лиловой шеей. – И если я не попытаюсь принести милость богини таким пропащим душам, кто сделает это, капитан? Богатенькие дочки торговых королев? Эти Северные принцессы, не работавшие ни дня в своей жизни? Девочки, которые даже никогда не покидали улиц Орхуса?

Вачир отважился взглянуть ей в глаза, озираясь по сторонам, словно боялся, что за ним наблюдают. Затем он махнул со вздохом рукой и повел ее к своему дому.

Жилище располагалось южнее, за торговым кругом в центре Орхуса, в это время уже затихающим. Женщины и мужчины накрывали повозки или уводили их на ночь вслед за мулами, некоторые бросили в канавы овощи, по их мнению уже негодные для продажи. На Юге, подумала Дала, люди дрались бы за эту гниль.

Они с Вачиром прошли мимо того, что Дала приняла за ремесленные круги – мужчины и женщины месили глину такую темную, что она казалась почти черной, и обжигали ее в кирпичных печах с пламенем в оранжевых квадратных отверстиях – как будто спустились прямиком в яму Носса. Другие умельцы наматывали шерсть на веретена или пряли ее на ткацких станках, прислоненных к стенам домов, а кожаные навесы служили укрытиями от дождя. Жар и смрад, сопровождавшие эти труды, заставили Далу сощурить глаза и держаться ближе к капитану.

Тот провел ее через этот хаос к ларям, днища которых сочились солью или, возможно, песком. Вперемешку с ними располагались круглые скопления домов, построенных так тесно, что имели общие стены. Крыши сплошь были просто из соломы, как на Юге, с одиночными V-образными отверстиями для очага, вырезанными в центре, и сложенными возле лестниц деревянными досками для прикрытия. Дома эти выглядели дешево, но были столь же удобными или даже лучше, чем всё, где выпало жить Дале до подворья.

Вачир остановился здесь и снова оглянулся на уже почти опустевшие улицы.

Глубоко вздохнув, он рассказал о ночных сборищах сыновей-одиночек – людей, которые забивали скот, хоронили трупы или вывозили городские отходы в обмен на достаточное количество пива и вина, чтобы не думать о своем будущем. Он рассказал о «неизбранных» – либо лишенных вождя, либо бедняках, не имеющих ни почета, ни надежды на пару. Он поведал о беззубом несогласии, понятном всем, о безоружных бездельниках-бродягах, ненавидящих весь мир, но недостаточно для того, чтобы с ним бороться. По тому, как он говорил все это, было ясно: он считает таких мужчин глупыми, но опасными – и жалеет их.

– У них есть предводители? Ты знаешь, кто они?

Вачир кивнул и нерешительно перевел взгляд в направлении шума позади них. Она оглянулась и увидела группу тощих бородатых мужчин с молотками и пилами в руках. Завидев Далу, они перестали болтать и смеяться; их лица превратились в невыразительные маски. Войдя в круг, они поклонились и пробормотали: «Жрица», и Дала с капитаном кивнули в ответ. Когда они миновали ворота и разошлись по домам, капитан разжал челюсть.

– Прошу прощения, госпожа. Но что, по-вашему, вы способны для них сделать?

Дала резко повернулась к нему:

– Больше, чем ничего, капитан. Мне что, сдаться, потому что это трудно?

Он снова посмотрел ей в глаза и обратно на свой дом.

– Есть разные группы.

– Я начну там, где ты сочтешь лучшим.

Он погладил свою бородку, и вокруг его глаз собрались морщинки.

– Есть один золотарь по имени Бирмун. – Он убрал языком грязные волосы с губы. – К его словам прислушаются.

Дала поблагодарила его, и он согласился вновь поговорить с ней завтра или, может, послезавтра. Затем повернулся спиной, чтобы уйти, и замер, видимо только что осознав свою грубость. Развернувшись, он поклонился и сказал: «Хорошего вечера, Жрица», как будто мыслями был далеко.

Он был вдвое старше ее, но Дала смотрела на его сильные плечи, когда он уходил. Он назвал меня Жрицей, подумала она, не ученицей.

Она легкой походкой вернулась на подворье, не замечая заката и шумных городских улиц, и та же надежда, которую она внушила капитану, прорастала внутри нее, как сорняк.

Ночь прошла почти без сна. Дала вскочила с жесткой, плоской полки, которую здесь называли кроватью, и впервые переписывала книги с улыбкой, даже не вспылив, когда перед завтраком половину ее овсянки вывалили на круглую лужайку. Она выполняла рутинную работу и ждала весь день, неприкрыто шпионя за сменами караула и внимательно пытаясь сопоставить лицо каждого стражника с именем, вознамерившись узнать те, что ей неизвестны. Она следила за каждой пересменкой, глядя вслед каждому воину, покидавшему свой пост, – но капитан Вачир не вернулся.

Еще одну ночь Дала скоротала, ворочаясь с боку на бок, а утром выскользнула до солнца, чтобы увидеть лица ночных сторожей. Но так и не увидела Вачира.

Когда утренняя смена вновь пришла без своего капитана, Дала больше не могла терпеть и подошла к охране.

– Он болен, – сказал невыразительно и глухо старый ветеран со стены, а остальные проигнорировали Далу.

Тогда она спросила у воспитательницы, и сморщенная женщина подняла глаза от своих книг и списков, чтобы сказать: «Стражники разберутся сами» – таким тоном, будто ее лимон заставили жевать, затем жестом указала девушке на дверь.

Еще один день миновал в трудах, и у Далы сводило живот; затем настала и прошла ночь, и Дала вышла рано на третий день, чувствуя усталость и безнадежность. С рассветом она увидела, как Вачир, хромая, вошел через ворота. Его люди подставили ему стул.

Опухшее лицо капитана было в синяках, левый глаз едва виден, щеки раздулись, как у новорожденного. Какое-то время Дала пряталась, пока тот не остался один, а когда наконец набралась смелости заговорить с ним, Вачир отвернулся.

– Они не встретятся с тобой, – сказал он грубым голосом, и ей хотелось задать сотню вопросов и извиниться или сделать хотя бы что-то. Но что именно она могла сделать?

Мужчины есть мужчины, решила она и отбросила чувство вины, напомнив себе о важности своего дела.

Но все-таки ей нужно встретиться с этим Бирмуном или, возможно, с другими, а она понятия не имела, как это сделать. Она прошлась по желтой траве подворья до того, как проснулись остальные, надеясь, что одиночество поможет.

Должен быть иной способ. Я зашла так далеко не затем, чтобы сдаться.

Она занялась рутинными делами, так как не имела выбора: формально их распределяли воспитатели, но реально – ключевые девчонки, и Дале всегда выпадала уборка. Она отдраила спальню колодезной водой с мылом, подмела дорожки и прошерстила траву в поисках оброненных объедков или птичьего помета. А когда почти закончила, выскользнула из подворья, прежде чем кто-то ее остановил, и прошлась по улицам Орхуса, зная, что сможет доделать позже, до захода солнца.

Она надела тулуп из грубой шерсти и засунула под него свою шаль, желая избежать внимания, пристальных взглядов или узнавания. Этот город всегда казался удушающим и тесным – все эти люди стряпали, кричали, плевались и смешивали свои суетливые жизни с жизнью Далы, нравилось ей это или нет. Он заполнял ее ноздри и уши ежемгновенно и заставлял тосковать по сельской тиши. Но у каждого места есть конец, подумала она, и я могу шагать весь день, пока не найду его.

Когда она впервые пришла сюда с Юга, ей явились холмы и утесы из красного сухого камня, где обитали только стервятники, орлы и кролики. С тех пор самое дальнее, где она побывала, – Север, в направлении Зала Суда и моря, но никогда у самого края, и везде были орды людей. В этот раз она повернула к Востоку.

Она шла от богатых строений к бедным, вдоль изогнутых наслоений каменных и дубовых домов к другим, из грязи и соломы. Она миновала поле гейзеров, извергающих соленую воду в клубах пара, и смотрела, как дети играют на скользких камнях, а пожилые женщины окунают ступни в зловонные солоноватые озерца. Ноги Далы устали, шерстяная одежда раздражала кожу и липла к ней от пота и росы, а меж тем следы присутствия людей расползались все дальше и дальше.

Брусчатка между тем сменилась дорожным покрытием из битых камней на вырубленных грунтовых тропинках, и с каждым шагом воздух, казалось, все больше наполнялся дымом. Дала подумала, что, возможно, горит соседний лес, и удивилась, почему никого это как будто не волнует. Продолжив путь, она вскоре услышала стук молотков и окрики мужчин. Она подошла к кромке того, что выглядело как долина, но скорее было просто громадной ямой, вырытой в земле, – и поняла, что нашла копи Аскома.

Мужчины копошились возле рыжих пещер, как муравьи, размахивая кирками или орудуя лопатами. Одни из них рубили или отвозили дрова, сложенные ряд за рядом длиной с городской круг и высотою с дом. Другие поднимались и спускались по насыпям, правя лошадьми или волоча тележки с породой и рудой, которые опустошали в кучи. А там кузнецы выстраивали сваленную добычу в круглые блоки и поочередно били молотами по раскаленным докрасна глыбам руды – финальное звено в цепи.

Красно-черный фон был окутан сгустками дыма, что вырывался из глиняных горнов, похожих на высокие конусовидные очаги. Здешние мужчины были такими же тонкотелыми и прочными, как тот камень, который они дробили; вены и сухожилия выступали на их покрытой копотью коже.

Дала ничего не знала об извлечении металла из земли. Да и кто из женщин это знает? Она благоговейно взирала на упорядоченный хаос, на всю сложность этого места, которое снабжало почти весь мир солью, железом и бог знает чем еще – и не видела ни одной другой женщины в поле зрения.

От своих соучениц она знала о здешних злоупотреблениях – имена вождей, которые запасали руду и орудия, и сестер, позволяющих это. Она знала, что представители Южных племен и даже чабаны из степей приходили сюда работать и часто умирали в самых темных глубинах этих пещер. Но как создать единственный плуг или единственный меч? Она понятия не имела.

Как и никто из нас, подумала она и ощутила тревогу, которую не сумела прогнать. Возможно, величайший грех Ордена Гальдры – неимение собственных источников богатства или власти, кроме учений пророчицы, что в своей глупости он зовет силой. У нас нет ни армии, ни шахтеров, ни фермеров, ни ремесленников, ни моряков. Орден поддерживал или уничтожал вождей и помогал Избирать сожителей; он помогал народу пепла обрести рай. Но все могущество и вся власть Ордена проистекали от мира, согласия и послушания других – за исключением горстки стражей типа Вачира, которых действительно обеспечивали жрицы. Но что мы станем делать, если толпы бедняков Севера взбунтуются, подумала Дала. Или хуже, если «дикари» с далекого Юга или из степей нападут в полном составе? Объединятся ли вожди, чтобы нас защитить? Поймут ли вообще, как это сделать?

Она так не думала. Потребуется новая Гальдра, чтобы их объединить, или какое-то зло, которое угрожало бы сразу всем богатствам вождей.

Зло, подобное Имлеру, осознала она, и стук ее сердца раздался в ушах, нарастая подобно волне, пока едва не заглушил удары ковалей. Только когда вожди узрят опустошение на своих границах, они забросят мелкие обиды и найдут «других» врагов, против которых и обратятся все вместе.

И тогда им понадобится лидер или дело, которых они не боятся. Некая сила, которая объединит их, а позже, когда все закончится, не заменит собою то, с чем они только что сражались.

Женщина, подумала она, женщина, которая не сможет украсть их славу или позднее забрать их воинов или товарищей себе.

На краю рудника, глядя вниз на мир, который едва понимала, она увидела его простоту и прелесть. Мужчины так просты, чуть не рассмеялась она, испытывая то же стремление дотронуться до рабочих внизу, полюбить их и приучить к своему кулаку, подобно тем филину и волку.

Вместо этого она развернулась и побежала обратно к подворью, чувствуя, будто само время мчится перед ней. Мне вообще не следовало использовать капитана, отругала себя она, я должна перестать полагаться на других и научиться делать все сама.

На сей раз она с легкостью проигнорировала сутолоку Орхуса, прибыв на подворье так, будто летела, не обращая внимания на взгляды охранников и девушек в кругу и забыв достать на входе свою шаль. Зажмурившись при мысли о собственной смелости, она извлекла из-под своей кровати увесистый мешок с «припасами», которые приготовила для «ночных людей». Потом вздохнула и встала, закидывая мешок за спину и надеясь, что ее не будут допрашивать, не уверенная, что сказать в подобном случае.

Кожаные лямки давили ей на плечи, но это было мелочью. Дала взяла бурдюк с водой и котомку с подгоревшим хлебом, купленным на рынке за деньги Джучи, затем вышла через ближайшие ворота как ни в чем не бывало, и никто не проронил ни слова.

Вдоль реки стояли старые дозорные башни – ветхие сооружения более ранней эпохи, когда в Орхусе не царил мир. Та, что была нужна Дале, возвышалась над парой центральных городков, и с ее вершины Дала могла скрытно наблюдать за передвижениями вдоль воды и внутренних рвов.

Она вошла под низкую арку башни – сооруженную старанием защитников так, чтобы пришелец наклонился и, видимо, лишился головы. Она взобралась по вырезанным спиралью, обтесанным дождями ступеням наверх башни, стараясь не запнуться о булыжники или о подол своего платья, и, тяжело дыша, опустилась на холодный каменный пол у окна. Она ждала у прогнивших перил и давно не зажженного сигнала тревоги, пила воду и жевала хлеб, выталкивая нетерпение из своего тела, будто выжимая мокрую тряпку. Опустилась ночь, а Дала не смыкала глаз.

Город жил своей жизнью; торговцы закрывали свои лавки, улицы пустели. Зловещий покой воцарился в сумерках – промежутке времени, когда окончилась дневная суета, но создания тьмы еще спали. А затем пришли «ночные люди».

Как всегда, худые и выпачканные в навозе. Притащив связки хороших железных орудий на сильных плечах, они на протяжении часов гнули спины, копая и ворочая отходы при свете факелов, и наполняли тележки дерьмом со скоростью, способной посрамить работу Далы на подворье.

Она размяла ноющие руки и шею и посмотрела на свои колени, покрытые струпьями от мытья полов. Она испытывала нечто вроде гордости, зарабатывая будущие шрамы, но теперь, наблюдая за этими мужчинами во тьме – а до этого за шахтерами, кузнецами и всеми работягами, которые двигали мир, – теперь она испытывала только стыд. Женщины управляли Аскомом при помощи слов. Это правильно и хорошо, и по этой причине они были избраны Богом. Но мужчины, подобные этим, несли Аском на своих спинах. За это, подумала Дала, их презирают, когда следовало бы восхвалять.

«Ночные люди» работали при свете факелов, пели соловьи, квакали лягушки и стрекотали сверчки, а Дала отгоняла страх. Ее план состоял в том, чтобы следовать за их светом, когда они уйдут обратно, пить и тусоваться со своими братьями в той жалкой дыре, которую себе избрали. Но она не могла быть уверена, что они так и поступят. Возможно, она проведет без сна целую ночь и встретит рассвет ни с чем. Или, подумала она, все может быть хуже. Все может быть намного, намного хуже.

Она подумала об избитом капитане и попыталась отогнать эту мысль. Она женщина, воспитанница Гальдры – прикасаться к ней незаконно, кощунственно и смертельно для всякого мужчины. Но правда, которую она не могла отрицать, заключалась в том, что ее не хватятся и не будут искать. Если она пропадет в здешнем навозе или вернется на подворье избитой и использованной, как Зиса с вершины Горы, остальным будет плевать. Джучи за нее не вступится, и капитан тоже.

Это была ее последняя мысль, прежде чем факелы, горевшие у мусорной канавы, сдвинулись с места. Где-то за час до рассвета мужчины закончили работу и, собравшись, двинулись по улицам. Дала следила за ними c учащенно забившимся сердцем.

С башни она наблюдала за несущими факелы мужчинами – будто огненный змей полз по извилистым гравийным улицам – и осмелилась испытать надежду. Дала плохо знала город, но прикинула, что мужчины вроде этих должны жить недалеко от места, где трудились. Им не были рады в порядочных мастерских или залах, так что они ютились в маленьких и замкнутых мирках. Как воины, подумала она, которые вместе едят, спят и дышат одной и той же мерзостью.

Через несколько минут факелоносцы остановились и сгруппировались, и хотя Дала не могла разглядеть впотьмах точный участок, она подумала, что сможет его найти.

– Хвала ее имени, – прошептала она и запечатлела это место в своем разуме, благодаря Божество за то, что все еще присматривает за ней. Она спустилась с башни, держась одной рукой за грубую кладку, чтобы не упасть внутри неосвещенных каменных стен.

Через пару часов, подумала она, я обрету новых союзников. Клянусь.

Несмотря на все свои речи и планы, она отчаянно нуждалась в союзниках, это правда. Но если бы она только могла подчинить этих людей Божьей цели – если бы могла столкнуть хоть один камень, то, возможно, сумела бы вызвать лавину. А если она сумеет это, тогда наверняка получится устрашить вождей, а следовательно, и сестер, и, возможно, со временем – устрашить и заставить умолкнуть еретиков, досаждающих единственному источнику закона и справедливости в мире, и отплатить Богине за ее жизнь и благосклонность.

Либо она может проиграть: здесь, сейчас и абсолютно. Пострадать, как страдали немногие женщины под Богом с мужчинами, никогда не имевшими женщин, – а позже вскормить пшеничные поля своим трупом.

Но я не проиграю.

* * *

Улицы были пусты. Когда взойдет солнце, жизнь и суета воспрянут вместе с ним, но в самой темной яме ночи Дала томилась одна. Она прижимала к себе тяжелый мешок и молилась, чтобы этого хватило, оглядываясь на свою дозорную башню и пытаясь оценить расстояние при лунном свете. Но с земли все выглядело по-другому.

Раньше местность казалась такой очевидной. Всего пара круглых кварталов и стен между ней и ее целью; горстка одиноких лачуг в роли ориентиров, наверно для хранения глины или дерева. Но с улицы все это казалось одинаковым. После нескольких минут поисков и переживаний о том, что она пропустит встречу, если задержится, ей пришлось признать: она заблудилась.

Ее плотно сомкнутые зубы ныли, а взгляд метался по странным, незнакомым домам. Всю свою жизнь она жила на фермах или в мелких городках – местах, где люди красили свои двери и крыши, чтобы их можно было найти глубокой зимой. Но тут, на Севере, все было неокрашенным, в одинаковых тускло-коричневых и серых тонах – постройки из голого камня или дерева, точно такие же, как эти десять, сгрудившиеся вместе в однородных круглых блоках.

Все кольца домов имели «углы» – незаполненные пространства между круглыми рядами зданий, почему-то казавшиеся безопаснее улиц, и Дала пробиралась сквозь них в темноте. Споткнувшись, она упала в мокрую, вонючую слякоть, в ноздри ударил запах мертвечины и пыли. Дала с отвращением отпрянула, уговаривая себя, что это просто дохлый бездомный пес, и быстро вышла на извилистые и менее грязные улицы.

Не помогло. Даже мысль о том, что в этой тьме можно найти искомое, теперь казалась глупой, и жар прилил к лицу Далы, когда она остановилась, борясь с паникой.

Она закрыла глаза и попыталась представить себе точную картину движущихся факелов, немного успокоившись. Она знала, что маршрут лежал к Северо-Востоку от башни, но как далеко?

Три кольца домов, решила она, но не больше пяти.

Числа успокоили ее – нечто осязаемое, что можно измерить и с чего начать. Она сделала несколько ровных вдохов и переместила лямки мешка на менее натертые участки плеч, зная, что потная кожа вскоре покроется волдырями.

Пока Дала стояла неподвижно, планируя свой путь, раздался звук.

Это был смех?

Она попыталась заглушить свой скачущий пульс, напрягая слух. Это могли быть «ночные люди» или бездомный псих, гогочущий в переулке… И вот, опять.

Не время для страха или нерешимости. Выбирай и двигайся.

Она побежала на звук. Ее шаги гремели в ушах, камушки хрустели под ногами, и смех стал отчетливее – теперь смешанный с голосами и скрежетом дерева о дерево.

За своим нынешним кольцом Дала приметила усадьбу с травяной крышей, стоящую отдельно – прелестный зеленый остров рядом с грязным берегом, – но вначале исключила ее из своих планов. Стены были чистыми, крыша добротная и ухоженная. Это было место для остановок странствующих купцов или заезжих вождей, а не для попоек золотарей. Но тогда почему оно вообще здесь, в этом селении?

Дала по-прежнему не видела света, но звуки стали четче. Она подкралась ближе и увидела окна, завешенные шкурами животных, очажное отверстие, лишенное золы. А потом она заметила факелы. Их погасили в корыте с водой, стоящем в футе от тяжелой двери.

Это они! Спасибо тебе, Господи, я их нашла.

Она потянулась к дверному кольцу и впервые задумалась о своей внешности. Волосы немытые и ненадушенные, коричневое платье в пятнах грязи, пота и невесть чего еще – даже коричневая ученическая шаль не красуется на голове как положено, а обвита вокруг шеи с небрежностью веревки. Тонкая, поношенная ткань, которую ей приходилось надевать, облегала растущие изгибы ее тела, и она скривилась при мысли о мужских взглядах.

Они увидят не жрицу, дошло до нее, а юную женщину.

Эти бедолаги увидят просто еще одну вещь, которую не могут иметь, непрошено вторгшуюся в их священные владения. В одиночку. Но она зашла слишком далеко, чтобы повернуть сейчас назад. Она вздохнула, ухватилась за железо на двери – ладони холодные, но мышцы налиты силой – и потянула.

Тепло и запахи пива, дыма и пота окутали ее. Темные крапчатые доски покрывали пол, едва заметные под слоем грязи. На стенах неярко горели факелы в железных скобах, а в одном углу дома громоздились бочонки.

Все мужчины одновременно заметили Далу. Сидя на гладких лавках, они разговаривали и смеялись, прислонившись спинами к стенам, держа трубки или бурдюки. Они сидели очень близко друг к другу, соприкасаясь плечами и приближая лица к собеседникам. Но теперь они смолкли, выпрямились и уставились на Далу.

Она не могла быть уверена, с чем имеет дело или как они отреагируют.

Мужчины как псы и волки, напомнила она себе, не выказывай слабости и колебаний.

Она вошла внутрь и закрыла дверь; сердце колотилось так громко, что она испугалась, как бы они не услышали.

Один мужчина на дальней стороне встал. Его открытый рот окружала густая черная щетина; он был чумаз и одет в обноски, но являл собой изваяние из мускулов – даже красивый и совсем не такой, как она ожидала.

– Кто…

– Я присылала капитана Вачира. Хочу с вами поговорить.

Она насчитала десять мужчин, но остальные были совсем не похожи на вставшего. Эти казались более щуплыми, жесткими, с рябыми осунувшимися лицами, как у Миши и его братьев. Губы у многих из них впали и сморщились от недостатка зубов.

– Никогда о нем не слышал, – сказал первый без тени шутки, хотя некоторые мужчины ухмыльнулись. Его голос был ясным и уверенным.

Дала узнала лица мужчин у реки, убедилась, что это золотари, и подозревала, что говорящий – Бирмун. Она внимательно рассматривала детали комнаты, отметив хорошее каменное основание квадратного очага и прочные опорные столбы, вырезанные из цельных деревьев.

– Удивлена, что мы не живем как звери? – Вожак сощурил глаза, вероятно от злости.

Дала встретила его свирепый взгляд, затем отвернулась, как будто не впечатленная.

– Да. Капитан – хороший, верный мужчина и отец, и вам не следовало причинять ему вред. – Она бросила свой тяжелый мешок на пол, затем медленно отошла и приблизилась к сидящим.

– Сказал же тебе, я никогда не слышал о…

– А теперь ты солгал дважды и покалечил хорошего мужчину, и это единственное, что я о тебе знаю.

Зрение затуманилось, и Дала испугалась, что хлопнется в обморок. Веки мужчины поднялись, его голова откинулась назад, и девушка уставилась ему в глаза. – Возможно, я зря трачу свое время.

Она развернулась и пошла обратно к своей сумке и двери, и молилась, шагая так медленно, как только могла, не выдавая себя.

Мужчина безмолвствовал. Она считала каждый длинный шаг, и когда вновь коснулась ладонью железного кольца, подумала, что допустила жуткий промах; время замедлилось до ударов сердца и покашливаний, когда все ее планы сошлись на единственной ставке.

– Чего ты хочешь?

Она испустила выдох. А когда наконец оглянулась назад, то призвала любовь к своим братьям – искреннюю веру, которую питала к заблудшим мальчикам и ущербным мужчинам, – и пожелала, чтобы он увидел и поверил в это.

– Я хочу вам помочь.

Он фыркнул. – Нам не нужна твоя помощь. – Он вытянул руки, как бы обводя ими дом. – Вождь Сурэн дает нам то, что нужно. Наполняет нам чаши и животы. – Он покачнулся и махнул в ее сторону дымящейся трубкой. – Орден… Орден делает мужчин рабами. – При этом он отпил из бурдюка в другой руке, и мужчины поддержали его.

Дала и не рассчитывала, что будет легко. Она убрала волосы назад и перебросила их через плечо, дабы выиграть время, наблюдая, как глаза мужчин следят за ней, будто собаки за палкой.

– Твой великий вождь пирует с тобой в своем зале? – Она помолчала, видя по их реакции, что сделала удачный выбор. – Знакомит тебя с дочерьми своих слуг? Интересуется, не хочешь ли ты серебра или чего-то еще, кроме этого яда? – Она указала на бочонки, затем смягчила тон. – Проявляет к тебе хоть малейшее уважение?

Говорящий исподлобья смотрел на нее, как на дурочку, но ничего не сказал, а многие мужчины воззрились себе под ноги.

– Как твое имя, сын Имлера?

– Мое имя, – его лицо исказилось. – Мы «ночные люди», Госпожа. Мы – крысобои, навозные фермеры и копатели канав. Мое имя ничего не значит. – Он сделал тяжелый шаг вперед и моргнул, глядя на нее. – Я не обзаведусь детьми и умру, не оставив памяти. Таков порядок вещей. – Он сделал большой глоток, и снова другие мужчины повторили за ним.

Его слова и нрав… Он как будто вождь.

Должно быть, он был каким-то образом научен или годами наблюдал за состоятельными людьми. Он делал паузы, выделяя нужные слова и звуки для пущего эффекта, жестикулируя и выжидая, пока не завладеет вниманием своих приверженцев. Даже Дала не могла отвести взгляд и видела, что другие мужчины не испытывают нужды говорить – что они доверяют ему озвучивать их возражения.

Он камень на краю утеса, и его падение обрушит остальных. Он единственный, кто мне нужен.

Она ждала, пока молчание не растянулось до неловкости. Теперь она успокоилась, зная в глубине души, что богиня привела ее сюда, к этому человеку, в этот миг.

– С моей помощью все может измениться. Однажды вы станете ходить по улицам, вселяя страх и уважение в других мужчин, а боги узнают ваши имена.

«Вождь» ночных людей сморщил покрасневшее от выпивки лицо, затем фыркнул. Он опустился в кресло и отпил снова, рыгнув, когда попытался заговорить.

– У нас… нет богатства, кроме этого. – Он поднял свой винный бурдюк. – Нам запрещено носить оружие – да и никто из кузнецов нас не пустит к себе в мастерскую. Мы не можем драться в поединках с другими мужчинами, потому как ни один человек чести не согласится. – Некоторые из сидящих начали разговаривать между собой, как будто помеха исчезла, и говорящий злобно оскалился: – Итак, скажи мне, жрица, кем бы ты к чертям ни была и зачем бы сюда ни пришла, как мужикам вроде нас заслужить славу?

Дала схватилась за угол сумки и перевернула ее, высыпав тяжелые, обернутые тканью клинки-саксы и кинжалы с костяными рукоятками, которые истязали ее плечи. Стук металла о дерево заставил всех умолкнуть; Дала наклонилась и подняла один из матерчатых свертков, держа его так, чтоб видели мужчины. Те уставились во все глаза.

Свет факела пробился сквозь отверстия поднятой Далой маски. Она купила эти крашенные в черный куски ткани у портного Джучи, затем добавила большие прорези для глаз и пришила лоскуты ткани наподобие воротников. Быть может, она купит еще ткани у других портных и сошьет перчатки, куртки и штаны. Но пока сойдут и маски. Человек, одетый таким образом, будет почти невидим во тьме.

– Я ничего не говорила о славе. Я говорила, что вы будете внушать страх.

В другую руку она взяла клинок и подняла его, согреваясь от самодовольства; глаза мужчин следили за ней.

– Скажи мне, Безымянный: кто знает сей город лучше вас, мужчин во мраке? – Дала помолчала и заглянула в его покрасневшие глаза, неким образом протрезвевшие, когда она извлекла «подарки». – Сколько в этом городе причинили вам зло? Обращались с вами, их братьями, как будто вы ничто? Скольким таким недостойным Избранным придется исчезнуть в полях и канавах, доколе прозвище «ночные люди» не обретет новый смысл?

Говорящий – вероятно, Бирмун – сверкнул глазами, но выражение его лица изменилось. Дала увидела изголодавшийся и побитый призрак ненависти в его глазах и понадеялась, что это не из-за нее. Она оглядела комнату и увидела борьбу трусости и мести на сердитых лицах; болезнь духа, терзавшую мальчишек вроде Миши и всех притесняемых каждое мгновение их жизней.

– Кто ты такая? И чего ты хочешь?

Следы насмешки в его голосе пропали.

Дала чувствовала ту же целеустремленность, которую ощутила, когда не спасовала перед волком и выжила.

– Я истинный служитель Гальдры, и я заявляю, что все мужи равны пред Ее законом. Она протащила меня через горести и смерть, дабы найти таких мужчин, как вы. И с моей помощью вы восстанете.

Таинственный вождь «ночных людей» сверлил ее взглядом проницательных голубых глаз, возможно, пытаясь найти обман или безумие, но она видела: ее слова тронули его.

Он твой солдат, Богиня, я это знаю. Он тот самый человек. Я не проиграю.

– Я хочу, чтобы вы приняли это оружие и служили. Я хочу, чтобы вы помогли исправить злодейства, совершенные во имя Ее. И я обещаю вам, что если вы падете на Ее святом служении, то будете награждены в раю.

Их предводитель выпрямил свою широкую, сильную спину и оглядел комнату, отмечая отвисшие в изумлении челюсти его собратьев. Но затем они плотно сомкнули губы, а о винных мехах как будто позабыли.

Губы мужчины тронул намек на улыбку. Он снова посмотрел на Далу, и она вздрогнула, когда он сказал:

– Изложи нам свой план.

16

Эй, фермерша. Табайя хочет с тобой перемолвиться. Наедине.

Дала стояла на коленях возле участка Божьей реки, отведенного для жриц. Полдень согрел девушку, а быстрый прохладный поток ласкал ее онемевшие руки, пока она оттирала грязь и пот с платьев, сорочек и чулок.

До церемонии ранжировки оставалось всего две недели, и Дала не сомневалась: Табайя к ней придет.

Она перестала напевать и повернулась к посланнице «матриархички».

– И?

Кэтка потрогала языком щели между своих зубов и причмокнула. Она была худая как палка, веснушчатая, с коротко стриженными темными волосами, и, по мнению Далы, напоминала больше уличную крыску, а не воспитанницу Гальдры. Если верить слухам, она тоже была сиротой.

– Скажи мне где, если только не хочешь всю жизнь оттирать пятна с портков.

Кэтка выпятила острый подбородок, глядя на грязное белье, и Дала снова принялась за работу, чтобы скрыть улыбку.

– Завтра, – сказала она, – сейчас я занята.

Она услышала, как девчонка ковыряет ногой грязь и камешки на берегу, а скука в ее голосе сменилась чем-то более свирепым:

– Не отворачивайся от меня, девчушка. Сегодня или вообще никогда.

Дала скривилась от этого тона и поняла: та наслаждается мелочной грубостью больше, чем следовало бы.

Нет смысла дразнить зверюшку. Просто дай ей то, в чем она нуждается.

Уже не впервые она задалась вопросом, как эта «Кэт» вообще стала ученицей и почему она не бултыхается на самом дне, как Дала. Наверное, умная, решила она, и очень лояльная.

Столь скорая встреча являлась проблемой, и Дала призадумалась, не настоять ли на своем, но по правде говоря она хотела покончить с этим. Джучи была близка к панике, не зная о своей судьбе; «ночные люди» становились беспокойнее, и каждый день задержки увеличивал возможность краха ее планов.

– Тогда на закате. Я пойду к дозорной башне, ближайшей к подворью. Там всегда пусто.

Кэтка хмыкнула в ответ и зашаркала прочь в ботинках, слишком больших для ее тощих ног. Дала продолжала работать, пока девчонка не скрылась из виду.

А потом она убежала.

Безымянный вожак «ночных людей» и впрямь был мужчиной, которого капитан Вачир называл Бирмуном. Дала выяснила, что он (как она и подозревала) сын бывшего вождя Орхуса. Вождя, который погиб в поединке с юношей.

Бирмун рассказал ей, что видел, как пролилась в грязную землю кровь его отца, затем наблюдал, как его мать прямо над трупом Избрала убийцу. В одно мгновение он был сыном высокородной матроны со светлым и открытым будущим, а в следующее стал ничем.

Дала оставила ученические шмотки на берегу и понадеялась, что их никто не украдет. Ее кожа казалась тусклой от мыла, грязи и пота, но Далу больше не волновало, что при Бирмуне она выглядит как обычная женщина, а не как жрица. На самом деле это, вероятно, помогало.

Он спал в том же зале, где «ночные люди» устраивали свои попойки – это было недалеко, и Дала бывала там уже много раз. Сперва она шла быстрым шагом, а вскоре, задрав платье, побежала, перепрыгивая через камни и чертополох, но избегая открытой дороги так долго, как могла. Бирмун и его люди отсыпались, пока светит солнце, и потребуется время, чтобы их расшевелить.

Игнорируя взгляды немногочисленных горожан, она бежала трусцой вдоль берега реки, хотя ноги болели от ботинок, никогда не сидящих как надо, как бы она их ни подгоняла и не набивала тканью. И, как часто делала, когда имелось время, она думала о своих беседах с Бирмуном.

«Почему твоя мать выгнала тебя?»

Они сидели, как всегда, в грязных креслах возле горы бочонков – правда, ее сиденье Бирмун протер ветошью.

Он фыркнул:

«Я забываю, что ты не из Орхуса. – Дала по-прежнему выглядела обескураженной, и Бирмун запрокинул мех с вином, который всегда держал в руке. – Мальчики происходят из семени отца. Нас сочли слабой породой».

Она пыталась деликатно спросить о его братьях, но тот с презрением шикнул:

«Мой близнец мертв. – Он умолчал, как именно тот умер. – Остальные сбежали, и я их больше не видел».

Дала очень старалась слушать, а не говорить во время их встреч. Она не знала, почему Бирмуна пощадили, и не спрашивала – предположив, что он присягнул на верность прямо у трупа своего отца и тем навлек на себя позор. Теперь он служил человеку, разрушившему его жизнь и семью, и влачил жизнь в бесчестье – нижайший в городской иерархии, – вывозя отходы в темноте.

«Мои братья были дураками, – сказал он как бы в объяснение. – В проигрыше нету славы».

Его зубы были стиснуты, глаза неподвижны и ясны, а пульс Далы стучал в ее ушах.

«Почему другие мужчины идут за тобой?»

Он отвел взгляд.

«Они опозорены, Жрица, как и я. Женщине этого не понять».

Она подумала о жестоких прозвищах, изобретенных для нее другими девчонками, и о пустом разочаровании в глазах своей матери, когда сезон за сезоном урожай пропадал и ее дети голодали. Женщины тоже ведают стыд, подумала она, но смолчала, и каждую ночь, когда ей удавалось улизнуть, сидела с Бирмуном, пока тот пил, и каждую ночь было одно и то же.

Это продолжалось неделями. Вначале лишь затем, чтобы убедить – закончить начатое Далой и соединить обломки разбитого мужчины, дабы он мог служить ей позже. Но время шло, и она уже не была столь уверена.

Когда все на подворье засыпали, она ускользала, а охранники смотрели и молчали. Часами позже она возвращалась и так же молча передавала им один из винных мехов «ночных людей», затем ложилась на своей твердой деревянной койке и думала про глаза Бирмуна.

Такие уверенные, острые глаза. И глубокие, голубые и прекрасные. Я такая же дура, как и моя мать.

В постели она думала о его кривой улыбке и широких изгибах его плеч, а ее ноги обнимали одна другую, когда она ворочалась и все никак не могла устроиться в удобной позе.

Она не разговаривала с другими девчонками подворья без необходимости – не считая Джучи. Как всегда, она убирала и, бывало, стряпала; процарапывала руны, которые не могла прочесть, на заскорузлой велени; слушала, как воспитатели читали мораль и объясняли двухлетнюю службу при старших жрицах, если воспитуемые преуспеют, и как девушки сплетничали и строили козни. Во время еды она брала свои тарелку c чашкой и в одиночестве садилась на траву, делая вид, будто читает свитки с поправками к закону, избегая чужих взглядов. И все это время она думала о Бирмуне.

Она знала, что попросту одинока. У нее нет круга, нет семьи. Нет Миши. Джучи была повинностью – очередной заморочкой, а не опорой или наперсницей. Бирмун тоже начинался как еще одна работенка, но с течением недель что-то изменилось.

Их кресла придвигались все ближе во время бесед. Их взгляды задерживались друг на друге, а губы растягивались в улыбках по пустякам. Дала ожидала найти еще одно слабое создание, которое придаст сил ей самой и в чем-нибудь пригодится. Ожидала, что каждая тайная встреча при свете факелов истощит ее, вынужденную увещевать и льстить. Взамен она покидала его жилище обновленной.

«Почему ты хочешь быть жрицей?» – спросил он как-то ночью, помешивая медовое вино в своей чашке.

Она думала, ответ дастся легко, но запнулась. Бирмун закатал рукава, так что она созерцала витые мышцы его предплечья, и ей потребовалось приложить усилие, дабы не глазеть.

Потому что я Избрана, подумала она, но не могла такого сказать. Это значит безопасность и контроль над хаотичной жизнью, предположила она, это значит включенность в события мира, который важен. Но что она сказала – и что по-прежнему казалось правдой – это:

«Мир должен быть лучше, чем он есть».

Ей было неловко это говорить, поэтому она пожала плечами и попыталась объяснить дальше, но не нашла слов.

Бирмун улыбнулся уголком рта и промолчал – и жар прилил к ее лицу, когда она подумала, что мужчина глумится над ней.

«Лучше, чем сдаться и спаивать себя до смерти». – Она бросила взгляд на его чашку и отвернулась, злясь на оскорбление, но еще больше – на саму себя за то, что выдала обиду.

Его кривая улыбка дотянулась до глаз, и он придвинул свою чашку к Дале.

«Пей, – сказал он. Дала выдохнула и постаралась не выглядеть такой же смущенной его спокойствием, как всегда. – Пей, – повторил он, – и я открою тебе секрет».

Она недоверчиво усмехнулась, но схватила чашку.

«На Юге, – сказала она более презрительно, чем намеревалась, – алкоголь такой крепкий, что не замерзает». – Затем она опрокинула тремя глотками эту мочу под названием «вино» и стала ждать, когда начнется жжение.

«Это вода и немного меда. – Он подмигнул. – Вот в чем секрет».

Она смотрела на жидкость и не вполне понимала. Но когда до нее дошло, смех казался неудержимым, и она поперхнулась остатками воды.

«Вождь следит за мной, – объяснил Бирмун. – Постоянно. Расспрашивает обо мне, шпионит за мной. Этот дом – его подарок. – Он повел рукой. – Вино. Мои добротные сапоги и перчатки. Я принимаю всё и хвалю его. А каждое утро я шатаюсь по улицам как пьяный и сплю там, где меня видно. И поэтому его люди докладывают ему, что я не представляю угрозы».

Он сел, распрямившись, и говорил без обычной своей небрежности, и Дала увидела его как будто впервые. Под слоем грязи, растрепанными волосами и нестриженой бородой она увидела сильного мальчика с живым умом, ставшего мужчиной. Его кривая улыбка таила знание чего-то, неведомого миру. Его руки, грудь и плечи были мощными и накачанными с явной целью, и он носил мешковатую одежду, чтобы это скрывать. И Дале стало ясно, почему «ночные люди» следуют за ним.

Каждую ночь с тех пор, как он был мальчиком, они наверняка видели, как он трудился в канавах словно мул, и ненависть питала его мышцы сверх всякой разумности или выносливости. Каждую ночь они наверняка смотрели и чувствовали дремлющую силу, ужасную месть – тайный замысел. Дала ощутила это неосознанно. Ее к этому влекло, совсем как «ночных людей». Для них Бирмун служил доказательством того, что старые несправедливости не забыты, что жизни в нищете могут скрывать нечто большее и меняться с течением времени. А для нее он стал доказательством того, что богиня не покинула это место. Он – именно то, что ей нужно.

«Так чего же ты ждешь?» – спросила Дала, удивляясь, почему он не преследовал мужчину, который погубил его жизнь. Она не осуждала Бирмуна, но ей стало любопытно.

Он посмотрел на нее этим своим взглядом и сказал без тени насмешки:

«Возможно, тебя».

Она не могла отвести глаз. Промежность обдало жаром, и Дала призналась самой себе, почему ее ночи стали бессонными.

Конечно, это было против правил, хотя она и не знала, чьи это правила – Гальдры или Ордена. Ни в одной из историй не упоминалось безбрачие. Верно, Гальдра не взяла себе сожителя, но это было не то же самое, что прямой запрет. Пророчица могла быть старухой, когда услышала зов богини – никто не знал ее истинный возраст. Она могла спать с женщинами, как делали многие жрицы, или повелеть, чтобы сведения о ее партнерах и детях изъяли из хроник. Но для юной женщины противоестественно отказывать себе в союзе с мужчиной. И глупо, подумала Дала. Стране пепла всегда требовались дети, чтобы заменять многих, умирающих при рождении либо еще в утробе или погибающих от холода в раннем возрасте. Привязать мужчину любовью – сильнейшее орудие верности, которое есть у любой женщины. Почему бы не приковать вождей к Ордену этим способом?.. Бессмыслица какая-то.

В ту ночь, когда Бирмун поделился своим секретом и смотрел на нее как на женщину, а не жрицу, она попросила богиню о знаке одобрения – и две недели спустя получила его.

Как обычно, под вечер она вышла с ведрами, пыхтя в притворном огорчении, когда шла мимо стражей в ритуале взаимного молчания. Она ждала в своей башне до темноты, затем прокралась при лунном свете и, как делала всегда, открыла дверь Бирмуна без стука.

Он занимал свое обычное кресло в дальнем конце зала, неподвижный и властный, но на сей раз остальные сидели или стояли, тихо беседуя. Она сразу ощутила энергию, что наполняла комнату. Бирмун подстриг волосы и бороду, почистил одежду и теперь оглядывал дом, как истинный вождь, оценивающий свою дружину.

– Братья, – сказал он, когда мужчины заметили Далу. Голос его был низким, но достаточно громким, чтобы его услышали. Дала закрыла дверь и прислонилась к ней, завороженная.

– Я наблюдал, как мой отец умирал беспомощным. – Он посмотрел на пол, как будто снова это видел. – Убийца выпотрошил его и бросил на улице с тем, что люди зовут «честью», и впервые я познал стыд, хотя и не знал такого слова. – Он помолчал. – Стыд вначале за то, что я был его сыном. – Его челюсть сомкнулась, и глаза заблестели. – Позже, много позже, я испытал стыд за то, что был слишком слаб и напуган, чтобы помочь ему. Слишком никчемен, чтобы встать и умереть рядом с моим отцом, как мужчина.

Дала каждой мышцей испытала желание подбежать к нему и заключить в объятия – сказать ему, что это была не его вина и он был всего лишь мальчиком. Но, как и остальные, она не шевельнулась.

– С того момента я чувствовал себя… порченым и недостойным. Я приветствовал темноту, канавы и насмешки незнакомцев, ибо верил, будто я ничтожество. Хоть я и не одинок по рождению, как все вы, я принял такую жизнь. Я принял мой позор и мое отличие от других людей. Я чувствовал, что не гожусь для чего-то лучшего. Я ощущал пустоту.

Он поднял взгляд на остальных. Дала знала, что их сердца болели так же, как и у нее, за Бирмуна и за них самих. Он поднял кулак и уставился на него, словно тот содержал какой-то ответ.

– Но я научился заполнять эту пустоту, братья, и не вином, – он швырнул свой бурдюк через всю комнату. – Я заполняю ее своим чувством ненависти. Мечтами о возмездии. – Он выдернул один из ножей Далы из спрятанного за поясом чехла. – Вот этим я почту моих отца и братьев. Я сам принесу справедливость, которой лишено это место. – Он вздернул подбородок. – И когда я это сделаю, братья, с Божьей помощью, а не с человеческой, – то заслужу себе место в раю. – Он подождал и усмехнулся. – А если не его, так хотя бы уважение в Носсовой горе.

Мужчины встрепенулись и выдохнули от весомости этих слов. Бирмун указал свободной рукой на Далу и понизил голос:

– Меня призвала судьба. – Он указал назад, на стену и город, затем медленно встретил взглядом каждого из мужчин. – Вы встанете на мою сторону? – Тишина затянулась, никто не шевелился, но казалось, мужчины вот-вот воспрянут. – Вы позволите мальчишкам, с рождения имеющим всё, звать вас трусами и псами, пока вы чистите их канавы? – Дала пристально смотрела на них и видела стыд: опущенные глаза, сжатые кулаки и напряженные шеи. – Или покажете им, что вы мужчины? Вы поддержите меня и накажете тех, кто лишает нас жизни? Покараете тех, кто отнял у нас всё и назвал это справедливостью?

Факелы шипели, и хор насекомых щебетал в ночи, когда мужчины замерли, как трупы на снегу.

– Да. – Один из самых юных выплеснул свое вино на пол и встал.

– И я. – Беззубый мужчина сплюнул, и несколько других зарычали.

– Предлагаю убить их всех. – Еще один поднялся на ноги.

– Каждого гребаного мужика!

Все в зале поднялись, и Бирмун подхватил их голоса своим:

– Вы прольете кровь со мною, братья?

Лавки скрипели и стучали все сильнее по мере того, как «ночные люди» обретали свою храбрость. Бирмун улучил момент и обнял некоторых, стараясь коснуться хотя бы плеча каждого соратника и говоря, что они начнут здесь только с этих немногих избранных, пока их деяния не станут известны. Затем он раздал принесенные Далой ножи и маски, и мужчины встали рядом и выбрали имена ходячих мертвецов, которых разыщут этой самой ночью. Они надели черную ткань, которая закрывала все, кроме глаз, подкатали рукава и заправили штаны в сапоги так же, как делали перед работой в канавах. Затем, когда они наконец были готовы и, возможно, чуть более пьяны, они вышли наружу вслед за своим лидером. Они шли за мальчиком, чье возмужание так ждали столько времени – мальчиком, увлекшим их своими грезами о ненависти. Факелы остались в жилище.

* * *

Несколько часов она ждала возвращения «ночных людей», стараясь не думать о том, как умирали Миша и его братья; ее слух был напряжен, и ночь казалась огромной и тихой. Но не раздалось ни одного тревожного крика – ни слуги вождей, ни отцы не закричали от страха и не выдали ее убийц-во-тьме. По крайней мере, ничего такого, что она могла бы услышать.

По мере того как тянулась ночь, легкие порывы ветра казались ураганами. Каждый предупреждающий крик ночной птицы заставлял Далу бросаться к окну, а каждый щелчок насекомого звучал странно и чуждо, предвещая беду.

Затем вернулся в одиночку Бирмун, скользкий и мокрый от воды, и его кожа блестела в свете камина. Он стянул свою измазанную кровью маску и рухнул к ногам Далы, почти очищенный от глубоко въевшейся трудовой грязи. По его щекам катились слезы.

– Ты доказал свою храбрость, – сказала Дала, обхватив ладонью его щеку, – и я тобой горжусь.

Она чмокнула Бирмуна в лоб и обняла его, как столь отчаянно хотела в зале. Она прошептала, что сделанное им правильно и необходимо, и когда его тело замерло, а прекрасные глаза воссияли удовольствием, она поняла: он истинный солдат пророчицы. Он был прислан выполнять Ее работу так же несомненно, как Дала, и любить его – не преступление.

Она притянула его, широко раскрывшего глаза, к его замызганной кровати, взяв мужчину за руки, не давая ему откинуть грязные меха. Она уложила Бирмуна и раздела одновременно с собой, касаясь каждой части его, скользя по его коже своей и всем телом извиваясь, как делала столько раз наедине в подворье – но сейчас тепло и близость омывали ее словно летнее солнце.

Мир исчез, когда они соединились. Не стало ни Богини, ни Ордена Гальдры, ни зимы, ни «ночных людей», ни волков за окном. Только Бирмун, и его чресла, и ее ноги вокруг него, и их сомкнутые губы, пока он вколачивался в нее и стонал. Когда все закончилось и он лег рядом, тяжело дыша, она прижалась ухом к его груди и слушала стук его сердца.

О, мой Миша, подумала она и сдержала слезы. Мы были слишком юными, а мир слишком суровым. Она гладила волосы и кожу Бирмуна, пока утихал ее трепет, и впервые за много недель обрела сон без неудобств, радуясь, что хотя бы на одну ночь она в безопасности и жива, и надеясь, что ее сны будут заполнены только сердцебиением любовника.

Его утренний взгляд сказал ей, что она поступила правильно. Дала стряхнула с себя тепло и зачатки любви к нему и заперла их за стеной веры и воли, объяснив, что ее тело есть дар Богини – и что его можно заслужить снова.

В течение следующих трех недель Бирмун и его люди забрали по меньшей мере двадцать недостойных жизней; Дале было не важно, чьих именно. «Ночные люди» расчленяли трупы и хоронили в канавах или разбрасывали вместе с навозом на полях. Они переходили от пылких бахвалов к работягам – от юнцов, торопливым шепотом болтавших про свои успехи, до мастеров, обсуждавших свои ремесла. С каждой ночью и каждым убийством мужчины как будто успокаивались и сидели ровнее в своем зале, медленней пили и больше шутили. Они постигли, что мужчина может убить или умереть вне зависимости от его положения или влияния, и Дала воочию видела, как мир перестраивался в их глазах, приспосабливаясь к этому знанию и этой убежденности, пока, вне всяких сомнений, не исказился до неузнаваемости.

А при свете Орхус охватывало безумие.

Вдовы и разгневанные семьи толпились в залах вождей, бормоча о демонах или о мужчинах в черных масках, или клянясь богами, что их отцы, братья или сожители не могли просто исчезнуть без единого слова и необходимо что-то сделать. Дала слышала все эти сплетни и новости от девушек или воспитателей, а те, в свою очередь, от сестер и кузин.

Она «вознаграждала» Бирмуна за каждую ночь ужаса, хотя ночи, проведенные без него, стали вскорости пыткой. Даже трогать себя и воображать, что это проделывает он, было недостаточно, и Дала грезила о его широкой ладони у себя на лице и волосах, когда извивается под его тяжестью; о твердых напряженных мышцах, когда он дрожит от удовольствия; о нежности, когда он держит ее после. Но она не поддавалась. Она никогда не спала с ним, доколе он этого не заслужит – как бы она ни страдала одинокими ночами на подворье, увлажняясь при одной мысли о близости с ним, Дала знала: он мучается больше.

На серебро Джучи она купила еще ткани у разных продавцов, из которой смастерила куртки и штаны, перчатки и капюшоны, и «ночные люди» превратились из убийц под масками в чудовищ, окутанных тьмой. Они осмелели, ожесточились, и вскоре кровь и убийства стали для них все равно что городское дерьмо в канавах. Они убивали сыновей и отцов, братьев и дядей и внучат; сила или возраст не имели значения. Они закалывали юношей в уборных; вспарывали глотки пьяным старикам, бредущим в темноте, или припозднившимся и промокшим до нитки купцам, или ранним пташкам, катившим свои телеги до наступления рассвета. Ходили слухи, что они убивали даже младенцев у материнской груди, отрывая их от кричащих женщин и швыряя об стену. Дале было неизвестно, правда это или нет. Это было варварским и жутким, и да, возможно правдивым, и причиной была Дала, но она знала: необходимы боль и страдание, прежде чем рана сможет зажить. И вскоре Орхус научился бояться ночи.

По улицам рыскали своры закованных в доспехи слуг вождей. Богачи заколотили свои двери и окна и наняли охрану, а залы и большие поместья превратились в крепости, окруженные столбами, копьями и псами. Сами вожди обвиняли диких пастухов, Южных изгоев-разбойников или известных главарей бандитов. Но пуще всего – друг друга.

Каждого преемника или приверженца, наследователя и выгодоприобретателя в случае смерти досконально изучили. Вину возлагали на любых мужчин или женщин, которые могли бы выиграть от убийств и запугиваний. Но никто ни разу не упомянул «ночных людей». Было допустимо, что бешеный пес может укусить хозяина, но чтобы вся стая сразу? Ни один здравомыслящий человек в это не верил.

Вожди предупредили бригадиров «ночных людей» о помехах – им сообщили, какие ночи будут патрулироваться и когда именно, и какие из рек и городков, а также велели «смотреть в оба», «быть осторожными» и «сообщить нам, если увидите мужчин в группах». Бригадиры улыбнулись и дали обещание, а затем надели свои маски, выведав, где избегать дозорных.

Бирмун вербовал все больше и больше братьев. Одни брали ножи и присоединялись к резне; другие становились лжецами и сторонниками, которые прикрывали работу и помалкивали, так что вскоре их стали называть щитами остальных.

Если кто-то из убийц-в-черном был ранен при налете, такие люди прятали его и, пока лечили раны, кормили его и выхаживали вдали от любопытных глаз. За их верность и поддержку «щитам» было разрешено помогать с выбором будущих жертв.

«Они столь же ответственны? – задавалась иногда вопросом Дала. – Их тоже вознаградят за их деяния?»

Число погибших росло и достигло сотни, а возможно, и больше – Бирмун и его главные приверженцы потеряли счет убийствам. Дала была изнурена и счастлива от стольких ночей, проведенных в его постели; ее обязанности на подворье возникали и таяли в ее мозгу подобно снам, другие девушки с их мелкими жестокостями – ничто, помноженное на ничто. Дни размывались от уроков и рутинных дел, пока она ждала закат, и даже ночи слились в единый поток познания любви и удовольствия с Бирмуном.

А затем осталось две недели до выпускной церемонии. Лето почти миновало; страну пепла охватили осень, страда и сезон штормов, пока дни всё укорачивались. Избалованные девчонки подворья кутались в толстые слои шерсти, и Дала старалась никак не реагировать, когда они дрожали и хныкали. К ней не подходили, ее не включали ни в какие обсуждения иерархии либо того, как будет проходить испытание жрицы. А затем, во время стирки на берегу Божьей реки, подручная Табайи – «Кэт» – наконец пришла и попросила о встрече.

– Ты мне нужен, – выдохнула Дала, прокравшись в боковую дверь «ночных людей» и перешагивая через мужчин в отключке, сгрудившихся на грязном дереве пола.

Бирмун моргнул, посмотрел ей в глаза и встал со своих мехов, потягиваясь и прикрывая свои крепкие мускулы мешковатой тканью. Он пристегнул ножи к своим икрам и предплечьям так же буднично, как надевал сапоги.

– Говори, – сказал он, – и дело сделано.

От его тона Дала мгновенно расслабилась.

Он меня не подведет. Он никогда меня не подведет.

Дала провела пальцем по его щеке, зная, что он увидит любовь, которую она к нему питает.

– Собери нескольких мужчин. – Она встретилась с ним взглядом. – Только храбрейших – самых верных. – И в этот миг она испытала трепет страха или, может, предвкушения: все ее труды и усилия стремительно близились к завершению.

Ее воин кивнул, но промолчал, гордо выпрямив спину – живой образ героя из легенд.

– И, Бирмун, – сказала она, – захватите ваши маски.

17

423 год Г. Э.

Эгиль, сын Хиллеви, проснулся в похмелье и одиночестве. Он смутно вспомнил, как пел и играл, а мужчины, с которыми он путешествовал, наливали ему вино и подбрасывали дрова в костер. Теперь он встал осторожно, как свойственно часто пьющим людям, следя за положением своих нутра и глаз и стараясь дышать ровно. Похоже, он продрых допоздна. Когда рассвело, его спутники – шайка бродячих батраков – протрезвели и разошлись дальше, на поиски работы в зажиточных северных землях.

– Дерьмо, – сказал он, вообще-то лишь слегка обеспокоенный, безуспешно пробуя вспомнить, на какой он стороне Спирали. Так или иначе, он побредет к Северу, пока не наткнется на камни и щебень, а затем вдоль них, пока не наткнется на город. Скальда привечают где угодно.

Он сощурил воспаленные глаза и собрал свои пожитки, усмехнувшись, когда осознал, что спутники даже не ограбили его. Кожаные сумки остались нетронутыми, а лук и лира – там, где он их положил, так что Эгиль присвистнул и приготовился идти, позволив тихим вопросам простонародья, вроде «где» и «почему», исчезнуть как обычно.

Затем он посмотрел вверх. Небо вихрилось бело-серыми облаками, поглотившими каждую частичку голубого цвета и полностью закрывшими солнце. Эгиль моргнул и снова взглянул на глушь вокруг, безуспешно пытаясь придумать иной способ определения Севера. Оглядел стоянку – не подстегнет ли какой ориентир его память. Поискал глазами следы бывших спутников, но увидел лишь куцую траву и камень, да и все равно не знал, ушли ли они строго на Север.

– Дерьмо, – повторил он, в этот раз чуть громче и с чуточку большей тревогой.

Он решил, что мог бы подождать, пока небо не прояснится, но в такую погоду черт его знает, когда это будет. К тому же винный бурдюк он осушил полностью, а мех с водой – почти; у него много твердых галет, но ему нужен городок или подворье с колодцем, иначе он умрет от жажды.

Эх, делать нечего. Не стоит беспокойства.

Он пожал плечами, выбрал то же направление, куда дул прохладный ветер, и пошел.

Уже стояла осень, и Эгилю казалось, что лето издохло вскоре после зарождения. Промозглая темнота наступала часами раньше, чем даже месяц назад, а холод на Юге и в Поясе был чудовищной тварью, созданной изо льда, снега и ветра, и ни один здравомыслящий муж не бросал ей вызов.

Даже звери дикой природы либо зарывались под теплый слой почвы, либо убегали, либо – при наличии крыльев – улетали прочь, и годовой цикл Эгиля выглядел почти так же. Он обходил страну пепла по мере смены сезонов, прячась в северной норе из меха, вина и, если повезет, мяса до самой оттепели. Он закутывался в добротные соболя и кожу, шерсть и сукно, от плаща до сапог, – и все же ненавидел холод.

На ходу Эгиль насвистывал и даже пел, если хотелось. Тонкий вой ветерка, стрекотание сверчков, одинокие крики койотов – для него это все звучало как музыка, и он мог удерживать мелодию в своем уме годами, если облекал ее в слова или перебирал пальцами по струнам.

Но сейчас на это нет времени. Скоро я найду сельские угодья, если только не повернул на Юг.

Будь это чертов Юг, тут попадались бы деревья или же пустынные скалистые холмы в еще большем количестве, пригодные лишь овцам, козам или беззубым деревенщинам, которые их никогда не покидали.

Скальд нахмурился при этой мысли и отчитал себя. Юг был не так уж плох. Тамошние бабы могли глазами дать понять мужику, что хотят его, а их сожители меж тем бродили в пустошах дни, а то и недели кряду. Иные, несомненно, растили детей Эгиля.

Однако сейчас подобные воспоминания были бесполезны. Выбросив из головы всё, кроме песни, он переставлял ноги, все утро шагая вверх и вниз по доброй сотне поросших травой холмов; каждый новый горизонт приносил искру надежды, вскоре угасавшую. Ни разу Эгиль не увидел дороги.

Когда око Волуса в небе отвернулось и начало свой ненавистный спуск, он понял: другие люди могли бы усомниться в себе – могли повернуть обратно, изменить направление или занервничать. Эгиль только глотал остатки воды и не сбавлял темпа. К вечеру его ноги и ступни болели, спину ломило от веса поклажи, но с каждого нового холма он спускался с удвоенной энергией. Еще один холм, говорил он себе, только еще один холм, и я на месте.

– Дерьмо. – Выругавшись, он остановился на верхушке очередного холма, впервые увидев лес вдалеке. Деревья означали, что он пришел на Юг или, если ему подфартило, на Запад, – и ежели верно последнее, то за лесом или вокруг него лежат приличные угодья, а дальше море, и перед этим он вполне может найти кого-нибудь с колодцем и, вероятно, не умрет от жажды. Но если я забрел на Юг…

Он продолжил идти, забирая слегка вбок по направлению к темнеющему участку, который, как надеялся Эгиль, знаменовал начало мрачных дебрей впереди. Одним богам весть, какие звери прячутся в такой дикой чащобе, так далеко от цивилизации. Но, вне всяких сомнений, она прятала изгоев и бандитов, гнилых людей с гнилыми душами, шныряющих в любом уголке мира.

Когда он пересекал ровный участок между холмами и чащей, пошел легкий снег. В угасающем желтом свете каждая снежинка будто сверкала, и несколько из них растаяли на одежде и коже скальда, неся ему приятную прохладу после длительной ходьбы. Он, разумеется, знал: если скоро снегопад не прекратится – и не получится найти или соорудить себе укрытие, – он промокнет настолько, что ему станет паршиво. Но, как и большинство вещей, это его не заботило.

Эгиль открыл рот и поймал языком пушистые комочки. Он наблюдал расцветающую красоту высоких зеленых елей по мере их приближения и туманную дымку ледяных облаков. Хотя он, почитай, заблудился, а погода, если уж на то пошло, стала еще более скверной, мужчина улыбнулся.

– Все будет хорошо, – сказал он и искренне поверил. Ведь так было всегда. Любая ставка, которую Эгиль когда-либо проигрывал, давала новую возможность – каждый риск открывал новые пути, и не в пример другим людям Эгиль имел отвагу этим пользоваться. И теперь он, как всегда, бесстрашно двинулся вперед.

Эгиль насвистывал, когда вдруг услышал волчий вой. Словно горн, подумал он и замурлыкал сопроводительный мотивчик, лениво размышляя, можно ли научить собак «подыгрывать» для публики. Поболтаю с первым псарем, какого найду, подумал он. Эгиль всегда воображал, как путешествует с собаками. Но это имело свойство делать людей менее гостеприимными. И в любом случае он ни разу не предпринимал такой попытки.

Он огляделся и не увидел ничего, кроме травы, хотя казалось, вой раздался поблизости. Лес вдалеке стал достаточно четким, дабы различать отдельные деревья, хотя ум Эгиля в основном заботило то, что он обнаружит, когда их обогнет, – надеясь, что на опушке не будет замечен теми негодяями, которые рыщут внутри.

Он моргнул и вздрогнул, когда в желтой траве слева от него сдвинулся камень. А затем увидел, что у «камня» худые, стройные плечи, напрягшиеся под взором скальда, и суженные золотистые глаза. Волк, что был похож на камень, следил за мужчиной из клочка бурой поросли, отчасти сливавшейся с его шерстью, но не скалил зубы и не рычал, и Эгиль продолжил идти, не меняя темпа. Одинокий волк не представляет угрозы, решил он, ему просто любопытно.

Немного погодя он увидел и второго. Этот выглядел не столь крупным, темнее окрасом, и галопировал на расстоянии, следя за скальдом и держась впереди, будто готовый отрезать ему путь. Словно конник, тотчас подумал Эгиль и встряхнул головой при этом сравнении. Он ощутил пот на лбу и вытер его рукавом, думая, что долгая ходьба все-таки начала выматывать.

Третий волк подобрался вплотную к скальду. Эгиль замахнулся рукой назад и вскрикнул, чтобы отпугнуть зверюгу, но когда этого не случилось, выругался и ускорил шаг.

– Приблизишься, и я достану тебя, глупая тварь, ха! Пошла прочь!

Им просто любопытно, снова подумал он, может, они еще не видели мужчину. Когда я повернусь и прикрикну на них, они рассеются как ветер.

И все-таки он пробежал немного трусцой, прежде чем стиснул зубы и остановился, нащупав железный нож на бедре и чуть не выронив его, выставляя перед собой.

– Ха! Убирайтесь к чертям! Проваливайте! – Он махал руками и кричал, и волки остановились и присели, теперь вздрагивая и рыча, но не убегая.

Он подумал о своем тисовом луке за спиной, со снятой тетивой. Скальд не мог вспомнить последний раз, когда его использовал. И у меня совсем нет стрел. Затем, без утайки: Да и стрелок из меня дерьмовый.

На его шее выступил пот и струйками стекал по груди. Собственные конечности казались слабыми и слишком длинными для его тела, словно ему не принадлежали. Он слышал о детях, которых утаскивала в лес голодная стая, но такие истории больше походили на мифы – вроде тех, что Эгиль рассказывал маленьким девчушкам вокруг очага, пока их матери поддакивали и улыбались.

– Ну же, мелкие ублюдки! – Он ткнул ножом в пустоту и подумал, что за столько времени так и не удосужился заточить его.

А затем он увидел четвертого волка в высокой траве, и пятого. Они присоединились к остальным, образовав полукруг в поле, и Эгиль впервые заметил: все они с виду здоровы и бесстрашны, упитанны и терпеливы. Может, они людоеды, задумался он в ужасе. Может, им такое не впервой.

Эгиль невесело подумал, что в тех дебрях, возможно, меньше разбойников, чем он себе представлял.

Я с криком умру в этих пастях. Меня слопают полуживьем.

Его ум лихорадочно искал какое-то решение, какую-то ловкую хитрость, которые всегда находились, когда скальд попадал в передряги раньше. Ему не убежать от волков, и они его не боятся. Ему не сторговаться, не очаровать, не успокоить и не договориться. Он снова рассек воздух ножом и выкрикнул ругательства; собственный голос казался высоким, пронзительным и незнакомым. Серо-бурый вожак, нашедший Эгиля, оскалил зубы и наконец зарычал, остальные как будто ждали условного знака.

Глаза Эгиля словно ошалели. Они метались туда-сюда от зверя к зверю и повсюду вокруг, будто в поисках какой-то новой детали, которая могла бы спасти его, и обшаривая траву, холмы, лес, небо…

Дым. Это дым? О милосердный Зиф, пусть это не будут облака.

Серая дымка плыла невдалеке над гребнем холма близ деревьев, почти скрытая ненастьем. В это время года полевых пожаров не бывает, подумал отчаянно скальд. Дым наверняка значит «люди».

Невзирая на дрожь в ногах, он увернулся от полукруга оскаленных пастей и бросился наутек.

Даже если там бандиты, которые скорее грабанут его, чем окажут помощь, какие угодно люди все-таки лучше стаи голодных волков. Он сыграет на своей лире и споет им древние легенды, и вскоре обретет братьев вместо врагов, а годы спустя расскажет историю о том, как однажды отважно встретил плотоядных волков Носса.

Эгиль бежал быстрее, чем когда-либо в жизни. Он взмахивал рукой с ножом за спиной, надеясь лишь утомить охотников и не подпускать их к себе, и молился:

Пусть эти безмозглые чудища будут настороже, Зиф, а красивые дурачки, что разожгли тот костер, никуда не свалят.

* * *

Рока считал правильным, что люди на вкус как свинина. Горьковатая, чуть более пахучая свинина, решил он, хотя и пробовал ее лишь однажды, в Хальбронском зале. Гораздо вкуснее, чем белка, решил он, и хорошо заходит с чабрецом, который сорвал вблизи гор.

Он уже привычно вырыл могилу в своей Роще – мертвые помогали, тоже орудуя лопатами, – и обозначил ее: «Мальчик возле деревни Рэйнир».

Он отступил назад, ожидая, когда из тумана Рощи возникнет кадавр и поприветствует его. Но мальчик так и не появился. «Это потому, что я его ем?» – задумался Рока. Глядя на остальных мертвецов, он пожал плечами и понадеялся на какое-то иное посмертие для съеденных, но это беспокоило его. Это ощущалось как убийство.

– Спасибо тебе, – прошептал он над могилой – как в своем ритуале для оленей, кроликов, рыб и всех живых существ, – затем выкинул сомнение из головы.

Он смотрел на свой маленький, но исправный костер, на камни и склоны вокруг, уже припорошенные снегом. Он построил небольшой навес и уже не впервые был в этих горах, поэтому запомнил самое низкое место, где сможет укрыться от ветра. Дым теперь поднимался и уплывал вдаль, превращаясь в клочки, когда взмывал слишком высоко в невидимом потоке. А затем Рока услышал собак.

Он тихо выругался и схватил свой нож, метнувшись к ближайшему камню в укрытие, а затем взобрался на холм, где лег плашмя и наблюдал за окружающей долиной. Здесь не водилось фермерских угодий, а до ближайшего поселения идти пешком весь день. Я был тут в безопасности. Он скрежетнул зубами. Им тут не место, никому не место, костер не должны были увидеть. Он моргнул и выбросил это из головы, зная: безразлично, что он думал или что было вероятно или справедливо.

Если это охотники со следовыми собаками или лошадьми, ему придется бросить стоянку и бежать. От всадников, если они есть, можно оторваться в чаще, где он припрятал кое-какие припасы. Припасы, ага, и капканы. Даже в своей Роще он ухмыльнулся.

Единственная опасность – если их звери догонят его на бегу, прежде чем он достигнет деревьев, но едва он окажется в чаще, им его никогда не поймать.

Рока полагал, что знает леса и утесы Срединного Пути лучше, чем кто-либо из ныне живущих. Эти люди замедлятся, пока будут выслеживать его и обходить его капканы и метки, а к тому времени, как найдут его след (если вообще найдут), он будет далеко впереди. Казалось, он всю свою жизнь убегает или гоняется за едой и еще не встречал существо на двух или на четырех ногах, которое могло бы опередить его на большом расстоянии.

Он не двигался, покуда не увидел их – бегущего к его костру мужчину, в шкурах и снаряжении странника и с ножом в руке, и стаю собак у него за спиной. «Почему собаки бегут не впереди?» – задумался Рока, но остался неподвижен, выжидая, наблюдая и высматривая иные опасности, которые так и не появились. Он глянул на свои припасы и взвесил риски.

Я могу убежать – или прикончить его и собак.

Ему не жалко было бросить приготовленную снедь, но теперь он сильнее и крупнее, чем когда-либо, и при оружии. Наверное, он сумеет застать их врасплох.

– Помоги мне!

Рока моргнул и прищурился – и вскоре увидел очертания лука без тетивы, грудь запыхавшегося мужчины, неряшливо-дикий облик животных. Немного погодя он едва не рассмеялся. Он бежит от них, он бежит к костру. Никто не гонится за мной. Это всего лишь один мужик.

Самым безопасным, конечно, было позволить волкам его схватить – вероятно, даже «помочь» им в этом, – но Рока ощутил странное побуждение вступиться. Он встал и спустился навстречу им, встав неподвижно и заметно на плоской каменной площадке между возвышенностями, чтобы его увидели. Нечасто в его власти был кто-то из мужчин.

– Помоги мне! – опять выкрикнул бегущий, столь же отчаянно.

У незнакомца оказался глубокий, сильный голос, но явно искаженный страхом. Он щеголял аккуратной черной бородкой в тон волосам, и, хотя лицо его лоснилось от пота, все равно выглядел чистым и ухоженным. Он залез на дюжину футов выше Роки, но, попытавшись остановиться, поскользнулся на камнях и неуклюже упал. А на земле развернулся, держа свой нож трясущейся рукой как человек, никогда не имевший в оружии надобности.

Охотники вели себя более осторожно, чем их добыча. Они уставились на Року и зарычали, оскалив зубы, отведя уши назад и раздув ноздри, в одном шаге от нападения.

Рока не чувствовал страха – он и раньше препирался с волками из-за мяса. Он сделал три шага вперед, пристально глядя на серого альфа-самца, и зарычал так громко и сильно, как только мог. Он взревел, ткнул ножом и снова шагнул вперед, оскалив зубы, поднявшись во весь рост и выставив руки.

Волчары присели на корточки и замерли, но не побежали. Хорошие солдаты, подумал Рока, они ждут приказа.

Их вожак неторопливо изучал Року с головы до ног, затем перевел взгляд на утраченную еду, съежившуюся в грязи. Он взвешивает риски, подумал Рока, совсем как я.

Щелкнув зубами и залаяв по-собачьи, волк развернулся, и жестокость исчезла у него из глаз, когда его губы опустились и спрятали клыки, – а затем он принюхался, выпрямился и без единого звука повел свою стаю прочь. Никаких следов стыда или утраченной гордости, рассудил Рока, пока выжидал и смотрел, как они уходят, восхищаясь здоровой упитанностью их стройных тел – явными признаками успеха и силы. Мудрый поступок, Серая Грива, подумал он, да будет у тебя много детей.

– Хрен Имлера. – Мужчина выронил свой нож и завалился набок, затем плашмя на спину, тяжело дыша. – Ты напугал их, брат! Как ты это сделал?

Рока прошерстил свою память в поисках того немногого, что знал о беседах с мужчинами, и ощетинился при слове «брат», усомнившись, поступил ли так же мудро, как волки, когда спас этого странного дурачка. Он посмотрел на вьюк и лук незнакомца и вспомнил, как невежественны люди.

– Я ничего не сделал. – Услышав свои хриплые интонации, Рока осознал, что на протяжении лет говорил не громче шепота и его голос изменился. – Их было слишком мало, чтобы атаковать двух мужчин.

Незнакомец закрыл свое лицо руками, словно хотел заплакать, но тут взвыл от хохота.

– Спасибо тебе, Богиня! – заорал он как чокнутый, затем уселся прямо и как-то торжественно повернулся к Роке, опустив глаза и голову в знак уважения. – Мое имя Эгиль, сын Хиллеви. Я хотел бы поблагодарить… – Тут он поглядел на Року, и его челюсть отвисла.

Рока предполагал, его не должно удивлять или расстраивать, когда на него глазеют, но обнаружил, что верно обратное. И его застало врасплох имя мужчины. Эгиль был одним из героев книги, которых Рока полюбил: великим воином, который без страха бросался навстречу смерти. Рока вернулся к своему костру, стараясь не сжимать кулаки и размышляя, не должен ли просто убить незнакомца прямо сейчас и забрать его пожитки – либо немного подождать и выяснить, не знает ли тот чего полезного.

– Я не причиню вреда, – сказал незнакомец очень похоже на то, как люди обращались к пугливым лошадям. Он встал и подкрался ближе, растопырив руки и держа их на виду; его глаза были усталыми. – У меня кончилась вода, но есть еда и другие вещи, если ты готов обменяться.

Рока не ответил, поглощенный метанием ножа в соломенную грудь человека-мишени в своей Роще.

– Я скальд, – сказал Эгиль Волчья Пожива, – странствующий сказитель и музыкант. – Он вытащил что-то из своей торбы, и Рока от неожиданности чуть не атаковал его. – Видишь? – Он держал нечто, похожее на резное дерево, обвитое струнами. Это было явно не оружие. – Я сыграю для тебя, если хочешь, и расскажу тебе истории. Великие вожди и матроны платят за такие удовольствия в своих залах.

Штуковина в руках Эгиля выглядела полой и хрупкой, и он держал ее гораздо более ловко, чем нож. То, что он ослабил бдительность и оставил без внимания свой лук, тоже успокаивало. Мужик выглядел здоровым, но не сильным, а его шкуры и кожи – теплыми, но не созданными для защиты. Этот «скальд» – не воин.

– Знаешь ли ты историю своего тезки?

Рока рассудил, что история может оказаться приятной. Он знал каждое слово в книге, это правда, но, возможно, существуют и другие версии. Всегда можно будет убить скальда после.

Эгиль улыбнулся, и Рока с изумлением увидел, что у него целы все зубы: почти белые, прямые и идеальные, как у Бэйлы.

– Конечно, – веки скальда слегка опустились, как будто он расслабился, – но сначала глоточек?

Рока пожал плечами. Он отыскал ручей неподалеку в лесу и достаточно близко – пару скотных дворов с колодцами, из которых он мог черпать. Он проверил костер и чугунок, затем протянул руку с полным бурдюком. Эгиль потянулся за ним, но замешкался.

Его глаза нашли и изучали наполовину погребенный труп менее чем в десяти футах от временного стойбища Роки. Взгляд боязливо ползал по забрызганной кровью грязно-белой коже разрезанной ноги.

Рока зашипел, и глаза его гостя снова метнулись к нему.

– Я убил этого мальчика и теперь его ем. Если хочешь мою воду, смирись с этим.

Ждать пришлось долго. Рока мог только гадать, что происходит в уме Эгиля. Он помешал в котелке и прислушался к ветру. Взвешивает ли он риски, подобно мне и волкам? Как вообще мыслят другие люди?

У него было так мало возможностей наблюдать за себе подобными или с ними разговаривать, но по большому счету они, похоже, мало отличались от животных.

Едва заметно кивнув, Эгиль наконец взял бурдюк. Он понюхал и приложился, пробуя на вкус, а затем жадно глотая как человек, наловчившийся пить быстро. Его веки перестали опускаться, а спина распрямилась от страха, и Рока решил, что он больше похож на кролика или оленя, чем на волка. Он чует опасность. Он знает, что я хищник из его рода, и все-таки пьет.

Рока подумал обо всех травах, которые мог бы незаметно использовать для отравления, или как легко мог бы пересечь расстояние и убить скальда, пока тот пьет, – и ощутил только презрение.

Какое-то время они молчали. Эгиль пил воду, а Рока зачерпывал и ел мальчишечье мясо.

– У меня есть пища, – сказал скальд, хорошо владея своим голосом. – Тебе не обязательно есть это.

Рока уловил смысл. Он уловил отвращение – как будто на поедание мальчика его толкнули какие-то ужасные лишения, или же это означало нечто большее, чем на самом деле. Он проглотил еще кусочек – вероятно, часть мышцы с тонким слоем жира.

– Мясо есть мясо, – сказал он, – многие звери едят своих сородичей. И если я не съем это сейчас, то, значит, я зря убил того мальчика, да?

Скальд выглядел скверно, но овладел собой.

– Кто была твоя мать? Как ты дошел до… такого?

От ужаса к любопытству в мгновение ока, подумал Рока и задался вопросом, не присуще ли это исключительно мужчинам. Казалось, нет ровным счетом никакой причины отвечать, и все же он снова ощутил странную потребность.

– Моя мать была из Вишан, – сказал он, затем отхлебнул еще ложку.

Глаза Эгиля буквально вылезли из орбит. Такое внимание не пришлось Роке по нраву, и он помешал в котелке, снимая немного мяса с кости и прочищая горло. Как часто бывало, образ матери, умирающей в степях, явился непрошеным, и Рока попытался заменить его утренним солнцем в ее золотых волосах, но сочетание того и другого казалось гротескным.

– Она Избрала мужчину без благословения жриц, – сказал он, надеясь, что слова прогонят образы. – Их союз терпели до рождения их безобразного сына-одиночки, а затем они бежали на Юг в маленькую деревеньку. Они оставались любовниками, а однажды пришли жрицы и убили его. Моя мать заболела и умерла, ну а меня объявили вне закона.

Он поискал еще слова, но обнаружил, что его история закончена, словно являлась простой и легко объяснимой. Казалось странным говорить такие вещи вслух – но еще удивительней, что его история так коротка. Все страдания моего детства можно выразить и запечатлеть в нескольких словах, подумал он. И не будь это так печально и несправедливо, могло бы выглядеть забавным.

Пальцы скальда бесшумно скользили по деревяшке и струнам, и хотя его лицо было все еще бледным, он выглядел погруженным в размышления.

– Итак, в жилах твоей матери текла кровь одного из богов, а ее сын – внезаконник. Это интереснейшая история, брат. Что ты теперь будешь делать? Грабить путников всю оставшуюся жизнь?

Тебе-то какое дело? – подумал Рока, затем последовали «да» и «разве не так делаем все мы?»

– Имлер был твоим отцом, не моим. Перестань звать меня братом.

Эгиль умолк, затем кивнул. Чего Рока не сказал – да и не обязан был говорить кому-либо из людей пепла, увидевшим его лицо, – это что его отцом был Носс.

Скальд пощипал одной рукой туго натянутые волосы на своей полой деревяшке, другой рукой придерживая несколько из них.

– Не возражаешь, если я побуду здесь?

Рока не возражал и подтвердил это, думая: зачем бы иначе я тебя спас? Он продолжал есть, пока Эгиль издавал звуки струнами и мурлыкал себе под нос; затем скальд начал играть и петь, и Рока невольно засмотрелся.

Густой голос мужчины эхом разнесся по скалам, его лицо и осанка преобразились, как будто он обрел какую-то новую силу и храбрость. Вопреки глубине голоса, он умел брать высокие ноты и сделал это, когда запел о прекрасной женщине, любившей храброго мужчину, – о мальчике, ради защиты которого они погибли. Он пел о старых богах и людском безрассудстве, о мудрости матерей и жестокосердии власти. Песня звучала грустно и тягуче.

Рока отвлекся, примостившись на участке зеленого мха и грибов в своей Роще. В истинном мире они росли только в тени на Северной стороне определенных деревьев, но в его Роще произрастали где угодно. Он заставил звуки пения падать с бессолнечного серого неба подобно дождю и звенеть среди камней и дерев, жалея, что истинный мир не похож на созданный им. Вскоре он почувствовал слезы на лице.

Почему в Книге Гальдры нет песен, мама? Неужто музыка – еще одна слабость? Еще одна хрупкая вещь, которую следует прятать подобно всем другим?

Скальд закончил свою песню, хотя она продолжала играть в роще Роки сквозь ветер.

– Ну как тебе такое? – спросил он с лицом, пожалуй, чуть более порозовевшим, чем раньше, но в остальном без выражения.

Тело Роки спокойно ело и не отозвалось, вопреки его слезам в Роще.

– Ты хорошо играешь, Эгиль, сын Хиллеви. Но твоей истории нужна концовка.

Скальд изогнул потрескавшиеся толстые губы:

– Спасибо. Да, верно. И как она должна завершиться?

Роке это казалось очевидным, но он предположил, что не каждый мужчина прочел книгу. Каждая история заканчивалась одинаково. И так настигла смерть такого-то или такую-то, сына или дочь такой-то, и тело возвращено было в пепел.

Мужчины всегда умирали в битве, женщины умирали от старости и всегда в постели. Но только не моя мать, подумал Рока, она умерла молодой и в поле, а ее труп был едой для червей и ворон.

Он почувствовал, как его рука сама собою тянется к карману полушубка, но воздержался трогать локоны внутри.

– Так же, как и все истории, – сказал он, думая сперва о своей матери, затем о ее семье и жрице Кунле, затем о Законовещателе и трусливых присяжных, жестоких мальчишках и всех остальных. – Смертью.

* * *

Исполнив песню, Эгиль попросился переночевать у костра. Рока удивился и, наверное, выказал это вслух, ибо скальд произнес:

– С какой стати мне беспокоиться? Ты уже спас меня.

– Может, я просто спас твое мясо, – ответил Рока с безразличным лицом, но Эгиль улыбнулся и сказал, что пьет столько вина, что стал невкусным, и Рока разрешил ему остаться, для удобства гостя даже засыпав землей разделанный труп.

Они поговорили еще немного, пока темнело, и скальд рассказал ему, где родился и о том, как оставил свою семью, чтобы увидеть мир. Он поведал о своих странствиях по Аскому и о некоторых великих вождях, с которыми встречался. Сам он вопросов больше не задавал, но Рока назвал ему свое имя и немного рассказал о своих недавних годах: о своем путешествии на Север, где теплее, и о бегстве обратно на Юг, прочь от крупных деревень, охотников-изгоев с их собаками, от мужчин без вождей и их многочисленных угроз.

Однако он все еще был утомлен, поэтому держал начеку собственное тело, пока отдыхал у костра в своей Роще. Если ночью Эгиль пошевелится, Рока узнает.

Опасение было излишним – этот мужчина крепко спал, а тело Роки поддерживало их костер холодной ночью. Утром Эгиль проснулся с восходом солнца и напевал, пощипывая свою «лиру», как он ее называл, а Рока свернул стоянку, присыпав костер и отпечатки в земле.

Он готов был выдвигаться, когда Эгиль заговорил:

– У меня… есть вопрос, если позволишь.

Рока пожал плечами. Он решил не убивать этого человека, но не нуждался в том, чему мог научить творец музыки.

– Твоя мать-Вишан показывала тебе, как читать руны? Показывала, как их писать?

Вопрос казался странным.

– Если и да, то что?

Эгиль облизнул губы и оглядел ровный участок земли, как будто кто-то мог подслушивать.

– Знаешь ли ты, сколько мужчин в Аскоме могут прочесть хотя бы одну руну? Или нарисовать?

Рока не знал и вновь пожал плечами.

– Ни единого, кроме самых общих символов, например для названий животных. Рунные шаманы – единственные исключения, и каждая нарисованная ими руна приближает их к наказанию богов, так что они редко это делают. За годы, проведенные в пути, я видел лишь горстку живых шаманов. Все они выглядели хворыми.

– К чему ты клонишь?

Скальд моргнул.

– Рисовать руны – очень ценный навык.

Можно ли их есть? Можно ли ими убивать?

– Ценный для кого?

Эгиль засмеялся и развел руками, словно это было очевидно.

– Для каждого вождя в мире, мальчик. Меч – это просто меч. Но меч, на котором вытравлена нужная руна? Это сокровище, которое боятся и уважают все мужчины. Богачи до сих пор обращаются к шаманам для рун защиты на броне, зданиях, кораблях – на чем угодно ценном.

Для Роки все это имело мало смысла.

– Почему бы просто не попросить жриц? Они умеют читать и писать.

Скальд повращал своими темными круглыми глазами, но прекратил, будто передумал.

– Жрицы… этого не делают. Это… святотатство. К тому же вождям неохота быть у них в долгу, если ты понимаешь, о чем я. Предполагается, что законы защищают людей, а не богов. А вождям не полагается собирать богатства, так как же они могут себе это позволить, смекаешь?

Вообще-то Рока не смекал. Люди – суеверные глупцы, а их законы разрушительны, напомнил он себе, тут и смысла-то не требуется.

– И что ты предлагаешь?

Эгиль глубоко вдохнул и выдохнул.

– Сия страна пепла обширна, мальчик. А внезаконника легко забыть. – Он помолчал, дабы это усвоилось. – Мы могли бы дать тебе новое имя, да? Новую биографию. Нет никакого «ордена» Рунных шаманов. Тебе нужно лишь иметь навык и, возможно, толику… артистизма. Но если ты сможешь делать это правильно и вытравить руну на оружии, или броне, или начертать ее на здании, что ж, тогда люди поверят.

Молчание тянулось между ними, пока Рока размышлял. Пожалуй, он может научить меня большему, чем я думал.

Он знал, что каким-то образом сбился с пути за эти годы. Он становился сильнее, крупнее, но по-прежнему почти ничего не знал о мире, кроме дебрей. Чтобы отомстить, ему понадобится больше помощи, чем способны оказать мертвые конюхи и изгои в его Роще.

– Итак, – сказал Эгиль, проявляя нетерпение, – ты знаешь их? Можешь нарисовать какую-нибудь из рун книги?

Я все еще могу его убить, если придется.

Рока взял нож в своей Роще и вырезал руну на своем доме – который уже стал больше и теплее лачуги его детства, – немного повозившись с изгибами.

– Я знаю их все, – сказал он.

Эгиль прищурил глаза и повернул голову.

– И сколько же их всего?

Рока почувствовал укол гнева оттого, что в нем усомнились, хотя он сказал чистую правду.

– Их тысячи.

Прищур скальда только усилился.

– Покажи мне. Нарисуй одну в грязи – только не из обычных и не до конца, – нет нужды искушать богов.

Опять суеверная чушь, подумал Рока.

«Проверка» навела его на мысли о матери, и воспоминания о ее восторге, когда он впервые научился читать, замерцали в его мозгу. Он вытащил нож и почувствовал острое желание вонзить его глубоко в живот Эгиля, но вместо этого нарисовал ту же самую руну, что вырезал в своем воображении, в этот раз на земле, и улучшил изгибы. Она была замысловатая – Знак Эдды, Богини слов – и имела много значений в зависимости от других рун, идущих до или после.

Прищур Эгиля исчез, его скептически поджатая челюсть отвисла от изумления, затем опаски.

– Ты ее закончил?

– Да.

Скальд поднес ладонь к лицу.

– Проклятье, малец, я же сказал, не завершай! Зачем так дразнить богов?

Рока моргнул.

– Я уже нарисовал тысячи рун. Десятки тысяч. Я закончил их все.

Эгиль был в ужасе.

– Десятки ты… все знают, что их нельзя заканчивать! Неудивительно, что ты изгой! Я изумлен, что ты не помер от удара молнией или не задохнулся ночью!

Рока зачарованно смотрел, как на лице скальда ясно отразился неподдельный страх. Он подумал о своей мертвой матери в поле, о ее закатившихся глазах, и попытался представить, что всему виной рисование палочками на земле.

– Что ж, – сказал он, – если руны дразнят богов, я нарисую столько, сколько захочешь.

Эгиль взял себя в руки и улыбнулся, обнажив идеальные зубы.

– Это согласие? Ты последуешь за мной и попробуешь?

Рока кивнул, словно ему все равно, хотя эта встреча оказалась полезнее, чем он предполагал. Он задумался о волках, приведших к ней, и улыбнулся. Спасибо тебе, Серая Грива, я буду помнить.

В глазах скальда искрилась неведомая Роке эмоция – может, возбуждение, надежда или жадность, и он увеличил четкость образа и сохранил его, чтоб рассмотреть позднее.

– Хорошо, – сказал Эгиль, потирая руки. – Для начала твое имя. Это… Букаяг, вот. Ха! – Он хлопнул в ладоши, будто заклинание сотворил. – Сам великий провидец, возрожденный! – Он оценивающе оглядел Року с головы до ног, словно только впервые смотрел на него по-настоящему. – Эта грязная одежонка не подойдет, нет. Думаю, нам нужно, чтобы ты носил украшения из костей, а твое лицо закрывал темный капюшон. И нам понадобится мазать твою кожу пеплом, когда вокруг будут люди. Хотя эта твоя растрепанная шевелюра – ее можем и оставить.

Он казался уж слишком взбудораженным.

– Мне выкопать труп мальчика? – Рока указал на неглубокую могилу. – Мы могли бы сделать ожерелье из его зубов и выпачкать мое лицо его кровью.

Эгиль прочистил горло, и его глаза поутратили блеск. Рока спрятал улыбку.

– Нет. Я думаю… нет. Зубы животных… подойдут лучше. Давай выдвигаться, идет? Нам нужно будет найти дорогу. Ты знаешь, где она? И нам будет нужна деревня с кузнецом, если только ты не умеешь травить сталь. – Он приподнял бровь идеальной формы, и Рока покачал головой.

– Направление, да. Без проблем. Я думаю, к Северу. Кстати, в какой стороне Север? Хусавик вряд ли слишком далеко, и я бывал там раньше. Мы купим тебе новую одежду, может быть, отдохнем ночку-другую в постели и найдем кузнеца, но не волнуйся, я его знаю. У тебя деньги есть? Нет, нет, конечно. Платить буду я, но мы сможем вычесть это из твоей доли, как только подзаработаем, да? – На самом деле это был не вопрос, и возбуждение скальда, казалось, опять возросло, когда он упомянул деньги, но Рока теперь пропустил это мимо ушей.

Он подумал о своих капканах и других припасах в лесу и почувствовал тяжесть утраты. Но, вероятно, он может вернуться позднее, если что-то пойдет не так, и он всегда может украсть и сделать больше. Это стоило риска.

Вместе они взобрались на холм, и когда лицо Эгиля побледнело, Рока догадался: мужик понятия не имеет, где находится. Тогда он сам повел их на Северо-Восток, к Спирали – по которой не путешествовал уже два года. Он провел их мимо густой заросли сосен и елей, которые защищали Року в течение сезона, и отбросил чувство уязвимости, грызущее ему хребет. Он вел их на открытую местность, при свете дня, и боролся со своим страхом.

Но он думал о том, что сказал Эгиль: «Внезаконника легко забыть». И когда он уяснил, что это правда, то в самом деле ощутил себя глупцом. Особенно мальчика, сказал он и, разумеется, был прав. Мальчики вырастают, мальчики меняются, и даже Рока выглядит иначе. Кто будет знать, что он сын Бэйлы, кроме тех немногих людей, которые видели его в родной деревне? Если он прикроет Носсовы отметины, спрячет лицо под капюшоном, как его сможет хоть кто-то узнать? А если он забредет далеко, не все ли равно им будет?

Он погрузился в эти мысли, пока Эгиль без умолку болтал. Его тело никогда не учили «поддерживать беседу», пока он проводил время в своей Роще, но он предполагал, ему придется научиться.

Эгиль сказал, что они притворятся, будто Рока может говорить только цитатами из Книги Гальдры – то бишь, если Рока действительно знает их все? Да, знает. Мужик снова хлопнул в ладоши, сказав, как заложит семена в деревнях, поиграет несколько ночек в залах вождей и заработает столько еды и питья, сколько будет угодно. А затем, по секрету, он скажет публике, что Букаяг, его молчаливый спутник, – Рунный Шаман, и после этого все станет легче некуда. Это «беспроигрышный» план, заверил он. – Мы оба разбогатеем в два счета.

Рока решил не говорить, что богатство не будет иметь значения, когда он уничтожит мир. Он отправился на тренировочное поле в своей Роще – просто земляную травянистую поляну, окруженную палками и фальшивыми человечками для битья, – и велел мальчикам и юношам, которых убил на протяжении лет, проведенных вне закона, построиться и наступать. Теперь их было около дюжины, и легендарные герои всегда сражались со столькими сразу и побеждали, но Рока даже не мог побороть всех парней-с-фермы вместе, не получив смертельного удара, – по крайней мере в светлое время.

Как всегда, если он побеждал их, то позволял себе задушить собственноручно сделанную куклу жрицы Кунлы. Да, он знал, что она не убивала его мать, но она убила его отца, и это сделало мать настолько слабой, что проклятие Роки окончательно погубило ее. Он знал, что убийство Кунлы ничего не изменит, но это было начало, и при мысли об этом у него даже теперь потекли слюнки. Он убьет ее как можно аккуратнее, чтоб сохранить ее тело в целости, соорудит ей могилу, и затем она станет его собственностью. Он будет убивать ее снова, и снова, и снова в своей Роще всеми возможными способами. Он построит пыточный застенок специально для нее и узнает, могут ли мертвые кричать.

– Рад видеть немного воодушевления! – услышал он Эгиля. – Поверь мне, Букаяг, это начало прекрасного, прибыльного приключения. Просто погоди и увидишь! – Рока дотронулся пальцами до своих изогнутых губ, сочтя странным, что они улыбнулись без побуждения.

– Ах да, мы можем тебя и побрить, не волнуйся, – скальд вытянул руку и похлопал его по спине, будто отец, заверяющий сына, – по крайней мере, так вообразил себе Рока.

– Все, что посчитаешь нужным, – сказал он, чувствуя сильное желание рассечь ему сердце.

Наконец, какое-то время оба шли молча. Эгиль напевал мотивчик, а Рока оторвал голову от деревянной версии Кунлы в своей Роще лишь затем, чтобы приладить обратно и начать заново. Он вытащил грубый деревянный меч и, стиснув зубы, атаковал стаю безмолвных, мертвых мальчишек.

18

Теперь ночь приходила в Орхус быстрее, но боги-звезды раскрасили мир в скрывающие осеннюю тьму красные и фиолетовые тона. Бирмун, бывший сын Канита, посмотрел на цветное небо и прикинул, что оно, должно быть, прекрасно.

– Будь прокляты все женщины и жрицы, – пробормотал он и нахмурился от упрямого света, зная, что никогда бы не выбрал такую обстановку для разбоя, если бы не настойчивость Далы.

Свет любого рода означал ясность и страх – явный ужас темных деяний, которые снова придут во снах, как бы ни пытался он их заглушить.

– Сюда, ребята.

Бирмун шел по богатейшему кварталу Орхуса и старался не разминать руки и не пялиться на землю. «Ночных людей» тут не привечали, но они переоделись в чистые шмотки и носили саксы Далы на поясе у всех на виду, как порядочные люди. «Новые, молодые воины, – подумают люди, – прибыли из поселков, чтоб найти себе великого вождя и прославиться». Он надеялся на такой расклад.

– Хватит смотреть вниз, – пробормотал он своим приспешникам, на них не глядя.

Он взял с собою лишь троих – самых молодых и здоровых, каких сумел быстро найти, и все они поддерживали Бирмуна с самого начала. Они страдали похмельем, но перед выходом главарь заставил каждого из них выпить полбурдюка вина.

– Шагайте прямо и держите выше головы, – сказал он более резко.

Здесь или поблизости обитали почти все городские вожди, и теперь их воины слонялись на каждой улице. Купцы накрыли на ночь караваны парусиной, не имея нужды запирать их на хранение, как сделал бы любой другой торговец. Костяк этого места составляли длинные здания, очень похожие на амбары. Там хранилось множество провианта или богатств матрон и вождей, которые не помещались в их домах, и каждый амбар охранялся, хотя многие в основном пустовали в ожидании свежего урожая. Под ними также были устроены погреба с припасами, более подверженными гниению, или ряды бочек с медовым вином либо пшеничным пивом.

А дальше располагались старейшие дома города и крупнейшие поместья. Они были построены кольцами, как и весь остальной Орхус, но здесь вмещали половину или даже меньше строений, а многие из дворов целиком принадлежали одной семье и, возможно, ее слугам.

Бирмун следил за тем, чтоб его малочисленный отряд огибал эти круги, надеясь, что здания смогут укрыть мужчин от бдительных глаз. Его уверенность возросла, когда он понял: их не замечают. С приближением ночи и расцветом небесных огней многие семьи высыпали на улицы и теперь смотрели как зачарованные, а дети взбирались на плечи взрослых.

По круглому кварталу разносились хихиканье и смех. Старшие братья и сестры поддразнивали младших, отцы и сыновья стояли плечом к плечу, а матери и дочери улыбались, стоя рука об руку, на мгновенье ставшие равными, отвлекшись от повседневной суеты, чтоб насладиться этой ночью и тем, что у них есть.

То бишь всем, подумал Бирмун. Любовью, едой, детьми и жилищами – но открыто, а не тайком, ведь им не пришлось стоять на коленях в грязи и стыде.

Нога Бирмуна впечаталась в грязь, и он затаил дыхание, наблюдая за одной из семей. Он заметил длинные темные волосы матери, перевязанные синей тканью под цвет ее платья. Она подходила по возрасту… Седые тонкие пряди выбивались из ее прически, в одной руке она держала красивую корзину, а другой махала девочкам-служанкам, зовя их присоединиться к семье.

Она взглянула на «ночных людей» – возможно, с любопытством, но не встревоженно, – и Бирмун снова задышал, когда увидел, что это была не она.

Разумеется, это не она, ее дом в милях отсюда и на окраине города. Теперь, спустя годы, она выглядела бы иначе, старше. Не будь таким дураком.

– Что случилось?

Его люди озирались вокруг, положив ладони на свои ножны, и Бирмун понял, что стоит столбом.

– Ничего. – Он мотнул головой и вспомнил о расплате за провал. – Идем дальше.

Бирмун знал, что намеченные цели живут на окраине города, но лишь смутно представлял, где именно, так как не встречался с ними. Дала подробно описала лишь их дом.

«Он старый и богатый, – сказала она, – и возводился годами. Крыша наполовину соломенная, наполовину черепичная, и бесстыжего размера по сравнению с другими в своем кругу. Сзади крашеная древесина в старинном стиле, а фасад такой же невзрачный, как и все это безжизненное место».

Теперь он вздрогнул при этом воспоминании, думая о том, как скверно, что подобный гнев и темный умысел исходят от красотки вроде Далы. Он знать не знал, для чего ей эти люди, которых она и не видела-то ни разу, но у нее были их имена и примерный возраст. Бирмун надеялся, этого хватит.

Затяжной свет исходил теперь в основном от парящих голубых потоков, что растянулись по небу и колыхались, будто ленты в ручьях. Солнце опустилось и слилось с ними, добавляя желтых и красных оттенков, пока весь мир не засиял зеленым.

Люди Бирмуна глазели и бормотали о богах и судьбе, а он в раздражении гадал, что они думают обо всех цветных ночах, которые видели в детстве, когда не происходило ничего драматичного. Сам он знал только, что тьма была щитом, который делал его людей храбрее, а свет был помехой.

Собравшиеся на улицах тоже смотрели в небеса. Это, по крайней мере, малость успокоило Бирмуна. Отвлечение, предположил он, может сработать не хуже темноты.

Отбросив тревогу, Бирмун прибавил шаг. Он проходил по узким улочкам, соединяющим один круг с другим, не обращая внимания на бродячих собак и детей, притаившихся в закоулках под настилами из досок. Безразличные к чудесам наверху, подумал он, совсем как я.

Казалось, мужчины шагали весь вечер. Бирмун наверняка бывал здесь или поблизости ребенком, но воспоминания были смутными, а город явно вырос и изменился со времен его детства. Мужчины брели до тех пор, пока Бирмун не испугался, что они прошли мимо и, возможно, каким-то макаром свернули к полуострову, но тут длинные амбары закончились и круги уступили место полям.

Здесь обитали владельцы лошадей и земель вместе с богатейшими матронами – женщинами вроде матери и теток Бирмуна; женщинами, которые соперничали за власть так же, как вожди, и вели собственные игры.

Наконец он обнаружил цель, в точности подходящую под описание Далы. На самом деле это больше походило на пять соединенных домов – стены снесли или прорубили и возвели новые опоры, пока добрая четверть круга не стала единым целым. Дала не ошиблась, подумал он, это бесстыже.

Он жестом подозвал своих людей, и его сердце забилось быстрее. Впереди стояли двое охранников, и хотя они выглядели отвлеченными зрелищем наверху, они были воинами: с настоящими мечами, кольчугами, что прикрывали их от шеи до бедер; у них имелись кожаные поножи, а на спинах висели круглые щиты с железными умбонами.

Теперь все люди Бирмуна являлись убийцами – он не опасался за их решимость. Но немногие были настоящими бойцами. Они, безусловно, умели драться и потрошить людей, умели распиливать тела и выкидывать их части в реку или в канаву. Но на открытом пространстве, против обнаженных мечей и зорких глаз? Эти охранники зарежут их.

– Давненько я такое не видывал, – сказал один из них, что был повыше, и тот, что пониже, присвистнул.

Бирмун прошел мимо них, стараясь не выделяться. Горожане верили, что от «ночных людей» воняет дерьмом – что они заметны везде, куда бы ни пошли, – но это было неправдой. Они каждую ночь купались в реке, натирая себя и свой инвентарь лимонной травой, и если уж на то пошло, от них пахло лучше, чем от потных горожан, считавших себя «чистыми». Бирмун повел своих людей по ближайшей улице, затем оглянулся, чтобы убедиться, что никто не наблюдает, и нырнул в переулок. Вместе они пробрались через тесный палисадник, затем вдоль стен зданий и перелезли через хорошо сложенный, хотя скорее декоративный забор.

Намеченный дом не имел соседей на Северной стороне; окружали его лишь кусты и деревья. Вдоль его края был построен еще один забор высотой в рост мужчины, огибающий скопление деревьев и, вероятно, огород. За ним располагались дорога, частная конюшня, сочные поля, а если пройти достаточно далеко – причалы и море, но Бирмуна не заботили пейзажи. Сюда пропускали путников, хотя и только днем, а остальное не имело значения.

Нам придется перелезть или сломать ворота, решил Бирмун. Они проникнут в дом быстро и тихо, надев маски, разгонят или ранят слуг, если придется, затем схватят тех двоих, что нужны Дале, или кого еще смогут.

По крайней мере, таков был план. Но уже не в первый раз Бирмун задумался о провале. Он мог бы развернуться прямо сейчас, пока не пролилась кровь, и сказать Дале, что семьи тут не было. А вдруг это и правда так? Он мог бы, не убив и не похитив кого-либо, пойти к дозорной башне и сказать Дале, что пытался, но дом был окружен охраной. И тогда вдруг она передумает быть жрицей? Вдруг она бросит все это и станет наконец свободной? Вдруг он, Бирмун, оставит возмездие и ненависть и вместе они переберутся в какой-нибудь далекий городок и начнут новую жизнь?

Он почувствовал, как у него дернулся глаз. То, что он может хотеть таких вещей, как спокойствие и семья, до сих пор его изумляло, но так и было. С той минуты, как на его пороге возникла Дала – красивая и храбрая, в грязи и поту, – и взглянула ему в глаза без осуждения, мир Бирмуна стал меняться. Он заметил то, чего не замечал раньше. Он стал радоваться, что молод и здоров и не заточен в клетку. Начал ощущать вкус еды и тепло солнца на своей коже утром после занятий любовью. Он благоговейно созерцал наготу Далы, прижавшейся к нему во сне, и это заполняло пустоту, которую были бессильны заполнить вино или месть.

Он сжал пальцами свой сакс и стиснул зубы. Какая разница, чего он хочет, ему нельзя подвести ее. Ту, которая полюбила сломленного мужчину без чести и даровала его братьям шанс обрести рай. Как и они, он умрет прямо здесь за нее, если должен.

Но вдруг… если ее богиня получит то, что хочет, вдруг Дала сможет просто быть женщиной, а он – ее мужчиной? Днем он бы строил ей дом и обрабатывал какой-нибудь скудный участок земли, а по ночам наполнял бы ее сынами и дочерьми, и жил бы мирной жизнью – он бы трудился, не стыдясь, на чужих нивах, пока его семья не будет в тепле, сыта и счастлива, и вместе они позабыли бы прошлое. Возможно, этого будет достаточно.

Но сейчас он прогнал эту мечту и обратил свой разум к крови. Безымянное грядущее, каким бы оно ни было, нельзя строить на разбитых мечтах Далы. Мне нельзя быть тем, кто погубит ее. Это должна быть судьба. Или ее богиня.

А иначе каждый день, который она проведет не в ранге жрицы, она будет смотреть на Бирмуна и видеть лишь его провал. Она возненавидит его, раньше или позднее, даже если тоже любит. И однажды она ускользнет у него из рук и оставит его в пустом доме одного, и получится так, что он бросил своих братьев и отмщение напрасно.

Нет. Лучше умереть, чем допустить такое.

Он потянул за калитку и, обнаружив ее запертой, приподнялся, чтобы осмотреться. Он увидел подстриженную зеленую траву, освобожденные от плодов деревья и огородные грядки со здоровыми корнеплодами. Он потянулся и отодвинул балку; в животе похолодело, когда Бирмуна ошеломило богатство этого места.

Такие люди заслуживают горя, подумал он, те, кому не довелось его хлебнуть.

– До них наверняка дошли слухи, – прошептал он своим людям, натягивая на лицо забрызганную кровью черную ткань и выжидая, пока остальные сделают то же самое. – Они устрашатся нас. – Он встретился взглядом с каждым из троих мужчин, зная, что они последуют за ним, каков бы ни был конец. – Как и подобает.

* * *

Дала вышла с подворья, вытирая о платье холодные липкие ладони. Сама смелость ее плана внезапно показалась дикой и необдуманной, риск большим, удачный исход маловероятным. В своем воображении она увидела Бирмуна связанным и истязаемым, а его людей вопящими и раскрывающими ее имя. Она увидела идеальную улыбку «матриархички», когда Орден вышвыривает Далу на холод, затем обвиняет ее в убийстве и ереси и совершает бог весть что.

– Не гуляйте допоздна, госпожа. – Один из охранников, чье имя Дала не смогла вспомнить, уважительно кивнул, затем подмигнул. Он был старше и вряд ли когда-то блистал красотой, но Дала ему улыбнулась. Большинство жриц высекли бы его за такую вольность.

Она шагала по все еще забитым людьми кольцам Орхуса, чувствуя себя так, словно ее вину и преступления можно было прочесть на лице.

Что, если все, чего я тут добилась, – это гибель хорошего мужчины и его несчастных приверженцев?

Дала подумала об убитых «ночными людьми» – неважно, сколь заслуженно, – и задалась вопросом: неужели всё, что она может предложить, – это смерть?
В темных, грязных закоулках города бездомные дети глазели на торговые прилавки. Они были из бедных семей, одинцовые либо уродливые – городские подобия Далы. Здесь, однако, они были в своей среде. Они попрошайничали, крали и убегали от вождей, замечаемые лишь теми, кого пытались ограбить. У большинства не хватало пальцев рук и ног, а их носы и уши были отморожены зимними ночами, когда эти малыши жались друг к другу, чтоб согреться, но тепла всегда недоставало. Большинство, несомненно, умрут еще до того, как станут подростками, постепенно слабея от болезней или непогоды, постоянно голодая. Женщины избегали даже смотреть на них, из страха заразиться их проклятием.

Дала все еще не представляла, что могла бы для них сделать. Она знала только, что богатые купцы торгуют или живут менее чем в пятидесяти футах отсюда, имея пустующие комнаты и излишки еды в роскошных домах. Она знала, что собаки и лошади богатых матрон питаются лучше бедняков, и знала, что Орден бездействует. Она с некоторой горечью подумала: только самые удачливые из этих ребятишек становятся «ночными людьми». Какая угодно работа лучше попрошайничества, краж и голодной смерти.

Почти все бедолаги, увиденные Далой, были мальчиками, что неудивительно. Орхусианцы наипаче отбраковывали нежеланных сыновей. Сильные выживали и влачили жизни в нищете, а затем Бирмун и люди вроде него спасали некоторых и обучали забою животных или уборке городских отходов. Девочки находили место в домах матрон либо умирали. И так происходило постоянно.

Если богиня воистину будет править этим городом, подумала Дала, по крайней мере их положение улучшится.

Это успокоило ей разум и поторопило к башне. Уже стоял вечер, и солнце должно было висеть низко, но тени странно играли у ее ног. Она взглянула и разинула рот: на горизонте змеились обтрепанной веревкой цветные полоски света, переливаясь и смешиваясь, растворяясь на Юге. Она видела нечто подобное в детстве, но никогда так ярко, никогда так близко. Даже небо прекраснее на Севере, горько подумала она, но затем ее пульс участился. Возможно, это знак. Ты говоришь со мной сквозь небеса, Богиня?

По ее спине пробежало тепло, и жар веры прогнал все мысли о зиме. Прости, что я сомневалась в тебе, сомневалась в твоих планах. Моя жизнь и всё, что я есть, – твои.

Старая дозорная башня пронзала небесные ленты и облака, будто айсберг, торчащий из моря. Дала промчалась через ветхий дверной проем и взбежала по ступеням, чтобы выглянуть с высоты, где встала неподвижно и закрыла глаза в молитве за Бирмуна. Затем она пристально смотрела на гаснущее солнце назло пятнам, возникшим в ее поле зрения. Он с минуты на минуту будет здесь, подумала она и попыталась унять охвативший ее безрассудный страх. Она представляла, что скажет «матриархичке» Табайе и что может услышать в ответ. Помимо воли она также репетировала, что делать, если Бирмун так и не придет.

Конечно, она все еще могла сторговаться без него – все еще могла пригрозить разрушить будущее Табайи, чтобы завоевать место жрицы. Это будет победа, пусть и не полная. Даже если мои «ночные люди» облажаются, решила Дала, они не предадут меня. Богиня этого не допустит. Их смерти, безусловно, замедлят воплощение ее планов, но она зашла слишком далеко, выжила и слишком многое узнала, чтобы облажаться. Будут и другие слуги. Когда она станет жрицей, то будет внушать еще больше уважения, получит доступ к вождям, богатству и сведениям.

Единственный, безвекий глаз Волуса опускался все глубже под мир, а Дала смотрела, ждала и до боли заламывала руки. Однажды мать поведала ей, что вначале свет зажигается на Тургэн-Сар, Горе Всего Сущего, и что каждый день великий пылающий бог надеется снова узреть красоту Зисы. При этом воспоминании Дала стиснула челюсти, ибо рассчитывала, что это неправда. Ты учила меня неправильно, мама, а потом ты умерла и оставила меня ни с чем. Нет, еще хуже – ты оставила меня с ним.

Годами она пыталась простить отца, как простила других несведущих или жестоких мужчин. Но обнаружила, что не может. Он был здоров и удачлив – нашел себе хорошую матрону с землей и скотом – и каким-то макаром сгубил все это на своем попечении. Возможно, отчасти виноват был Носс. Теперь она это знала. Горный бог, вероятно, уже тогда пытался остановить Далу, прежде чем она будет служить его противнице, и обратил свой злой умысел против земли. Но ленивая, никчемная пародия на мужчину, которой был отец Далы, наверняка упростила разгром.

Ее разум вернулся к настоящему при звуке шагов. Она хотела окликнуть Бирмуна, но не осмелилась, а подползла к внутреннему краю ступеней, чтобы посмотреть вниз, моргая и ничего не видя в темноте. Но легкая поступь девицы в хороших мягких ботинках слышалась отчетливо. Затем Дала увидела шаль.

Она задумалась, не остаться ли в укрытии, чтоб выиграть Бирмуну больше времени, но не могла знать, как долго Табайя прождет и не поднимется ли наверх в ее поисках. Я могла бы сделать вид, что погружена в молитву, предположила она. Но не годится начинать встречу, повернувшись спиной и вставая с пола, как служанка. В этой гулкой каменной комнате утверждение все равно прозвучит фальшиво.

Дала вздохнула и встала в полный рост. Даруй мне силу, Богиня, и проводи сюда твоих слуг в сохранности.

– Табайя, – громко позвала она и улыбнулась в неподдельной радости, когда девушка вздрогнула и развернулась, – я боялась, тебе не хватит духу.

Лицо «матриархички» было невозмутимым вопреки ожиданию Далы, и то, как она мгновенно обрела спокойствие, бесило. Табайя кивнула с мизерной толикой уважения.

– Я принадлежу этому городу, – ей не пришлось добавлять «не то что ты», – я не боюсь ходить по улицам ночью.

Девушки оценивающе рассматривали друг дружку с головы до пят; Дала задержала взор на лице соперницы.

Табайя, ты впустую растрачиваешь свою красоту.

Ее волосы были густыми и темными, кожа гладкой и загорелой. У нее были хорошие зубы, скрытые за полными губами, хотя она редко улыбалась, а большие, но казавшиеся полуприкрытыми карие глаза были тусклыми, словно все чудеса мира ей попросту наскучили. «Матриархичка» встряхнула головой и первой отвела взгляд.

– А знаешь, обидно, ты ведь правда симпатичная и у тебя есть… харизма, это могло бы пригодиться.

Дала моргнула и попыталась разобраться. Что она имеет в виду под «могло бы»?

В любом случае будет мудрым подыграть, чтобы купить Бирмуну больше времени – светский разговор и пустые угрозы могли затянуться надолго.

– Лесть – это для северных соплячек. На Юге мы говорим без обиняков.

Табайя не отреагировала.

– Твоя маленькая зверушка с тобой? Как там ее имя?

– Ее имя Джучи. – Дала изобразила раздражение. – И нет, заискивать ты будешь только передо мной. – Она улыбнулась одними губами и попыталась выглянуть через дверной проем башни в поисках Бирмуна, но было слишком темно. Она заметила, что взгляд ее противницы обшаривает пространство башни.

– О, не будет никаких заискиваний, селянка. Не в моем исполнении. – Она повернулась, будто обращаясь к кому-то позади себя: – Думаю, всё путем. Входи, дорогуша.

Прежде чем Дала успела сделать хоть что-то, кроме как испытать замешательство, по гравийной дорожке прохрустели шаги и раздались в башне, и в сумраке под ветхой каменной крышей появилась еще одна фигура. Дала в отчаянии попыталась внушить себе, что это Бирмун, но тень была слишком низкорослая, не выше Табайи, а когда придвинулась к той и встала рядом, та не выглядела встревоженной.

– Помнишь Кэтку, фермерша? – Табайя подняла руку и провела по коротким темным волосам новоприбывшей, убирая сальную прядь ей за ухо. – Сейчас она тебя убьет.

Дала не поняла смысл услышанного.

– Думаю, завтра, когда твое тело найдут, мы обвиним тех мужчин в масках. Обитель выразит должное потрясение и скорбь. – Тут Табайя вскинула руки, будто в гневе, но выражение ее лица не изменилось. – «Это женщина!» – скажут они. И вероятно, Орден попросит вождей о проскрипциях, как делал встарь, или публично казнит изгоев. – Она шагнула вперед, в пятно лунного света из окна, и встретилась глазами с Далой. – Но спустя годы я скажу моим настоящим сестрам: «Помните Далу?», и мы все выпьем за твой прах и посмеемся над Южанской ханжой со шрамом, которой вздумалось стать жрицей. – Ее, казалось бы, застывшие черты расплылись в легчайшей усмешке. – Она в твоем распоряжении, Кэт, можешь не торопиться.

Девчонка подалась вперед, будто зверь, учуявший мясо. Вместо коричневых Гальдрийских платья и шали она была в тонкой рубашке и штанах, испачканных грязью, а в правой руке держала длинный ржавый нож. Она похлопывала им по бедру, облизывая губы. В бледном свете выделялись ее худые плечи и жилистые конечности. Ее тело преобразилось – наследие оголодавшей уличной крыски, закаленной и повзрослевшей за годы простого выживания.

Как Миша, подумала в ужасе Дала, она выглядит совсем как Миша.

Дала попятилась.

– Нет… – Она поискала еще слова, но не нашла ни одного. По каждому закону каждого бога в Аскоме она неприкасаема. Этого не могло происходить. Ее лицо горело стыдом за свой страх. – Не по… не позволь ей сделать из тебя чудовище, Кэтка. Ты будешь гореть… ты будешь вечно за это гореть.

Девчонка улыбнулась, пальцы свободной руки сжимались и разжимались, будто их свело. Она была не взрослее других девиц, но такой осунувшейся и иссохшей, что казалась на десять лет старше. Дала не сомневалась, что ее жизнь – непрерывная история невзгод, что она не так уж сильно отличается от Миши и ее все еще можно полюбить и спасти.

Но ее глаза. Ее глаза.

Ярко-голубые, как у Бирмуна, они пылали огнем. В них не было ни страха, ни отвращения. Она не оглянулась на свою хозяйку за одобрением или толикой отваги.

– Думаю, сперва я сорву это платье и гляну твои титьки. Потом отрежу и сниму твой миленький скальп. – Она посмотрела на волосы Далы. – Из них выйдет славный парик.

Красно-зеленые блики играли на лице девчонки, поднимающейся по ступеням. У Далы пересохло во рту. Голова отяжелела, а перед глазами все поплыло, как тогда, когда волк убил ее мальчиков. Это не может происходить, это невозможно.

Она хотела позвать Бирмуна, но в глубине души знала, что сейчас он не придет, что он подвел ее, что он мертв или в бегах и она по-настоящему одинока.

Она ни разу не дралась. И даже отдаленно не представляла себе глубину богохульства Табайи – глубину ее порочности. Она такого не предусмотрела. Ее холодные пальцы коснулись уродливого шрама на щеке, а челюсть напряглась.

Ты меня не получишь, Носс, будь ты проклят. Будь ты неладен. Ты проигрывал до сих пор, ты проигрывал на каждом шагу, и все же я здесь. Сегодня ты проиграешь вновь.

Она чувствовала, как «прелести» всей ее несчастной жизни сковывают ее, словно в каком-то жутком сне. Из глубокого омута, о наличии которого она и не подозревала, поднялась трепещущая ярость, грубая и нацеленная ни на что конкретно и на всё сразу: гнев на Табайю, на это жалкое создание с ножом, гнев на жизнь, полную неудач, лишений и почти-успехов, никогда не приносящих плоды. Я проклинаю тебя и твоих злобных детей, Носс! О да, я повторяю твое имя без страха, и ты не получишь своей победы ни сейчас, ни когда-либо, пока я дышу.

Ее руки сжались в кулаки, и она остановилась на широкой каменной площадке, соединяющей два лестничных пролета. Перила отсутствовали. Слева от нее была лишь твердая стена, а справа – крутой обрыв и падение к плоским камням. Она ждала, пока ее убийца не подойдет вплотную – пока последняя пара шагов не выведет ее на площадку.

Дала почувствовала, что ком в ее горле внезапно лопнул, как пробитая рекой плотина. Эти женщины… эти твари предавали свой пол, своих сестер, своего Бога. Это было за гранью богохульства; это было презрение ко всему доброму, святому и сокровенному, что удерживало мир от хаоса.

Она моргнула, чтобы прогнать пятна, затуманившие зрение, и увидела башню заново. Исчезла уличная крыска, превращенная в убийцу интригами юной богачки – исчезла даже сама амбициозная воспитанница и заблудшая сестра внизу. Теперь Дала видела только чудовищ. Свет Богини явил их в истинном обличье: чешуйчатая плоть и красные глаза, светящиеся в темноте, как в мифах скальдов у очага. Она промолвила правду достаточно громко, чтобы они оба услышали:

– Я вижу вас. Я вижу, кто вы есть.

У дьяволов хватило наглости улыбнуться; их клыки были острые и жестокие, как и глаза. Дала стиснула челюсти и встретила злобный взор демона – уличной крыски:

– Я воплощение Нанот, болван. И сейчас я отправлю тебя обратно в ад.

Голова создания дернулась, ноги застыли, и оно – удивленное, хоть и всего на миг, – прищурило глаза.

Дала метнулась к ножу.

* * *

С того момента, как Бирмун вошел в дом, его план полетел к чертям.

Близнецы-мальчуганы не старше девяти лет сидели у черного хода, шнуруя ботинки. Когда Бирмун протиснулся в дверь, они уставились на его маску, потом друг на друга, потом закричали.

Бирмун схватил первого и ударил его головой о стену, обхватив рукой шею другого, чтоб заглушить крик. Он поднял обоих мальчиков и бросил своим людям.

– Следите, чтоб они молчали, – прошипел он, и ему было плевать, как именно парни это устроят.

– Мальчики! Не драться! – пожурил женский голос из другой комнаты.

Сквозь стены донеслись шаги и другие приглушенные голоса, но теперь остановиться было невозможно. Бирмун выхватил нож и прокрался мимо дюжины пар сапог и полушубков, заполняющих узкий вход, пока еще одна дверь не преградила ему путь дальше. Но задвижки на ней не было, и он толкнул ее ладонью.

Здесь он увидел девочек-подростков, измельчающих овощи за круглым столом. Прохладная комната без очага была заставлена деревянными ящиками и завалена огородной зеленью. Девочки, с виду из низшего сословия, сидели спиной к нему, болтая и ничего не замечая. Должно быть, они привыкли ко множеству людей и шуму в доме.

По законам богов и людей Бирмун не мог причинить им вред, но они непременно сбегут, вопя и подымая воинов там и сям. Он и его братья облажаются и, вероятно, умрут, а Дала будет уничтожена.

Он почувствовал, как на лбу выступил пот; грязная тканевая маска липла к коже. Он подумал о будущем Далы, разорванном в клочья, и о том, что причиной станет его собственный позорный страх. Он почувствовал, как его ноги будто сами по себе двинулись через комнату.

– Крикнешь, и я тебе горло перережу.

Он обхватил рукой с ножом грудь ближайшей девочки, а другой рукой откинул ее голову назад. Его внутренности перевернулись, как будто он рухнул с дерева.

Ее сестра отпрянула и затряслась, непонимающе распахнув глаза и раззявив рот. Бирмун знал: его люди потрясены не меньше. Все они убивали и творили ужасные вещи по ночам, но никогда пальцем не трогали женщин. Они никогда не рисковали угодить в гору. Но если я останусь храбрым и беспощадным, они еще могут выжить.

– Где Избранный матроны? Где ее сынки? – Он с трудом узнал собственный голос.

Он хотел изобразить тихую угрозу, но его голос звучал как у того, кто умирает от жажды.

Она посмотрела на мальчиков в руках людей Бирмуна, и он дернулся с досады:

– Где ее старшие сынки?

Ее лицо побледнело, и она тряхнула головой.

– Я… не… пожалуйста, мы не знаем. Я их не видела.

Теперь у Бирмуна нет другого плана, кроме как продолжить начатое. Он чувствовал ту же растущую энергию, то же неистовое безумие, что и в каждую кровавую ночь. Пожалуй, он заставит девочек спрятаться под столом и обыщет каждую комнату. Ему не нужно причинять им боль. Видимо, придется оставить здесь одного мужчину, чтобы держать их в страхе и молчании, но это будет правильным.

– Отпусти ее.

В тесном пространстве раздался дерзкий мужской голос, полный самоуверенности и презрения.

Бирмун резко повернулся на звук и увидел юношу, стерегущего другой дверной проем. Высокий и упитанный, он держал богатый меч из полированного железа. Его квадратную челюсть покрывала жидкая бороденка. Доспехов на нем не было, и на мгновение Бирмун осмелился поверить, что ему посчастливилось найти свою цель без свидетелей. Затем скрипнула еще одна дверь, и за ней появился старик с топором.

– Ты ее не тронешь, – сказал он твердым и уверенным голосом, – так что сними эту маску и умри как мужчина.

«Умри как мужчина», подумал Бирмун, как сделал мой отец? Он взглянул на своих братьев, они в ответ посмотрели на него, и никто даже не шелохнулся. Девчонка в его руках попыталась мягко вырваться, как будто слова старика стали реальностью. Бирмун почувствовал, как его челюсти сжались, а хватка усилилась. Он услышал шаги и голоса – приблизилось еще больше мужчин, вставших позади хозяина, и Бирмун задумался: а вдруг он каким-то образом был предан, замечен раньше или просто невезуч? Он посмотрел на девочку-подростка, чей страх, казалось, наполовину сменился раздражением, как будто ее побег всего лишь вопрос времени, а любое насилие – удел мужчин и она тут совершенно ни при чем. Ты так уверена, подумал он, вы все так чертовски уверены в мире и своих местах в нем.

Он глубоко вздохнул, раздраженный зловонием под маской. Он сорвал ее и, не обращая внимания на реакцию остальных, закрыл глаза и представил наготу Далы, спящей рядом с ним. Я жил, подумал он, пусть и недолго, но я жил. Его нутро болело за молодых братьев, которых он привел на смерть, и за других, за которыми будут охотиться, как только Орхус поймет, кто эти убийцы в масках. Но сейчас ничего с этим не поделаешь.

Бирмун посмотрел на меч парня, топор его отца и подметил, как привычно они оба носят оружие. Он оглядел загроможденную комнату и узкие проходы между ящиками, столами и стульями. Затем он осознал и чуть не рассмеялся. Эта комната ждала его, и Бирмун с удовольствием подумал, что, возможно, это единственный раз, когда он почувствовал себя вождем.

– Передай своему пророку, – сказал он девчонке достаточно громко, чтобы услышали все, – привет от сыновей Имлера.

Она что-то замямлила, скорее всего говоря: «Да, конечно…» – и соглашаясь с тем, что он сказал, – что угодно, лишь бы уйти. Затем он подтолкнул ее к отцу и, отведя назад свой клинок, распилил плоть и хрящи, затем поставил ногу ей на спину и пихнул ее вперед. Струи крови усеяли его лицо, забрызгав ближайшую стену.

Ответной реакции он ждать не стал. Он бросился на сына и потянулся к его руке, зная, что пространства слишком мало, чтобы нормально махать таким оружием, и отбросив любые мысли о взятии в плен.

Другие мужчины кричали и дрались, но Бирмун это игнорировал. Юноша поймал умирающую девочку одной рукой, но Бирмун удерживал другую и наносил удары ножом, пробивая грудь врага, выдирая железный клинок и тут же вонзая снова. Зарезая паренька, он увидел, что за одеждой и гонором скрывается всего лишь мальчик. Ему не больше четырнадцати.

Когда юноша попытался поднять свой тяжелый меч и не смог, он замер, уставившись на Бирмуна так, будто наблюдал не свою собственную смерть, – и хрюкнул, когда нож пронзил его шею чуть выше ключицы. Бирмун услышал ужас в криках отца, который пытался протиснуться на помощь своему сыну, но ему мешали «ночные люди». Они бились за свои жизни в дверных проемах, кололи и отталкивали всё, что пыталось войти.

Когда мальчик упал, Бирмун увидел сзади еще одного. Ему было лет десять, и он держал мясницкий нож. Бирмун убил и его, ударяя о стену и вонзая нож ему в живот. Затем он протиснулся в комнату с очагом и увидел двух женщин, держащих младенцев-сыновей. Обездвиженные, они взглянули на его лицо, а он взял кочергу из огня и бил их, пока они кричали.

Ему показалось, он услышал: «Помогите нам!» – и ощутил, как его разум обвила огненная змея, разгораясь до самых истоков детства, когда он кричал, пока его отец истекал кровью на улице.

«Никто не придет, – хотелось ему заорать, – никто никогда, никогда не придет!» Но он не мог перестать размахивать длинной зазубренной кочергой, а прерывистое дыхание лишало его слов.

– Бирмун.

Он остановился и, оглянувшись, увидел своих братьев, залитых кровью, смотрящих на него из дверного проема.

– Нам пора идти. Один из стражей удрал.

Он уронил кочергу и развернулся, не глядя на состояние женщин или их младенцев и думая, что должен испытывать страх, и стыд, и ужас, но ничего не чувствуя. Но я не хочу смотреть на них, я не хочу видеть.

– Мы возьмем головы, – сказал он, возвращаясь к трупу мальчика и нагибаясь, чтобы приняться за дело. – Берите отца. – Он скомандовал не глядя, и его братья медленно ушли.

Бирмун слышал, как его люди забирают свои жуткие трофеи. В этом не было ничего нового – они разрезали десятки трупов на куски и раскидали их по канавам и полям, но почему-то при свете это ощущалось иначе. Бирмун только надеялся, что Дала этим удовлетворится.

Он засунул головы в пеньковые мешки для картофеля, затем снова надел маску, высматривая вероятную опасность у черного хода. Ему пришлось перешагнуть через два трупа: тоже мальчики, тоже сыновья-подростки – должно быть, любовались огнями вместе с отцом и вернулись вместе, чтобы умереть от рук «ночных людей». Оба были безоружны.

Но у нас не было выбора. Они увидели нас и дали отпор, и это ради Далы и Богини. У нас не было выбора.

Вместе с братьями он вышел в огород и на кирпичную дорожку, ведущую к открытой изгороди, услышал возгласы людей, заполонивших улицы, затем распахнул переднюю дверь дома мертвеца.

– Сзади! Их трое!

Дорогу на Север преградили мужчины с отменными мечами и луками. Одна стрела просвистела мимо Бирмуна и вонзилась в свежеокрашенный березовый забор.

– Бегите, – прошептал он и бросился к переулкам, зная, что слуги вождя никогда бы даже не ступили в круговой участок – зная, что для таких людей, как Бирмун и его братья, в мире нет ничего безопаснее грязи, темноты и позабытых вещей.

* * *

Дала запаниковала, потеряв нож из виду. Ей удалось схватить демона за руку и выбить его из равновесия, но тот снова оказался на ногах, и они боролись, а затем упали на край площадки.

Все слова и мысли покинули Далу. Осталась лишь холодная твердость камня и железа.

Она упала боком, ударившись бедром, затем плечом, не удержав равновесия с занятыми руками, и существо упало вместе с ней, пыхтя и обдавая ее лицо волнами смрадного дыхания. Его кожа была маслянистой и скользкой на ощупь.

Голова откинулась назад, когда существо дернуло за ее длинные волосы, но Дала не пыталась обороняться.

Боль – ерунда, волосы – ерунда, важен только нож. Она увидела его: тот валялся рядом с ними, оброненный при падении. Она позволила существу ударить ее краем головы о камень, впиваться когтями ей в лицо и тыкать в глаза, пока она отползала – это не имело значения.

Она расставила ноги для опоры и переместила руку, освобождая место для разворота. Существо душило ее, затем выкрутило ее руку и попыталось заломить ей за спину. Дала не противилась. Был только камень и еще несколько дюймов расстояния, которое ей нужно проползти, пока с ее пальцев не прольется смерть, – а затем она вскрикнула от боли и триумфа, когда ее кисть скользнула вдоль пронзенной сорняками плиты и ухватилась за спасительный острый металл.

Существо завопило и швырнуло ее о площадку, вздернув ее руку за спиной с такой силой, что Дала подумала, не сломаны ли кости. Но она пережила своего отца, и голод, и Южные зимы, и волка. Она не собиралась умирать здесь.

Дала развернула нож так, чтобы лезвие смотрело назад, и осязала вес демона у себя на спине и расположение его ног. Она позволила своему зажатому предплечью сместиться еще дальше, и новая вспышка огня пронзила ей все тело, когда изогнулся сустав. А затем она со всей силы ударила демона в бедро.

Нож остановился, и она подумала, что промахнулась и попала в ступени, но существо дернулось и взвыло. Его хватка ослабла, и Дала выгнула спину дугой и боднула головой, как дубинкой, врезавшись во что-то мягкое; от удара у нее помутилось в глазах. Наконец-то высвободив зажатую руку, она сбросила монстра с плеч, крутанулась и нырнула вперед с поднятым ножом, вонзая его в любую осязаемую плоть. Ее зрение пульсировало в такт ударам сердца. Кровь и слезы размывали образ врага. Левая рука повисла на плече, охваченном агонией, и казалась бесполезной, но Дала яростно рубила и колола.

Она увидела глаза чудовища – красные шары, светящиеся в темноте, пойманные и заключенные в слабеющую плоть, – и узрела страх.

– Возвращайся к своему хозяину, – прошипела Дала, чувствуя правосудие единого истинного божества словно гром в своих ушах. Затем, аки Гальдра на склоне горы, она вонзила кинжал демону в брюхо, и, аки Имлер, тот поверженно откинулся на камни. Дала наносила удары снова и снова, пока не прекратился вой.

Она вдохнула свою победу и не ощутила боли, а затем встала и споткнулась. Она чувствовала, как стекает кровь по ее шее и рукам и, смешиваясь с кровью на пальцах и ладонях, капает с ножа и образует лужицу на перепачканном каменном полу. Ее губы и щеки распухли, один глаз был закрыт, но она, как могла, развернулась и посмотрела вниз, на вход в башню.

Табайя наблюдала за ней. Она не пошевелилась. Теперь даже темнота оказалась неспособна замаскировать эти демонские глаза, и Дала поразилась, что не увидела их раньше. Почему-то это стало забавным, и когда раздался смех, она обнаружила, что не может его остановить, хотя рука и ребра ныли от судорог и боль поглотила все, кроме красного света, что мерцал в окне.

– Твой черед! – крикнула она, почти насмешливо, хотя это и не было ее намерением. Переставляя дрожащие ноги, она спустилась на нижний этаж.

– Я… Я… – Чешуйки демона смазались, и линии между ними превратились в гладкую, бледную плоть перепуганной девушки. Табайя шагнула в сторону, но, запнувшись на неровных булыжниках, приземлилась на колени. Дала ощутила лишь презрение.

– Тебе от меня не спрятаться. Больше нет. – Веселье исчезло, и она шагнула ближе и подняла нож, зная, что никогда не сможет объяснить это Ордену – не уверенная даже в том, как разберется с трупами и своими ранами и что стало с «ночными людьми». Это было уже неважно.

– Я сделаю тебя жрицей. Всё… всё, что захочешь. – В глазах девицы-демона выступили слезы. Ее ободранные коленки кровили, а распростертое тело изогнулось, когда она попыталась глянуть наверх.

Дала не питала к ней ни жалости, ни милосердия. Она всегда знала, что Табайя порочна – еще один отголосок провального, губительного взгляда на учение Гальдры. Пройди всё по плану, Дала готова была бы работать с ней ради всеобщего блага – использовать ее влияние или, может, просто узнать все, что ей известно. Но не теперь. Нож показался ей тяжелым, когда ее сосредоточенность и прилив сил пошли на убыль. Тихий голосок шепнул, что если демон даст отпор, ей почти наверняка его не одолеть.

Но она не могла доверять ему в том, что он сдержит свое слово. Не могла позволить пешке хаоса разгуливать на свободе и сеять свое зло после того, как узнала правду.

«Как глубоко зашла порочность?» – задалась она вопросом. Есть ли жрицы, что действительно служат горному богу? Прелаты? Архонты? Сама Матриарх? Эта мысль была отрезвляющей, и в нее вторглись телесная боль и усталость. Для меня это чересчур, осознала Дала. Это слишком велико, а я просто фермерская дочь со шрамом, которая и читать-то не умеет.

В тот миг она почувствовала себя одинокой, совершенно одинокой; грандиозность ее задачи поглотила все амбиции и надежды на то, что ее можно когда-либо завершить. Дала прислонилась к холодной стене и закрыла глаза, сдерживая рыдания, грозившие ей позором.

– Мир слишком велик, – прошептала она, – слишком сломлен.

Если демон или Богиня и услышали ее, то не подали знака. Была только она, каменная кладка и темнота, и Дала подумала: возможно, это все, что когда-либо было. Затем ночь наполнили звуки шагов, и подобно волне, набежавшей на скалистый берег, словно из ничего появился мужчина.

– Бирмун, – выдохнула Дала, и остатки сил растаяли при его приближении. Он вышел из теней и подхватил ее, обмякшую.

Его глаза блуждали по ее избитому телу, вспыхивая волнением из-под маски.

– Я принес дары, Жрица. – Когда она приподнялась, Бирмун шагнул в сторону и раскрыл пеньковый мешок. Тот провисал от поклажи, а снизу пропитался темной жидкостью, капающей на пол. Бирмун перевернул его перед Табайей, и головы мужчин и мальчиков шлепнулись на камень с мягкими звуками плоти.

Я же просила их живыми, подумала Дала, но желание казалось далеким и несущественным. Демон посмотрел сперва на фигуру Бирмуна в маске, а когда повернулся к «дарам», полные страха глаза расширились и заморгали. Затем его плечи затряслись, когда пришло понимание. Существо раскрыло рот в беззвучном крике, после чего дернулось в сторону и опустошило содержимое желудка.

Дала переполнилась вопросами, но не задала ни одного. Я должна сделать все жертвы не напрасными.

Она уронила нож и опустила свое ноющее тело обратно на пол, ожидая, пока Табайя наконец не оклемалась и не встретилась с ней взглядом. Ноги Далы едва не подкосились, поэтому она опустилась на колено, приблизив лицо достаточно, чтобы унюхать рвоту в дыхании Табайи.

– Видишь, что ты натворила?

Она почти ожидала, что демон рассмеется ей в лицо, найдя жестокость и смерть забавными – надлежащая реакция, когда маска «девицы» соскользнет. Но взамен по его морде потекли слезы. От ужаса и горя существо затряслось, как маленькая девочка, смотрящая на отрубленные головы отца и братьев, от старика до младенца.

– Да, я вижу, – сказало оно, растянув губы и закрыв глаза, словно пытаясь остановить слезы.

Хорошо, подумала Дала, фальшиво, конечно, но хорошо. Послушная ложь так же хороша, как и правда.

Она указала на труп несостоявшейся убийцы на ступенях. Вероятно, даже демоны боятся смерти.

– И видишь, что я сделаю с тобой, если ты предашь меня? Если хоть раз поколеблешься в своей верности единому, истинному богу?

Голова Табайи качнулась, а ее горло сжималось и разжималось.

– Да, да, я вижу. Я не предам тебя. Я не предам.

Доверять ему, конечно, нельзя, что бы оно ни говорило. Но его страх казался достаточно реальным, и Дала не блефовала.

– Иди. – Она встала, опираясь на руку Бирмуна. – Возвращайся на подворье или к остаткам твоей семьи, мне плевать куда именно, и объяснись насчет исчезнувшей подруги. Но ты сделаешь меня и Джучи жрицами, когда наступит церемония. Ты убедишь свое стадо овечек не реветь, пока мы ждем и возвышаемся над ними. А в тот день и каждый последующий ты будешь принадлежать мне, иначе я довершу это. – Она выждала, пока девушка кивнет, затем перешагнула через головы семейства Табайи, выйдя из башни со всей силой и грацией, на какие была способна, и зная, что Бирмун следует за ней. А когда отошла достаточно далеко, чтобы убедиться, что ее не видно, с благодарностью рухнула в его объятия.

– Забери меня домой, – прошептала она, и он прижал ее к себе, своими силой и теплом притупляя боль даже наихудших из ее ран.

Он поднял ее с земли, как маленькую девочку – его сердцебиение и шаги были единственными звуками в мире, – и молча отнес в чертог «ночных людей».

19

Следующие две недели казались другой жизнью. Даже жидкая, едва подсоленная пшеничная каша на завтраках подворья казалась лакомством, хотя есть ее Дале приходилось осторожно, чтоб не прикусить опухшие щеки и губы.

После того, как радужные завихрения света померкли, затянутое дождевыми тучами небо становилось темнее что ни день, а от влажных бризов промокало все, что не находилось рядом с очагом. Дала сидела и смотрела, как падает вода, игнорируя пристальные взгляды девиц и боль в своем избитом теле. На протяжении долгого времени она неподвижно сидела под крышами и смотрела на пустые улицы, вдыхая запахи влажных деревьев и травы.

День после той кровавой ночи она провела в зале Бирмуна. Затем, немного восстановившись, хромая и привлекая к себе взгляды, она вернулась в одиночестве; капитан Вачир и его люди разинули рты и забормотали вопросы, но, так и не услышав объяснений, помогли ей дойти до спальни. Девушки пялились. Воспитатели глазели. Дала хранила молчание.

– Ученицы будут выполнять твои обязанности в течение одной недели, – сказала дежурная сестра, стоя у койки Далы. Затем она молча поджала тонкие губы, и Дала кивнула, прикинувшись подавленной.

Они думают, это сделали другие девчонки, поняла она. Думают, это часть нашей «иерархии» – меня избили, чтобы держать в узде, когда наступит выпускная церемония.

Она была счастлива позволить им верить.

Резня семейства Табайи погрузила Орхус в грозное молчание. Прежде «ночные люди» отнимали жизни исключительно одиноких мужчин или мальчиков, и только в темноте – это было совсем другое. Дома богатых матрон превратились в круглосуточные крепости. Вожди охраняли свои поселки с людьми, вооруженными будто в военное время; круглые щиты и плотные кольчуги звенели на мрачнолицых патрульных.

Среди девушек ходили разговоры о старой племенной ненависти, даже о войне. Они говорили, что люди обвиняют сельских вождей, недовольных налогами на землю и урожай. Они шептались о восстании Южан, о морских бандах пиратов-душегубов и даже о демонах старого мира. Джучи сказала, что мужчины устраивают поединки и гибнут на улицах за каждую провинность – гибнут из-за различий во мнениях, и внимания женщин, и старых обид. Но никто так и не завел разговор о «ночных людях».

Бирмун рассказал ей о хаосе и крови, в которые вылился план похищения, и о мужчинах, которые погибли за нее. Он поведал об охране, огнях и паническом бегстве, стоившем ему двух братьев. «Они добрались домой, но умерли от ран, – сказал он севшим голосом, – они были молоды и храбры».

Их по частям захоронили в канавах. У них не было ни семей, которые скучали бы по ним, ни вождя, который заметил бы их отсутствие, и потому «ночные люди» избежали подозрений или ущерба. В последующие дни они захоронили прах членов семьи, убитой их братьями, и прах воинов, которые сражались за честь, и все это время они мудро держали рты на замке. Дала убедила Бирмуна, что в содеянном им нет ничего плохого.

«Это было санкционировано Богом, – сказала она. – Эта семья порочна и даже того хуже, и ты сделал то, что должен был. То, о чем я тебя просила».

Он кивнул и промолчал.

С момента ее возвращения на Далу смотрели с выражением, похожим на жалость. Даже Джучи потребовалось два дня, чтобы заговорить с ней после той ночи – она явно боялась худшего.

– Что случилось? – наконец прошептала она, стоя за плечом Далы и глядя на круг подворья в очередном утреннем ливне. Дала задумалась, не прибегнуть ли к обману. Задумалась, что незачем, возможно, тратить влияние, чтобы помочь возвыситься робкой девушке – не ожидая, что в будущем та добьется успеха или принесет реальную пользу. Но затем, улыбнувшись, она подумала о собственной маловероятной истории. Нельзя знать наверняка.

– Дело сделано, Джучи. Мы станем жрицами.

Ее подруга ахнула, всхлипнула и ничего не сказала, лишь в последний момент положила ей на плечо ладонь. Дала накрыла ее своей. Она не задавала вопросов, и только Богу ведомо, что думала Джучи о случившемся – если вообще об этом думала.

– Спасибо тебе, – сказала она, когда сумела, все еще сдавленным голосом. Дала коснулась ее руки и выждала, пока та уйдет. Следующие несколько недель они почти не разговаривали, но Дала позволила ей выполнять работу за двоих, когда закончилась данная воспитателями отсрочка. По ночам, особенно в дождь, ее плечо ломило; половину лица уродовало фиолетовое пятно; кожа на обоих коленях, локтях и предплечьях содралась длинными рваными полосами во время схватки, и Дала промыла их водой и сделала все, чтобы предотвратить гниение. Это заживет, но оставит свои метки, подумала она, еще немного отметин для сельской девицы со шрамом.

Она избегала видеться с Бирмуном. Каждую ночь она лежала без сна в койке и страстно желала услышать его голос и ощутить его прикосновения, зная, что и он жаждет того же. Но сейчас на нее было устремлено слишком много глаз, в том числе на улицах – слишком много недоверия и орудующих законом тиранов, готовых уничтожить нарушителя правил, только бы ослабить напряженность. Воров казнили и бросали в предместьях на поживу диким псам. Слуги вождей ловили бездомных сирот, которых всегда все игнорировали, и до полусмерти избивали их, прежде чем вышвырнуть за город, чтобы они жили вне закона. Дала кипела от этого, но знала, что cделать ничего не может. Она держалась территории подворья, не желая доставлять неприятности охранникам или привлекать внимание к своим приверженцам.

По крайней мере, Табайя играла безупречно. Она носила черную шаль в знак траура по убитым родственникам, с изяществом принимая наигранные соболезнования от однокашниц и учителей. Она осталась на подворье, хотя ей разрешили вернуться домой и скорбеть со своими выжившими сестрами и дальней родней, и Дала полюбопытствовала, не чувствует ли она себя здесь в большей безопасности. Возможно, могущественной «матриархичке» страшно появляться в «своем городе» теперь, когда правила изменились? Эта догадка заставила Далу улыбнуться.

Конечно, девчонке-демону все равно нельзя доверять. Дала могла верить только в Бога и в страх, выросший из ночи ужаса. Она ожидала, что ее враг убедит своих марионеток без громких слов подчиниться, но как именно она сделает это, Дала понятия не имела. И не могла толком знать, возможно ли это и действительно ли Табайя предаст, вплоть до момента, когда это случится. Все, что она могла, – это ждать и испортить веселье им всем, если они лгут.

И вонзить нож в ее черное, скользкое сердце, подумала она с некоторым удовлетворением, но от этого ожидание легче не стало.

Шли дни, и церемония приближалась. Дождь ослабевал, а затем хлестал с новой силой, омывая Орхус, как волны пляж, а Дала использовала те крупицы свободы и энергии, которые имела, совершая долгие прогулки близ подворья. Капитан настоял, чтобы она взяла охрану, но юная женщина с воином была теперь весьма обычным зрелищем, и ей казалось, ее игнорируют, когда она видела простых людей, живущих своей обыденной жизнью. Правда, стало больше мужчин с оружием и меньше бездомных попрошаек, нагло шныряющих по улицам, и еще Дале казалось, будто в воздухе витает страх – чувство ожидания чего-то, с чем никто не мог совладать и к чему невозможно подготовиться.

Но все-таки жизнь продолжалась. Кузнецы ковали железо, строители долбили дерево; торговки по-прежнему сбывали курятину, баранину и конину, а рядом стояли их Избранные или мужчины из низшего сословия – по локти в крови, забрызганные ею, они забивали скот и разделывали мясо.

С некоторым ужасом Дала увидела, что теперь продают и собак, и летучих мышей. Опаленные тушки были зажарены целиком: распахнутые челюсти застыли в беззвучных криках, языки торчали между острых щербатых зубов, словно выхваченных из детского кошмара. Она вгляделась и нашла их вид чудовищным, гадая, случился ли в городе неурожай, или зерно оказалось заложником политических игрищ матрон. Она представить не могла, что будет есть нетопырей, даже умирая с голоду.

Если вы едите чудовищ, подумала она, кем это делает вас?

Во время прогулок она посещала гробницы древних матриархов снаружи Зала Суда – возвышенный холм в центре города, с которого можно было смотреть к Северу, на море, и к Востоку, на огромный, по преимуществу сосновый лес. Это очень красиво, подумала она, но этим видом должны наслаждаться живые, а не мертвые.

Она провела пальцами по рядам высеченных имен и историй погребенных женщин, снова жалея, что не умеет читать, и наклонилась, чтобы вдохнуть аромат цветов и потрогать мягкую зелень подстриженных кустов и деревьев, которые окружали мертвых, как забор. Умерших матриархов никогда не сжигали. Возможно, дабы их никогда не коснулось пламя Носса или, возможно, просто для назидания. Дала этого не знала.

Ей не разрешалось входить в Зал, пока она не станет жрицей, но она пыталась впитывать историю и красоту мировой столицы и святых мест, зная, что после церемонии ей, возможно, придется покинуть это место на годы для службы у наставницы – либо из-за своего провала. Она шла среди людей, пытаясь запечатлеть в своем сознании запахи и звуки цивилизации – запомнить смрад и уродство бедности, сладость и триумф богатства. С каждым шагом она пыталась провести черту сквозь века от Гальдры до нынешнего дня, от идей до процветания, но сомневалась, что ей это удастся. В глазах каждого мужчины она видела голубые озера своего любовника; в улыбке каждой женщины – радость, которую испытывала в его объятиях.

Но риск видеться с ним был слишком велик. День и ночь она противилась, споря и пререкаясь сама с собой, повторяя как молитву, что ее чувства – просто девичья глупость и что они поблекнут. День за днем приближалось будущее, а с ним неуверенность, страх и осознание, что если не сейчас, то, наверное, уже никогда.

В ночь перед церемонией Дала встала с постели, натягивая свежевыстиранное платье среди посапывания других воспитанниц. Ступая на саднящих, негнущихся ногах, она подкралась к никогда не запираемой двери – та не скрипела, если открыть ее, чуть приподняв, – и выскользнула во тьму.

Охранники ждали на своих постах, бдительные и бодрые. Дала, с некоторым облегчением увидев капитана Вачира, приблизилась и выждала, пока он не заметил ее и не зашагал к ней, обшаривая глазами территорию и стены, как будто ждал вспышки насилия, затем оглянувшись на своих людей, не смотрят ли они.

– Один раз напоследок, – сказала она, улыбаясь и стараясь не выглядеть такой застенчивой и полной надежды, какой себя чувствовала.

Эти мужчины никогда не выдавали ее воспитателям – по крайней мере, насколько она знала. Они никогда не останавливали ее, хотя покидать подворье, как это делала она, было запрещено. Впрочем, на этот раз капитан выглядел обеспокоенным.

– Я отправлю с тобой человека, Жрица, ночами опасно. – Он выглянул на улицы, словно уже планировал ее сопровождение.

– Если тебе угодно, капитан. – Дала чуть было не обняла его, хотя сопровождение доставит неудобства, и она не была уверена, что скажет охраннику, чтобы отослать его домой перед своей встречей с Бирмуном. Но, быть может, ничего и не придется.

Ей было известно, что Вачир и его бойцы знают больше, чем говорят, – что он и подобные ему люди Гальдры являлись дозорными на стенах. Чужаками и наблюдателями. У них не имелось ни вождей, ни братьев по оружию, кроме друг друга. Они не были богаты или уважаемы правящим классом и потому не становились мишенями «ночных людей». Дала задумалась: даже если бы они знали все о ней и ее визитах в зал Бирмуна – даже если бы они подозревали о ее темных кровавых делишках – рассказали бы они? И кому?

Вачир проводил ее до ворот и приглашающе вытянул руку вперед. Повернувшись к нему, Дала осмелилась коснуться его щеки. Он вздрогнул, но не пошевелился.

– Твоим дочерям повезло с тобой, капитан. Ты хороший человек.

Он сглотнул и прочистил горло, застыв, пока она не убрала руку.

– Дакар отведет вас, куда пожелаете, Жрица. Его глаза юны и остры.

Он махнул одному из своих людей, который легко соскользнул вниз по лесенке стены, наполовину вытащив из ножен меч, как будто проверяя.

Вачир отвел взгляд.

– Он заберет вас наутро. – Затем он развернулся без лишних слов и занял свой пост, а Дала вышла наружу с головой, полной вопросов.

Каждый шаг навстречу Бирмуну, казалось, выкручивал ее нутро все сильнее, и она почувствовала, как вспотели ладони и лоб, когда увидела перед собой искомый зал.

– Я оставлю вас здесь, госпожа, – сказал Дакар. Он развернулся и уже наполовину пересек улицу, прежде чем Дала опомнилась достаточно, чтоб его поблагодарить.

Дверь с кольцом, которой она пользовалась так много раз, внезапно показалась огромной и внушительной, а свет звезд и полумесяца на ней – слишком ярким, слишком вызывающим. Может быть, его тут вообще нет, поняла она и чуть не застонала. Может быть, он по колено в навозе и не вернется еще несколько часов.

Схватившись за железное кольцо, Дала потянула и обнаружила, что дверь не заперта. Не было ни факелов, ни света или тепла от очага, но она легко прошла мимо столов и лавок в спальню, которую так часто делила, – и ее сердце заколотилось, а затем камнем ухнуло вниз, когда она увидела, что комната пуста.

Дала в неуверенности замерла. Она могла бы уйти назад, и Бирмун так и не узнал бы, и все было бы так, будто этой слабости никогда не случилось. Но взамен ее пальцы сами нащупали бретельки сарафана, затем пояс на талии. Ее платье упало на пол. Она сняла нижнее белье и аккуратно сложила его на деревянных досках, прежде чем забраться голышом в Бирмуновы меха, затем выжидательно уставилась в наклонный потолок, стараясь не чувствовать себя глупой и ретивой. Что я скажу, когда он придет?

Она не могла сказать, что это награда за ночь службы – «ночные люди» не убили никого после семьи Табайи. Финальный дар от Богини, подумала она, за его верность.

От мехов пахло старым потом и лимонной травой, но Дала зарылась в них носом и не могла перестать нюхать. Она обернулась ими – ощущение на голой коже такое мягкое и интимное, что заставило ее сдвинуть ноги и нежиться, будто котенок у живота матери. Она вздохнула и закрыла глаза, а снова открыв их, почувствовала, как сильные руки перевернули ее с боку на спину. Она увидела, как голубые глаза исчезают под одеялом, а влажный рот и мокрая кожа заскользили вверх по ее ногам, огибая синяки, а затем нашли ее грудь и губы, и все мысли о том, что или как она скажет, исчезли.

– Я скучала по тебе.

Сказала она это вслух или подумала?

Затем Бирмун оказался внутри нее и заполнял весь ее мир, пока наконец не вспыхнул жар, и тогда он застонал, уткнулся лицом в ее шею и обмяк неподвижно.

– Дар напоследок, – сказала она, вспоминая, проводя пальцами по его мускулистой спине.

– Возможно, этой ночью, – прошептал он, гладя ее по волосам, – есть только мужчина и женщина, и никакой Богини.

Она обняла его и позволила весу его тела заглушить ее страхи.

– Обещай, что придешь ко мне, – сказала она позже, после сна и новых занятий любовью, когда рассвет почти забрезжил на горизонте. – Обещай, что куда бы меня ни отослали, ты на время оставишь свое мщение и своих братьев и придешь ко мне. Ты все еще нужен Нанот.

Он посмотрел ей в глаза, ища в них что-то, ей неведомое.

– А тебе? Нужен ли я тебе, Дала?

Она сглотнула, не уверенная, что скажет правду.

– Да, нужен. И мне тоже.

* * *

Утром она проснулась, не помня, где находится. Пока ее разум оживал, она лежала не шевелясь, слушая стучащий по крыше дождь, который звучал как аплодисменты, и Бирмуна, негромко храпевшего ей в ухо, и смотрела на его руку, тяжело лежащую на ее груди.

Затем ее нутро скрутило: это же день церемонии! Официальный день победы Гальдры, когда она назначила верных последователей Божьими слугами. День, который всегда казался отдаленным будущим и целью, к которой надо стремиться, но вот он наступил, и теперь жизнь изменится снова.

Дала встала и, не зная с какой стороны солнце, оделась при свете тлеющих углей очага. Даже если Табайя не предаст, даже если Бог защитит меня и мои планы и я стану жрицей, я все равно могу потерять Бирмуна.

Но впрочем, напомнила себе Дала, она пришла в Орхус не за любовью. Я не моя мать. Я служитель Нанот. Я должна быть сильной.

В случае успеха ей придется отправиться в какой-то незнакомый городок и прислуживать женщине, которая может быть, а может и не быть испорченной, жестокой или такой же ненавидящей дочь Юга, как богатые девчонки подворья. «Каковы будут мои обязанности?» – гадала она. Велят ли ей читать из поучений Гальдры? И если да, то что сделает наставница, когда обнаружит, что ее новая подопечная даже читать не умеет?

Дала хотела оставить Бирмуна спящим, но тот пошевелился и проснулся. Он улыбнулся, взял ее за руку, поцеловал и заглянул ей в глаза.

– Мы скоро увидимся, – сказала она, зная, что вряд ли это правда. Она увидела ту же неуверенность, которую чувствовала сама, отраженную в его пристальном взгляде, затем ушла, оставив его лежать обнаженным в мехах.

Орхус, как обычно в эту пору, был серым и промозглым. Розовый свет просыпающегося солнца подкрашивал небо, сплошь затянутое тучами, и после тепла ночи и тела любовника Дала обрадовалась прохладе. Она шла, не накрывая голову шалью, под накрапывающим дождем. Женщины-торговки сидели под навесами – большинство теперь в компании вооруженных стражей, присланных родней или вождями, чтоб защитить их от «Смуты», хотя единственный раз женщинам Орхуса довелось пострадать в последнюю кровавую ночь Далы.

Мое перерождение, подумала она, мой звездный час – великолепный миг, когда Нанот сорвала маски и наваждения реальности и воочию явила свое зло.

С той ночи она больше не видела демонов, хотя часто смотрела на воспитанниц и жриц в поисках знака.

Возможно, они демоны лишь тогда, когда их поступки темны. Возможно, демоны только и ждут, чтобы вселиться в любого c достаточно испорченным сердцем, но лишь когда тот совершает проступок.

Она не могла знать. Пока у нее имелись лишь вопросы и догадки и ее вера в Божество. Она раскроет ответы, когда они будут мне нужны, как и всегда. Пока что Дала выбросила это из головы.

Дала уже привыкла к человеческой толкотне и, открыто шагая по мокрым изогнутым улицам, застарело воняющим гнилью, почтительно кивала всем, кто встречался с ней взглядом.

Однажды этим городом буду владеть я, подумала она, вместо Табайи. Я поймаю его ритм и узнаю все здешние лица и сердца, и вместе мы сотворим этот мир заново.

И без разницы, что Дала еще не знала, как и когда.

К тому времени, когда она вошла на подворье через Восточные врата, ее сердце билось медленно и ровно, а ладони были сухими. Если все будет против меня, то я уже сделала все, что могла, и на худой конец моей наградой станет Бирмун.

Она подумала, что наверняка смогла бы взять его на землю, когда-то принадлежавшую ее матери. Кто-нибудь из ее братьев и сестер, возможно, еще жив. И, наверное, мой отец тоже, осознала она, затем сжала челюсти и подумала, что с удовольствием посмотрела бы, как его убивает Бирмун. Мы могли бы начать заново, создать семью, и я могла бы почтить Нанот другими способами.

Ее бывший «золотарь» всю свою жизнь удобрял поля; его крепкое худощавое тело было изваяно тяжелым трудом. Он стал бы вдесятеро лучшим фермером, чем когда-либо ее отец.

– Дала! – Джучи держала над головой плащ, будто защищаясь от дождя, хотя стояла под скатом крыши подворья. Ее платье выглядело чистым, шаль расправлена, волосы расчесаны и вымыты. – Ты что делаешь? Церемония почти началась. – Ее выпученные глаза, не мигая, оглядели Далу от промокших ботинок до спутанных волос.

– Я готова, – сказала Дала, в основном самой себе.

Она прошла по выметенному кирпичному кругу, который вел к траве и деревьям и большому плоскому булыжнику, помещенному в центре, дабы изображать камень закона. Она нахмурилась при виде девиц, размалевавших свои лица запрещенными красками, серебряных браслетов и колец, что позвякивали на их руках, ушах и шеях. Гальдра верила, что слугам Божьим нельзя украшать себя, но правила не соблюдались.

Просто очередное искажение учения пророчицы, которое я однажды исправлю.

Возле камня закона воспитатели уже поставили стулья и установили зонты из коры шелковицы для гостей. Дале было известно: здесь будут жрицы, влиятельные матроны, и – для воспитателей, руководивших девчонками столько месяцев, – есть шанс нехило оконфузиться.

Сейчас они терзались насчет уровня подстриженной травы или, придирчиво бухтя, нависали над девушками. Отколупывали торчащие кусочки коры, счищали грязь со зданий или столбов частокола и ворчали о бесполезных, ленивых воспитанницах.

Игнорируя пристальные взгляды старух, Дала шагнула в круг. Она подняла корзину, лежавшую за деревом, и сорвала самые спелые и тяжелые яблоки, которые смогла найти, затем нагнулась, чтобы подобрать полусгнивший ломтик, упавший рядом со стволом. Она вернулась к стражникам у ворот, вгрызаясь в подпорченный плод и наслаждаясь отвращением, которое чувствовала на лицах кое-кого из своих многочисленных зрителей.

Вы наряжаетесь в красивые одежды и самоцветы и мажете свои лица ради внимания, и однако все вы смотрите на меня.

– Капитан, – позвала она, и старший воин отошел от своей стаи промокших мужчин и опустил голову и глаза. – Для тебя и твоих людей. – Она коснулась его руки и улыбнулась, когда он взял корзину.

– Спасибо вам, Жрица. – Он оглядел ее со всем возможным равнодушием. – Прошу, вы промокли, – он указал на теплое укрытие подворья, но она проигнорировала это.

– Не больше, чем ты и твои люди. – Она отступила и поклонилась ему – жест, до которого снисходили немногие жрицы, кроме как между собой, – затем прошла, чтобы занять свое место у камня.

Я сделала все что могла, подумала она и ощутила, как неугомонны ее конечности. Моя судьба в руках высшей силы.

Она чувствовала ход мгновений, как бы замедленный и полный смысла. Тяжелые капли дождя падали на ее кожу, а все неровности в почве под ногами ощущались четко.

Когда другие девушки увидели ее на месте, то обменялись взглядами, затем последовали примеру с Табайей во главе. Они пришли по двое, по трое, а затем гуртом, цокая по кирпичу и камню, – наплыв болтовни, отличных ботинок и шуршащих шмоток.

Воспитатели сверкнули глазами, и Дала поняла: они не вполне подготовились. Наверное, ждут, когда прекратится дождь. Она взглянула на сплошные облака и поняла: любой дурак увидит, что этого не случится, так зачем медлить? Она встретилась взглядом со смотрителями подворья и улыбалась, пока они не отвели глаза. Мне больше нечего бояться вас.

Пока девушки стояли угрюмые, жалуясь все сильнее по мере промокания, в Южные врата вошла стая матрон. Они были покрыты слоями ткани и самоцветами, закутаны в украшенные серебром плащи с металлическими застежками, перекинутыми через плечи наподобие подтяжек и крепившимися железными чашечками на груди. Волосы их были убраны в сложные прически, а лица накрашены.

Мои соратницы, доросшие до женщин, подумала Дала и поняла, что внутри они, вероятно, такие же мелкие, пугливые создания без собственной сущности и власти. Она не питала к ним ни страха, ни уважения. Они – овцы, ожидающие стрижки. Они заняли свои стулья под зонтами, сперва проведя руками по едва влажным сиденьям, как будто несколько капель могли бы лишить их комфорта.

Все больше и больше женщин проходило через оба входа, каждая со своими воинами для защиты. Эти мужчины толклись за пределами подворья, смеясь и перекликаясь друг с другом, в то время как охранники пытались удержать их в стороне и убрать с пути гостей. Вскоре десять матрон превратились в двадцать, затем в тридцать, затем в шестьдесят.

Раскрасневшиеся воспитатели бросились внутрь за новыми стульями, затем наружу в город; они принесли мешки с зерном, ведра, одеяла – все, на чем женщины могли восседать, избегая мокрой травы, – а матроны всё приходили. Вскоре круг заполнился телами и болтовней, когда женщины приветствовали друг дружку и проделывали все ритуалы иерархии и любезности, хотя Дала заметила, что они не смеются и не шутят вместе, как мужчины. Их взоры переметнулись друг от друга к подворью, пронзая девчонок, а ладони прикрывали рты, когда они шептались.

– Хвала ее имени!

Во всей этой суматохе никто, казалось, не заприметил жрицу Амиру. Она выкрикнула посвящение, чтобы ее услышали сквозь гвалт, затем прошла мимо согнанных девчонок и легко ступила на священный булыжник. Даже в полумраке ее белая шаль с плащом сияли. Ее простое платье и волосы были влажными, как будто в отличие от других она шла сюда под дождем непокрытой. По бокам от нее стояли солдаты Гальдры – один огромный, другой худощавый и крепкий, оба с мрачными бородатыми лицами, настолько похожими, что они наверняка являлись братьями. У них были хорошие копья и мечи, а металлические пластины, соединенные в кольчугу, покрывали их тела от шеи до бедер.

– Хвала ее имени, – пробормотало притихшее, но не умолкшее собрание.

Амира просто ждала. Она оглядела толпу, стряхивая что-то с рукава, затем прищурилась, глядя на тусклое небо, затем вниз на лужайку, затем на своих стражей.

Болтовня у ворот застопорилась и, наконец, затихла, отхлынув будто волна, заставив умолкнуть даже мужчин снаружи. Но жрица все еще ждала. Она ждала, игнорируя покашливания и пристальные взгляды; поддавшись всеобщему напряжению, даже Дала переступила с ноги на ногу. Наконец сестра подняла руки, как в тот день, когда впервые обращалась к воспитанницам, и обратила лицо вверх, к звездным богам:

– Услышь меня, Творец законов, Строитель мира, Проводник цивилизации. Ныне твои чада преисполняются гордости, ибо все больше наших сродниц становятся твоими слугами. – Казалось, она как-то съежилась, когда со вздохом вновь обратила внимание к толпе. – Добро пожаловать, Матери, на День Победы.

Женщины не ликовали и даже не аплодировали, и, по мнению возмутившейся Далы, это могло быть только грубостью. Однако если сей факт озаботил или удивил Амиру, та ничем себя не выдала.

– Миг трудный, я знаю. Не все из твоих дочерей станут жрицами.

Разрисованные лица скривились в усмешках, а с множества красных губ тотчас сорвался звук, словно женщины и не удивились. Жрица подняла руку, призывая к спокойствию.

– Уверена, мне нет нужды напоминать столь почтенному собранию: дочерей Гальдры и так уже слишком много.

Новая череда возражений и ропот ветерком пронеслись по подворью.

Слишком много? Дала моргнула и постаралась держать рот закрытым. На Юге их почти нет!

Там, где выросла она, фермерские семьи путешествовали за много миль в какой-нибудь городишко, где имелась одна из Сестер. Они просили помочь подобрать сожителя, или научить детей Книге, или помощи при родах, или травы и лекарства. Но столь же многие даже не заморачивались.

– Вы все знаете, что величайшие залы заполнены, – сказала Амира, и женщины надулись и покачали головами, но, казалось, не смутили ее. – Вы все знаете, что в каждом Северном городишке имеется дюжина домов с сестрами, что залы городских вождей, по сути, окружены ими, со всеми вытекающими отсюда проблемами.

Дала наблюдала за лицами женщин в толпе, чтобы увидеть, как они отреагируют. Одни выдыхали сквозь зубы или вращали глазами, другие повернулись к своим сродницам и шептались, третьи просто глядели, но общий шум нарастал, заглушая все попытки говорить.

Амира схватила копье одного из своих солдат и ударила древком о камень закона. Внезапный шум поверг матрон и учениц в ошеломленное молчание.

Повезло, что он не разбился, подумала Дала, но ты молодец.

– Это не прения. – Глаза Амиры вспыхнули. – Богиня глаголет, а мы, смертные, внимаем. – Она указала на девушек. – Птенчики, судите друг друга в глазах Нанот и сообщите о наиболее достойных.

Сперва никто не шевелился – девицы должны были сами принять решение. Разумеется, Дала никогда не участвовала в обсуждениях и понятия не имела, каков план. До сего дня она слышала только перешептывания в чужих группках. Но она не удивилась, когда Табайя прорвалась сквозь стаю и склонила голову:

– С вашего позволения, Госпожа, я буду говорить от имени группы.

Жрица хорошо это скрывала, но Дале показалось, что она вздохнула с облегчением, затем отступила в сторону, чтобы позволить новой Говорящей подняться на камень.

Табайя была накрашена и принаряжена не больше других воспитанниц. К ее ученической шали до сих пор была привязана черная полоска ткани в знак траура по ее умершим родичам, но в остальном она оделась как обычно. Она ничего не принесла с собой к булыжнику, никаких письменных заготовок. Девочки позади нее стояли в произвольном порядке, насколько могла судить Дала, и ей придется запомнить каждое имя – возможно, также имена их матерей – и надлежащий порядок их расстановки. Дала испытала невольное уважение.

– Брэнна.

Первое названное имя. Первый провал. Девушка вышла из группы с высоко поднятой головой и спокойным лицом и, не сказав ни слова, направилась к вратам подворья.

Она была дочерью мелкой торговки к югу от Орхуса и младше большинства девчонок. Дала облегченно вздохнула просто потому, что названное имя принадлежало не ей.

Если меня и предали, то не полностью.

Некоторые из матрон в толпе взглянули на женщину с красным лицом, которая встала и перехватила свою дочь, схватив ее за руку и почти потащив по дорожке.

Она юна и шла с достоинством. До этого момента не знала стыда.

Табайя, казалось, тоже заметила эту реакцию и теперь объявляла новые имена почти без остановки. Большинство не походили на откровенных неудачниц, разве что за исключением инстинкта следовать, а не руководить, но это характеризовало большую часть группы. Каждая названная девушка покидала шеренгу и шагала к выходу с родней на буксире – хотя большинство матрон вели себя приличнее первой.

Дале стало ясно: триумф одерживают волевые девицы, не знающие раскаяний, – девицы, которые боролись за каждый дюйм, невзирая на последствия, и стали непоколебимыми. Тем, кто могли смотреть своим сестрам в глаза и без слов говорить: «Я стремлюсь к этому больше других, я не прогнусь», в конечном счете и не пришлось этого делать.

Было также несколько интриганок – девушек, способных убедить других в собственной поддержке, – и самых богатых в округе, умеющих добиться своего посулами серебра или угрозами расправы.

Но никто не похож на меня, кроме Табайи. Никто, кроме нас, не пытался изменить игру при помощи ножей.

Неудачницы выбывали одна за другой: нижние десять, нижние двадцать. Матери раздувались от ярости и уходили так же бессловесно, как их дочки, – казалось, тем злее, чем ближе те были к успеху.

Дала неоднократно замечала, что задерживает дыхание и вынуждена сосредотачиваться, чтобы держать себя в руках. С каждым новым именем она ожидала услышать свое. С каждым объявлением она готовилась встать перед оставшейся толпой, ученицами и жрицей и заявить, что отвергает все это, что не согласна, и тем самым разрушить будущее им всем и выдержать всякий последующий гнев.

«Вмешается ли Амира?» – задалась она вопросом. Изменит ли правила из страха, если матроны возжаждут крови Далы? Намеревалась ли вообще когда-нибудь им следовать?

Но ведь женщины Севера даже саксов не носят – что они могли реально сделать? Их телохранители совсем не походили на Бирмуна. Они не причинили бы вред женщине средь бела дня, при свидетелях, при жрице – они не осмелятся предстать перед горным богом лишь ради удовольствия своих матрон.

Эта мысль показалась ей важной, хотя и непонятно почему.

– Кари.

Двадцать второе имя. Если я правильно посчитала. Затем двадцать третье. Дала оглянулась на Джучи и увидела, что та дрожит.

– Эйра.

Та встала и уставилась на траву, и многие другие девушки удивленно заморгали.

– Сильвита.

Ее однокашницы мотали головами из стороны в сторону и скользили по ней взглядами, словно ища объяснения, затем потрясенно или обвинительно глядели друг на дружку. Дала почувствовала, как ее плечи расслабились, но держала язык за зубами.

Я сделала это. Она чуть не рассмеялась вслух. Я выжила. О Миша, я жрица.

Табайя продолжала читать имена, несмотря на реакцию девушек, и толпа наконец удовлетворилась. Все оставшиеся дочки успешно прошли, и каждая, когда ее называли, бежала вниз, чтобы отпраздновать и обнять родню, купаясь в похвале.

Почти ничего из этого Дала не видела и не слышала. Джучи, которую выкликнули двадцать шестой, уже оцепенело спустилась навстречу матери и сестрам, и Дала рассчитывала, что будет двадцать седьмой, но этого не произошло.

Имя за именем, девушка за девушкой, пока число воспитанниц, собравшихся у «священного булыжника», не сократилось до десяти, затем до пяти, а затем и до двух.

– Я имею честь быть избранной моими сверстницами второй, – объявила Табайя, затем повернулась и наконец посмотрела на Далу, ее застывшее лицо было непроницаемым. – Осталось еще одно, последнее имя. – Она сделала приглашающий жест. – Дала, дочь Кары, займи свое место на камне, сестра.

Никто не возликовал.

Дала, Южанская ханжа со шрамом, взошла на священный валун, сбитая с толку. Я знала, что ты запугана, Табайя, но даже не представляла…

Ее ноги стояли на плоском камне, и она уставилась на любопытные, недоверчивые лица, прежде чем поняла. Она делает меня мишенью. Мой успех был сам по себе неожиданным, да, но теперь? Теперь меня в покое не оставят. Будут задавать вопросы. О, прекрасно сделано, Табайя. Все спросят: «Как?» Все спросят: «Почему?»

Дала подумала о стражниках, которые видели ее и, возможно, знали. Подумала о «ночных людях», которые могли предать. О да, несмотря на Бирмуна и богиню, они мужчины и все-таки могут предать.

Твердый валун под ее ногами оказался выше, чем выглядел. Дала откинула влажные волосы с глаз и уставилась на толпу, словно хотела определить, кого ей следует бояться, и не представляя, что ей нужно сделать или сказать.

– Поздравляю, сестра. – Голос жрицы разбил неподвижную тишину в круге. – Поскольку ты первая среди равных, тебе выпала честь выбрать любую жрицу в мире твоей наставницей.

Мысли Далы закружились. Она понятия не имела. Она даже не знала имен важных жриц, не говоря уже о том, какие из них примут воспитанниц, или где они находятся, или какой выбор будет мудрым. Она предположила, что могла бы спросить – выведать самых высокопоставленных, возможно архонта, помогающую толковать законы. Но в Орхусе она будет окружена – будет жить в змеином гнезде, все еще слишком зеленая и несведущая, чтобы знать, кто ее враги, а кто истинно верные слуги божьи. Она еще не понимала этот мир. Она не была готова.

– Кто самая высокопоставленная Сестра на Юге, госпожа?

Жрица Амира улыбнулась этим словам, в то время как матроны зашептались и прикрыли ладонями насмешливое фырканье.

– Это Верховная жрица Кунла, дочь Астрид, воспитанница. Она несет службу рядом с Хальброном на дальнем краю Спирали.

Дала ни разу не слышала это имя, но оно уведет ее далеко-далеко от власти Ордена и, возможно, даст ей время научиться и приобрести больше союзников.

– Очень хорошо. Я выбираю Сестру Кунлу.

– Вдохновенный выбор, птенчик, Юг всегда отчаянно нуждается в учениях Гальдры. Орден тебя благодарит.

Дала поклонилась, а Сестра спросила пятерых лучших девушек, кого избрали они, и каждая, не иначе, назвала высокопоставленных жриц в сердце Орхуса. Когда все было сделано и девушки попрощались со своими семьями, а воспитатели пропустили гостей через обе калитки и наконец, сердито хмурясь, закрыли врата, жрица Амира подошла к Дале и прошептала:

– Путешествие долгое и трудное, воспитанница. Отправляйся немедленно.

Дала посмотрела в глаза женщины и нашла в них то, что сочла добротой. Я знала, что у тебя все еще имеются истинные слуги, Богиня, и я найду их всех, клянусь.

Она посмотрела на Табайю и ее собравшихся подлиз, которые сплетничали и строили козни, украдкой бросая на Далу взгляды, смахивающие на ненависть.

– Да, госпожа, как скажете.

Охранники уже вынесли ее скудные пожитки к телеге за воротами; один из них подмигнул, помогая ей сесть позади возницы. Дала удивилась лишь тому, как Жрица догадалась подготовить все это заранее, и подумала, что это могло быть на случай ее несогласия.

Капитан Вачир прищелкнул языком, и телега двинулась по проклятым улицам. Кучер свистнул и дернул поводья, и две его мохнатые лошадки помчались через город, заставляя рассерженных путников бросаться врассыпную.

Дала почувствовала желание велеть ему сперва заехать на Восток, чтобы она могла попрощаться с Бирмуном, но знала: он этого не сделает. И ты уже сказал последнее «прощай» прошлой ночью. Больше не о чем говорить.

Она порылась в своем багаже и грязной одежде, сделала большой глоток из полного бурдюка с водой, который наверняка положили охранники, затем дрожащими руками и со слезами достала единственную вещь, которая не принадлежала ей, – вещь, которую могла припрятать сюда только жрица Амира.

Дала сбросила коричневую шаль – ненавистный, зудящий символ своего ученичества – и обернула свежую, мягкую, белую ткань вокруг шеи и плеч.

Она надела величайший знак власти в мире – ключ почти от всех дверей, свободу от голода и бездомности до конца своих дней – последнюю маску, что ей когда-либо придется носить. Она завернулась в шаль Гальдры, устраиваясь на мягком сиденье «кареты», испытывая странное, но приятное чувство, будто едет домой.

20

Кузнец в Хусавике оказался тупицей-сквернословом, а в его мастерской все провоняло застарелым потом. Хотя Рока никогда толком не видел настоящей кузни, в Книге о них говорилось достаточно подробно, а мать рассказывала ему о работе с железом.

– Тебе нужно, малец, держать лезвие ровно, так вот. – Очевидно, кузнец решил, будто должен продемонстрировать Роке, что имеет в виду под «ровно». – А затем, очень мягко, будто мамкину титьку сосешь, приложи к лезвию напильник и постукивай по нему молотком. – Он заметил блуждающий взгляд Роки. – Ты меня слушаешь на хрен?

Рока не слушал. В основном он осматривал горн и наковальню мужика, его запасы угля и бревен, его оружие, броню и орудия труда, валявшиеся в беспорядке.

– Да, – сказал он.

– Ты закрепляешь лезвие и слегка постукиваешь – но знай, не слишком на хрен сильно, так вот.

Пока мужик переключил внимание, Рока отошел, поднял один из мечей и помахал им. Идея вонзить его кузнецу в спину, просто чтоб закончить этот нелепый урок, была неплоха.

Мастерскую соорудили преимущественно под открытым небом, с прилавками по всей внешней стороне. Рока предположил, что жа´ра от горна более чем достаточно, дабы согревать здоровяка даже зимой, а на крыше, по-видимому, были навалены шкуры, которые можно опускать вниз для защиты от ветра. Деревянные столбы подпирали потолок, и почти каждый дюйм пространства был занят каким-нибудь изделием мужчины. Рока стоял в своей Роще, глядя на расчищенный участок земли, и решил, что в его собственной работе порядка будет намного больше.

Затем его тело вздрогнуло, увидев приближающуюся женщину, и спряталось за столбом, чтобы понаблюдать. Женщина имела самодовольный, надменный вид богачки, и у Роки перехватило дыхание, когда он увидел белую шаль жрицы. Она направилась прямо к Эгилю, курившему трубку снаружи.

– Опусти этот гребаный меч, пока не зарезал себя. У меня нет целого гребаного дня, а Эгиль платит недостаточно, чтоб я зря тратил время.

Не удостоив кузнеца вниманием, Рока придвинулся ближе к тому месту, где стоял его спутник, и спрятался за прилавком.

– Великий бард вернулся! Сколько времени прошло, Эгиль?

– О, вероятно год, госпожа. Все хорошо, надеюсь?

– Неплохо. Ты присоединишься к нам этим вечером в городском зале? Удостоишь хотя бы парочкой песен? Люди обсуждали твой прошлый визит неделями.

Рока услышал, как кузнец выругался и, уронив зубило, потопал назад к своей работе.

– Конечно, Жрица. С удовольствием.

– О, как чудесно. Я передам вождю. Тебе здесь очень рады, Эгиль. Увидимся этим вечером… так надолго, как захочешь.

– Спасибо, да, этим вечером. Буду ждать с нетерпением.

Женщина вернулась туда, откуда пришла, а Эгиль с хитрой улыбкой вошел в мастерскую. Недовольство кузнеца он воспринял без особой заботы, но поглядел на Року, приподняв одну густую бровь:

– Мы узнали все, что нам нужно?

Кузнец захохотал из угла:

– Он не слушал ни хрена из того, что я сказал, – но ты не получишь свои деньги обратно!

– Да, – сказал Рока, все еще стоя спиной к кузнецу, – но тебе нужно будет купить молоток и зубило. Несколько точильных камней и… – он не знал точного слова… – металлическую щетку.

Мужик снова фыркнул:

– Отделочник?

– Да, и отделочник, – повторил Рока, не глядя на кузнеца. – О, и, Эгиль, купи мне меч.

Затем он развернулся и вышел, натянул свой новенький черный капюшон на глаза и постарался не касаться пепла, размазанного по лицу, хотя оно немного чесалось.

Он слышал, как мужчины торгуются за инструменты; ветер холодил его теперь почти обритую голову. Эгиль в конце концов решил, что из-за своих волос юноша выглядит «слишком дико» и незачем отпугивать кого-либо прежде, чем будет объявлено о его «таланте». «Вредно для дела», – сказал он. Роке так и так было наплевать. Глупо щеголять короткой стрижкой на морозе, но они все равно будут двигаться на Север и останавливаться в теплых городках.

На строительство кузни в его Роще уйдет время, так что пока он просто вообразил железный меч, прислонил его к своему бревну для рубки и поупражнялся в травлении. Неискушенность кузнеца вызвала у Роки отвращение. Мастерская этого олуха была хранилищем несовершенства: почти все там несло какой-нибудь оттенок уродливости – вероятно, от перепадов жары или небрежной ковки – и все имело одинаковый тусклый цвет, одинаково скучные формы. Если это правда, что люди могут вызвать недовольство богов своими делами, то, несомненно, Вол, бог умельцев, не станет долго терпеть такого человека.

Как ни крути, я могу сделать лучше. Рока знал: мужи древности научились – либо Вол научил их – придавать стали цвет и травить ее способами, казалось, не оставляющими следов. Он знал, что важен выбор топлива, хотя и не был уверен почему, и что вода каким-то образом способна плавить металл. Возможно, другие могли бы научить его большему.

Вышел Эгиль с мешком инструментов, длинным мечом и кислым выражением лица.

– Большая часть этого будет вычтена из твоей доли, когда нам заплатят, потому как ты разозлил его и цены удвоились.

Рока пожал плечами:

– Мы получим больше этой цены, когда я нарисую руну для вождя, верно?

Рока уже понимал: когда обычно выразительное лицо барда становилось пустым, это явный знак того, что он сейчас обманет.

– Да, нам заплатят чутка больше, но трудно знать, сколько именно.

– Возьми все это из моей доли, – сказал Рока. Лицо Эгиля чрезвычайно просветлело.

– Умный парень – знает, когда вложиться. Не волнуйся, эта ночь станет острием копья, обещаю тебе! – Он еще раз отечески похлопал его, чем поставил под угрозу свою жизнь.

Рока попытался улыбнуться. Он, конечно, понимал, что бард попробует стырить все монеты до последней унции и что руны очень ценные. Это ничего не меняло. Он изучит, что ему нужно, и двинется дальше. Эгиль поможет ему узнать о мире людей, а затем Рока придумает, как его уничтожить. Все остальное – отвлекающий маневр.

* * *

Позднее, когда зашло солнце, Эгиль играл в зале вождя перед растущей толпой мужчин и женщин, и Рока напрягся, ощущая мысленный рост насилия. Оно накатывало волнами, покуда женщины смотрели на красавца барда, а мужчины, особенно неизбранные, смотрели на женщин.

Рока просто молча сидел и ел. Эгиль велел ему не смотреть никому в глаза, избегать даже видимости того, что он подслушивает беседу, и, само собой, ему воспрещалось говорить. «Но если тебе позарез надо, произноси только цитаты из Книги Гальдры».

Эгиль также сказал, что нужно выглядеть «высокомерным и отстраненным», но когда Рока спросил, что это значит, бард ответил: «Не суть важно, просто будь собой».

Зал Хусавика мог бы вместить три Хальбронских. Люди казались чище и счастливее или, по крайней мере, пьянее. Курятина, свинина и конина жарились на углях вокруг очага – были даже свежие овощи, большинство из которых Рока не узнал в приготовленном и нарезанном виде, – а еще в зале имелись окна со ставнями, чтобы пропускать свет.

Пристальные взгляды ползали по коже Роки, и ему никогда не было так неуютно. Два года одиночества и стараний полностью сторониться чужих глаз, избегая холмов, долин, поселений и любой возможности привлечь внимание, – а теперь он выставлен здесь на потеху! Он попытался мысленно отгородиться от сельчан, но обнаружил, что не может.

«Кто это такой?», «почему у него черное лицо?», «почему он ест вместе с нами?», «почему он молчит и носит этот капюшон?»

Мальчик лет пяти подскочил и поздоровался, но отец быстренько оттащил его прочь.

Песня закончилась, и женщины бурно захлопали, а мужчины в основном остались равнодушны. Рока смотрел, как Эгиль осушает еще один кубок вина, улыбаясь зрителям так, будто его короновали их новым вождем.

Ради всех ваших богов, сыграй что-нибудь повеселее, что-нибудь для мужчин.

– Моя следующая песня – для юных и прекрасных. – Раздалось несколько одобрительных женских возгласов. – Это любовная песня для Зисы, Богини Красоты, – я смиренно молюсь, чтобы она вняла мне и одарила своей благосклонностью всех нас. – Тихие рукоплескания, когда Эгиль забренчал и, словно в меланхолии, отвел взгляд. Повернувшись к женщинам, он стал наигрывать медленную, тихую песню.

Рока услышал, как некоторые мужчины поблизости обозвали Эгиля словами, творчески разнившимися от «мальчиколюба» до «лошадееба», но произнесли это без смеха, чем обеспокоили его. По крайней мере они толкуют не обо мне, подумал он, но Эгиль был ему нужен, во всяком случае пока. Идея возвращения к своим деревьям, силкам и жизни изгоя больше не казалась подходящей для задуманной им цели.

Жрица, что говорила с Эгилем, была здесь – единственная женщина, не отделенная вместе с другими на их собственной стороне зала. Она сидела, наклоняясь к вождю – Айдэну, чьи габариты и осанка сразу бросались в глаза.

Это был первый мужчина, при виде которого Рока мгновенно и без сомнений осознал: Вот человек из книги моей матери. Вождь Хусавика пережил, наверное, двадцать пять зим. Его лицо и волосы были темными, а взгляд заскучавшим, испытующим, словно ждущим чего-то еще. Помимо своих меча и мехов, серег матроны и вождя, он также носил простой бронзовый венец – как понял Рока, знак великого подвига в бою. И вождь и жрица смотрели на скальда, почти ничего не говоря, и если они улавливали то же чувство опасности, что и Рока, то не выдали этого.

Эгиль закончил свою песню под радостные возгласы и овации женщин, затем взмахнул рукой и объявил: «Краткий перерыв!», осушил еще полкубка и побрел к выходу – наверное, чтобы опорожнить мочевой пузырь.

По завершении песни двое мужчин встали. Они пересекли зал и теперь ждали у двери, перегораживая все пространство между столами, стульями и стеной. Рока не мог расслышать их слов, но пьяный олух-певец попытался рассеянно протиснуться мимо них, и один из мужчин толкнул его достаточно сильно, чтобы отбросить назад.

– Все еще не видишь меня, брат? Пес без вождя…

Он сплюнул на пол, и слова прозвучали отчетливо, несмотря на болтовню вокруг. Еще несколько мужчин – в основном фермеры и строители – развернули свои стулья, чтобы понаблюдать, пихая своих товарищей локтями и подняв кубки в ожидании зрелища. Даже здесь, на Срединном Пути, мужчины несомненно устроили бы что-то типа кулачного боя или даже поединка. Поединка, в котором Эгиль, само собой, проиграл бы, даже будучи трезвым.

Рока взвесил риски. Приняв решение, он встал и откинул темную ткань, закрывавшую его лицо, направляясь к месту потасовки и глянув на каменное выражение лица здоровяка-вождя. «Вмешаешься ли ты? – подумал он. – Или позволишь им избить, а возможно, убить скальда в твоем зале?»

Эгиль, краснолицый и обалделый на вид, сцепился с одним из напавших, но хотя бы клинки пока никто не обнажил. Когда Рока приблизился, другой мужчина – вероятно, близнец первого – обернулся ему навстречу и выпучил свои прищуренные глаза при виде измазанной пеплом лысины.

– Не лезь не в свое дело. – Он сжал руки в кулаки, но его тон был неуверенным.

Рока знал, что варианта у него два: отступить либо идти до конца. Если он сейчас покинет скальда, пусть даже того спасет Айдэн, уязвленная гордость может все испортить. Возможно, Эгиль в будущем посмотрит на Року и ощутит лишь побои от двух пьяных фермеров. Возможно, увидит мысленно свои потраченные деньги и ночь провала и решит, что план был глупым с самого начала.

Но я не могу вернуться обратно, больше нет, иначе вряд ли я когда-нибудь уйду.

Позади него лежали только печаль и детство, убийства преступников, которые этого не заслуживали, и околевшая мать в поле. Он опустил глаза, отступая назад, чтобы обнажить свой меч. Он не вернется обратно.

Опрокинув сиденья, люди спешили убраться с дороги. Рока услышал, как они ахнули, почувствовал, как они таращатся и тычут пальцами, увидав его клинок. Он покрыл его рунами от рукояти до кончика.

Мужик перед ним стоял как вкопанный, и Рока посмотрел ему в глаза, цитируя один из более старых отрывков книги так громко, как только мог, не переходя на крик:

– «И вот, узрел я пред собою поле мертвых, и возрадовался, ибо только храбрые будут жить вечно».

Он старательно воспроизвел речевую манеру Эгиля – облекая свой голос в материальную форму и так наполняя им зал. Бормотание и ахи превратились в шепоты: «Это Рунный Шаман?» или нечто похожее. Рока замер и ждал, сосредоточенно вслушиваясь, пока не услышал, как встает жрица.

Не в пример Эгилю Рока знал, что Рунные Шаманы существовали задолго до Книги Гальдры и, следовательно, задолго до Ордена. Если он был прав и живых осталось мало, значит, к этому стремился Орден; если быть Рунным Шаманом опасно, то не по вине богов.

Да, цитирование Книги оставалось полезным – это несло с собою тайну, авторитет и страх перед древними тварями. Но Роке нужно стать чем-то большим. Ему нужно изучать новые пути, а не просто проповедовать о старых.

Он повернулся спиной к мужикам перед собой и, опустив глаза, направился прямо к вождю. Все пространство словно замерло, пока люди ожидали, что он будет делать; мелкая потасовка уже почти забылась. Никто из мужиков не потянулся за оружием – полезный факт, который Рока припрятал на будущее. Выставив свой рунный клинок перед собой, он положил его поперек ладоней, демонстрируя, а затем, преклонив колено, поднял меч к вождю.

– У богов есть для тебя послание, Айдэн, вождь Хусавика. Ты выслушаешь его?

Опустив глаза, он не мог видеть лицо мужчины, но ему ничего не оставалось, как ждать. Ни один стул не скрипнул и не заскрежетал по полу, никто не повысил голоса, и Рока молился, что оценил этого человека правильно.

– Да, я выслушаю, – голос вождя был тихим, но уверенным, как и его осанка, и Рока наконец задышал и кивнул, надеясь, что это выглядит серьезно и набожно.

– Да будет так. Твое послание гласит: «Никакой огонь, как бы ни был велик, не может спалить страну пепла».

Разумеется, он полностью выдумал это, надеясь, что фраза прозвучит достаточно туманно и пророчески, чтоб ненадолго задержаться в памяти. Он добавил:

– И они предлагают тебе этот меч.

Вождь какое-то время стоял неподвижно – так долго, что даже размеренному сознанию Роки эти мгновения показались вечностью, – но наконец он ощутил, как большие ладони благоговейно принимают его клинок.

– Я смиренно принимаю этот дар. Какого Бога мне благодарить? – Казалось, у здоровяка аж дыхание перехватило, и мысли Роки понеслись вскачь. Спрашивая, кого из богов, вождь открыто дразнил жрицу, что было полезно увидеть, но слишком рано и опасно. Рока ожесточил свой тон, словно в порицание:

– Со временем ты узнаешь, Сын Имлера.

Странно было говорить такое, особенно мужчине, признаваемому богами, но, вероятно, это успокоит жрицу – искусное напоминание о порядке вещей и опасности любого мужчины, обладающего слишком большой властью. Хотелось надеяться, оно будет воспринято как признание пророчицы, умаление фигуры вождя – всех вождей – без умаления значимости подарка. Хотелось надеяться, оно покажет, что «Рунный Шаман Букаяг» не представляет особой угрозы для Ордена Гальдры – и Рока молился, чтобы жрица передала это послание.

Айдэн поднял клинок и с благоговением таращился, казалось, безразличный к оскорблению. Попятившись и накинув капюшон, Рока зашагал через весь зал, надеясь подобрать Эгиля по дороге. Вождь окликнул его:

– Незнакомец, ты кто? Ты шаман?

Ответ быстро сорвался с губ Роки, хотя до этого момента он не был уверен:

– Я Букаяг, первенец-близнец и единственный живой сын Бэйлы, дочери Вишан. И я не просто Рунный Шаман, могучий вождь, я последний.

Он не оглянулся и не остановился, только замедлил шаг, повернув лицо в сторону, чтобы сказать это. Двое мужиков рядом с Эгилем отпустили его, засмотревшись, – и, даже пьяный, бард понял идею, быстро двинувшись следом за Рокой.

Он толкнул большие двустворчатые двери, которые защищали от непогоды и вели к длинной дороге в следующую слободу, и, захлопнувшись, они погасили оранжевый свет, и тепло, и болтовню за его спиной. Когда Эгиль нагнал его, Рока схватил предплечье барда, посмотрел ему в глаза и прошипел:

– Нам следует уйти сегодня ночью, эти люди еще не закончили с тобой.

К его великому удивлению, голос Эгиля звучал не только неблагодарно, но и сердито:

– Этого не было в плане. – Он произносил слова невнятно. – Ты должен был молчать, и ты не должен был раздавать никаких рун бесплатно! А уж тем паче гребаную полудюжину, которую я видел на мече! На мече, добавлю, который оплатил я!

Рока моргнул и остановился, осознав, что Эгиль пьянее, чем казался. Наши взаимоотношения должны измениться, понял он почти с грустью.

Он рванулся вперед и схватил Эгиля за горло, легко сбив того с ног и повалив на землю.

– Слушай внимательно. – Он чувствовал, как бард пытается поднять руки, поэтому дернул их обратно вниз; он чувствовал, как тот пытается заговорить, поэтому крепче сжал ему горло. Рока говорил медленно, ровно: – Ты полезен мне трезвым. Твои знания об этом мире служат моей цели. Но пьяный ты – слабое звено. – Тут он умолк, а Эгиль поерзал и ничего не сказал. – Ты ведь понимаешь, что я могу тебя убить, если захочу. Сомневаешься, что я сделаю это? Забыл, как ты нашел меня, Эгиль?

Даже в этих остекленевших глазах с красными прожилками зародилось грубое понимание, но скальд ничего не сказал. Не то чтобы он мог.

– Мы останемся на ночь, пока ты не проспишься. А теперь вставай. – Рока ослабил хватку и отстранился, готовый убить.

Эгиль с безучастным лицом неуклюже поднялся, вставая на колени и оттопырив зад.

Дерзкий, значит, – но, может, просто из-за выпивки. Рока повернулся спиной и стал ждать, решив, что не навредит мужику слишком сильно по причине его состояния.

Но атаки не последовало. Когда он оглянулся, Эгиль не двигался.

– Я остановлюсь у… то бишь, в доме жрицы этой ночью. Ты, мой мальчик, можешь идти, куда тебе нахрен заблагорассудится.

Он развернулся и заковылял прочь, и Рока отпустил его, хорошо понимая суть ночных визитов. Он полагал, в них есть смысл. Жрицы – во всяком случае, так говорила ему Бэйла – могли взять себе пару, только отказавшись от богов. Но тайный перепихон с каким-нибудь странником был, вероятно, удобен – лучшее из обоих миров. Рока лениво задумался, что они делают в случае беременности, но сейчас это не казалось важным, а Бэйла раз или два готовила зелья для таких случаев.

– Тогда увидимся утром, – крикнул Рока ему в спину, но едва тот углубился в темноту, последовал за ним. Эгиль справил нужду у стены зала, покачивая бедрами и что-то бормоча, затем направился к огромному дому на дальней стороне городишка. Он огляделся – конечно, впустую, – затем выудил ключ из кармана и открыл входную дверь. Рока наблюдал и ждал.

Вскоре явилась и жрица. Она выглядела трезвой, уверенной в себе, потом – возмущенной, что дверь незаперта, но не испуганной. Рока отметил и это. Он подкрался ближе, огибая дом по кругу в поисках окна, расположенного близ кровати. Они беседовали о чем-то, но Рока не разбирал слов, и это продолжалось какое-то время, а затем послышались стоны.

Он подумал о доме своей матери и вообразил, что это его родители занимаются любовью. Затем он поработал над пыточным застенком в своей Роще, зная, что теперь тот может пригодиться еще до того, как ему в руки попадется Кунла.

Конечно, Эгиля он будет пытать по-другому, ибо на самом деле не хотел причинять ему вред. Но если придется, он сделает это, и казалось важным в точности знать как. Он прикинул подходящие места для начала – чувствительные участки кожи и плоти, которые сейчас ласкают любовнички за стеной. Но ему нужно, чтоб скальд оставался пригодным для путешествий и игры на своей лире, чтобы окружающие не сочли его полным калекой. Его способность доставлять удовольствие жрицам тоже могла оказаться полезной, так что Рока будет иметь это в виду.

Он соорудил простую скамью с металлическими кольцами для веревок, очень похожую на колодки, в которых его когда-то заперли мальчишкой, и обходил ее, размышляя.

С чего начать? Он может развлекаться голым со жрицами, так что ему нельзя выглядеть как после пыток, иначе будут вопросы и неловкость. Сработают зубы, решил он, или скальп. Певцу не понадобятся все жевалки сзади, а его густая шевелюра скроет раны. Казалось обидным портить столь идеальные зубы, но все-таки очень логичным. Хорошо, подумал он, решив этот вопрос, завтра и посмотрим.

И он искренне надеялся, что ему не придется – что страх поможет Эгилю образумиться и подчиниться. Но милосердие – бесполезная слабость, а у Роки много дел. Убивать скальда было бы расточительством; дать ему уйти – слишком крупным риском.

Рока ощутил, как на губах его тела появляется улыбка. Учитывая его неопытность и затруднения, это казалось весьма элегантным решением. Он услыхал, как стоны жрицы переросли в приглушенные вскрики, и был доволен тем, что Эгиль, по-видимому, трахается умело, даже пьяный. Рока вернулся помочь мертвым парням, работавшим над кузней в его Роще, а свое тело укутал плащом и уютно втиснул в маленький треугольный угол здания, прикрывающий от ветра. А пока оно отдыхало, он работал, убедившись, что его глаза и уши следят за появлением Эгиля на случай, если тот попытается удрать. Однако ночь была тихой, если не считать расходящихся по домам горожан и воя ветра над укрытием Роки или ночных птиц, которые кричали наверху и стаями летели на Север.

«Почему вы летаете клином? – полюбопытствовал Рока, уверенный, что ответ есть, поскольку знал, что все вопросы имеют ответы. – Почему вы галдите и клекочете, зная, что в темноте охотники? И вы летите к морю или дальше?»

Он знал, что в любом случае они возвратятся весной, как всегда. Совсем как растения, мама, совсем как растения. Он завидовал их свободе, и скорости, и бегству, и тому, что они знают мир и видят его раскинувшимся перед ними внизу, широко и ясно – как звездные боги, обозревающие все творение. Когда ночь опустилась даже в Роще Роки, он прилег на мгновение, чтобы дать отдохновение глазам, и задался вопросом без надежды на ответ: куда улетели бы люди, если б могли?

21

Он был не единственным, кто поджидал Эгиля наутро. Рока дернулся, резко проснувшись – с полузатекшими ногами оттого, что они были поджаты под ним всю ночь, – затем вылез наружу и наблюдал за утренними повадками горожан.

Вчерашние братья-знакомцы бродили по улицам слободы еще до появления торговок и появились примерно в то время, когда Рока услышал, как Эгиль со жрицей снова спариваются. Братья были при оружии. Если б мужик достаточно выспался, подумал Рока с некоторым презрением, он мог бы легко сбежать, пока я отдыхал.

Но затем парочка умолкла, похоже, опять заснув, и шанс улетучился. «Сколько времени наших жизней мы тратим на сон?» – полюбопытствовал Рока. Сам он в эти дни спал достаточно мало, давая отдохновение телу лишь в те часы, когда чувствовал себя в безопасности, обычно когда работал или строил планы в своей Роще. И, вероятно, мог бы улучшить даже этот показатель.

Рока наблюдал за солнцем, взломавшим горизонт, и за «оскорбленными» братьями, которые, крадучись, пересекали городскую площадь. Он подметил усталые глаза Щеки-со-Шрамом и неуверенную скуку Хромца. Он смотрел, на каком расстоянии друг от друга они двигались, отмечая особенности их походки, их методы поиска.

Когда Эгиль наконец-то собрался уйти, то неуклюже прокрался через заднюю дверь. Она вела в большой огород, окруженный кустами и мелкими деревьями, и явно ею он должен был воспользоваться ночью. Рока подождал и, как только Эгиль закрыл дверь, шагнул наружу.

– Доброе утро, – прошептал он, и бард ошарашенно крутанулся, ища источник голоса. При виде Роки он расслабился.

– Помилуй Зиф! Малец, ты меня напугал до усрачки. – Он выдохнул и покачал головой.

– Ты думал о том, что я сказал прошлым вечером, Эгиль?

Скальд подергал за дверь, словно пытаясь ее запечатать, затем прищурился, старательно избегая взгляда Роки.

– Брат, я и забыл, что ты существуешь.

Рока вздохнул, разочарованный таким тоном.

– Двое мужчин ждут, чтобы покалечить, а может, и убить тебя, Эгиль. Ты слишком задержался. – Он уже составил собственные планы, но ему было любопытно, как отреагирует певец.

– Я убегал от придурков без хренов и раньше. А теперь заткнись и вали отсюда. Нашей сделке конец, ты нарушил правила.

Рока вздрогнул от слабого тона и сильных слов, задуманных как отповедь, но выраженных посредством скулежа. Он шагнул вперед.

– Не беспокойся об этих мужчинах, Эгиль. Теперь мы заключим новую сделку. Она звучит так: ты будешь делать то, что я тебе скажу, или я убью тебя. Ты будешь служить мне, пока я не скажу тебе иначе, или я убью тебя. Если ты попытаешься улизнуть, я убью тебя. Вот наша «сделка». Тебе понятно?

Лицо Эгиля исказилось притворным весельем, притворным презрением:

– Что… кем ты себя на хрен возомнил? Мы тут не в диких чертовых сопках, малец. Я не какой-то голодный, полумертвый изгой.

Рока снова шагнул вперед, остановившись в какой-нибудь паре шагов.

– Все места дикие, Эгиль, и кем бы я ни был, я не «малец». Пока ты проводил ночь в любви и отдыхе, я воображал, как покараю тебя, если ты ослушаешься. Хочешь увидеть? – Он позволил своей искренней радости от остроумия задумки проявиться – и увидел судорогу страха.

– Да ты псих.

Рока пожал плечами: вероятно, так и есть. Это ничего не меняло.

– Мы идем на Север. Я все равно сделаю тебя богатым, Эгиль, если это тебя волнует. А пока ты расскажешь мне обо всех тридцати шести вождях так подробно, как сможешь, и об иерархии жриц. Но сперва нам нужно разобраться с этими двумя. – Он поглядел на мужчин из-за стены.

– Просто оставь их. – Бард, похоже, злился на самого себя за то, что ввязался в эту историю. – Они при оружии, малец… и выглядят как воины. Тебя просто убьют.

Слабый и напуганный, подумал Рока, совсем как олень. Трусость Эгиля была полезной, но раздражала.

– Они оскорбили меня прошлым вечером и ударили моего… – Он чуть было не сказал «слугу», но передумал: – Вассала. Это вопрос чести, Эгиль, вопрос репутации. Просто подожди вон там.

Рока знал: герои Книги убивали за честь или за оскорбление. Они убивали за меньшее.

Братья разошлись в разные стороны от центра пустующей гравийной площади, отвлекшись друг от друга. Они нахально стояли в открытую, с ножами и дубинками, а один еще и с копьем, и подмигивали нескольким торговкам с подводами, готовящимся к дневной торговле.

Хромец просунул большие пальцы себе под ремень, стараясь выглядеть праздным, но эта попытка с треском провалилась. Высокий и рябой, он тряс головой, смахивая грязные рыжие волосы с глаз, пока оглядывал дома. Он увидел приближение Роки – тот и не скрывался – и, потрогав деревянную палицу, пристегнутую к ноге, заговорил:

– С добрым утром, Рунный Шаман…

Рока бросился на него. Преодолев расстояние несколькими длинными шагами, он вскинул спрятанный на предплечье нож и вогнал аккурат справа от кожаного твердого нагрудника мужчины. Другой рукой он схватил десницу Рыжего, не давая ему вытащить собственный клинок, выдернул нож и вонзил его снова.

Мужик завопил, задыхаясь, с безумными от паники глазами, и дернулся в сторону, отчаянно пытаясь сбросить своего убийцу.

Рока сопротивлялся, затем отпустил жертву, оставив нож торчать в кровавой ране. Правой рукой он вытащил нож своего противника из ножен, а левой схватил прядь длинных рыжих волос. Затем шагнул вперед и ткнул клинком ему под подбородок.

Брат кинулся в атаку громко и безрассудно. Рока уже знал длину его шага и протяженность площади. Он считал шаги, спокойно отрывая палицу умирающего от его ноги, не потрудившись отвлечься и взглянуть. Судя по его скорости, он держит свое копье. Он хочет пронзить меня, как дикого кабана.

Рока ждал, притворившись, что возится с застежкой ремня. Он прислушивался к хрусту и тяжелому дыханию, к последним булькающим спазмам убитого и считал.

Три, два, один…

Он перешагнул через труп и развернулся, с палицей в руке для удара наотмашь, всем телом бросившись в замах. Шестифутовое копье пролетело мимо у него под мышкой. Если бы его владелец уперся подошвами в землю, то смог бы увернуться, но гибель родича привела его в ярость. Еще одна полезная черта мужчин, подумал Рока, ощущая, как обычно, спокойствие, будто всего лишь наблюдал за расправой сверху.

Тяжелая дубинка врезала врагу прямо в лицо; железный колышек в ее навершии вонзился где-то между носом и ртом, а сила удара дерева о кость сотрясла предплечье Роки.

Нос Щеки-со-Шрамом провалился, челюсть раздробилась, а копье отскочило вперед из его руки, когда он рухнул оземь головой вперед. Рока мгновенно понял, что враг мертв или вот-вот испустит дух, и наблюдал, как его кровь смешивается с кровью брата и образует лужу на коричнево-сером гравии.

Рока перевел дух и снова прокрутил это в уме. Он услышал визг женщин, выкрики и охи нескольких мужчин, но никто не приблизился. Бой казался простым, но Рока знал: все могло бы сложиться иначе. Было явной ошибкой колоть первого мужчину в бок. Тот мог бы ударить его под ребра или схватить и удерживать, в то время как другой мужик с легкостью его убил бы. Надо было сразу же бить в шею, решил он, и уклониться от захвата.

Он выкопает могилы для этих мужчин в своей Роще, и в посмертии они будут обучать его, снова и снова атакуя на его тренировочном поле.

– Букаяг. – Мягкий голос раздался сверху, и в нем звучало повеление.

Рока застыл, потом развернулся и увидел вождя, Айдэна, верхом на сером боевом коне, снаряженном для путешествия. На нем не было доспехов, но из-за пояса торчали два меча в ножнах, а за спиной висел длинный тисовый лук. Будь у этого мужчины только нож, Рока все равно бы его опасался. Айдэн выгнул бровь и остановил коня. Больше он ничего не сказал.

Рока низко кивнул в знак глубокого почтения. Но я должен быть смелым – извиняться нельзя.

– Эти мужчины оскорбили богов. Теперь они принадлежат Носсу. – Он надеялся, его голос звучит спокойно, но сердце бешено колотилось в груди.

Айдэн пожал плечами, как будто это не важно, затем спешился с легкостью человека, выросшего в седле. Он не выглядел удивленным или встревоженным.

– Да обрящут они искупление в недрах Горы, – сказал он, теребя серебряный медальон с мечом на шее – старинный амулет для Вола, – которого не было прошлым вечером.

Рока отчаянно пытался не выдать свое облегчение.

– Ты несешь великое бремя, Букаяг, сын Бэйлы, слушая волю богов. – Айдэн отцепил от пояса одни из ножен. Затем, чудесным образом, он упал на колено и выставил их перед собой точно так же, как сделал Рока в зале. – Я предлагаю тебе этот меч взамен твоего дара. Я забрал его у бывшего вождя этой слободы, которого убил в бою. Это прекрасный клинок, заточенный и испытанный во многих битвах, и он хорошо тебе послужит.

Рока заставил себя вытянуть руки и осторожно приподнять клинок; требовалась каждая унция воли, чтобы они перестали дрожать. Он поклонился и, даже не потрудившись вынуть меч из ножен, определил: тот вдесятеро качественнее клинка, что отдал он, и в своей Роще ему стало стыдно.

– Далее, – Айдэн встал, – я желаю, чтобы ты взял этого боевого коня и седло. Его зовут Сула, и он храбро тебя понесет, куда ни направишь. – Айдэн шагнул вперед с поводьями Сулы в руке, опустив голову, словно это Рока окажет честь ему, если возьмет их.

Рока принял и этот дар, хотя почти ничего не знал о лошадях. Будучи изгоем, он видел стада на краю степей, но их мир был широк: открытые земли и бесконечные поля травы, жестокие морозы и лишенные укрытий пустоши, непригодные для людей. Рока посмотрел на мускулистое, почти лишенное меха животное и понял: Оно совсем не такое, как зверь, которого я использовал, чтобы ускакать из Алвереля, а позже убил, чтобы выжить. Он смотрел на спокойную, пугающую темноту почти целиком черных глаз и решил: Этот наверняка оторвет мне башку, попробуй я убить и съесть его.

Он не понимал, как Айдэн вообще мог владеть конем, а тем паче взять и отдать. Его ум лихорадочно искал ответ.

– В твоих дарах нет необходимости, Вождь Хусавика. Но они приняты с благодарностью.

Здоровяк улыбнулся и отошел, поглаживая ладонью конский бок.

– Я положил в котомки Сулы и другие дары, чтобы облегчить твое странствие, шаман. Я прошу только – если это не слишком дерзко, – чтобы ты сказал богам, когда в следующий раз обратишься к ним: Айдэн, сын Талии, в их распоряжении.

Он снова поклонился, стыдливо опустив глаза, как будто этого дара было недостаточно для такой просьбы. В своей Роще Рока почувствовал слезы.

– Боги услышали тебя, Великий Вождь. Когда придет время, ты узнаешь. – Он развернулся и зашагал к Эгилю с поводьями в руке, молясь, чтобы конь последовал за ним.

Скальд стоял с безучастным выражением лица, как ребенок, который знает, что сделал что-то не так, и ожидает наказания.

– Идем, – сказал, не останавливаясь, Рока. Его конь и «вассал» последовали за ним.

Вместе они шли по дороге на Север, а горожане глазели на них. Взгляды их были подобны комарам, сосущим кровь Роки, и он шагал, расчесывая места воображаемых укусов. Придется мне к этому привыкнуть, подумал он, это всего лишь начало.

Он ничего не сказал Эгилю и чувствовал, как борются в скальде желание заговорить и отвага это сделать, когда они добрались до границы Хусавика.

– Мы должны попробовать продать коня, – сказал тот наконец. – Я знаю тех, кто занимается подобными вещами. Он имеет огромную ценность, и если вдруг у кого-то возникнут сомнения в его принадлежности нам…

– Никто, кроме жриц, не станет расспрашивать меня. – Алчность и нервозность барда по-прежнему раздражали. – А если такое случится, я правдиво скажу, что это дар от Айдэна из Хусавика, и они будут вольны забрать его у меня, если смогут. – Рока заговорил более резко, чем планировал, и попытался смягчить свой тон. – Деньги нам не понадобятся, – добавил он, и было видно, что Эгиль хотел возразить. – Уверяю тебя, другие мужчины дадут столько же. Через пару месяцев у нас будет больше серебра, чем ты когда-либо мечтал.

Казалось, это утихомирило скальда – по крайней мере, пока – и какое-то время они шли молча, но Рока безуспешно пытался обрести спокойствие.

– Прошлой ночью, – спросил он, – прежде чем лечь в постель со жрицей, ты говорил с ней. О чем?

– Ни о чем важном. – Ответ пришел удручающе медленно, пустое лицо Эгиля мгновенно выдало его.

– Я хочу, чтоб ты в точности рассказал мне, что вы обсуждали. Всё. Начиная с самого начала.

– Если ты все равно подслушивал, извращенец чертов, какой в этом смысл?

Рока нахмурился, когда до него дошло:

– Ты не помнишь.

Эгиль промолчал, и Рока оставил все как есть. Он решил проверить седельные сумки и нашел мехи с водой, запас галет и сушеного мяса на несколько дней, а также корм для Сулы. Также там были хворост и щепье, даже бурдюк с вином. Найдя все это и впридачу монеты в мешочке поменьше, он почувствовал на себе взгляд Эгиля.

Большую часть того дня они двигались в тишине; климат стал мягче, как если бы земля за Поясом была какой-то чуждой местностью, почти другим миром. Пока они шагали, выглядевший несчастным бард снял пару слоев толстого меха и набросил их на спину коня, заметно потея, пиная камушки.

Зато Сула выглядел совершенно умиротворенным. Он не делал попыток щипать травку или вырваться, хотя и шел, ведомый чужой рукой, а не под всадником. Он полностью игнорировал тех немногих странников, которые им встречались, и, похоже, не требовал никаких уверений, взысканий или нежностей. Он казался отнюдь не робким и явно мог бы оторвать юноше руку, если пустился бы вскачь. Его круп бугрился толстыми мышцами, шея великолепно изгибалась, спина казалась короткой и сильной. Он выглядел проворным и быстроногим и в то же время могучим, и если когда-либо существовало животное, более достойное того, чтобы стать прирученным и объезженным людьми, то Рока не мог его себе вообразить.

Этот контраст между Эгилем и Сулой весь день занимал его мысли.

– Давай-ка сделаем привал подальше от дороги, – объявил он, когда солнце опустилось, хотя в этом относительном тепле они могли бы продолжать идти. Рока привязал Сулу к дереву, но немного ослабил веревку и снял его поклажу на ночь. Он развел костер, но готовить не стал, молча поедая жесткую вяленую свинину, пока то же самое делал Эгиль.

Он ощущал вероломство скальда в этой тишине и в его неподвижном внимательном взгляде. Да, этот человек боялся Року. Он видел, как Рока убивал, и знал, что с его помощью мог бы наверняка сколотить состояние. Но все же он дикий, необузданный, как степной зверь. Слишком самоуверенный или недостаточно мудрый, чтобы увидеть, в какой опасности находится. Мужчины плохо оценивают степень риска, напомнил себе Рока.

Они устроились на ночлег у костра, в спальниках по разные стороны. Рока позволил своему телу отдохнуть, но держал глаза открытыми, а уши настороже. Он мог видеть и слышать ими в своей Роще, если только не уснет по-настоящему, и ждал несколько часов, слушая притворные храпы отвернувшегося барда.

В итоге, выровняв дыхание – то ли случайно, то ли из трусости, – мужик забил на овладевшие его сердцем интриги, по крайней мере пока что. Рока тихо встал, вытаскивая кусок веревки, который припрятал в своих одеялах.

Он не знал, насколько крепок сон Эгиля, поэтому двигался медленно и осмотрительно, ступая с осторожностью. Он обмотал веревочную петлю вокруг закутанной в одеяло фигуры и тотчас навалился всем весом, поймав мужика в западню из его собственных мехов, пока затягивал веревку. Эгиль мгновенно проснулся, что-то лепеча, но Рока продолжал обматывать веревку и завязывать ее, яростно прижимая барда к земле, немного пустив кровь из его скальпа, когда стукнул головой о каменистый грунт.

Свинья в одеяле, подумал он и улыбнулся.

– Что… какого черта, что ты делаешь? – Эгиль заговорил только после того, как не смог сопротивляться.

Рока переместился к его ступням, не без труда сняв с барда обувь, пока тот брыкался в панике и гневе. Рока вынул из чехла свой нож, почистил его и сунул лезвием в огонь, прикрыв тряпицей рукоять. Он перевернул Эгиля так, чтобы тот мог видеть, как нагревается клинок.

– Я хочу рассказать тебе о моих планах, – сказал Рока, – но я не могу тебе доверять.

Глаза мужчины метнулись от лезвия к сидящему на корточках Роке и уставились на него.

– Ты можешь доверять мне, Рока. Я рассердился из-за чертога, но все обошлось. Это все еще хороший план, наш план.

– Нет. – Рока помотал головой. – Это не наш план, Эгиль. Это твой план. И теперь ты можешь забыть обо всем этом. – Он достал молоток и зубило и положил их рядом с огнем под пристальным взглядом Эгиля.

– Мой план – провести следующий год, изучая все, что я могу, об Аскоме. Мой план – заручиться поддержкой дюжины влиятельных вождей, одновременно зарабатывая дары и репутацию. Мой план – использовать эти дары и эту репутацию, чтобы набрать небольшую армию воинов без вождей. И мой план – убить одну жрицу и, возможно, спалить дотла один город.

Он дал мужику время переварить услышанное, позабавленный тем, что это правда и что все это входит в его план.

– И ты поможешь мне, Эгиль, – продолжил он. – Ты поведаешь мне все, что тебе известно об этом мире, во всех деталях, какие знаешь, включая прошлое и личности вождей, а также рассказы о достойных внимания опозоренных людях без вождей. Затем ты будешь рассказывать великие истории в залах собраний до моего официального прибытия, и среди них – легенду о Букаяге, последнем Рунном Шамане. Тебе понятно?

– Хорошо, – сказал страх Эгиля, – как пожелаешь.

Но Рока знал: это не продлится долго, если только эта глупая уверенность в глазах барда не поблекнет. А до тех пор он не настолько надежен, чтобы ходить куда-то в одиночку, – не настолько надежен, чтобы верить в Року больше, чем в самого себя.

– Я думал, что найду тебе лучшее применение, Эгиль. Я думал, что ты мог бы соблазнять жриц и очаровывать моих врагов. Но я был наивен, теперь я это вижу. Тебе нельзя доверять такие вещи, и это меняет твое требуемое положение.

Он чувствовал себя странно, произнося эти слова. Мальчик, любивший Бэйлу, никогда бы не стал вредить мужчине подобным образом. А также убивать парней с ферм, или поедать изгоев, или закалывать незнакомцев на улицах. Но Рока знал: тот мальчик исчез. Может быть, он спрятался. А может быть, он умер вместе с ней.

Эгиль поерзал ступнями и мотнул головой.

– Мне можно доверять. Можно. – Этот олух даже не мог объяснить почему.

– Нет, – сказал Рока, – нельзя. Важно, чтобы ты понял: сейчас ты не можешь сказать ничего, что остановит это. Не можешь сказать ничего, что заставит меня поверить. – Он обернул кисть руки другой тряпкой, затем поднял раскаленный клинок за рукоять.

– Пожалуйста, пожалуйста, – взмолился Эгиль, – я сделаю все, что ты скажешь. Тебе не нужно этого делать.

Рока разочарованно качнул головой. В своей Роще он снова заплакал. Я должен, мама, чтобы сделать то, что ты велела мне. Я должен.

– Видишь? – Он сел возле ступней Эгиля, удержал его от пинков, обхватив их рукой, и подождал, пока они замрут. Затем опустил дымящийся красный клинок под одну ступню, которая снова дернулась, когда Эгиль почувствовал жар. Рока мог бы связать ему ноги туже, но предпочел этого не делать. – Шевельнешься, – сказал он, – и будет хуже. Я могу взять больше, чем намереваюсь, Эгиль. Но подчинись, и, может, я сделаю меньше. – Он ждал. Ступни еще дрожали, но теперь слабее. А потом он рубанул.

Вопль Эгиля, полный боли и ужаса, эхом разнесся по деревьям Рощи, так что Рока заткнул уши и некоторое время оставался там, глядя, как разлетаются птицы. Пока он отсутствовал, его тело велело Эгилю перестать бороться. Оно сказало, что это будет продолжаться еще какое-то время и что оно не может позволить Эгилю удрать, не так ли? Оно сказало ему, что он сможет ехать верхом на Суле, и разве не здорово это будет? Оно дало ему воды и нежно вытерло пот с его лба и сказало, что он хорошо справился, прежде чем прижечь раны пламенем, пока мужчина кричал и визжал. Оно отрезало ему соски, пока он молил и упрашивал, и выбило несколько задних зубов молотком и стамеской. Когда оно велело ему открыть рот, а иначе разрежет ему щеку, он повиновался, и это показалось важным.

Утром оно перевязало и накормило его, медленно и мучительно. Оно растерло травы, как это делала Бэйла, и смазало раны, сказав, что это поможет предотвратить гниение, и помогло ему вычистить испачканное нижнее белье и переодеться в свежее, как делало когда-то для своей больной матери. Оно сказало, что Эгиль может отдохнуть целый день, потому что он справился так хорошо – может, и пару деньков, – а потом они отправятся на Север. Все это время оно замечало, что крики Эгиля не беспокоили Сулу, который просто стоял рядом и щипал травку.

Рока лишь надеялся, что через пару дней Эгиль станет таким же полезным слугой, как и его конь, и что обучение больше не понадобится. Он считал верным и справедливым, что один должен ездить верхом на другом – также как и то, что люди на вкус подобны свиньям.

Как и было обещано, два дня спустя Эгиль был развязан и посажен в седло, и они двинулись на Север. Рока попросил его рассказать все, что он знал о вождях начиная с ближайшей деревни, и даже с больным ртом Эгиль заговорил сразу и был очень обстоятелен.

– Превосходно, – сказало тело Роки, когда тот закончил, и Рока наконец вернулся из своей Рощи, чтобы самому держать поводья. Странствующий скальд и впрямь обладал полезным набором знаний и мог оказаться важен для целей Роки. Он никогда не хотел калечить ни этого мужчину, ни кого-либо еще. Во всяком случае, помимо Кунлы.

Позднее он прошептал тихую благодарность Эгилю за его жертву. Он хотел бы сказать ему, что в конце концов это окупится – что страдание уступит место радости и справедливости или искуплению, – и если Эгиль когда-нибудь попадет в Рощу, возможно, там наверняка так и будет. Но в стране пепла – в стране, где маленькие мальчики обрекались на страдания еще до того, как могли говорить, – Рока ничего не сказал.

22

Меняемся, брат.

Дернув застрявшей ногой и чуть не потеряв сапог, Бирмун шагнул из канавы на траву. Он повел ноющими плечами и перевел дыхание, наблюдая, как выдох туманится в лунном свете. Его сменщик кивнул и, ни слова не говоря, шагнул вниз.

Ночь морозила пар изо рта, навоз в канаве затвердел, но двадцать мужчин только что добавили свежий слой отходов, который хлюпал вокруг ног, будто слякоть после дождя. Бирмун оперся на лопату и наблюдал за работой своих братьев; глухой звук железа о землю звучал приятным ритмом, который всегда успокаивал ему нервы.

Канаву требовалось расширить до наступления зимы, и «ночным людям» предстояло вкалывать еще много часов, копая и разравнивая новую землю.

– Мне нужно выпить, – сказал Бирмун. – Принесу винный мех. – Он встал и уронил потрескавшийся деревянный черенок. – А теперь давай впрягайся.

Старший мужчина ухмыльнулся и продолжил копать, не поднимая головы.

Бирмун цокнул языком. Он повернул в сторону города, кивнув нескольким собратьям, разминавшим усталые руки, и зашагал, волоча сапогами по траве, чтобы счистить с них жижу.

Он шел вдоль Железной реки, или Божьей реки, как некоторые звали ее нынче, и гадал, правда ли она начиналась у Горы, где Брэй оплакивала Носса, как утверждали люди, а может, это были не слезы, а всего лишь дождь.

Он пересек мост и двинулся вглубь Орхуса, но факел брать не стал и оставался в тени, подальше от света луны, чтобы избегать патрулей. Он заметил, что на окнах здешних домов железные решетки, и отвел взгляд.

За прутьями решеток он представил детей, испуганно съежившихся в постелях, – детей, которым велели не выходить в одиночку, сказав, что в темноте прячутся монстры, которые могут им навредить. Конечно, Бирмун и его люди только однажды причинили детям вред, и пробрались к ним не через окно.

Какого монстра остановят дощечки? Или несколько ржавых прутьев?

Он поскреб заросший подбородок и понял, что не брился с тех пор, как ушла Дала, затем отдернул руку и ускорил шаг. Она идет к великим свершениям. Она больше тебя не захочет.

Ноги сами несли его по возможности вдоль закоулков. Некоторые дома были построены слишком далеко друг от друга, и проходящее между ними пространство часто заполнялось мусором и кишело бездомными, дикими собаками и крысами. Бирмун не мог вспомнить, которые из этих проходов пересекал без проблем, но ему повезло и он протиснулся через два из них, шаря в темноте и стараясь не наступать на живность.

В третьем его сапоги наткнулись на что-то твердое, и он отпрыгнул в сторону, схватившись за острый забор и порезав ладонь. Он пробормотал извинения тишине, моргнул и присел на корточки – и обнаружил труп, лежащий на спине: бледно-зеленые глаза, видимые в полумраке, окровавленная и пронзенная близ сердца грудь.

Еще одна бессмысленная дуэль из-за пустяка, подумал Бирмун, и еще один мужчина брошен гнить без единого родича, который вернул бы его пеплу.

Бирмун закрыл мальчику глаза и продолжал идти. Позднее он пришлет за ним одного из «ночных».

Мы захороним тебя в почве, брат, и хотя бы там ты не будешь одинок.

Если бы мальчика кто-то любил, наверняка сжег бы его. Но сам Бирмун как-то в детстве провалился в очаг и познал агонию пламени. На его ладонях так и остались шрамы, и с тех пор, как он провел недели в мучениях на грани смерти от заражения, Бирмун всегда боялся огня.

А еще это расточительно, подумал он, когда людской плотью можно накормить землю и животных.

Каждый «ночной» знал, что жизнь и смерть – это цикл, переплетенный и хаотичный. Возвращение к пеплу – всего лишь мечта.

Что есть пепел, как не пыль, развеянная по улицам и полям на ветру?

Кремация и все «обряды смерти» казались обыкновенным тщеславием – еще одним шансом для тех, кто считал себя в чем-то лучшим, отдаленным от мира божественными создателями, которые наконец приветствуют их возвращение домой, а не вернут их в грязь, из которой те возникли… Трупу это было безразлично.

По мере того как Бирмун приближался к окраине города, тонкостенные буковые дома превращались в дорогие кедровые; дощатые крыши и жалкие дворики переходили в крытые соломой поместья с огородами и садами.

Большинство знатных горожан выставили охрану у дверных проемов и ворот. Бирмун мог только надеяться, что месяцы спокойных, бесплодных дежурств сделали стражей невнимательными.

Его ладони вспотели, хотя он и не мог толком признаться себе почему. Они будут там или же нет. И если их там нет, я пойду домой, как будто ничего не случилось, и даже если меня увидят, никто не найдет меня в этой мгле.

Но он подозревал, что они будут там, в том самом месте, где оставил их, – меч и железный панцирь своего отца, наверняка заржавевшие и до сих пор искореженные со времени той последней дуэли.

Тогда, много лет назад, толпа разошлась, оставив Бирмуна с трупом отца. Воины, бывшие верными слугами этого мужчины, отвернулись и последовали за новым вождем, бросив тело убитого в сточный желоб.

Маленький Бирмун остался и криками отгонял диких псов, что рыскали вокруг. Хотя он был всего лишь мальчиком, он полдня волочил тяжелого отца по грязным улицам, а люди тыкали пальцами и глазели. Он перетаскивал отца через края кругов и надеялся, что его не задавит лошадью, хватая ртом воздух после каждого квартала и встречая взгляды зевак. Никто ему так и не помог.

Когда, наконец, он достиг окраины города, то заплакал и вознес благодарение Зифу, и, хотя каждый мускул в его руках и спине был натружен, он снял клинок и доспехи отца и отнес их к елке, ближайшей к дому, который вскорости будет чужим. Там он вырыл яму и похоронил отца при помощи его меча, и более ни разу не возвращался.

С тех пор многое изменилось. Землю, когда-то покрытую дикой травой, крест-накрест пересекали дороги; пустоши сменились убогими полями, хотя Бирмун подозревал, что здешняя слишком сухая и скудная почва навряд ли дает годовой урожай чего-либо, кроме камней.

В его детстве здесь росло мало деревьев, а теперь и того меньше. Инстинктивно пригнувшись, Бирмун крался мимо заборов обширных поместий и наследных домов, простоявших сотни лет. Возле дома его матери было два высоких дерева – на одном росли кислые яблочки, которые они с братьями не столько ели, сколько швыряли друг в друга. Он до сих пор мог слышать мальчишечий смех, но лица расплывались в круглые очертания с прыгающими веснушками, и все, о чем он мог сейчас думать, – как много еды они потратили впустую в своих играх.

Другим деревом был ясень, и, как утверждали братья, ему было двести лет. Казалось, он вот-вот шагнет вперед, а ветви широко раскинулись и вытянулись так, что его силуэт нависал, как великан, пытавшийся сорваться с места. Он пугал Бирмуна в детских снах – и теперь, как тогда, при виде ясеня мужчина испытал чувство страха.

Бирмуну вспомнились его сестры, сидящие в тени густой кроны, дразняще зовущие его. Их темные волосы и улыбки, словесные игры и дурашливая щекотка – его сестры всегда были добры к нему. Теперь они выросли, обзавелись супругами и собственными детьми, а кто-то, наверное, еще живет в этом доме с матерью. Возможно, они сейчас там, спят в блаженном неведении меньше чем в сотне футов от брата, здоровые и счастливые. Эта мысль не принесла ему утешения.

Он замер, моргая, уставившись на голую землю перед забором своей матери, как вдруг осознал, что указатель – дерево у ограды, которое Бирмун использовал, чтобы определить расстояние, – исчез. Несомненно, его срубили, чтобы освободить место для никчемного поля. Богом клятые ублюдки, подумал мужчина. У них не было права.

Как глубоко я закопал?

Тогда ему казалось, что глубоко, но это могло быть всего лишь усталым восприятием ребенка. Возможно, он едва прикрыл тайник. Возможно, с тех пор какой-нибудь фермер задел железо своим плугом и выкопал вещи, а затем отдал матери Бирмуна, которая сбыла их в переплавку.

Бирмун подкрался к участку, который, по его мнению, был ближе всего. На сухой бурой земле, которую следовало бы оставить под паром, торчала редкая стерня убранной пшеницы. Бирмун поднял свою лопату и задумался, осталась ли эта земля во владении матери, прежде чем нанес первый удар.

Мальчиком он использовал для этого свои руки и острый камень, и, хотя на этот раз почва затвердела от холодов, он снимал ее быстро слой за слоем. С тех пор я вдоволь поупражнялся, подумал он, чувствуя, как потертое дерево безболезненно вибрирует о его мозолистые ладони. Сперва он копал осторожно, после почти каждого удара вслушиваясь, не идут ли стражники, но все было тихо. Он ускорился, а время шло. Бирмун оглянулся на ряд обвязанных веревкой кольев, построенных родичами матери, и попытался увидеть могилу мысленным взором, как в детстве. Правильное ли расстояние? Или дальше к Западу?

Он вырыл одну яму, затем переместился и принялся за другую, обзывая себя дураком и сомневаясь в глубине, снова и снова повторяя себе: Их взял фермер – брось эту затею. Их взял фермер и вернул ей, и они пропали, как все остальное.

Но все же он продолжал копать. Он работал так же, как в первые несколько смен золотарем: дробя землю до тех пор, пока его страх, ненависть и ярость не скрылись за усталостью, а тяжкий труд не поглотил всю память о прошлом.

Надо было взять воды, подумал он, я могу потратить на это всю ночь.

Он чуть не рассмеялся над нелепостью всего этого. Сын мертвеца, крадущийся во тьме, глупая детская мечта о мести… Какое это вообще имело значение теперь? Меч наверняка стал заржавленным, погнутым и ломким от боев и времени, обратившись в прах вместе с костями владельца. Доспех не спас его отца и теперь гнил в земле, отмеченный кровью и как минимум единожды пробитый в области сердца.

Да что мне в голову взбрело? К чему это может привести?

Он знал: сейчас дело не только в его отце, но и в Дале. Ему требовалось как-то забыть ее, чем-то занять свои мысли, пока время не вытравит ее из памяти. Раньше она нуждалась в Бирмуне и его «ночных людях», но не теперь. Однажды она, несомненно, вернется в Орхус жрицей, но к тому времени ей понадобятся новые, более значимые слуги. Ей понадобятся «дневные люди», воины и вожди – а вероятно, и другие женщины, – чтобы служить ее цели. Ей понадобятся люди со средствами и те, кто обладает властью, чтоб воплотить ее мечты в реальность. Ей не понадобится Бирмун.

Он продолжал копать. Много раз прежде он заглядывал в будущее и не видел ничего, кроме пустоты, неудач и скорби, и давным-давно нашел лекарство.

Я все еще могу вонзить два фута старого железа в людей, убивших моего отца. Я могу убить людей, которые зарезали моих братьев. Я все еще могу отомстить.

Он снова и снова повторял в уме эти слова, как молитву. Больше не имело значения, застанет ли он убийц присевшими над ведром или набивающими рты хлебом, прежде чем пустит их под нож. Мертвых не волновало, зачем и как.

Лопата отсекла руку его отца у запястья, прежде чем Бирмун заметил и остановился. Остались лишь кости да несколько клочков гнилой ткани, и со смесью веселья с безумием Бирмун подумал: Даже черви ушли в мир иной.

Он упал на колени и расчистил грязь ладонями, вскоре коснувшись простой рукояти отцовского меча, не украшенной и крепкой, как и сам владелец. Он дотронулся до лезвия – по-прежнему достаточно острое, чтобы порезать мозолистую руку, – и невольно вспомнил, как отец затачивал его. Каждый год с прекращением зимних морозов тот в компании сыновей усаживался перед своим залом с точильным камнем, счищал пыль и раскладывал железо, полируя свою коллекцию оружия на глазах у всех. «Работа почетна, – говорил он, пока мальчишки усердно чистили его доспех и подметали ступени. – Ни один человек, даже вождь, не может быть выше нее».

Мир затуманился, и Бирмун сморгнул слезы.

– Ты гордился бы мной, Канит?

Он представил всех мужчин, а также мальчиков и женщин, которых убил той кровавой ночью.

– Что бы ты сделал, отец? Сдался бы? Выбрал бы смерть?

Это больше не имеет никакого значения, понимал он: его отец – труп. Его братья, давшие яростный отпор своим убийцам, – трупы, и остался лишь Бирмун. Бирмун, опозоренный «ночной человек», не поклявшийся отомстить убийце родителя, а принимавший его дары, чтобы жить спокойно; лгавший, уничтоживший свое имя и репутацию в надежде отплатить кровью за кровь.

Но его мать еще жива. «Верные» люди, которые бросили на улице труп своего господина, еще живы. Может, не все они заслуживают смерти, но и безвинными их не назвать. Если Бирмун заберет жизнь вождя ночью, они никогда не узнают, кто это сделал и почему. Возможно, свалят это на «Смуту» и забудут. Им не придется смотреть в глаза своей вине, доколе стыд не нависнет над ними грозовой тучей и не пропитает их до костей. Все люди говорят о чести и достоинстве, но только мой отец сражался и умер за это.

Страх за собственную жизнь исчез, когда Бирмун признал это. Верно, он пришел этой ночью сюда, чтобы очистить свой разум от Далы. Он сражался ради нее, убивал ради нее, но в конце концов она была всего лишь отвлечением. Он оставался в живых все эти годы не без причины, и этой причиной была не Дала. Он припрятал отцовский меч и доспех не без причины.

В память о тебе, отец, я сделаю это напоследок. Я сброшу маску золотаря и сражусь за честь, как сделал ты. И тогда, живой или мертвый, я наконец буду свободен.

* * *

Нам пойти с тобой, вождь?

Бирмун покачал головой. Он знал, что эта идея привела их в ужас, и в любом случае от них будет мало толку.

– Я иду один. Если буду сражен, похороните меня с моими братьями.

Он забрал перепачканное грязью железо и вновь засыпал кости отца, затем очистил пробитый панцирь водой с лимонником. Используя лопату, он заточил тупые участки лезвия меча и отполировал его самыми чистыми тряпками, какие имелись. А затем надел куртку из серой шерсти, чтобы пробоины в доспехе были не столь заметны, кожаные сапоги, с которых стер водой и камнем все следы земли, и ножны, которые приобрел у озадаченного кузнеца. Братья молча смотрели ему вслед.

Одинокий, у всех на виду, он вошел через открытые ворота в Старый Орхус, когда-то бывший отдельным городком, но теперь соединенный мостом с поселением, его покорившим. Бирмуну казалось, что все наблюдают за ним. Ты к этому не привык, вот и все. Никто не смотрит на золотаря.

Его путь был почти таким же, как и прошлой ночью, – отцовский зал стоял недалеко от его старого дома. Бирмун пересек Железный мост, странно успокоенный сильным осенним течением реки, и остановился на краю, чтобы ощутить брызги на лице; звук воды заглушил все шумы мира, пусть и на мгновение.

Но ему пора было идти. Бирмун сошел с мокрых крепких досок и направился к залу своего детства. Больше, чем когда-либо, он обращал внимание на воинов. Он был выше большинства и шире в плечах, но худее их, и его взгляду явно недоставало их спокойной, незамутненной уверенности.

Каждый день своей жизни он вкалывал вместо того, чтобы ошиваться возле какого-нибудь «великого мужа», есть с его стола, фехтовать и выглядеть свирепо. Но он никогда не сражался с воинами должным образом, никогда не испытывал себя против них.

Надо было поупражняться с настоящим мечом. Подготовиться к этому.

Он мысленно назвал себя дураком и стиснул рукоять отцовского оружия. По сути, оно не так уж отличалось от лопаты, и он попробовал успокоиться. Он орудовал инвентарем всю свою жизнь, будь то грабли или канавокопатели, заступы или молотки, и это было похоже. Это должно быть похоже.

Я молод и могу вкалывать ночь напролет. Я продержусь дольше него. Я измотаю его, пока он не утратит бдительность и не лишится сил – если только сумею остаться в живых.

Бирмун вспотел, хотя солнце пряталось в облаках и кожу обдувал ветерок. Это из-за куртки и доспеха, я просто не привык носить такое.

Он представил, как встречается взглядом с матерью, и внутренности больно скрутило, что бы он себе ни говорил.

Найдет ли он в ее глазах ненависть? Отвращение? Или просто стыд? Взглянет ли она на него как на ничтожество, напоминание о неудачнике-муже и отвергнутой жизни?

Возможно, ее там не будет. С какой стати ей там быть? Для меня этот день особенный, но для нее это просто еще один день.

Залы и всё, что в них делалось, существовали для мужчин. Вассалы вождей определяли права собственности, выслушивали разногласия и управляли почти всеми повседневными делами в Орхусе. Сами вожди в основном наблюдали за происходящим – когда необходимо, карая преступников, нарушивших законы Ордена, разрешая междоусобицы, одобряя поединки, – или просто важничали перед своими людьми.

Вождь Сурэн будет в своем зале со своими вассалами и родней мужского пола, но его матрона и дочери останутся дома или пойдут на рынок со сверстницами. Женщины не забивали себе голову подобной ерундой.

– Эй ты, а ну смотри, куда…

Бирмун врезался поясницей в борт движущейся телеги, с треском качнув ее вбок и рассыпав овощи.

– Простите, я…

Он взглянул на возчика и приготовился встать на колени и помочь собрать товар, но тут осознал: лицо мужчины побелело.

– Нет, пожалуйста, я не… это была моя вина. Пожалуйста, не надо. Я сам это сделаю.

Торговец спрыгнул со своего старого, лохматого коня и упал на колени, бормоча и выуживая из грязи свой товар, низко наклонив голову, чтобы не видеть Бирмуна. Прохожие отворачивались, только юноши задерживались поглазеть.

Он боится, что я убью его прямо здесь за то, в чем виноват я сам.

Бирмун замер и убрал руку с меча. Его наличие на поясе означало: «Вот муж, который ищет известность и славу», а всего более он сообщал миру, что ремесло его владельца – насилие. Но торговец заговорил еще до того, как увидел клинок.

Бирмун ушел без лишних слов, отмечая разочарование в глазах зевак. Он жалел, что не может криком выразить страдание, которое опорожнит их внутренности и пристыдит их, как детей (коими они и были), за то, что захотели крови незнакомца. Но он ускорил шаг и смотрел вперед, стараясь думать о настоящем.

Вскоре он миновал осыпающуюся статую Вола, обозначающую сердце Старого Орхуса – первые заселенные местечки; ее беспалая гранитная длань тянулась к небу с поднятым в ней рогом, хотя тот больше походил теперь на кубок. Он миновал расщелину в земле, которая увеличивалась с каждым годом, – когда-то в нее сбрасывали одиночнорожденных и оставляли Носсу, а сейчас ее называли Полостью Горы.

Но они больше не выбрасывают своих детей, подумал он без уважения. Теперь, со времени законов, матери просто заставляют их страдать и умирать в нищете или становиться «ночными людьми».

Повсюду вокруг Полости стояли другие ветшающие изваяния старых богов, лишенные поклонения и ухода северян, оставленные тут, возможно, из суеверия или в назидание. Прошлого больше нет, шептали они изломанными ртами и вечно тянулись ввысь к Тэгрину, а может в небытие, пока их тела таяли под дождем.

Тут заседали величайшие вожди, хотя отец Бирмуна, а ныне вождь Сурэн в их число не входили. Бирмун ощущал, как пристальные взгляды молодых женщин и вооруженных мужчин ползают по его коже словно блохи – но вдруг это и правда мелкие ненавистные твари? Он усиленно старался не чесаться.

Изваяния и торговая суета сменились старыми, разрушенными фортами, дозорными башнями и стенами; в этих руинах играли дети богачей. Юные воины упражнялись тут с деревянными мечами, и Бирмун попытался представить это место таким, как раньше, – когда заборы были не просто украшением и колья служили для того, чтобы насквозь пронзать вторгшихся всадников, а не просто мешать обзору и собакам. Даже мосты возводились теперь без ворот, которые трудно было разрушить даже самим строителям. Мы стали слабыми, подумал он, вспоминая истории, что Дала рассказывала ему о степях, где люди практически рождались в седле и не имели законов.

Но таких людей почти не осталось, знал Бирмун. Все они исчезли, кроме крошечных стай, окруженных табунами диких лошадей. Просто еще одно сгинувшее племя.

Он вздрогнул, когда услышал смех, затем увидел широкие двустворчатые двери, которые удерживали открытыми вырезанные для этой цели доски. Зал его отца выглядел почти так же, как и много лет назад. Он был окружен травой, еловыми деревьями и дорожками из гравия, а также сыновьями слуг вождя.

Принадлежал этот зал еще деду Бирмуна, который выиграл оный в бою у другого мужчины, а затем сумел мирно передать своему сыну.

Изнутри донеслись голоса, и Бирмун покачнулся под тяжестью воспоминаний. Тут даже пахнет, как раньше, подумал он, закрывая глаза, когда знакомый ветер швырнул в него мягкие волны побуревших, влажных от дождя еловых иголок. Осквернять все это посредством насилия казалось неправильным и неестественным. Он разрушит мирную сцену грубыми словами и кровью, и, возможно, для кого-то из детей это станет первым воспоминанием.

Я все еще могу повернуть назад. Покинуть это место и зарыть свой меч, и никто даже не узнает.

Бирмун сглотнул и задался вопросом, какой из голосов принадлежит убийце его отца; задался вопросом, сколько сыновей, игравших снаружи, могли бы принадлежать его братьям, если бы те выжили… Он зашагал к очагу – тот разожгли, хотя вечер был не холодным.

Мой отец приберег бы дрова, подумал он, и приблизил бы своих вассалов для согрева.

Он встал у входа и посмотрел на толпу. Мужчины расположились кольцом, а вождь Сурэн и его близнец – на возвышении в конце зала. Все они были вооружены, в чистых выстиранных куртках, с подстриженными бородами или бритые. Их подруги сидели в креслах вдоль стен, с уложенными либо подвязанными волосами и в одинаковых красных платьях.

Первая дуэль молодого парня, догадался Бирмун. Он посмотрел на юношу, сидящего на почетном месте рядом с вождем, с перевязанными окровавленной тканью головой и предплечьем. Воины постарше похлопывали его по спине, смеясь и, возможно, рассказывая истории о собственных испытаниях, а бледный мальчуган кивал, безуспешно притворяясь, что не ранен и ему не больно.

Бирмун изучал лица, мерцающие в свете очага, и наконец с трудом перевел взгляд на кресло, где, как он знал, восседала его мать.

Ее платье плотно облегало сильное, здоровое тело, а глаза искрились, когда она смотрела на юношу. Ее волосы и лицо были вымазаны красной краской, а ее дочери и другие мамаши подались ближе, словно соперничая за то, чтобы разделить с нею момент славы.

Этому мальчику не больше двенадцати.

Бирмун смотрел на него и пытался увидеть лица своих братьев, но не смог. Он почувствовал, как подступают слезы. Они мертвы и ушли, а их мать удобно восседает рядом с их убийцей, с гордостью растя его сынков.

Он вытащил отцовский меч.

– Возмездие.

Несколько мужчин поблизости взглянули на него, но эмоции заглушали звук и его голос не пробился сквозь веселый гвалт. Он вышел вперед, чтобы его было видно лучше; отполированный клинок сиял, а рост Бирмуна возвышал его над сидящими гостями.

– Сурэн, сын Брэнны.

Воцарилась тишина, когда гости заметили его и зашептались; разговоры схлынули, как волны при отливе.

– Я вызываю тебя.

Вождь Сурэн без надобности поднял руку, призывая к тишине. Пристальным взором он медленно изучал Бирмуна с ног до лица.

Я ношу его доспех. Но похож ли я на него? Ты видишь тень, восставшую перед тобой из ночи, бесчестный ублюдок-детоубийца?

– Кто ты такой? Как ты смеешь так говорить в моем зале?

Сотни грез об этом моменте рассеялись, утратив значение. В одних он представлял, что его встречают как героя, в других прорубался сквозь сотню воинов и свершал месть. Иногда его попросту окружали толпой, избивали и бросали умирать на улице, как и его отца.

Я должен действовать. Я должен быть смелым. А иначе они не примут мой вызов.

– Это не твой зал, и я хожу, куда мне хочется.

Сурэн прищурился, пока все ждали его ответа.

– Бирмун? – произнес он наконец, и его лицо вроде бы расслабилось, но не осанка. – У копателей канав закончилось вино? Незачем истерить. Кто-нибудь, дайте ему фляжку.

Юноши засмеялись, и некоторые пошевелились, чтобы передать свои мехи. Но старшие, седовласые воины, не двигались. Бирмун узнал кое-кого из тех, кто служил его отцу. Они сидели неподвижно или застыли на месте, как разбитые статуи снаружи, немо сверля его глазами.

«Вы тоже видели этот момент в своих снах? – задумался Бирмун. – Я воплотил в себе сотню постыдных кошмаров?»

– Я пришел не за вином. А за тобой. – Он поднял свой меч так высоко, что тот засветился в огне очага.

Теперь не засмеялся никто, кроме вождя.

– Стало быть, перековал свою лопату на ножик? Хоть бы дерьмо с него смыл.

Намек на темное пятно возле кончика – единственное, которое Бирмун оставил умышленно. Юнцы вновь присоединили свои голоса к насмешкам хозяина, а старики вновь остались скованными.

Он должен продолжать трындеть, подумал Бирмун, не допустить, чтобы в зале стало тихо, и не дать мне времени заговорить.

Но все вновь погрузились в ожидание, обратив слух к Бирмуну.

– Ты не узнаёшь его? Это клинок моего отца. – Он указал на лицо вождя: – Он оставил тот шрам на твоей щеке. Это твоя кровь. – Он оскалил зубы. – Так что да, ты прав, это дерьмо.

Юнцы завывали до тех пор, пока брат вождя, Сима, не топнул ногой, призывая к тишине. Старшие воины просто ждали.

– Увести его отсюда. Увести прочь. – Сурэн махнул рукой и откинулся в кресле, как будто дело улажено; несколько юношей встали.

Бирмун разглядывал их, зная, что должен нанести удар, чтобы убить первого, кто приблизится, или пропасть. Они смотрели на него и болтали между собой, отпивая из кубков и посмеиваясь, будто все это их забавляло. Ни один не сдвинулся с места, чтобы его увести.

– Я Бирмун, сын Камуки и сын Канита, бывшего вождя Орхуса. – Он шагнул вперед и почувствовал, как дрогнула рука с мечом, но не от усталости. – Я сын убиенного мужчины и брат убиенных мальчиков. Ты задолжал мне кровью, Вождь, и, клянусь всеми богами, ты выплатишь долг.

Он услышал, как встала с места некая женщина, но не взглянул.

Люди в зале Сурэна уже не смеялись, и все их разговоры смолкли.

– Золотарь не может бросать вызов кому бы то ни было. По закону я должен взять этот меч и избить тебя просто за то, что ты держал его.

Бирмун презрительно фыркнул со всей силой, на какую были способны его легкие.

– Возьми его по закону. Избей меня. Ну и какой из тебя мужчина? Я прихожу с клинком и ссу на твою честь; я называю тебя убийцей детей, а ты прячешься за юбками Ордена? Сразись со мной, или я назову тебя трусом.

Некоторые юноши молча прихлебывали из кубков.

Он может велеть им прирезать меня, как дикого пса, подумал Бирмун, но подчинятся ли они?

– Брат, кончай это. Брось его на улице в крови, как его папашу. – Сима встал рядом со своим близнецом и плюнул на пол с отвращением в лице – но, подумал Бирмун, не в глазах. Возможно, он хочет занять кресло брата и надеется, тот будет тяжело ранен или умрет в поединке.

Сурэн пренебрежительно всплеснул руками.

– Разве ты не отказался от своей мести? Разве не брал мои дары и подаяния годами с того дня? Где же в этом честь?

Многие мужчины переводили взгляд со своего вождя на Бирмуна, захваченные незнакомой им историей.

– Мне следовало биться с тобой моими деревянными игрушками, Великий Вождь? – Он помолчал и дал всей своей детской ненависти вырваться на поверхность. – Но спасибо за твои дары. Я поведаю о твоей щедрости, когда твой труп будет сгорать дотла.

Все молчали, не смея кашлянуть, крепко сжимая кубки в руках. Бирмун не глянул на старых вассалов отца. Он не сводил взгляда с вождя.

– Покончи с этим, Сурэн. Воссоедини его с родней в аду.

– Да, убей его! – Один из старших мальчиков рядом с вождем встал. Еще один его сынок, подумал Бирмун, еще один мой сводный брат.

Другие вскочили со скамей и кресел, чтобы подхватить призыв – по большей части юнцы, которые никогда не спали с женщиной и которым никогда не приходилось драться насмерть. «Убей его, господин!» «Отрежь его дерзкий язык!» Вскоре все молодые воины примкнули к призывам о крови и чести, как будто имели понятие о той и другой.

Наконец Сурэн встал. Он схватил рукоять меча, поданного ему сыном, затем просунул руку сквозь ремни предложенного круглого щита.

– Да будет так.

Он спустился по ступенькам помоста, и мать Бирмуна встала рядом; ее лицо побледнело, а глаза пылали тем, что Бирмун принял за гнев или, может, страх.

– А тебя вообще не сожгут, – прорычал его враг. – Я скормлю тебя моим псам и посмеюсь, когда они будут высирать тебя на улице.

Толпа увлекла Бирмуна из зала во внутренний двор. Игравшие мальчики округлили глаза и кинулись бежать – многие спотыкались друг о друга, в спешке удирая, а менее проворных отшвыривали.

– Разойдись! – Какой-то гигант с бычьей шеей и кольцами в ухе оттеснил своих товарищей, дабы расчистить центр.

Сурэн поднял руки, и вассалы облачили вождя в полированную кольчугу. Бирмун увидел, как из-под его куртки и мехов показались складки жира, и услышал, как тот крякнул, наклонившись поднять свой меч и щит.

У него есть щит, а у меня нет. Но он постарел, разжирел и стал самонадеянным. Он быстро устанет.

Старый вождь покрутил шеей и плечами и лязгнул плоским железом клинка о металлический умбон щита. Страх сузил его зрачки, но двигался он уверенно и держал спину прямо, а руки поднятыми.

Не в пример мне, понял Бирмун, он уже делал это раньше.

– Слова просты, копатель канав. А сейчас ты умрешь, как твой отец.

Он тебя подстрекает. Будь настороже. Продержись дольше него.

Бирмун шагнул вперед и помолился, что не окажется столь самонадеянным и несведущим, что умрет спустя секунды.

Неважно. Трупы не чувствуют стыда.

Зрители образовали кольцо и подняли крик, потрясая кулаками и проливая на землю вино, стараясь не угодить под мечи.

Бирмун сделал первый замах, легкий и пробный, а Сурэн отбил его своим щитом и ухмыльнулся, когда толпа взревела.

– Не похоже на лопату, а, золотарь?

Бирмун стиснул зубы и сделал второй, затем третий выпад справа налево, слева направо, но по-прежнему работая только руками, а не телом. Сурэн отразил удары и дернулся вперед, заставив Бирмуна отшатнуться.

– Что не так? Боишься сдохнуть? – Глаза мужчины расширились, когда он утратил страх. Может, и правильно сделал, подумал Бирмун.

Теперь атаковал вождь, замахнувшись уверенно и сильно, и Бирмун в последний момент поймал удар мечом и отклонил в сторону. Последовал еще один выпад, затем еще и еще, и каждое столкновение клинков отдавалось дрожью в его руках, каждое попадание все сильней выбивало его из равновесия, пока он пятился вдоль поляны.

– Грязь не дает отпор, шавка. Чтоб кого-то убить, одних мышц недостаточно.

В сознании Бирмуна лязг, лязг, лязг битвы превратился в стук, стук, стук лопаты по земле. Это почти не отличается, подумал он, что бы ты ни говорил.

Он стиснул кожаную обмотку на своем клинке и подумал, что она мягче любой рукояти, которую ему доводилось держать. Удары были сильными, но не сильней, чем о камень или полузамерзшую почву. Он отступил назад, к дальней стороне кольца, в то время как вождь остановился и перевел дух.

– Зовет меня трусом, а после убегает? – Мужчины засмеялись, и теперь вождь выглядел во всех отношениях напыщенным и бесстрашным. – Наберись мужества, малец. Мы тебя подождем.

Бирмун обхватил рукоять отцовского меча обеими потными ладонями. Он хочет, чтобы я перенапрягся. Он хочет разозлить меня. Хочет заставить меня дико замахнуться ему в голову, чтобы он мог сделать шаг и пронзить мне кишки.

Бирмун понятия не имел, как подобраться к умелому бойцу таким образом, чтоб нанести смертельный удар, или как проскользнуть мимо щита. И, вопреки его надеждам, Сурэн еще не утомился. Может, его красная шея и слой жира означают скорее здоровье, чем лень.

Он вздохнул и смирился. Его отец был побежден и убит именно так – обхитренный человеком, которого, безо всяких сомнений, недооценил. Так мне победа не светит – я умру от выпада, который не сумею предсказать, или от уловки, которой не пойму.

Он принял позу землекопа: одна нога вперед, меч отведен назад и направлен за спину. Я не буду ходить вокруг да около твоей обороны, «Вождь». Я прорублюсь напрямик.

Бирмун сместил свой вес и рванулся вперед, словно в атаке, затем замедлился, сокращая разрыв. Повсюду вокруг него мужчины ликовали так же, как и в момент смерти его отца.

Он взмахнул тяжелым мечом, как батрак своей косой, – двуручным хватом и сильно, но сдержанно. Его мишень стояла неподвижно, высоко подняв щит. Удар громко хрястнул о дерево, и Бирмун, хотя опасался, что последует контратака, не мешкал. Крутанув железный клинок по инерции, он ударил снова, затем еще раз – каждый выпад столь быстрый и резкий, что Сурэн запнулся и укрылся за щитом. Бирмун кромсал, как сотню тысяч раз в закаленной ненависти кромсал мерзлую почву, не отвлекаясь на мысли о будущем, или опасности, или на «почему», или «когда», или «как».

Сурэн вскинул меч для удара, затем опустил, вскинул и опустил, его поднятая рука со щитом отскакивала от ударов, таких сильных и быстрых, что ни один из мужчин не успевал сдвинуться или сменить позицию.

Дерево хрустело и раскалывалось вокруг металла умбона, а Бирмун все рубил, будто выпалывал сорняки. Мужчины-зеваки вопили, удивленные и охваченные жаждой крови, подвывая от наслаждения зрелищем. Но Бирмун вскоре слышал только свой собственный крик, что нарастал словно без его ведома и заглушал весь шум; десятилетие вызволенной ярости, будто невесть как он мог разрушить собственный мир отцовским мечом – будто мог отсечь весь стыд и гнев на этого мужчину и на отца за то, что тот бросил его, и на братьев за то, что их убили, на мать и сестер за то, что ни разу не навестили его.

Где-то в пылу боя он перестал хотеть крови, мести или справедливости. Он хотел только избавления от груза ненависти, от нечестия, разъедающего ему сердце.

Щит перед ним – слой дерева и кожи, отражающий его меч, – стал всей ложью, которую он когда-либо себе говорил; всеми причинами, из-за которых справедливости не могло быть сегодня; всеми причинами, из-за которых он оставался ночь за ночью в зале мужчины, разрушившего ему жизнь, и бездействовал. Щит держался, трещал и лязгал, пока его умбон звенел от ударов. А затем он раскололся на куски.

В тот самый момент Сурэн пригнулся и побежал вперед. Часть его руки оторвалась и забрызгала Бирмуна кровью и щепками, когда вождь пересек круг и, развернувшись, в ужасе уставился на кровавый ошметок своей руки, со сломанных, изуродованных пальцев которой струился красный ручей.

Бирмун почувствовал, как мир вернулся, и задался вопросом, где пропадал и как долго взламывал тот щит. Он двинулся следом и ощутил боль, затем опустил взгляд и увидел, что вождь порезал его мимоходом. Отчетливо виднелась кость бедра, а живот чуть ниже отцовской брони рассекала красная полоска. Он не знал, насколько глубоки раны, но было больно.

– Добей его! – крикнул Сима, и Бирмун задался вопросом, к кому тот обращался.

Лицо Сурэна побледнело, зубы были стиснуты в агонии. Страх вернулся в его глаза и смешался с чем-то вроде ужаса, который Бирмун видел у тех, кого убил во тьме. Он проснулся этим утром целым и счастливым, подумал он. Лежал в прекрасных шкурах и занимался любовью с моей матерью. Съел теплый завтрак и поцеловал своих дочерей уходя. А теперь он знает, что скоро умрет.

Казалось, шум толпы поубавился, хотя Бирмун знал, что люди кричат как исступленные. Он тяжело задышал и замер, глядя на разбитые остатки щита своего врага, надеясь, что вместе с ними разбилась и его ярость, и в глубине души знал: она только притупилась, насытилась, как похоть, но неизбежно вернется. «Умрет ли она вместе с человеком? – подумал Бирмун. – Можно ли ее в самом деле убить?»

Старики в толпе зрителей впервые казались чем-то значимым, в отличие от статуй. Одни положили руки на плечи товарищам, другие держали рукояти своих мечей, и Бирмун задумался, сколько из них служили еще его отцу. Впервые он увидел в них мужчин, вынужденных защищать свои семьи и свои интересы – раздираемых противоречивыми требованиями чести, а не просто трусов.

Он поднес отцовский меч ко лбу и закрыл глаза, затем двинулся вперед назло боли. Вождь был сломлен, но еще не добит. Бирмун напомнил себе, что раненое животное опасно, и приблизился вновь медленно и осторожно, ткнув острием клинка, чтобы увидеть, сколько сил осталось у мужчины. Ответом было «немного».

Рукой с мечом Сурэн парировал, хотя и морщился при каждом шаге и ударе; похоже, у него было смещено плечо и, может, сломана ключица. Бирмун знал, что все равно должен быть внимателен, но хотел, чтобы это скорее закончилось. Он крепко уперся ногой и широким взмахом ударил по телу противника, надеясь отбить его клинок и лишить оставшихся сил. Взамен вождь встретил удар.

Сурэн прочно встал и сильно замахнулся, и, когда мечи столкнулись со звуком, перекрывшим рев толпы, меч Бирмуна сломался по рукоять.

Большая часть клинка отлетела, кувыркаясь, в грязь. Бирмун последовал за замахом и врезался головой в Сурэна, сбив их обоих на землю и оказавшись сверху. Левой кистью он схватил здоровую руку мужчины, глядя в расширенные, полные паники глаза, которые все еще не смирились с концом. Вождь закричал дико и низко, как рычит волк с попавшей в капкан лапой, и Бирмун вогнал обломок отцовского меча в открытый рот.

Он стоял на коленях, пока звуки смерти не стихли. Тяжело дыша, он взглянул в синее небо, и на мгновение – идеальное мгновение, которое заставило его подавить рыдание, – он обрел в этой смерти покой.

– Ты притязаешь на его титул?

На дальней стороне поляны стоял Сима, и Бирмун заметил: теперь он, подобно брату, облачился в кольчугу и кожу. Его ладонь покоилась на серебряной рукояти пятифутового двуручного меча, в глазах притаилась жажда убийства.

Бирмун чуть не рассмеялся над его словами. Сейчас он желал только выбрать свою собственную жизнь и обрести покой вдали от воинов с их драгоценной честью и жриц с их обманами. Если б только это было возможно.

– Нет, – сказал он и почти улыбнулся, наблюдая, как убийца его братьев поднял голову и расслабился. – Но следующим я взыщу твой долг.

Мужчины вокруг него моргнули и поглядели на товарищей, будто решили, что ослышались.

Глаза Симы сузились.

– Ты ранен, твой меч сломан. Нет чести в том, чтобы убить тебя сейчас.

Скривившись, Бирмун встал и подобрал клинок мертвого вождя.

– Ты убил моих братьев, – сказал он, больше для зевак, чем для мужчины. – Ты убил испуганных маленьких мальчиков, сидя в седле. А теперь остановился ради чести?

Озвучивать эту истину было все равно что глотать яд, и покой, так быстро обретенный Бирмуном, разбился вдребезги. На этот раз, подумал он, выживу я или умру, возможно, ненависть исчезнет.

Но он не питал никаких заблуждений о том, что переживет еще один бой. Сима выглядел сильным и уверенным, как минимум под стать своему брату. Бирмуну было все равно. Ему нечего терять, а обрести осталось лишь покой, в успехе или провале.

Сима просто бросился в атаку. Он обнажил удлиненный меч и со вздувшейся от усилия шеей закричал, когда занес клинок за спину, – затем остановился, чтобы рубануть поперек со всем своим весом и силой.

Бирмун уронил свой меч. Он рванулся, игнорируя боль в бедре, и пронесся мимо дуги удара Симы. Левой рукой он обхватил обе руки Симы, как будто хотел вырвать громадное оружие, но на самом деле просто их обездвижив. Соперники встали лицом к лицу, прижатые друг к другу, Бирмун – со свободной правой рукой.

– За Ранда, – сказал он, вынул из шерстяного клапана на бедре кинжал Далы и воткнул в шею Симы, аккурат поверх кольчуги.

– За Сольвига, – прошипел он, выдергивая клинок только затем, чтобы вогнать обратно. Сильные руки Симы все еще дергали за бесполезный меч, глаза выпучились от шока, изо рта текла слюна. – За Арика! – вскричал Бирмун, когда они оба упали на землю. Он вытащил нож, обрызгав себя кровью, и, завывая, вонзил в щеку врага обеими руками, лицезрея каждый клочок разодранной плоти, каждую предсмертную судорогу – как прежде лицезрел обнаженную Далу, скакавшую на нем, – и не знал, какое зрелище и чувство из этих двух более восхитительно.

– За моего отца, – спокойно сказал он в конце, сидя верхом на втором трупе; ярость иссякла и ушла, а тело внезапно так утомилось, что не смогло даже встать. Он поднял взгляд на изумленные лица зевак и увидел три пары близнецов, которых пытались удержать старшие воины. Он сразу понял: это сыновья убитых. Его сводные братья. – Идите, – сказал он им, затем громче: – Идите с миром, и никто не причинит вам вреда.

Они сбросили руки мужчин, и в старших двойняшках он увидел ненависть, которую так хорошо знал. Он их не винил.

Он посмотрел мимо кольца воинов в сторону зала и увидел, что его мать и сестры уходят. Она наблюдала за поединками с возвышения у входа, так же как наблюдала за его отцом. Слезы текли у нее из глаз, пока она смотрела на труп своего партнера или, возможно, партнеров, с которыми прожила более десяти лет. Она встретилась взглядом с Бирмуном, помедлила, затем отвернулась.

Мир как будто не изменился, когда Бирмун встал. В немом оцепенении он принимал клятвы верности от столпившихся вокруг него мужчин, хоть и не притязал на титул. Он почти не чувствовал сильных рук, что поддерживали его, промывали и перевязывали раны. Мельком замечал он и взгляды благоговения, страха и отвращения со стороны юных воинов, чьих лиц не знал, или смеси стыда и удовольствия и более мягкое обращение со стороны старых вассалов отца.

Он не более чем бросал взгляд, не более чем отмечал все это, поскольку не хотел ничего из этого. Не хотел их любви или ненависти, их верности, их клятв. Он не мог этого чувствовать, не мог принять это как должное, потому что не мог думать ни о чем, кроме последней эмоции в глазах своей матери – матери, которую он ненавидел, возможно, так же сильно или даже больше, чем людей, которых только что убил.

В ее слезах и глазах он обнаружил не только печаль. В поджатой и напряженной линии ее рта, которая сформировалась как броня, как будто скрывая нечто большее, но безуспешно, он обнаружил замешательство и боль. Он задумался, нет, предположил, что наверняка вообразил это – наверняка втайне надеялся и мечтал об этом всю свою жизнь. И теперь он сдержал всхлип от горького, расточительного безумия жизни, и смерти, и всего остального.

В том печальном, беспомощном взгляде – несмотря на то, что Бирмун уже дважды разрушил ее жизнь, – он увидел материнскую гордость.

23

Сезон дождей. 1577 год П. П.

Он открыл глаза, но темнота никуда не исчезла. Затем Кейл почувствовал кляп во рту, грубую ткань на лице и ощущение оцепенелой зажатости в ноющих конечностях. Каждые несколько мгновений он слышал стук колес по камням, и весь мир съежился, когда напомнил о себе мочевой пузырь.

Постепенно он вспомнил ручищи Эки на своем горле – которое вроде бы не болело, – а затем и небрежное равнодушие отца. Вскоре он уже изо всех сил дергал путы на руках, прежде чем его ум успел заработать в полную силу. Похоже на веревку, решил Кейл, но завязанную так туго, что нельзя было определить ее вид и какой на ней узел. Он даже пальцами не мог пошевелить.

Мучительность его положения настигла Кейла, и он снова лег неподвижно, чувствуя холод. Если ему не удастся сбежать, что казалось маловероятным, его оставят в монастыре на месяцы; Лани проведет свою свечную церемонию, а затем уедет, и Кейл никогда больше ее не увидит. А если даже он каким-то образом сбежит или пройдет испытания и встретится с ней, намерения его отца были совершенно ясны. Единственными вариантами будет ослушаться – убедить Лани сбежать с ним – или принять желания отца.

Тихий голосок сказал ему, что он все еще принц Алаку, и все, что он узнал о себе и своем в целом блестящем будущем, остается правдой. Он все еще может делать что-то хорошее в своей жизни и послужить какой-то цели. Он любит своего брата не меньше, и он все еще может возместить ущерб, нанесенный отцу, если захочет. Все это он знал, но ему было наплевать. Больше всего на свете он любил Лани, и рядом с этим знанием все остальное казалось бессмысленным. Принять любую другую жизнь означало отказ от самого смысла жизни. Трусость. Фактически самоубийство.

Подвода, или что бы это ни было, в конце концов остановилась. Кейл учуял запах моря и услышал, как сверху сняли покрытие, а затем две пары рук попытались взять «пассажира». Он метался, лягался, мычал – в общем, поднял шум, а в порыве ребячества и вовсе подумал, не обоссаться ли ему, – но вскоре его уже несли, а затем осторожно погрузили в то, что явно было лодкой. Теперь он почувствовал тепло солнца, и это наглое похищение, средь бела дня и без опаски вмешательства, взбесило Кейла – как и то, что запихнули ему в рот, дабы не орал благим матом.

Он услышал, как парус поймал ветер и лодка отчалила от берега. По ощущению ее на волнах Кейл определил, что это небольшой аутригер – военная разведывательная шлюпка, прикинул он, и это знание доставило ему самодовольную радость. Незнакомый голос со странным акцентом произнес: «Мне развязать его? Не убежит же он теперь». Немедленно и твердо отозвался голос Эки: «Еще нет. Я так понимаю, он очень хороший пловец».

Кейл взбрыкнул и сказал: «Иди трахни свою мать», зная, что слова прозвучат неразборчиво, но надеясь, что смысл будет ясен. Он почувствовал успокаивающее похлопывание по бедру, отчего заметался еще настойчивей.

Затем вернулся мир, оскорбительно яркий и голубой.

– Хотя бы это больше не нужно, – сказал улыбающийся Эка с мешком из черной ткани в руке. Вынимать кляп он благоразумно не стал.

Сильный попутный ветер нес их на Запад, к монастырю на маленьком острове. Морское судоходство в Шри-Кон и обратно большей частью осуществлялось на Север или Юг, так что в поле зрения попалось лишь несколько других лодок, да и те небольшие. Мысли Кейла вскоре утонули в ощущении, что его мочевой пузырь вот-вот лопнет, но спустя очень долгий час наконец-то появился остров.

Бато. Скалистый Остров. Суши на нем было мало, что стало ясно уже издалека, когда небольшие горы замерцали над водой. Кейл не разглядел и намека на пляж, когда они подплыли ближе. За исключением крошечного участка песка, все представляло собой отвесный каменистый утес, обрывающийся в море, как стены замка. Лодка выскользнула на берег, и Эка вытащил изо рта Кейла кляп, затем наклонился, чтобы развязать ему ноги.

– Пошел ты, – сказал Кейл, уже без злобы, но из принципа, – теперь помоги мне, пока я в штаны не напрудил. – Он вытянул челюсть и облизнул губы, и Эка с улыбкой подчинился. Руки принца он развязывать не стал, зато помог ему выбраться из брюк, чтобы тот мог благовоспитанно справить нужду. На это ушло время. И вероятно, было неумно так говорить, но раз уж они оба стояли и смотрели на гениталии Кейла, он все равно сказал, даже с толикой гордости: – Я все еще мог бы уплыть, Эка. Я могу плавать весь день. Здесь меня не удержат.

«Слуга» не выглядел обеспокоенным. Заправив причиндал Кейла обратно в штаны и похлопав его по плечу, он молча повел его по тропинке от пляжа к скалам. Оказалась та еще прогулочка, но приятно было размять ноги после сидения в тесной лодке, так что Кейл вел себя прилично.

Как раз в то время, когда он задался вопросом, что именно скажет Эка священникам о связанном принце, они поднялись на вершину скалистого входа, и открылся вид на остальную часть острова. Это было озеро. Единый, непрерывный водоем, со всех сторон окруженный маленькими участками песка и вулканами.

Солнце выглянуло из-за облаков, и тихая вода заискрилась, как зеркало, обрамленное алмазами. Вершины вздымались огромным, непрерывным кругом, соединенные полосками холмов, напоминая держащихся за руки великанов; их дыхание поднималось над ними белыми клубами. Все казалось голубым, зеленым и золотым, а прохладный морской бриз, налетавший сзади, смягчал тепло солнца. Сам того не ожидая, Кейл глубоко вдохнул; дышать чистым соленым воздухом было приятно.

Эка, улыбаясь, наблюдал за ним.

– Озеро Ланкона, – сказал он. – Иные говорят, здешний ветер уносит зло. – С этими словами он посмотрел в сторону озера. – Юношей, которые умирают за красоту, иногда называют любовниками скалы.

Принц лишь кивнул, не в силах говорить. Это было самое прекрасное место, которое он когда-либо видел, хотя он слегка протрезвел, заметив монастырь, встроенный в каменистый пляж у воды. Он видел причалы и людей, ловящих рыбу на берегу или в лодочках, плавающих по озеру. Само здание выглядело полностью каменным, с широкими изогнутыми арками и угловатыми крышами, напоминая плавностью линий серую змею, ползущую вдоль берега. Цвета были приглушенными, невыразительными, но подходили этому месту. Что мог сотворить человек, чтобы соперничать с такой красотой? Даже пытаться стало бы дерзостью.

К тому времени, как они спустились по вырубленным в камне ступеням и проследовали по тропинке ко входу в монастырь, Кейл забыл, что он здесь против своей воли и что его руки все еще связаны за спиной. Он глазел на огромные древние пальмы, на ветвях которых щебетали разноцветные птицы, что-то поклевывая, а по близлежащему саду бродили лысые мужчины и мальчики в серых одеждах, собирая фрукты.

Они наблюдали за приближением Кейла и его тюремщиков, но не пялились, не выглядели озабоченными или даже заинтересованными. Все выглядело безукоризненным и чистым: от идеально подстриженных кустов и чистейшей дорожки до свободных от пыли стен. Изнутри доносилось какое-то пение, и Кейл мысленно застонал.

Не сказав никому ни слова, Эка повел его вверх по лестнице, затем по коридору со множеством дверей и остановился у одной, неотличимой от всех остальных. Он отпер ее ключом и, сняв с Кейла путы, учтивым жестом пригласил зайти внутрь.

На одну безумную, опрометчивую секунду он подумал, а не попробовать ли дать отпор. Он вообразил, как одолевает Эку, мчится вниз по лестнице, выбегает из монастыря, ныряет в воду и плывет через все море обратно к Лани. Но полная непринужденность, с которой держал себя Эка, была вызвана не доверием или незнанием – это была абсолютная уверенность в том, что такой вариант был рассмотрен и попросту невозможен. Кейл вошел. Он оглядел маленькую комнату с еще более маленькой кроватью, зарешеченным окном, ночным горшком и голыми каменными стенами, и Эка официально поклонился:

– Скоро с тобой поговорит монах. Ты должен во всем повиноваться этому человеку, чтобы уйти отсюда, мой принц. Он будет твоим проводником, твоим наставником, и лишь когда он решит, что тебе можно вернуться в город, ты станешь мужчиной в глазах твоего отца. Если попытаешься вернуться до этого, то снова увидишь меня. – Все это было сказано без злого умысла или угрозы, просто констатация истины. Кейл глубоко вздохнул:

– Благодарю, Эка. Извини за то, что было раньше. Знаю, ты всего лишь исполняешь свой долг. – Он исправно поклонился.

Эка ответил поклоном и улыбнулся: – Не бойся, юный Алаку. Хотя и не советую тебе спешить, я думаю, долго ты здесь не пробудешь. – Засим он закрыл дверь, и Кейл молча сел на неудобную койку, обзаведшись временем подумать и зная в глубине души: что бы он ни сделал, это ничего не изменит, и он будет здесь, пока Лани не уедет… Его глаза подернулись влагой.

* * *

В конце концов Кейл заснул, а когда проснулся, на него глядел в упор монах, сидящий на полу. Выглядел он самое меньшее лет на шестьдесят, с чисто выбритыми лицом и головой, кустистыми белыми бровями и морщинистой кожей. Одетый в такую же рясу, что и у других, он удобно устроился и наблюдал за Кейлом без всякого выражения. Он молчал.

Кейл сел в постели, смаргивая сон, и попытался заставить свой ум работать:

– Как долго вы тут сидите?

– Уже долго, – отрезал монах и принял оживленный вид, словно его тоже разбудили. – Ты спишь слишком глубоко и слишком много. И ты груб.

Я груб?

– Вы могли бы меня разбудить. – Кейл прочистил горло, немного озадаченный.

– Да, но тогда я бы не узнал, что ты спишь, как больная старуха. Теперь встань и веди себя так, будто твоя семья учила тебя манерам.

Кейл отчаянно уцепился за слова Эки. Повинуйся ему во всем, чтобы покинуть это место. Он встал, прикоснувшись тыльной стороной ладони ко лбу, и поклонился.

– Как ваше имя, сударь?

Монах покачал головой с таким видом, словно только что съел что-то гнилое.

– Мое имя Лонакарак-самэджунасита. Вместо этого ты должен был спросить, как бы я хотел, чтобы меня звали.

Он говорил быстро, и Кейл потерял нить имени где-то на четвертом слоге. Чтобы быть особенно учтивым, он должен повторить его, когда представится, и как раз собирался попробовать, когда монах прервал его:

– Если я захочу услышать, как ты шаришь в моем имени, будто в женском белье, своим неуклюжим языком иностранца, то попрошу об этом. Ты будешь звать меня мастером. Или мастером Ло. Справишься хотя бы с этим?

Кейл хотел было сказать, что, несмотря на неопытность, весьма неплохо шарит в женском белье, но взамен опять поклонился.

– Мое имя… – начал он, но монах опять прервал его:

– Я отлично знаю, кто ты такой, принц. И вместо того, чтоб дать старику мирно помереть, твой отец попросил меня учить тебя, как я учил твоих братьев и его самого.

Глаза Кейла расширились при этих словах, и лицо монаха выразило еще большее отвращение, если такое вообще возможно.

– Ты думал, Фарахи появился на свет королем и отцом? Нет, он был таким же глупым пацаном, как и ты, а я сделал его менее глупым. Это самое большее, на что я могу надеяться с любым учащимся, а с то- бой я не уверен даже в этом. Желаешь начать прямо сегодня?

Сна теперь как не бывало, и Кейл постарался не вытаращить глаза, услышав, как его отца назвали глупым. Этого было практически достаточно, чтобы ему понравился этот человек.

– Да, – просто сказал он, смирившись, и монах кивнул морщинистой лысой головой.

– Ладно. Почему ты здесь?

Что ж, это испытание, и я не хочу его проходить. Кейл попытался придумать что-нибудь умное.

– Потому что двое мужчин привезли меня сюда на лодке и заперли в этой комнате.

Ло покачал головой, закрывая мутные глаза.

– Ты, должно быть, самый глупый мальчик из всех, кого я когда-либо встречал. Я непременно умру от старости прежде, чем ты уйдешь отсюда. Твой отец жесток, а жизнь несправедлива. Почему эти люди привели тебя сюда?

Умудрившись не покраснеть, Кейл подумал, что все те месяцы, когда офицеры флота орали на него за то, что он ужасно плох во всем, принесли-таки пользу.

– Потому что им приказал мой отец.

Ло подался вперед, уперся ладонями в пол и опустил голову.

– Почему твой отец приказал им привести тебя сюда?

Кейл пожал плечами:

– Это вопрос, на который есть много ответов.

– Нет, это не так. Скажи мне почему.

– Потому что он присылает сюда всех своих сыновей.

– Почему?

– Потому что… король делает это согласно традиции.

– Почему, глупый, глупый мальчишка?

Кейл понятия не имел. Он хотел сказать: «Потому что так решил мой пра-пра-прадедушка?», но был почти уверен, что знает, каким будет следующий вопрос.

– Я не знаю.

Монах вскинул руки вверх и прокричал с тем, что казалось истинной, снисходительной радостью:

– Хвала всему священному, святым мужам и распутным девкам! – Затем, резко опустив голову обратно, он посмотрел в глаза Кейлу. – Вот первый урок. Ты даже не знаешь, почему ты здесь. Завтра мы проведем еще один урок. В следующий раз, когда я задам тебе вопрос, а ты не знаешь ответа, незамедлительно оповести меня. Тебе понятно?

– Да, – сразу же ответил Кейл, и монах кивнул:

– Поскольку ты показал, что пригоден к обучению, сегодня тебе дадут воды. Завтра, возможно, ты заработаешь еды. – С этими словами монах неуклюже встал, опираясь на руки, пока выпрастывал из-под себя ноги и зад, громко кряхтя от усилия, затем пошел открывать дверь.

– Мастер, что мне делать до тех пор?

Старик обернулся и взглянул на него с прежним недовольством.

– Мне наплевать.

Кейл услышал, как захлопнулся замок парой секунд спустя, а затем тишину нарушало только урчание его уже пустого желудка.

Какое-то время он не двигался, по ощущениям, погрузившись на долгие часы в безнадежность. Когда ему надоело сидеть, он принялся расхаживать по крошечной келье. Сделал небольшую зарядку: отжался руками от пола, затем лег на спину и подкачал ноги. А когда слишком устал, проголодался и захотел пить, он лег на койку, впервые в жизни пожалев, что с ним нет гувернеров или стопки книг.

Когда свет в зарешеченном окне померк, единственной отдушиной в этой скуке стал визит мальчика, который принес воду. Кейл поклонился и поздоровался, но мальчик в мантии без единого слова оставил на полу медный котелок, ушел и снова запер дверь. Кейлу захотелось, воспользовавшись моментом, проскочить мимо него и убежать, но, скорее всего, это не только навлечет позор на мальца, но и завершится повторной поимкой, рано или поздно.

Поэтому он выпил воду. Подождал. Воспользовался ночным горшком. Подождал. И его мысли, вопреки слабому сопротивлению, в конце концов поплыли к Лани. С той самой встречи в дворцовом саду он то и дело представлял себе, как раздевает принцессу, и опять вообразил ее в двадцатый раз, хотя это было всего лишь прошлой ночью. Ее нежная кожа, ее влага. Эти глаза, когда она взяла его ртом… Он вздохнул и затвердел, смеясь, когда подумал о «битве с королевским угрем», и о Тхетме, и о своих юнгах.

Желание стать офицером было не просто предлогом для свиданий с Лани. Он скучал по своим друзьям. Он и впрямь хотел выбраться с ними в реальный мир – стать солдатом вместе с ними. Но теперь и этому не бывать… В конечном итоге Кейл заснул, хотя несколько раз беспокойно пробуждался, не думая ни о чем новом или путном, пока медленно тянулись часы и возвращался утренний свет.

К утру его желудок скрутило – никогда в жизни Кейл не обходился без еды дольше чем полдня, а сейчас времени прошло уже вдвое больше. Ему хотелось то ли блевать, то ли съесть простыни. Он ощутил слабость и покалывание в мышцах, когда встал, чтобы опять воспользоваться горшком, хоть ему до чертиков надоело амбре собственной мочи. Он сосчитал неровности на стенах, затем пятна на кровати и, наконец, наконец, он услышал шум за дверью, и в комнату прошаркал старый сморщенный мастер Ло со вздернутым носом.

– Ну, по крайности не дрыхнешь. Готов ко второму уроку?

– Да. – Кейл встал, его желание заработать еду внезапно перевесило другие заботы.

– Тут воняет. Давай прогуляемся. – Монах вышел так же внезапно, как и вошел.

Кейл последовал за ним по коридору, спустился по лестнице и вышел через открытые ворота на небольшое поле с аккуратно подстриженной травой. Здесь монах остановился и повернулся к юноше лицом.

– Что ты можешь делать? – спросил он.

Кейл поборол желание сказать всякие умные штуки вроде тех, от которых предостерегал отец. «Я могу избить кулаками старика», – значилось в начале списка. Или, может, «я способен съесть очень обильный завтрак». Но, похоже, монах желал знать, каким «полезным навыком» он может обладать. Или это просто еще одна глупая, кажущаяся бессмысленной проверка, пройти которую вряд ли возможно.

– Я могу плавать.

– Это и собака может.

Между ними повисло молчание, и Кейл не был толком уверен, что еще он должен сказать. В конце концов мастер Ло вздохнул.

– Отлично, лезь в воду. – Он указал в направлении озера, после чего грузно зашагал туда. Кейл последовал за ним, и через пару секунд мастер Ло сказал: – Ты еще и медленный, как старикан?

Кейл поспешил вниз по тропинке из плоских камней, ведущей сквозь деревья к причалам и небольшому пляжу внизу, мимоходом кланяясь. И снова он был поражен красотой воды и отраженных в ней вулканов. От озера поднимался пар, смешиваясь с пеленой утреннего тумана, рыбаки-монахи в соломенных шляпах были уже на воде, и удочки лениво болтались над неглубокими бортами их суденышек. Приблизившись, Кейл снял свои дворцовые шмотки и небрежно бросил их.

Воздух был прохладным, но приятным. Несколько монахов наблюдали за принцем с долей любопытства, но Кейл, не удостоив их вниманием, осторожно ступил в мелководье. Вода была теплой, шокирующе теплой, и Кейл, отринув опаску, окунулся с головой…

…о чем немедленно пожалел. Он ожидал, возможно, соленость морской воды – но, когда вынырнул, чтоб глотнуть воздуха, и облизал губы, ему показалось, будто язык угодил в миску с солью. Он прищурил саднящие глаза и с неудовольствием вытер лицо. Но, клянусь каким угодно богом, теплота чудесная. Он лег на спину и попробовал держаться на воде – и обнаружил, что это легко.

– И это ты называешь плаванием?

Кейл поднял голову и увидел, что мастер Ло указывает на другую сторону озера.

Он вздрогнул, подумав о флотском испытании, но перевернулся и поплыл, немного изменив технику, чтобы удерживать лицо над водой. Ланкона была маленьким водоемом, а Кейл ни с кем не соревновался, поэтому греб плавными уверенными взмахами и почти не ощущал беспокойства. Однако через пару минут плыть стало тяжелей. Его обычный запас сил, казалось, иссяк, так что каждый новый гребок давался труднее, чем следовало бы. Это все голод, понял Кейл, он значит больше, чем я ожидал.

Примерно на полпути он начал верить, что не справится, а если и справится, то уж точно не сможет вернуться. Ему казалось, он проплыл много миль против враждебного течения; каждый рывок был усилием воли, голос отчаяния в его мозгу сулил лишь короткий перерыв, чтобы отдышаться. Он знал это чувство отчаяния, хотя и как иллюзию, уловку сознания, порожденную комфортом или утомлением. Он продолжал плыть, хотя его конечности горели, а каждый взмах рук и глубокий вдох казались последними. Меня хватит еще на один, думал он, а потом еще раз, и еще, и довольно скоро ударился о песок на другой стороне озера, чувствуя себя ненамного хуже, чем вначале.

Здесь он сразу же заметил фруктовые деревья с колючими шипами, торчащими из коры, и круглыми семенами, но опознать сумел немногие. Вдобавок ему пришло в голову, что мастер Ло не сможет легко увидеть его здесь, особенно с его далеко не идеальным зрением, и улыбнулся, когда в ушах снова зазвенел давний совет Тхетмы. Мудро, как всегда, брат.

Но, решив забраться на какое-нибудь из деревьев, он остановился, полагая, что начал понимать испытание. Затем, возвратившись в озеро с пустыми руками и пустым желудком, перевернулся, чтобы грести на спине, задействуя другие мышцы.

Второй заплыв оказался столь же кошмарным, сколь первый, но Кейл проделал его так же, как и раньше, и, задыхаясь, выбрался на пляж. Глаза саднило от соли, конечности болтались, как рисовая лапша, а мастер Ло сидел на камне и чертил палкой в песке.

– Итак, – сказал монах скучающим голосом, – что ты можешь делать?

Кейл медленно встал и поклонился.

– С дневным отдыхом, мастер, но на пустой желудок, я могу переплыть озеро Ланкону туда и обратно.

Он следил за реакцией мужчины и подумал, что, возможно, пусть и на мгновение, уголок губ старого педика дрогнул, поэтому добавил:

– А еще в таком же состоянии я могу удержаться от поедания фруктов.

Мастер Ло не поднял глаз.

– Хорошо, – сказал он, затем пожал плечами. – Больше, чем дикая собака, определенно, но не больше, чем дрессированная. Завтра посмотрим, справишься ли ты лучше. Иди на кухню и пообедай, чем захочешь. – Он махнул рукой, и один из монахов на берегу встал, поклонился и жестом велел Кейлу подойти.

Темной мозолистой рукой монах протянул выцветшую потрепанную рясу, неотличимую от всех остальных, и оставил ее на поваленном стволе. Затем, не дожидаясь, он двинулся вверх по тропинке. Принц надел рясу и последовал за ним, с каждым шагом все больше воодушевляясь. У него дрожали руки, болела шея и щипало глаза, но ей-богу, он бы снова переплыл озеро за миску флотской каши.

Взамен принц обнаружил горячий кислый суп с яйцом и овощами и столько риса, сколько мог съесть. Не бог весть что в сравнении с блюдами дворца, но значительно лучше, чем ничего, и Кейл, вознамерившись повторить свое обжорство по-флотски, обжег себе язык. Он выругался и втянул воздух. Двое мальчишек на кухне смотрели и смеялись, поэтому он заворчал и лягнул ногой в их сторону. Хихикая, сорванцы убежали.

Все это время его сопровождающий-монах ждал и, когда Кейл закончил есть, отвел его обратно в теперь уже чистую келью. Принц смущенно посмотрел на сложенные простыни и вымытый горшок. Здесь царила простота – остальным-то уж явно никто не прислуживал.

– Я могу сам прибираться в моей комнате, – сказал он монаху, – и сам опорожнять мой горшок.

Но мужчина без единого слова ушел, закрыв и заперев дверь.

Еще один райский денек принц Кейл просидел в своей маленькой каменной тюрьме. Он всегда считал себя терпеливой личностью. Но сейчас ощущал, что его терпение на пределе, как истертая веревка, рвущаяся под слишком большим весом, и он подозревал, что кто-то, действительно наделенный терпением, не стал бы ощущать свою выдержку.

Он сосчитал крапинки на решетке окна. Он сделал зарядку. Он затосковал по чтению книг второй раз в своей жизни и понадеялся, что завтра будет лучше.

24

Следующий день был куда труднее. Мастер Ло заставил Кейла пить воду, пока того не вырвало; заставил его бороться на сцепленных руках со все более сильными монахами, пока у него не заболела конечность и он чудовищно продул, а затем и еще несколько раз для полного счастья; вынудил забираться на колючие кокосовые пальмы, не используя ног, затем рук; велел ему бросать камни одной рукой, пока не онемело предплечье, а затем часами неподвижно сидеть на солнце, пока он не обгорел.

Старый монах ничего ему не объяснял. Не высказывал замечаний, только бросал нечто смутно оскорбительное вроде: «Большинство учащихся выдерживают эту проверку с первого раза», хотя Кейл не знал толком, что именно проверялось или как он подвел. Да и подвел ли вообще.

Все это время Кейл придерживал язык и подчинялся. Но к тому времени, как солнце более чем наполовину скрылось за горизонтом, а он так ничего и не поел, мастер Ло скормил чернослив мартышке, а затем велел Кейлу поймать ее своими гребаными голыми руками, он взбунтовался.

– Какой в этом смысл? Что я здесь делаю? – Он схватился за волосы и, спрыгнув с камня, стал расхаживать по усыпанной листьями грязи лесочка.

Мастер Ло оглядел группу деревьев, затем поднял глаза к небу, словно ожидая ответа. Он приложил к груди ладонь и поднял брови.

Кейл дышал медленно и глубоко и старался хранить спокойствие, а мастер Ло фыркнул, заложив руки за спину.

– Тебе следовало спросить раньше, – сказал он. – Ты здесь, чтобы подготовиться к изучению Пути.

Это урок номер два, старое сморщенное ты яйцо? Задавать вопросы?

– И как погоня за мартышкой поможет мне выучить слова Просветленного? Как поможет хоть что-то из того, что я делал?

Мастер Ло пожал плечами, как будто не знал или плевать хотел, и Кейл опустился на землю, спрятав лицо в ладонях и невольно пробормотав:

– Я никогда не уйду отсюда вовремя.

– Вовремя для чего?

Казалось, уши старикана работают, лишь когда он сам того хочет. Кейл подумывал солгать или проигнорировать его, но он устал, да и какая собственно разница.

– Чтобы увидеть одну девушку, прежде чем она покинет Шри-Кон. – Он надеялся, это не выставило его на посмешище.

– Таинственную девушку зовут Лани?

Кейл замер.

– Да. – Он убрал руки с лица. – Как вы узнали?

Ло пожал плечами и нахмурился, как будто вопрос был глупым.

– Она прислала тебе письмо, и я его прочел.

Огромная волна разбилась о берег спокойствия Кейла, но он сдержал ее.

– Могу я увидеть письмо?

Ло склонил голову набок, устремив мутный взор в сторону Кейла. Его почти беззубый рот издал хихиканье, затем старик разразился театрально-громким, вспугнувшим птиц смехом. Наконец придя в себя, он вытер слезящиеся глаза и покачал головой, тяжко вздыхая.

– Нет, не можешь.

Кейл закрыл глаза. Он слушал ветер, и птиц, и мартышку, поедающую чернослив. Он ощущал тепло солнца сквозь просветы в пальмовых листьях, рясу на своем теле и песчинки в кожаных сандалиях, и вдыхал пахнущий солью воздух.

– Что я должен сделать, чтобы увидеть его? – спросил он. Старикан указал на мартышку:

– Поймай ее. Голыми руками, как я сказал, и я отдам тебе письмо.

Кейл старался дышать спокойно.

– В детстве я узнал, что Просветленный учит святых людей не лгать. Это правда?

– Так и есть, – сказал монах, как будто забавляясь, и Кейл кивнул.

Затем так быстро, как только мог, он развернулся и нырнул, вытягивая руку, чтобы ухватить мелкую тварь за что угодно.

Мартышка, завизжав от удивления, спрыгнула с бревна, бросив припрятанный чернослив, проскакала по камням и сиганула к деревьям. Кейл метнулся следом, припав к земле, прикинув, не схватить ли камень, но одумался. Он двигал ногами так быстро, как только мог, в спешке больно натыкаясь на сучья и камни.

Но он был слишком неповоротливым. Едва коснувшись древесной коры, юркая зверушка, прежде чем Кейл успел моргнуть, вскарабкалась наверх. Она уселась на высокой ветке и глядела вниз с недовольным ревом, широко раскрыв глаза и рот и размахивая лапой. Кейл начал взбираться на дерево, и обезьяна вихрем перепрыгнула на другое так же быстро, так же легко.

– Это невозможно, – сказал он громче, чем планировал, и гнев наконец настиг его.

Старик пожал плечами:

– Тогда и увидеть письмо Лани – тоже. – Он встал и без лишних слов пошел обратно к монастырю, насвистывая что-то веселое, рассматривая птиц и ковыряя землю своей тростью.

Кейл обмяк, проклинал этого человека и дергал себя за волосы, пока жар не иссяк и его место не заняла жалость к себе. Он с самого начала знал, что возненавидит это место. Он так устал от проверок, ожиданий и борьбы, всегда вступая в столкновения с правилами и волей других: тети, отца, братьев, флота, а теперь Ло. Этому нет конца, и это всегда одно и то же. Он поднял упавшую веточку и очищал с нее кору, пока его разум не отключился. А потом он замер.

Он, черт его побери, показал мне, что делать. Он сказал: «Поймай ее голыми руками»; он, пропасти на него нет, показал мне.

До Кейла дошло: все, что ему нужно было сделать, это приманить мартышку черносливом и осторожно взять ее на руки. Проще некуда. Но теперь она боится. Теперь она не приблизится ко мне, что бы я ни посулил, и я облажался. Если только…

Он встал, припоминая черные пятна на морде мартышки и надеясь, что сможет отыскать ее позже. Ему понадобятся нож и тарелка, и он помчался обратно в монастырь, на кухню, затем снова к деревьям, осознав, что его впервые не проводили обратно в комнату.

Сперва он собрал целую прорву фруктов. Проще всего было найти манго – которые, похоже, росли здесь повсюду, – затем ананасы, апельсины и бананы. Он рассмеялся, вспомнив, как Ло заставил его лазать по деревьям, обдирая ладони и царапая руки и ноги, а затем Кейл чуть не лишился пальца, когда вскрывал твердую кожуру плодов, что на его памяти делали только слуги. Он взял и кокосовые орехи, но с некоторым смущением понял, что не знает, как их открывать, и тогда просто нарезал раздобытое и положил на тарелку. А затем побрел обратно к тому месту, где оставил мартышку.

Он поставил поднос на бревно рядом с собой, изредка откусывая от плодов, и стал ждать. Угощение привлекло птиц и муравьев, и Кейл прогонял них. Некоторые фрукты изменили цвет, пока он изо всех сил старался не двигаться и казаться неопасным, а дневной свет почти погас. Наконец Кейл услышал знакомое верещание. Не успел он даже отреагировать, как мартышка прыгнула сзади на его бревно и схватила фрукт с тарелки, вытянув длинную руку, словно ребенок, который не может устоять перед запретом.

Кейл двигался медленно, почти не дыша. Он потянулся и съел еще немного фруктов, отчего зверек ринулся в укрытие, и он продолжал слышать предупреждающие вопли на деревьях, предположив, что это его знакомый самец. Свет исходил теперь лишь от половинки луны, однако новая мартышка вернулась и поела без вреда, и верещание стихло. Вскоре первый парень спустился вниз: жадность и любопытство наконец победили опаску. Как и у большинства людей, подумал Кейл и улыбнулся.

Самец крадучись подбирался к фруктам, как гепард, останавливаясь через каждые несколько футов, чтобы замереть и понаблюдать. Когда конец света не наступил и у Кейла не выросли клыки, зверек присоединился к своему другу, хватая лакомства и с визгом убегая, только чтобы медленно подкрасться обратно. Похоже, это тот самый, решил Кейл, и его сердце заколотилось. Он крепко держал тарелку, зная, что маленькие воришки забрали бы ее всю, если б могли. И медленно, кусочек за кусочком, мгновение за мгновением, они подбирались ближе.

Когда Кейл наконец переложил тарелку к себе на колени, мартышки без колебаний взобрались на него. Самец запрыгнул к нему на колени, как пес, а его приятельница встала у Кейла на плече и, положив одну лапу ему на макушку для равновесия, хватала фрукты, и в суматохе Кейл почти забыл, для чего он вообще здесь. Он улыбнулся и протянул руки, чтобы поиграть со зверьками, которые теребили его за волосы и дергали за одежду, чтобы взглянуть, что можно оторвать. И конечно, пока он был отвлечен, они украли тарелку.

Кейл рассмеялся, когда они с торжествующими вскриками унеслись прочь. Он понадеялся, честного слова о том, что он подержал их в руках, будет достаточно, затем с более легким сердцем вернулся в монастырь, изо всех сил стараясь сдержать волнение и тревогу, вызванные письмом.

* * *

Кейл спотыкался о ступени в незнакомых потемках. Найдя группу монахов, курящих трубки, он спросил их, где мастер Ло. Когда они ухмыльнулись и пожали плечами, он решил, что они не говорят на его языке или просто придурки. А может, у меня на лице обезьянье дерьмо, подумал он.

В итоге он нашел комнату Ло на главном этаже, рядом с большим открытым пространством для групповых песнопений, затем постучал как можно тише и вежливее. Он подождал и услышал бормотание внутри. Когда дверь открылась, он поклонился и без формальностей сказал: «Я поймал мартышку». Мастер Ло прищурился в полумраке, хмыкнул, затем пригласил Кейла войти. Комната была ненамного больше его собственной, но в ней потрескивал камин и здесь имелись мягкая кровать, кресло и большая полка, заставленная книгами.

– Как ты ее поймал? – Мастер Ло с усилием откинулся на подушки, и Кейл рассказал о тарелке с фруктами и о своей попытке убедиться, что зверек был тем самым. На протяжении рассказа старик оставался непроницаемым, но в конце сказал: – Сойдет. Сделка есть сделка. – Он что-то пробурчал и достал из кармана рясы маленький конверт, запечатанный и без опознавательных знаков.

– Я думал… как вы узнали, что оно от Лани? И я думал, вы его прочли? – Кейл в замешательстве прищурился, но старик пожал плечами.

– Я солгал, – сказал он так, словно Кейл был идиотом, и пренебрежительно отмахнулся: все более знакомый жест.

Кейл поклонился – по правде сказать, ему было все равно, – и вышел из комнаты; ноги и сердце игнорировали предостережение разума. А затем он был в своей койке, и его пальцы возились с бумагой конверта, пока он не увидел чернила с почерком Лани. Дыши.

«Кейл, – начиналось оно, – я надеюсь, прочитав это письмо, ты все равно будешь знать, что я люблю тебя». Не слишком хорошее начало. «Твой отец объявил, что моя свечная церемония состоится в следующий Матохи». Меньше чем через три недели. «Они с моим отцом пригласили большую группу “завидных женихов”, и, хотя я всегда верила, что однажды мне позволят войти в семью Алаку, теперь кажется ясным, что этому не бывать».

Что? Она верила?

«Вместо этого меня выдадут за того мужчину, которого моя семья сочтет наиболее полезным. Я пишу тебе, потому что хотела попрощаться. Сказать, что даже если бы я захотела, я не убегу с тобой. И я знаю, что ты попросил бы меня сделать именно это. Но это не та жизнь, которую я хочу для моих детей, и, несмотря ни на что, я по-прежнему дочь семьи Капуле и у меня есть обязательство перед моим народом. Все, что я могу тебе сказать, – что жизнь длинна и все расстояния можно преодолеть».

«Наверное, однажды мы найдем способ, как нам побыть вместе, хотя бы ненадолго, хотя бы только как друзья, решившие отдохнуть от наших жизней с другими. Ты – единственное, что я когда-либо выбирала, Кейл-че. Единственное, что не входило в мои обязанности. И я знаю, что ты попрощался бы, но твой отец, должно быть, отослал тебя раньше, чем тебе удалось. Мне будет не хватать тебя до конца моей жизни. Мне и сейчас тебя не хватает. Милого мальчугана, которым ты был, и славного мужчины, которым ты становишься. Пожалуйста, вспомни меня и напиши мне, чтобы я знала, что ты прощаешь меня за то, что я не убежала. Прощай, любовь моя».

Слезы капали на страницу. Кейл почувствовал тупую тяжесть в груди, хотя все остальное, казалось, онемело. Это не было неожиданностью, понимал он, но смутное предчувствие такого поворота не сделало его менее невыносимым. Он прочитал письмо снова и снова, понюхал бумажный листок, ища следы ванили, и подержал его у лица, а после заснул.

Он проснулся оттого, что весь промок. Перед его кроватью стоял мастер Ло с ведром и кислым выражением лица.

– Мне стало скучно, а от тебя воняет, – сказал он так, словно это все объясняло.

Желудок принца заурчал в ответ, но флотская жизнь притупила столь мелкие мучения, и он приготовился безо всякой реакции пожать плечами и встать. Затем он увидел письмо Лани, превратившееся в мокрый скрученный листок, и вскочил с кровати, чтобы высушить его на любом клочке простыни, который не залило в той же мере.

– Это было вот прям необходимо? – рявкнул он более громко, чем следовало, но монах лишь принял смущенный вид.

– Конечно, нет. – Он качнул головой, ставя ведро на пол и убирая руки за спину. – Сегодня мы перейдем к другому виду испытаний.

– К черту ваши испытания, – пробормотал Кейл себе под нос.

– Из-за письма?

Кейл сглотнул и чуть не выругался. Как, черт возьми, он это услышал? Затем он повернулся с выражением, хотелось надеяться, говорившим «да, очевидно», а также «не твое собачье дело, старый хрен». Но его разум напомнил ему о прошлой ночи, поэтому он добавил с долей сарказма:

– Я думал, святые люди не лгут. Как вы узнали, что письмо от Лани, если не читали его?

Ло пожал плечами.

– Тот, кто продвинулся достаточно далеко по Центральной Тропе Пути, умеет читать мысли, помимо прочих мистических вещей. – После краткого состязания в гляделки: – Глупый мальчик. А ты как думаешь? Мне сообщил посыльный, а затем каким-то макаром я собрал твою запутанную подростковую историю воедино, пока ты хныкал и скулил. И к тому же кто сказал, что я святой человек?

У Кейла не было ответа на что-либо из этого, поэтому он молча спасал испорченное письмо.

– Так сколько у тебя времени, прежде чем она уедет? – спросил монах со вздохом.

– Девятнадцать дней. – Кейл подул на уголки драгоценного письма, и мастер Ло усмехнулся.

– Мальчикам намного умнее тебя требуется в два-три раза больший срок, чтобы пройти испытания.

Да, очень любезно, спасибо. Кейл знал, что он хмурится и капризничает, и что по какой-то причине именно этого хочет старик. Он посмотрел, увидел его беззубую улыбку и стиснул челюсти.

– Знаешь ли ты, сколько времени это заняло у твоего отца?

Ло выглядел таким чертовски самодовольным. Кейл попытался не выказать свой интерес.

– Нет, и какая разница.

Губы Ло растянулись, как будто он только что осознал нечто потрясающе забавное:

– Две недели, от начала до конца.

О, ну разумеется. И он, скорее всего, призвал на помощь демона.

– Я вам не верю.

Монах по-прежнему гротескно кривил морщинистое лицо.

– С какой стати мне лгать? И хочешь узнать, сколько времени это заняло у твоего старшего брата, Тейна? Три недели.

Кейл попытался вспомнить, когда Тейн уходил в монастырь, но с досадой обнаружил, что не может. Это относилось ко всем его братьям. Они уходили, затем возвращались. Могло пройти три недели, а могло и три месяца. Все они вернулись теми же мальчиками – события, совершенно не отмеченные Кейлом.

– Вот что я тебе скажу, – изрек монах. – Я хочу, чтобы ты находился здесь, не больше, чем ты хочешь здесь оставаться. Веришь в это? – Кейл безусловно верил, поэтому кивнул, и монах продолжил: – Тогда сейчас я расскажу тебе об этих испытаниях – что тебе надлежит сделать, что делали твои отец и брат. И, возможно, несмотря на твою глупость, с этим преимуществом ты сумеешь вернуться аккурат вовремя, чтобы… ну, полагаю, с треском провалиться в ухаживании за этой девицей. Как тебе такое?

Кейл ощущал, что признание равносильно поражению, но если это значило вернуться к Лани до того, как она уедет, ему было плевать. Он кивнул.

– О, чудненько. – Монах встал с ведра, на котором восседал, и принялся расхаживать по комнате. – Есть три сферы, которые нужно понять лишь для того, чтобы начать изучать Путь Просветленного. Физическая, умственная и духовная. Понимание физического – это понимание тонкостей. И это понимание пределов. Поимка обезьяны была последним физическим испытанием. Она должна была научить тебя, что не все проблемы можно решить посредством физической сферы. Твой успех доказал, что ты готов приступить к ментальной сфере.

Ох.

– Значит, я уже на треть закончил?

Монах закрыл глаза и покачал головой:

– Ты говоришь, когда обязан слушать. Нет. Твой отец завершил свое физическое испытание за один день. А это твой четвертый день. Это самая легкая часть испытаний. – Кейл обмяк, а монах продолжал: – В каждой сфере ты должен показать свое понимание предыдущей, одновременно изучая новую. Первые две сферы говорят сами за себя – действие и мышление – но ты можешь думать о духовной сфере как о сфере чувств, если запутаешься.

Он остановился, словно раздумывая, затем посмотрел Кейлу в глаза и поднял руки в каком-то бессмысленном, снисходительном жесте.

– Это значит, что в конечном итоге ты должен мыслить, действовать и чувствовать одновременно. Быть испуганным – это нормально. – Он похлопал Кейла по плечу безо всякого намерения утешить.

Плевок ему в лицо казался законным вариантом, но Кейл стиснул зубы, чтобы удержать язык и слюну.

– Вы говорили, что расскажете мне, что сделали мои отец и брат, чтобы пройти испытания так быстро. – Ему удалось произнести это полувежливым тоном.

– Ах, так и есть. Большинство мальчиков рассматривают каждое испытание как отдельное, возможно, бессмысленное задание, которое нужно выполнить. Но быстро их заканчивают те, кто, как твой отец, понимают цель этих заданий. Вот что ты должен сделать, а иначе никогда не покинешь это место вовремя, чтобы быть отвергнутым твоей Лани.

Секунды растянулись между ними, но Кейл встал и поклонился:

– Я готов к следующему испытанию, мастер. – Старый монах улыбнулся, вероятно сам себе.

– Очень хорошо, – сказал он, – следующее испытание простое. Ты должен решить проблему одного из монахов этого монастыря, и в то же время ты должен решить свою собственную проблему, и ты должен сделать это, ничего не совершив. Пока это не будет сделано, тебе не разрешается есть.

С этими словами он развернулся и заковылял прочь, явно не заинтересованный в вопросах, а Кейл сидел на влажной постели и лихорадочно соображал.

* * *

Остаток дня он провел в отчаянии. Кейл не мог придумать, как решить любую из своих собственных проблем, ничего при этом не совершив, а уж тем более чьи-то еще. Да и в чем именно его проблемы? Я застрял на острове. Я голоден. Я влюблен в девушку, которой не могу обладать. Я далеко от всех моих друзей. Он вздохнул. Я не такой, как все мои братья, а мой отец не ценит меня и не доверяет мне. У меня нет цели, и я вообще не знаю, что делать с моей жизнью.

Он даже не знал, те ли это проблемы, с которыми он должен разбираться. И как, черт возьми, ничегонеделанье решало хоть одну из них?

В конце концов он понял, что смерть от голода решит их, и это также решит проблему мастера Ло. Из всего, что мог придумать Кейл, это было буквально единственное разумное объяснение, хотя он никогда не слышал, чтобы в монастыре умирали мальчики, и не мог понять, каким образом смерть стала бы решением. Если только они не спасут меня ближе к концу или вроде того.

Но ему велели понять испытания. Какой смысл морить себя голодом? Чтобы узнать, что иногда ничегонеделанье более эффективно, чем все остальное? Замечательно. Чтобы научиться сдаваться? «Уроков» здесь может быть сколько угодно.

А еще он понял: гибель от голода может быть слишком медленной. Даже если его и спасут, могут потребоваться недели, чтобы оказаться у ног смерти. Если только я не прекращу пить воду. Что казалось довольно мрачной, но разумной перспективой, если это правда. И поскольку ничего иного Кейл не придумал, то решил подстраховаться и перестал пить после полудня.

Он провел день в своей комнате, размышляя, но когда солнце начало клониться к закату, вышел на прогулку, просто наблюдая, как монахи и местные жители проводят дни и вечера на прекрасном фоне острова. Это само по себе расслабляло – роскошь, доступная ему, и теперь Кейл регулярно применял совет Тхетмы «ешь, когда можешь есть» к жизни в целом. Когда ты видишь пейзаж – созерцай его.

Живот Кейла болел, конечности ослабли, но хотя голову донимала мигрень и давила на глаза, он улыбался и кланялся всем, мимо кого проходил, и они по большей части отвечали тем же. Он решил окунуть ноги в теплое озеро и обнаружил, что эта же идея посетила юного монаха, свесившего маленькие коричневые ступни с шаткого рыбацкого причала. Кейл сел прямо рядом с ним и ухмыльнулся, с легким стоном снял сандалии и окунул ноги в воду. Тепло сразу же успокоило его ломоту, растекаясь по голеням и талии вверх к позвоночнику, и он затрепетал от удовольствия.

Мальчик был не старше двенадцати, очень худой, но высокий, со странно бледной, плохой кожей, и он робко отвел взгляд. Кейл чуть было не спросил его имя, но потом вспомнил: – Как мне тебя звать?

После тихой паники мальчик сказал:

– Андо, сэр. Как мне звать вас? – Его голос надломился, и он покрутил руками.

Я знал, что эти долбаные монахи понимают мою речь.

– Зови меня Кейл. – Он склонил голову, и мальчик ответил на этот жест. – Не возражаешь, если я посижу с тобой, Андо? Это отличное местечко. – Мальчик улыбнулся и встряхнул головой, но выглядел чрезвычайно неловко.

– Это мой четвертый день, – сказал Кейл, – и, кроме моего мастера, ты первый человек, с которым я по-настоящему говорю.

Мальчик кивнул, затем хихикнул.

– Мастер? Ты хочешь сказать «учитель»? Думаю, ты используешь неверное слово. – Кейл вспомнил, как рассмешил курящих монахов, когда спросил, где мастер Ло. Очевидно, старик немного подшучивал. Шесть месяцев назад принц, возможно, испытал бы смущение.

– Мой учитель мудак, – сказал он смеясь, и мальчик в шоке поднес ладонь ко рту, но затем присоединился.

У него приятный смех, подумал Кейл, но он так застенчив, что смеется приглушенно. Ему стало любопытно узнать о мальчике – как долго он тут живет? Почему он учится на монаха? Но видя его робость, Кейл понимал: тот не хочет говорить о себе и сделает это лишь из-за любопытства и заинтересованности Кейла, а не из одолжения.

– Можно ли тебе говорить со мной? Есть ли какие-то правила или что-то такое, о чем стоит волноваться?

– Нет, – ответил Андо, – никаких правил, в смысле. – Но он не выглядел удивленным вопросом и, пожав плечами, сказал: – Люди Бато… не особо привечают иноземцев.

Кейл кивнул, уверенный, что это правда, хотя всегда поражался тому, как жители каждого острова считают всех остальных островитян иноземцами невзирая на то, что они так близки почти во всех отношениях. Начиная с географии и заканчивая языком, торговлей, этнической принадлежностью и религией, все острова были неразрывно связаны между собой. Все, что нужно, чтобы заставить людей ненавидеть, это немного моря, подумал он с некоторой грустью.

– Могу я спросить тебя кое о чем, и чтобы ты объяснил это мне, как будто я идиот? – Мальчик яростно заморгал, но изобразил нечто среднее между пожатием плеч и кивком. – Какова самая важная идея Пути?

Рот Андо открылся и закрылся, и он покраснел.

– Это… ну. Это хороший вопрос. Это… осознанность, – сказал он наконец и, похоже, удивил сам себя. Кейл не привык, чтобы двенадцатилетки применяли такие слова, как «осознанность», но держал рот на замке и надеялся, что Андо продолжит.

– Это осознание себя и других. Того, что знаешь… или… пытаешься понять, что все вещи взаимосвязаны. Это зовется Центральной Тропой. Тропой ко всему сущему. – Когда мальчик заговорил, в его глазах разгорелся огонь, но теперь он угас, и Андо снова выглядел смущенным.

Кейл повернулся всем телом и сложил вместе ладони, поклонившись так низко, как только мог сидя.

– Спасибо, Учитель, – сказал он, отчего мальчик порозовел еще ярче. – Я серьезно, Андо. Это была самая понятная вещь, какую мне когда-либо говорил монах. Тебе стоит быть уверенней в себе.

Мальчик кивнул и поклонился в знак благодарности, по-прежнему алый, как закат, его щеки стали еще ярче на фоне бледной кожи. Некоторое время Кейл молчал. Он позволил теплу солнца и озера утолить свой голод, позволяя ветру «унести зло» из его сердца. Мой отец всего лишь человек, и таким же был морсержант Квал, и таков же «мастер» Ло. И никто из них не будет решать, кто я такой.

Он открыл глаза и увидел, что Андо смотрит на него и улыбается.

– Твой учитель показал тебе, как медитировать? – Кейл покачал головой, не вполне понимая, о чем речь. – Закрой глаза, – сказал Андо, – сосредоточься на своем дыхании, но не пытайся им управлять. Просто дыши и чувствуй, как ты дышишь. – Кейл так и сделал. – Старайся чувствовать и слышать все вокруг себя, но не позволяй никаким другим мыслям приходить, а если они приходят, то признай их и отошли подальше. Сосредоточься на своем дыхании.

Нахлынула огромная волна «других мыслей», признанных или нет, разнясь от недавних воспоминаний до заморочек, длившихся годами. Но Кейл постарался оттолкнуть их и сосредоточиться, как ему было сказано. Он почувствовал, как воздух входит в его ноздри и легкие, как покачивается причал под ним, как его ноги касаются гладкой древесины. Он услышал шум ветра, какие-то голоса вдалеке, пронзительные трескучие крики попугаев, нежный плеск волн, и обонял запах соли и глины.

В попытке сосредоточить свой разум он вообразил костер, и когда приходили мысли, бросал их туда, чтобы сжечь. Потребовалась вся его сосредоточенность, просто чтобы делать это и осязать свое дыхание, и все равно он терпел неудачу снова, и снова, и снова, хотя через несколько минут стало полегче и он ощутил, как его плечи и конечности расслабились.

– Очень хорошо, – услышал он голос Андо, – но не усни. Ты хочешь быть спокойным, да, но ты должен осознавать и бодрствовать. – Кейл, слишком занятый тем, что пресекал свой суетливый ум огнем, сомневался, что уснет, однако понял. Он не знал, как долго просидел там, чувствуя свое дыхание, разрушая свои мысли, с бисеринками пота на лбу от досады, что ему никак не удается просто обуздать собственный разум. Когда он наконец открыл глаза, солнце почти зашло, а мальчик – Андо – все еще терпеливо сидел, полуприкрыв веки. Но распахнул их полностью одновременно с Кейлом.

– Ты справился… очень хорошо для первой попытки.

– Мне достался хороший учитель. – Кейл улыбнулся, и они вместе поклонились. Он вдохнул и понял, что впервые в своей жизни осознал привлекательность религии. Впервые, пусть и ненадолго, испытал умиротворение с тех пор, как себя помнил. Но он очень устал. Мысль о постели и уединении казалась такой же естественной и необходимой, как дыхание. Он встал, чтобы вернуться в свою келью, не чувствуя порыва объясниться. – Я не прочь вернуться, если ты готов преподать еще один урок.

Андо, казалось, не удивился. Он робко отвел взгляд, словно хотел убежать, но сказал:

– Да, конечно, я… я могу быть здесь почти каждый вечер.

Кейл низко поклонился.

– Учитель, – сказал он на прощанье без тени насмешки, затем, стараясь не шаркать обутыми в сандалии ногами по гладким камням, направился к своему жилищу. Он чувствовал взгляд Андо на своей спине, но это ему не докучало, и он шагал с легким сердцем. Да, я должен отдохнуть, но не сейчас. Он шел без спешки, но не к себе в комнату.

25

Закончив медитировать, Кейл осознал, что испытание пройдено. Он вежливо постучал второй раз в дверь мастера, то есть учителя Ло, и та сразу же открылась. Монах пару мгновений просто смотрел, прищурив глаза.

– Чего ты хочешь?

Кейл почтительно поклонился:

– Я завершил ваше испытание, мастер.

Тот закатил глаза и поковылял к своим подушкам.

– Закрой дверь, пыль нанесет. – Его тон предполагал, что он готовился услышать чепуху.

Кейл поклонился.

– Этим вечером я сидел с одним из монахов у озера, мастер. Мы беседовали, но то, что мы обсуждали, было не важно. Проблема его одиночества была решена, как и моя, и при этом я ничего не совершил.

Ло наблюдал за ним, сидя неподвижно. Немного погодя Кейл предположил, что должен представить какие-то доказательства, но не хотел называть имя Андо – незачем смущать мальчика возможными допросами.

– Скажи мне, – выражение лица старика было отстраненным, – что ты постиг?

Каким-то образом я знал, что ты спросишь меня об этом, и я готов, сукин ты сын.

– Я постиг, что страдание тела – это зачастую страдание ума. Меня тревожит не голод, а голова, забитая бесполезными мыслями. И одиночество. Я знаю, что этой ночью буду спать хорошо.

Ло снова помолчал, затем глубже зарылся в подушки.

– Очень хорошо. – Он ухмыльнулся, обнажив беззубые красные десны во всем их ужасе. – Может, я все-таки не проведу свой последний день на этой земле в роли твоего мастера. А теперь оставь меня в покое и иди поешь, увидимся утром.

– Да, мастер. – Кейл поклонился, задержавшись у двери. – Или «Учитель»? – Он закрыл ее, не дожидаясь ответа.

Вернувшись в зал, он объедался рыбой и рисом, фруктами и бобами, пока его желудок не пригрозил исторгнуть все это обратно. В своей келье он растянулся на кровати, но, тут же пожалев об этом, отодвинулся, примостившись у стены, и снова попытался очистить свой ум. Кейл сосредоточился на дыхании. Он оставил глаза полуоткрытыми, как у Андо, и попытался чувствовать, слышать и обонять всё в своей комнате, одновременно изолируя свои мысли. Здесь, когда внимание ни на что не отвлекалось и не досаждали посторонние звуки, это казалось легче, но способность видеть усложняла задачу – его глаза взяли верх над другими чувствами, даже над разумом, и он попытался вообразить себе жизнь в слепоте.

Пока он сверлил взглядом каменные стены, они стали такими же истинными и несущественными, как его голод или жесткость его койки. Невидимый огонь в его сознании стал таким же реальным, как и вещи в его зрении, и он сжег свои мысли и улегся в постель с глубоким чувством удовлетворения и свершения, хотя он ничего не сделал. Он улыбнулся, подумав об испытании.

Я понимаю, гнусный старый беззубый зануда, но почему ты просто не показал мне сразу, как медитировать?

Он бросил в свой костер и это чувство, и покой пришел сразу же, когда оно сгорело, как хворост, и улетучилось пеплом.

* * *

Утром он услышал, как монах возится с дверью, поэтому поднялся и стал ждать.

– Ох. – Ло остановился, просунув в дверь только свою лысую пятнистую голову.

– Мастер. – Кейл почтительно поклонился.

Старик прочистил горло.

– «Учитель» сойдет – а теперь следуй за мной.

Кейл подчинился, сумев сдержать улыбку, и они вдвоем прошли в маленькую, застеленную циновками комнату на верхнем уровне. Балкон в форме полумесяца выходил на озеро, а каждый клочок пространства на стенах от пола до потолка покрывали начертанные темными выцветшими чернилами символы, которые Кейлу не удалось прочесть. В центре комнаты сидел, скрестив ноги, монах средних лет. Он поклонился, когда они приблизились, на что Кейл ответил тем же, и даже мастер Ло кивнул.

– Это Тамо. Он покажет тебе сорок девять чингов – упражнений для костей, мышц и тканей. Когда ты выполнишь их к его удовлетворению, мы поговорим снова.

Кейл знал, что ему следует просто держать рот на замке, но испытал замешательство.

– Я думал, сегодняшние испытания будут ментальными, Учитель.

Мастер Ло закатил глаза.

– Как только ты попробуешь точно запомнить все сорок девять «чингов», тогда сможешь решить, что это за испытание.

Верно. Глупец.

– И мне нельзя есть, пока я не сделаю это, я знаю. – Кейл поклонился. – Спасибо, Учитель. – Он удержался от вздоха, и Ло ушел, не сказав ни слова.

Тамо мгновенно встал и широко расставил конечности в какой-то танцевальной позе. Мужик выглядел как будто знакомо, но времени на раздумья не было: Кейл сосредоточил все внимание на том, чтобы повторять его шаги. Двигался тот мучительно медленно, почти осторожно, как будто избегал битого стекла. Его руки взмахивали или вытягивались, в то время как ноги сгибались, и Кейл тогда лишь замечал, что одно упражнение кончилось, а другое началось, когда Тамо стоял неподвижно. В такие моменты он полностью замирал и ждал, а Кейл пытался повторить предыдущее движение. После Тамо начинал снова. И снова. И когда Кейл наконец выполнял его правильно – или, возможно, Тамо сдавался – они молча переходили к следующему.

Казалось, это длилось вечно. Каждый «чинг» был не отдельной позой или шагом, а серией, которые как будто становились все более сложными. Одни напоминали танец, другие – растяжку или гимнастику, и при любом раскладе Тамо двигался грациозно, как птица в полете. Казалось, он мог держать ноги согнутыми в коленях бесконечно долго: ни дрожи в мышцах, ни пота на лбу.

Напротив, из-за голода и этих неловких движений тело Кейла ощущало себя так, будто миновал целый день. Юноша давно потерял счет паузам, но решил, что вряд ли справился более чем наполовину.

Кейл отчаянно старался медитировать на ходу. Старался заглушить изнурение и перестал пытаться вспомнить предыдущие движения, сосредоточившись только на выполнении текущего. Ум говорил ему: «Еще одно, еще одно», как будто он греб веслом по волнам или плескал руками в море. Раз или два он позволил себе неблагодарные мысли о старом Ло, но всегда возвращался умом обратно к чингам.

С его лица стекал пот, а одеяние прилипло к телу, как вторая кожа. Каждое движение теперь сопровождалось неукротимой дрожью, и мысль о том, чтобы присесть, стала греховной, роскошной мечтой. Когда он подумал, что рухнет без сил, а в уме не осталось обманов про «еще одно» – за секунды до того, как он собрался постыдно объяснить, что ему нужен отдых, – Тамо встал и поклонился.

Затем он жестом велел Кейлу отойти к стене, снова принял первую позицию и бросился вперед. Кейл распознал два последующих движения. Однако теперь монах-танцор не остановился. Он метался по комнате, как змея с ногами, позы и формы превращались в явные выпады и рубящие удары, и Кейл решил: если бы Тамо держал в руке копье или клинок, они смотрелись бы естественно, будто кошачьи когти. Он вспомнил, что надо закрыть рот и проглотить слюну. Это было самое невероятное зрелище, которое он когда-либо видел в исполнении человека, и всего через несколько минут оно закончилось.

Кейл смотрел, как поднимается пыль с половиц, затем склонил низко голову. Когда он наконец встал, Тамо кивнул и улыбнулся, а затем вышел из комнаты без единого слова. Измученный ум Кейла искал какой-то метод, какую-то систему, чтобы попытаться запомнить такую огромную совокупность вещей, и полностью сдался. Вопрос был не в том, когда он сможет выполнить все это должным образом, а в том если. И он знал, что сделать это нужно будет правильно и точно. На это могут уйти дни. Недели. Месяцы. И выполнять «чинг» каждый день голодным? Невозможно.

Но следующие три дня он старался. По утрам ему давали рисовую кашу и столько воды, сколько он хотел. Тамо никогда не говорил, никогда не вздрагивал от досады и никогда не показывал Кейлу, что именно тот сделал неправильно. Он только повторял какое-либо движение полностью, чтобы показать, что попытка Кейла была недостаточно хороша, и они пробовали снова и снова, доколе мышцы Кейла не начинали узнавать следующую форму, прежде чем догонял его ум, доколе он не обнаружил, что следует за своим учителем интуитивно.

А каждый вечер он шел к озеру; его измученные тело и разум молили о сне, в котором ему приходилось отказывать еще ненадолго. Каждый вечер Андо приветствовал его поклоном, и они начинали урок. Целью всегда было ощущение «присутствия» и концентрации. Он попросил Кейла выбрать слово (тот выбрал «спокойствие») и повторять его снова, и снова, и снова вслух. Он заставил его сосредоточиться на цветке, забыв про все остальное, и глядеть на него до тех пор, пока тот, казалось, почти не сливался с окружающим миром и не становился чем-то другим. В конце концов Андо велел ему «наглядно представить» в уме какое-либо место, и Кейл вообразил себе длинный пляж с белым песком.

На его пляже яркая полная луна всегда освещала белый песок по ночам. Его братья сидели с ним вокруг согревающего их доброго костра, в то время как сильный бриз холодил им спины. Вместе они смотрели, как горят дрова, слушая рокот волн и потрескивание хвороста, а когда у Кейла возникали нежеланные мысли, он бросал их в огонь, словно материальные вещи.

На третью ночь, представляя себе этот пляж, он почувствовал, будто плывет по воздуху – будто отделен от своего тела, или, возможно, его тело стало чем-то иным. Он не то чтобы боялся, но чувствовал себя неуютно, как будто снова учился плавать и знал, что вода, неважно сколь неглубокая, все равно может его утопить.

Когда он взлетел слишком высоко и покинул свой воображаемый пляж и вернулся, его тело ощущалось каким-то образом… отдохнувшим. Менее голодным. Он ясно почувствовал, будто влетает в него, как ветерок сквозь окошко, и его мускулы казались отдохнувшими и меньше ныли. Он открыл глаза и увидел улыбку Андо – улыбку любящего брата.

– Я очень рад за тебя, мой друг, – сказал тот.

Кейл почувствовал те же удовлетворение и покой, которые обрел, медитируя с открытыми глазами, но теперь еще и замешательство. Он не мог этого объяснить. Он чувствовал себя каким-то образом более скованным, но в то же время свободным. Его ладони вспотели, сердце бешено стучало, а в груди и животе словно порхали бабочки.

– Ты нервничаешь или воодушевлен? – спросил юный монах.

– Я… не уверен. Внезапно я не понимаю, чем эти чувства различаются.

Улыбка Андо стала шире.

– Ты увидел свой Оджас. Твою дорогу ко всему сущему. Твою дорогу к Пути. Это правильно, что ты должен радоваться, а также бояться. Та же осмотрительность, которая вернула тебя, означает, что ты следуешь тропой Нишад, Кейл, – на твоем языке это значит «те, кто остаются».

Кейл моргнул и вперил взгляд в своего учителя в поисках некой истины, которая, как он чувствовал, ускользала от него. За многие годы обучения религии об этом ничего не упоминалось. Хотя, предположил он, я никогда особенно не слушал.

– Кто такие «те»? И остаются где?

Мальчик пожал плечами, как будто не знал, и Кейл не почувствовал абсолютной честности, но больше ничего не спросил.

Андо отвернулся, опустив глаза, и его улыбка исчезла.

– Я должен сказать тебе – это твой последний урок.

Плечи Кейла разом поникли, как и настроение.

– Почему? У меня так много вопросов. Я не врубаюсь, что только что произошло.

– Я больше ничему не могу научить тебя, Кейл. Каждая тропа особенная, и ты должен следовать туда, куда ведет только твоя. – Андо встал и поклонился, засунув ноги обратно в сандалии, и Кейл сделал то же самое.

– Ты все еще хотел бы встречаться здесь и беседовать по вечерам? – Кейл старательно не выдал голосом своих эмоций.

– Да, если я смогу, – сказал маленький монах, как показалось Кейлу, несколько осторожно. Он поклонился в последний раз, как равному, и собрался уходить, затем остановился, глядя Кейлу в глаза: – Вера – это стремление к добродетели. Погоня достойна уважения, если не ее результаты. Старайся не судить тех, кого ввели в заблуждение.

Андо зашагал по узкой тропинке из плоских камней, окружавшей озеро Ланкона, в противоположном направлении от монастыря.

Кейл наблюдал за ним и вспоминал робкого мальчика, вместе с которым окунал в воду пальцы ног, и знал, что тот ушел или, возможно, никогда не существовал. Он принял как истину – хотя и не имел никаких объяснений – что его учитель был не тем, кем казался, и что их встреча была не совсем случайной. Впрочем, какую бы религию ни исповедовал юный монах, какова бы ни была его история и каким бы Путем он ни шел – это не было тропой Просветленного.

* * *

Солнце всходило и заходило в раю еще три дня и ночи. До церемонии Лани осталось двенадцать дней.

Каждое утро Кейл съедал свою кашу, а затем практиковал «чинг» с Тамо. Каждый вечер он отправлялся на поиски Андо, но безуспешно, и медитировал в одиночестве.

Он сосредотачивался, как его учили – на предмете, на своем дыхании или на слове, мысленно сидя в темноте на пляже с братьями, сжигая свои мысли о Лани, об отце, о флоте и смерти Квала. Иногда он уплывал вместе с пеплом.

Это все еще казалось опасным, неуправляемым. Он барахтался в ночном небе и чувствовал, будто вот-вот «упадет» вверх, а затем отстранялся, темный «холст» исчезал, и Кейл видел воспоминания о своей собственной жизни. Однажды он увидел себя играющим со своей тетей и узрел печаль в ее глазах; он посмотрел на себя в бытность ребенком и увидел беззаботного мальчика, хотевшего только вызывать у других улыбки и смех, – мальчика, хотевшего, нет, умолявшего, чтобы отец подержал его на руках, но этого не происходило. Он увидел прекрасную женщину – должно быть, свою мать, – но потом она умирала в постели, и Кейл возвращался.

На третий день он попытался снова на причале, где впервые нашел Андо, и в этот раз, когда исчезло «полотно», каким-то образом оказался «над» собой в реальном мире. Он мог видеть серые стены монастыря вдалеке за своей спиной, хотя его «тело» не обернулось, чтобы взглянуть. И он по-прежнему мог видеть озеро, как будто у него было две пары глаз или, может, два тела. Он «двинулся» к монастырю, оставаясь на месте, и мог видеть, как монахи чистят рыбу, сидят группами для вечерней молитвы или готовят свои простые залы к ужину.

Он «проплыл» вперед через ворота и вверх по главной лестнице в зал, хотя все так же продолжал сидеть у озера. Он обнаружил, что мастер Ло разговаривает с кем-то невидимым снаружи своей комнаты, а возможно, с самим собой. А затем Кейл увидел тень на стене. Тень колыхалась, словно была из жидкой тьмы, удерживаемая тонкой золотой цепочкой, которая обвивалась вокруг талии Ло, будто пояс. Губы Ло не шевелились, когда он говорил, и Кейл услышал второй точно такой же голос, возможно от тьмы. Он не различал, когда и кто именно из этих двоих говорил.

– …и я заявляю тебе, что он выдержит испытания.

– Я нахожу это крайне маловероятным. Стены сломают его, как и всех остальных. И даже если бы он преуспел, он все равно иноземец. Как можно принять Обет Чистоты, коль сам нечист?

– Твоя драгоценная чистота сейчас такая же глупость, как и сто лет назад. Не осталось ни одного чистокровного монаха. А может, никогда и не было.

– Твои богохульные замашки продолжают ошеломлять. Следи за своими словами.

– Или что? Заносчивый болван!

– Тихо!

Кейл поежился, как от холода. Он почувствовал, как тень смотрит на него.

– За нами наблюдают, – сказала она или, может быть, Ло, и Кейл развернулся и устремился обратно к своему телу, проплывая по коридору и лестнице и через сад к «открытому окну» своего разума. Он ахнул и открыл глаза; сердце колотилось так, словно он очнулся от кошмара.

Что, ради всех гребаных преисподних, только что стряслось?

Каким-то образом он знал, что Ло и тень даже не говорили на общем языке Островов или на каком-либо из диалектов, известных Кейлу, и все же он понял каждое слово. Он сосредоточился на своем дыхании и попытался обрести спокойствие, надеясь, что тень уже исчезла или не сможет его распознать.

Если это вообще произошло на самом деле, потому что, скорее всего, ты просто вообразил это или заснул и увидел во сне.

И все же это казалось таким реальным… Он встал со своего места для медитации у озера, отправился в келью и видел по дороге то же самое, что увидел, когда «плавал» – тех же монахов, за молитвой или смеющихся, потроша рыбу и кидаясь рыбьими глазами в младших. Но, разумеется, это происходит каждый вечер, я мог бы с таким же успехом вообразить себе это.

Он закрыл дверь, накинул на плечи тонкую простыню и спал без сновидений, а следующие несколько дней избегал своего пляжа с белым песком и ощущения уплывания куда-то.

Он практиковал «чинг» с Тамо – который, как теперь понял Кейл, весьма напоминал Эку; его движения постепенно становились быстрее, точнее, но по-прежнему были недостаточно хороши. Он лишился скудных участков жира в своем теле; голод стал природной стихией, которая поглощала и топила Кейла на протяжении часов, пока не утихала. Медитация помогала, хотя он все-таки продолжал остерегаться, и по крайней мере половину дневного времени ощущал себя здоровым и бодрым.

Лишь крайний срок имел значение, и он неумолимо надвигался. Кейл не мог знать, сколько испытаний осталось или в чем они будут состоять, но понимал: если на них уйдет столько же времени и усилий, сколько на «чинг», ему не светит никаких шансов.

И все же он каждое утро вставал с постели и поглощал рисовую кашу. Он повторял за Тамо и терпел неудачи до тех пор, пока его тело не сотрясала дрожь и он не падал кулем на истертые, выцветшие доски комнаты символов. Вскоре до грядущего Матохи осталось всего девять дней. Затем шесть. Затем три. Каждое утро Тамо кланялся и уходил, каждый день мастер Ло говорил ему, что этого недостаточно, и каждую ночь он лежал в постели, зная, что всякая надежда исчезла. Но что он мог сделать? Лечь и сдаться? Оставаться в постели, пока его не накормят или не оставят в покое?

Лани, пожалуй, будет все равно, как он подвел ее, или своего отца, или мастера Ло. Но до конца своей жизни Кейл будет знать, что натворил. Всякий раз, когда в будущем придется трудно, когда некая задача покажется невыполнимой, он будет знать, и эта мысль станет отравлять всю его жизнь, пока не найдется лекарство. Лежа усталым и голодным в своей койке, он смирился с тем, что может подвести Лани, что бы он теперь ни делал, и это вне его контроля. Но он не подведет себя.

Три дня превратились в один – еще два раза клейкий рис на завтрак, еще два невыносимых дня занятий «чингом», еще два сна, похожих на смерть. В последнее утро Кейл стоял перед Тамо, а красное солнце вставало сквозь единственное окно и освещало туман, как огонь. Он знал, что завтра Лани уедет, что он, безо всяких сомнений, вновь опозорил имя Алаку своей медлительностью в сравнении с отцом и братом и что у него нет никакой надежды пройти другие испытания вовремя.

Но, клянусь всеми окаянными богами-мужеложцами, пообещал он, сверкая глазами от бесящего спокойствия своего учителя, я выдержу вот это.

Он прыгнул вперед в последний имевший значение раз, двигаясь по комнате на согнутых коленях, пока переходил от одного «чинга» к другому: размахивая руками, локтями и ступнями яростно и так изящно, как только мог, и надеясь, что выглядит по крайней мере бледной тенью мастера, а не болваном. Он больше не дрожал, хотя две недели питался только рисом. Он не расходовал ни капли энергии больше, чем требовалось, выполняя ровно те элементы, что необходимы. Теперь для этого почти не требовался рассудок – а на полной скорости Кейлу и некогда было думать. Он полагался лишь на то, что мышечная память направляет каждый его шаг, и затерялся разумом в круговороте, понятия не имея, какой «чинг» был под каким номером.

Тепло, пот и скрип пола стали такими же отчетливыми, как дыхание Кейла, мгновение – отделенным и отдаленным от его жизни, как будто было ясно: это существует исключительно само по себе и больше никогда не повторится. Он понятия не имел, насколько успешно выполняет или проваливает испытание Тамо, как и в предыдущие разы, но это больше не имело значения. Он вставал каждое утро назло боли, назло голоду, назло горечи и безысходности провала, и ни Тамо, ни мастер Ло, ни его отец, ни кто-либо другой никогда не смогут этого отнять.

Наконец его ноги остановились, движения прекратились и его тело застыло в неподвижности. Он знал, что если сделанного им недостаточно, это уже не изменить. Он стоял, тяжело дыша, застывший в финальном движении, протянув руки к балкону и рассвету. Казалось, прошла вечность, хотя и не столь уж неприятная, прежде чем Тамо поклонился. Кейл ответил тем же.

Он посмотрел в сторону озера и призрачных пылинок, словно бы искрящихся над водой. Он запечатлел этот момент в сознании, не упуская ничего – ни влагу на бедрах и подмышках, губах и лбу, ни тепло и силу в конечностях и легких. Я никогда больше не буду таким юным, подумал он, у меня никогда не будет другой первой любви, и я не стану здоровее, чем сейчас.

Если завтра ему суждено умереть, он, по крайней мере, жил и любил, и танцевал «чинг» с мастером Тамо. Он развернулся обратно к двери и подумал, не стоит ли прогуляться на свежем воздухе, прежде чем предстать перед мастером Ло, но монах уже ждал в дверях.

– Очень хорошо, – сказал он, входя, нейтральным голосом. – Ты готов к своему финальному испытанию?

Кейл ощущал, что влага уже испарилась с кожи, что учащенно бьется сердце и что его тело на грани истощения. Но он сказал «да», зная, что это единственный ответ, – услышав слово «финальный» и надеясь сверх всякой надежды, что, возможно, у него еще есть шанс.

– Символы на стенах. Я полагаю, ты их заметил?

– Да, Учитель.

Они буквально покрывали каждый дюйм сторон комнаты и исчислялись тысячами.

– Хорошо. Твое финальное испытание – пойти в соседнюю с нами комнату, взять мел с подставки и нарисовать эти символы так, как они изображены здесь, в точно таком же месте и порядке, но в зеркальном отражении. Нарисуй их все. Осмотрись в последний раз, потом иди.

* * *

Кейл не мог до конца осознать услышанное. Пару недель назад он думал, что выполнить «чинги» невозможно, и убедился: почти так и есть. Но это?

Странные символы покрывали каждый дюйм пространства, и он понятия не имел, что означает любой из них. Он хотел сказать: «Смешно, такое не под силу никому», но знал, что это бессмысленно. Он не потрудился осмотреться. Он просто вышел за дверь в соседнюю комнату, ощущая, как его потные ноги шлепают по каменному полу коридора.

В соседней комнате были такие же половицы и такие же стены, выложенные красной плиткой, только эти плитки были пустыми, а в центре стояла деревянная подставка, покрытая кусочками мела, как и сказал ему Ло. Конечно, это было невозможно. Отец и братья Кейла либо никогда этого не делали, либо им «помогли». Должно быть, это какой-то трюк, подумал он, или это испытание придумано специально, чтобы удержать меня здесь.

Теперь ему пришло в голову, что все его «обучение» могло оказаться каким-то изощренным обманом – серией бессмысленных игр, предназначенных, чтобы отвлечь Кейла и не дать ему помешать отцу, пока тот увозит Лани прочь.

Такое мелочное жестокосердие казалось недостойным короля, когда хватило бы простых цепей, но все же вероятным. Кейл подумал о команде отщепенцев морсержанта Квала, его «перетасовках», его излишней жестокости – и мысль о том, что его собственный отец и Ло могут играть в такие игры, наполнила его яростью, которую он даже не постигал.

А теперь иди и поищи Квала, «мастер». Где теперь этот чертов Квал?

Руки принца сжались в кулаки при мысли о том, как мужчины охотно играют жизнями юношей. Что они способны обманывать в святом месте, извращая то, что должно являться духовным путешествием, превращая его в какую-то идиотскую тюрьму…

Он вдохнул и почувствовал упругую твердость половиц. Если жизнь всегда будет наполнена мелкими проделками людишек, облеченных властью, подумал он, так тому и быть. Я всегда буду хитрить.

Он взял кусок мела и подошел к восточной стене, полуприкрыв глаза и сосредоточившись на своем дыхании. Усмирить вихрящиеся мысли оказалось трудно, но Кейл отправился прямиком на свой пляж и развел костер, ожидая, пока спокойная темнота в его уме не пересилила утренний свет. Он позволил себе воспарить в горячем воздухе костра, поднимаясь так высоко, как только мог, больше не заботясь об осторожности. Возможно, тебе просто снилось, как ты покидал свое тело, напомнил он себе. Но сейчас уже не было никакой разницы.

Внезапно – хоть ум его по-прежнему настаивал, что это невозможно, – принц выплыл наружу. Он оглянулся на себя, стоящего с мелом в руке, а затем «прошел» прямо сквозь стену, едва не вскрикнув торжествующе, оказавшись с другой стороны. Он подошел к соответствующей стене, перед которой стояло его «тело», и провел своим несуществующим пальцем по первому символу, отметив странные косые черты на изгибах. Его тело, однако, не двигалось. Он мог «чувствовать», что все еще прикреплен к нему, но не мог управлять им, как занемевшей после сна конечностью. Он боролся за спокойствие, но надвигалась паника. Двигайся, черт побери, как мне тебя двигать?

Он сосредоточился на ощущении своих рук, снова обводя символ и притворяясь, что держит мел. Ничего. Кейл осознал, что может перемещаться из тела в «парение» и обратно, но это требовало времени и усилий, и невесть как он понимал, что это «окно» в итоге захлопнется либо сотрется – что мускулы, благодаря которым он «отделялся», имеют предел, как и все остальное, и если он слишком сильно напряжется, то просто-напросто утонет. Ему не удастся переходить туда-сюда достаточно долго, чтобы закончить все символы.

Все еще размышляя в неподвижности, он услышал голос мастера Ло, как всегда снисходительный, – это уши моего тела слышат его, задумался он, или тот я, что в этой комнате?

Звук был странный – отдавался эхом.

– Важно, почему ты это делаешь, Кейл. Почему ты хочешь снова увидеть свою Лани?

Иди к черту, старый подлый ублюдок, подумал он, но не смог вырвать уже посеянное семечко. Почему он хочет снова увидеть Лани? Потому что он любит ее и скучает по ней, это казалось вполне очевидным, и потому что это его последний шанс. И… и что с того? Что он скажет? Что изменится?

Абсолютно ничего.

Ей все равно придется выйти за того, на кого ей укажет семья. Все равно придется оставить жизнь, которую она знает, позади – снова, – чтобы вернуться к отцу, который отослал ее прочь, как будто она ничего не значит. Ей придется оставить людей, которые любят ее, тут, в Шри-Коне, – людей, которых все остальные в ее новой жизни за морем будут называть ее врагами, – людей, от которых ей придется скрывать свою любовь или прослыть предательницей.

Кейлу стало стыдно, как тогда, в казарме, где другие мальчишки не умели читать. Он, вероятно, все еще может выбрать себе первую жену из любой точки Островов, как обещал отец. Он может выбрать наложниц или больше жен. Он может игнорировать их всех и жить, как ему заблагорассудится, хотя бы в какой-то степени. Но Лани не может.

Ожидается, что она будет рожать своему мужу детей – не желать ничего в мире больше, чем воспитывать их «должным образом», по мнению мужа и его семьи. Кейл вспомнил ее письмо – «может быть, мы все еще увидимся, отдохнем от наших жизней». Она ожидала худшего. Она ожидала, что будет замужем за каким-нибудь старым расчетливым вельможей, который будет покупать и платить за нее. Она ожидала, что юность станет счастливейшим временем в ее жизни, но теперь все кончено. О, Лани, я такой болван.

«Напиши мне, – попросила она, – чтобы я знала: ты прощаешь меня за то, что я не убежала». Он почувствовал, как глаза его тела наполняются слезами, но уже не из-за себя. Прощаю тебя, Лани? Прощаю за то, что ты такая сильная? За то, что выполняешь свой долг? Я эгоистичный, несведущий ребенок.

Но в тот момент Кейл осознал яснее, чем когда-либо, что все равно должен вернуться – хотя бы ради нее. Он доберется вплавь, если нужно. Он скажет ей, что любит ее и всегда будет любить, потому что она сильная, мудрая и добрая. Скажет ей, что будет писать письма до конца своих дней, если она захочет, и что, если однажды она соизволит, он преодолеет море и отвезет ее, куда бы она ни пожелала, куда бы ни попросила, хотя бы ненадолго. Он скажет ей, что он ее слуга до конца своих дней.

Сразу вернулось спокойствие. Печаль за ее судьбу осталась, но пришел покой, так как он постиг свою цель. Почему я хочу ее увидеть, ты, беззубое, бессердечное, старое насекомое? Потому что я должен утешить ее, чтобы она всегда знала, что ее любят.

Кейл ощутил, как его тело двигается.

Оно чертило символы так же, как и он, спешно, как будто прождало в отчаянии. Мел идеально повторял траекторию его пальца, и каким-то образом Кейл мог «видеть» изображаемые знаки и одновременно символы перед собой, как будто у него опять две пары глаз.

Откуда-то из комнаты он услышал вздох, но проигнорировал его. Это займет какое-то время, и ему нужно сосредоточиться.

Он рисовал так быстро, как только мог, его тело послушно двигалось следом и в точности повторяло за ним, один раз остановившись, чтобы вернуться к подставке, зачерпнуть еще несколько кусочков мела и поспешить обратно, словно по мышечной памяти – точно так же, как танцевало «чинг».

К тому моменту, когда он наполовину закончил, Кейл ощутил, что «окно» между его телом и его «умом», или «духом», или черт его знает чем, сужается, и понял: время быстро его покидает. Он чувствовал, как сила вытекает из его тела, как дико бьется его сердце.

Теперь он водил и другой рукой, хотя это было трудно, и он боялся допустить ошибку. Он прошел с Востока на Юг, с Запада на Север, прямиком от одной стороны стен до другой, затем вернулся в обратную сторону, пригнувшись, чтобы изобразить нижние символы. Он потерял всякое ощущение времени, сжигая все мысли, восприятие и боль своего тела, отгораживаясь от всего, кроме своей задачи.

И даже этого было недостаточно.

Но я так близко, так невыносимо близко.

Медленно и неуклонно он чувствовал, что «окно» закрывается, и прикинул, что произойдет, если это случится. Те, кто остаются, сказал Андо, «Нишад» на языке Бато. А если он застрянет, то превратится в тех, кто уходят? Уходят куда? И что это, просто еще одна тропа Пути? Просто другая, но не хуже?

Он знал только то, что это его испугало – как будто разом проглатываешь слишком много воды. Можно умереть и в луже, подумал он, если медлить слишком долго.

Он добрался до последнего угла комнаты, когда створки уже закрывались. Он взглянул на последние несколько символов, каким-то неведомым образом зная, что время на исходе, а затем побежал. Он перепрыгнул через стену и потянулся к своему телу, словно к доске в открытом море, и «протиснулся» через оставшуюся крохотную щель в «окне», чувствуя, как оно захлопнулось подобно тискам, чуть не разрезав Кейла надвое.

Затем его тело воссоединилось с ним, и он рухнул на пыльный деревянный пол. Его зрение плыло, размываясь в такт биению сердца, и волнами накатывала боль. В пересохшем рту был привкус крови, пальцы онемели и кровоточили вокруг ногтей. Он удерживал последние несколько символов в уме, насколько мог, сосредоточившись на них, как на цветах, с которыми Андо заставлял его практиковаться. Его руки двигались неуверенно и вслепую, но – как и в случае с «чингами» – он понимал: если это недостаточно хорошо, больше ему уже не сделать.

Он привалился к стене и выдохнул из легких воздух, который, казалось, задерживал часами, оглядывая тысячи меловых символов. Это ощущалось очень странно – как если бы на самом деле их рисовал не Кейл. И все же это был я, подумал он, дивясь белым линиям, запечатленным на пыльно-красном фоне. Дело сделано.

Мастер Ло не отходил от двери, блуждая взглядом по комнате. Он снова и снова моргал, будто не веря собственным глазам.

Правильно, сукин ты сын, я обманул тебя и прошел твое невыполнимое испытание. Поверь в это.

Моргание замедлилось, и старик вытер влагу в уголках своих мутных глаз.

– Я был прав, – сказал он почти шепотом.

Учитывая, что каждое предыдущее слово, слетевшее с его уст, было уроком издевательств, Кейл не мог толком понять, в чем тот был «прав». Если только я не облажался, понял он в ужасный момент сомнения, и вся его театральщина – чтобы поизмываться надо мной.

– Иди на кухню и ешь все, что пожелаешь. Отдохни немного – завтра утром мы поговорим снова.

Кейл все еще чувствовал неуверенность, но решил, что это хороший знак.

– Так я закончил? – Это прозвучало хрипло, и он откашлялся. – Завтра я могу вернуться домой, как вы обещали?

Монах кивнул, все еще читая глазами символы на стенах.

– Да, завтра ты можешь вернуться домой. Ты справился очень хорошо, Кейл. Очень хорошо.

Впервые старый монах посмотрел на него и поклонился должным образом.

Кейл вытаращился, но со стоном встал и сумел ответить на поклон.

– Спасибо вам, Учитель, – сказал он с искренним чувством, но лишь потому, что думал об Андо и благодарил его.

Затем он пошел на кухню, взял тарелку, полную еды, и поковылял обратно в свою келью, где мгновенно отключился, так и не поев.

26

Ночью Кейл несколько раз просыпался, чтобы поклевать еду, ощущая нарастающее недомогание, считая великой и трагической иронией, что голодающий человек может быть отравлен спасительной сытостью. Окончательно проснувшись, он вспомнил, что во снах танцевал «чинг», а затем тонул в каком-то водоеме, пока отец наблюдал за ним из окна. Кейл взмок от пота и дрожал, но каким-то образом удержал рис в желудке.

Мастер Ло вошел сразу же с восходом солнца. Он сказал, что лодка уже готова, хотя и предложил Кейлу еще немного отдохнуть.

– Ты волен идти, когда захочешь, – сказал он, пожав плечами, и юноша поблагодарил его.

Все его тело болело от испытаний, и он хотел попробовать в последний раз найти Андо, поэтому последовал совету старика и остался в постели, а затем подкрепился рисом и рыбой на углях. Он знал, что церемония Лани состоится только вечером, а обратный путь в Шри-Кон будет быстрым.

Пока он шел по берегам Ланконы, пытаясь осознать события последних нескольких недель, его разум был полон вопросов без ответов. Конечно, Андо не появился. Кейл улыбался птичьим крикам и обезьяньим воплям с верхушек деревьев и мимоходом кланялся монахам. Этот остров никуда не денется, сказал он себе. Я всегда могу вернуться.

Невзирая на то, что теперь он жил в мире, где люди могли «выходить» из своих тел и скользить сквозь стены, у него были более насущные проблемы. Он в последний раз окинул взглядом серо-голубые воды рая, очертания вершин за ними, а затем направился обратно к мастеру Ло, суденышку и своему дому.

– Еще многое предстоит обсудить, принц Ратама, – сказал старый монах, когда Кейл забрался в четырехместную лодку, где ждали Эка с капитаном.

Кейл сдержал почти сорвавшийся с губ резкий ответ. Он хотел сказать: «Я ничему не научился у тебя, только у мальчика». Но если начистоту, это было не совсем правдой, и взамен он вежливо улыбнулся:

– Спасибо, Учитель. За вашу мудрость. Я скоро вернусь, даю вам слово.

Старик наградил Кейла своей вызывающей кошмары ухмылкой, явно смягчившись.

И я отыщу Андо и разгадаю его секреты, не добавил он, а следом разберусь с твоим монастырем.

Он любезно помахал рукой, когда они отчалили от берега.

– Этой ночью будет шторм, – сказал капитан с акцентом, который Кейл теперь узнавал как батонский.

Темные тучи расползлись от одного края небес до другого, хотя Кейл все утро их почти не замечал. По своему обыкновению, он бы высмеял Ранги, бога неба, и предложил какой-нибудь забавный ритуал, дабы в шутку умилостивить его. Но сегодня Кейл не чувствовал такого порыва, лишь разочарование, что ветер дует в нужном направлении. Ему хотелось бы грести.

В животе у него заурчало, несмотря на обильный завтрак, и Эка протянул ему кожаный мешок, наполненный сушеным мясом.

– Я же сказал, что ты не пробудешь там долго, мой принц.

Кейл ухмыльнулся, жуя. Он смотрел, как бьются волны о корпус лодки, и испытывал странное чувство, будто великие силы мира крутятся вокруг него и рядом с ними он бессилен и бессмыслен, – но подплывая все ближе и ближе к своему дому, он чувствовал, что его собственные действия решают всё. Раньше это противоречие обеспокоило бы его, но теперь он отбросил эту мысль, чтобы вернуться к ней позже, когда у него будет больше времени подумать и помедитировать.

Он никогда не был уверен, существуют ли боги или духи, перерождение, небеса и ад, ведьмы, шаманы и чародеи. Он не знал, существуют ли истины о жизни и смерти, известны ли они сейчас или когда-либо людям и можно ли еще их постичь. Нишад. Те, кто остаются.

«Остаются где?» – задался он вопросом в сотый раз с той первой встречи с Андо. Ему понадобится время, чтобы осознать всю грандиозность своего опыта на Бато. Но теперь он знал по крайней мере то, что выход из собственного тела не мог быть сном. В глубине души он знал, что у него есть «дух», который может странствовать; что этот дух может проходить сквозь стены, что он невидим для глаз людей и понимает их речь. Он знал, что в мире есть «тень» или «тени», способные видеть этот дух, однако не знал, что они такое.

Он чувствовал, как стучит его сердце и как на него пытливо смотрит Эка.

– Твой отец захочет увидеться с тобой немедленно.

Кейл кивнул «слуге» и попытался выглядеть непринужденно. Ты – еще один вопрос, на который я не ответил, подумал он, но времени у нас предостаточно.

– Не волнуйся. – Эка успокаивающе положил руку ему на плечо. – Это будет куда проще, чем в тот раз.

Кейл вежливо кивнул и неуверенно отвел взгляд. Он воззрился вниз, в мутные волны, и попытался вообразить себе морские просторы, чувствуя отчего-то, что даже это великолепие при сопоставлении с бесконечной истиной мира – ничто. Но оно все-таки может потопить и заглотить вот эту лодку, подумал он, следя за горизонтом, совсем как отец может потопить и заглотить меня.

* * *

Гонимые ветром темные тучи превратились в бурлящий водоворот дождя. Ранги проявил свое презрение к людским делам, окутав Шри-Кон густым облаком наполненного молниями ужаса, заставив даже батонца-навигатора бормотать молитву, пока перед глазами не возникло побережье. Если бог неба и правда существует, решил Кейл, прижимаясь к Эке на неглубоком дне лодки, кто-то нехило его разозлил.

Лодка подпрыгивала, врезаясь в волны или проносясь над ними; ее узкий, заостренный корпус то рассекал гребни, то взмывал так высоко, что Кейл боялся, как бы она не перевернулась. Капитан сузил парус и раскачивал мачту вперед-назад, ползая по суденышку, словно паук. Ветер, казалось, менял направление из прихоти, и вскоре Кейл, как и желал, вооружился веслом.

К тому времени, как шлюпка ударилась о пляж, руки принца дрожали от изнурения и страха. Он спрыгнул на берег и поцеловал влажные белые песчинки, а затем помчался ко дворцу вместе с Экой. На бегу Кейл видел, как шторм разбивает и уносит имущество прибрежных рыбаков и мореходов, и закрыл руками лицо, защищаясь от пыли и обломков.

Эка уверенно провел его по дворцу и оставил, чтобы справиться у короля насчет аудиенции, а вернувшись, известил, что Фарахи «готовится к бедствию» и что встреча может подождать. Затем он поклонился и исчез, а Кейл остался стоять в незнакомом или забытом им пустом мраморном коридоре.

Если «бедствие» означало великую волну, оно будет не первым в жизни Кейла. И уж точно не последним.

Все они были чудовищны. Прибрежные деревни превращались в руины из песка и сломанных деревьев; лодки, причалы, волнорезы и складские помещения срывало с мест и разбрасывало по морю; и тонули люди, всегда тонули люди, особенно рыбаки, которые говорили: «Это просто очередной шторм», в то время как другие убегали, но море, которое они знали и любили, поглощало их.

Ранги, гласила общепринятая мудрость, все еще ярился оттого, что был похищен меньшими богами у своей жены Хаумии, богини земли. Храм, конечно, никогда не учил подобным вещам, но монахи Просветленного были подозрительно безмолвны в такие времена.

Что могут сделать или сказать люди, которые исповедуют мир, перед лицом такой огульной смерти?

Дворец Шри-Кона был разделен примерно на четыре «крыла», или квадрата, и Кейл покинул тот, который принял за Южный – без солнца определить было трудно. Комнаты постоянно видоизменяли и переделывали, королевские залы пристраивали, спальни слуг меняли местами, даже сады перемещали и высаживали заново. Паранойя Фарахи и в лучшие времена раздражала Кейла, но сейчас он промок и устал, спешил и вроде как заблудился и каждый хлюпающий шаг действовал ему на нервы.

Он придерживался открытых залов на краю внешнего двора – залы здесь не имели внешних стен и давали четкий вид на площадь, – что помогло ему сориентироваться. Дождь хлестал и собирался в лужи, низвергаясь на выложенные плиткой дорожки. По водостокам неслись ручьи, а украшавшие балконы цветы разлетелись и усеяли траву, как опавшие листья.

Сам дворец был в безопасности так далеко от моря. Сильные потоки дождя превратят мир в грязь, а ветры сорвут черепицу с крыш, но утром его каменные стены будут стоять, как и прежде. Люди, обитающие здесь, проведут несколько недель, обмениваясь священными безделушками, принося в жертву мелких животных, – все что угодно, в надежде обмануть и умилостивить богов, чтобы те оставили в покое. Но потом это исчезнет. Мертвых похоронят, и все отстроят заново, как будто ничего и не случилось.

Кейл вошел в арку на краю площади, промчался через пустой зал и вышел обратно под ливень. Внутренний двор выглядел точно так же, как и внешняя площадь. Черепичные цветные крыши, залы без внешних оград, тщательно ухоженные сады… Он смотрел, как раскачиваются пальмы и аккуратные ряды кустарников, склоненных почти к земле. Когда буря закончится, садовники безропотно выйдут и сметут прочь мертвую листву, стирая все следы буйства. Они пересадят цветы и, возможно, даже кусты роз, говоря, что уже давно пора сменить их цвет.

Эта мысль заставила Кейла улыбнуться. Островитяне поступали одинаково при землетрясениях, ураганах – даже поветриях. Люди Пью искренне верили, что каждое могучее существо в небесах стремится уничтожить их. Наверное, это было эгоистично, даже высокомерно, но это делало их неунывающим народом.

Мои родичи, мои люди, подумал он и ощутил прилив гордости за это умение противостоять. Да, суеверие, непостоянство и беспечность соотечественников раздражали его. Но пусть никто не говорит, что они не выносливы.

Именно по причине этой стойкости он знал, что «дебют» Лани не отменят, даже из-за конца света.

Многочисленные холостяки, королевские прихлебатели, компаньоны и сопровождающие будут пить и танцевать всю ночь, пока побережье Шри-Кона уходит под воду. Они будут смотреть и ликовать при вспышках молнии, веселясь, когда кто-то подпрыгнет или вздрогнет, и воспринимать раскаты грома как барабанный бой. Но Кейлу было недосуг смаковать свою неприязнь.

Наконец он с облегчением нашел сердце дворца – которое больше напоминало украшенный форт – и поднялся по лестнице в свою нынешнюю комнату, перепрыгивая через две ступеньки зараз и благодаря судьбу, что все уже спустились на церемонию и что он тут один. Он снял мокрые шмотки и взял свою униформу, заметив, что ее вычистили и украсили маленькой булавкой, отмечавшей его как Главаря Бухты. Он застегнул пуговицы и пряжки, выпрямился и мельком глянул в зеркало.

Дерьмо.

Его лицо и волосы внушали отвращение. Он выглядел грязным, взъерошенным, небритым и усталым. А еще заметно пованивал.

Он снова разделся. И с некоторым смущением осознал, что никогда раньше не готовил себе ванну, не стригся и практически не брился самостоятельно.

Мои братья должны были подготовиться, верно?

Полуголый, он вышел из своей комнаты и направился в покои Тейна. Он прокрался вдоль стены, открыл дверь, ворвался внутрь и зашел в умывальную, и действительно – почти полная ванна и все остальное, что нужно Кейлу, разбросанное на мыльном серебряном подносе, еще не убранном забегавшимися слугами.

Дрожа в холодной воде, Кейл натер свою кожу куском душистого мыла, затем почистил зубы каменной солью и прополоскал рот, прежде чем пожевать мяту. Напоследок он поелозил по лицу использованной бритвой Тейна и покрутился из стороны в сторону, изучая себя. Чуток порезался, но сойдет.

Мужская мода была весьма простой. Кейл сгреб волосы назад и завязал их, потом прокрался обратно в свою комнату и надел мундир. Пожалуй, он выглядел не особо современно – в нынешнее время аристократы зачесывали волосы вперед и разделяли пробором или закрепляли маслом, а их наряды все больше и больше смахивали на женские платья, но принцам разрешалось «блюсти традицию». Скрипя ботинками из твердой кожи, он спустился на главный этаж, слегка вздрагивая от звуков эха в пустых коридорах.

Имелся лишь один зал для проведения Свечной Церемонии Лани, достаточно большой и близкий к нынешнему королевскому крылу, и когда юноша приблизился и попытался придумать, что именно скажет, он даже сквозь раскаты грома услышал смех и музыку из тронной залы. У входа ждали приветливые слуги, поэтому Кейл отбросил неловкость, приятно улыбаясь в ответ и стараясь выглядеть как обычно. Они кивнули и без малейшей настороженности открыли двери.

Что ж, мне по крайней мере не воспретили вход, подумал он, и когда уже собирался прокрасться в конец зала и немного пошпионить, лакей у двери объявил, что есть мочи проревев:

– Принц Ратама Алаку, четвертый сын короля!

Некоторые из ближайших гостей поклонились или присели в реверансе, и Кейл помахал рукой и откланялся в ответ, благодаря удачу, из-за которой не отскочил в удивлении и панике. Раз уж тонкий подход был исключен, он оглядел зал у всех на виду, взяв со столика напиток и стараясь выглядеть уверенно. Он не увидел никого из своих братьев и с некоторым облегчением – и ревностью – понял: все они с отцом.

– Принц Ратама! – Знакомый женский голос. Кейл обернулся и увидел, как подруга Лани, Мэли, делает искусный реверанс.

– Мэли, рад тебя видеть. – На ней было простое, скромное неяркое платье, как и на всех женщинах в поле зрения Кейла.

– Вот уж не думали, что тебе удастся прийти этим вечером. – Она сморщила свое девичье личико с видом озорной осведомленности.

– И я тоже. Полагаю, монахи сыты мной по горло.

Усмешка Мэли сияла, как до блеска начищенный воск.

– Что ж, их потеря. – Она многозначительно взглянула в сторону танцпола.

– Ох, – промямлил Кейл, – не хочешь ли потанцевать?

Она захлопала ресницами.

– С удовольствием, мой принц! – Затем она изобразила нечто среднее между рвением и почтением – откровенно фальшивая поза, подумал Кейл, но все равно соблазнительная.

Они вышли на танцпол вместе с дюжиной других пар. Музыканты играли бодрее обычного, и раньше, возможно, все эти пляски устрашили бы Кейла, но почему-то после «чинга» больше не казались такой уж тягомотиной. Как и ожидал Кейл, музыка часто прерывалась громом, который встречали смешками, тостами или вовсе безразличием.

Когда темп замедлился и пары встали в более близкие, интимные позиции, Мэли прошептала:

– Твоя тетя – компаньонка Лани этим вечером. – Ты уже видел ее? Лани? – Она незаметно стрельнула глазами в дальний конец зала.

Кейл не мог ничего толком разглядеть между всеми этими людьми и покачал головой. При следующей возможности Мэли зашептала снова:

– Пока она торчит у себя за столом. Но, конечно, ей в итоге придется… воспользоваться уборной, а они все за пределами зала. – Кейл приподнял бровь. – Если направиться назад к королевскому крылу, можно будет случайно встретить ее на обратном пути, если есть такое желание. – Она мило улыбнулась.

– Комнаты прислуги, – сказал Кейл и заметил удивление Мэли. – Этой ночью они будут пустовать, и это ближе и… там меньше ожидается принцесса, надо думать. И больше приватности.

Мэли театрально оглядела Кейла сверху донизу так, будто видела его в каком-то другом ракурсе.

– Ну да, мой принц. Не сомневаюсь, ты прав.

Они закончили танец и поклонились друг другу. Кейл схватил бутылку вина, после чего прокрался вдоль стены. Он обнаружил зал для слуг безлюдным – все они либо работали на вечеринке, либо прятались дома от шторма со своими семьями, либо сопровождали короля с его советом. Кейл снова поморщился от громкого стука своих ботинок в пустом коридоре, но со всей осторожностью прокрался к жилищу слуг.

Ни одна из дверей не была заперта, поэтому Кейл проскользнул в ближайшую и стал ждать. Его ладони вспотели, в горле пересохло, и он забыл стаканы, поэтому пил вино прямо из бутылки. Каков, собственно, план? А нет никакого плана.

Говорить Лани всякие утешительные нежности было прекрасно в теории и весьма легко, не покидая зарешеченную и запертую келью в монастыре, но теперь, когда он дошел до дела, его мысли казались спутанными. Ради всего святого, ты плясал «чинг» Тамо, ты умеешь проходить сквозь стены своим разумом, наверняка ты сможешь и это.

Он закрыл глаза и сосредоточился на своем дыхании. Сперва он услышал отдаленные раскаты грома, такие частые, что казалось, они теперь звучали непрерывно; услышал, как дождь барабанит по двору, пробиваясь через окна, словно рукоплещет огромная толпа, затем вынужден был сжечь выползшее наружу воспоминание о бухте Сулу. Он вдыхал запах мокрых кирпичей и травы, волнами разносимый ветром, и думал, как чудесно обонять и чувствовать шторм из безопасного дворца – как чудесно просто быть живым. Затем он уловил нотки ванили и рома.

Когда он открыл глаза, Лани стояла перед ним с туфельками в руках и в платье, гораздо более откровенном и экстравагантном, чем у других. На глазах у нее были слезы, но она улыбнулась и пошла к нему, а Кейл, оставив бутылку вина на полу возле кровати слуги, встал и раскинул руки. Он обвил их вокруг Лани, положил подбородок ей на макушку и крепко прижал к себе, вдыхая ее аромат.

– Ты здесь, – прошептала она, и он улыбнулся незаметно для нее.

– Я не намерен позволить кучке стариков и лужице воды остановить меня, не так ли? – Он почувствовал, как она затряслась от смеха или, возможно, от всхлипа, и прижалась к нему еще крепче. В ее голосе звучало волнение: – Ты получил мое письмо?

Кейл сразу понял ее страх. Если бы он его не прочел, ей пришлось бы рассказать ему сейчас, и она не знала, как он отреагирует.

– Да, – сказал Кейл, и хотя он подумал, что было бы легче не смотреть на Лани, слегка отстранился, чтобы взглянуть ей в глаза. Она хотела заговорить, но он покачал головой, пытаясь подобрать слова. – У меня… У меня нет особой цели в этом мире, Лани, но… ты – ее часть, до конца моей жизни. Ты не одинока, ты никогда не будешь одинока. Даже если ты за морем, даже если я никогда больше тебя не увижу. Я люблю тебя. И я приду к тебе, когда ни попросишь и как ни попросишь. Я не хочу от тебя ничего такого, чего ты не можешь дать. Это… это все, что я хотел сказать.

Она пристально глядела на него, и шторм исчез. Потом она плакала и вернулась в его объятия, они целовались, упав на кровать. Он едва мог видеть ее, кроме как в постоянных вспышках молний, а без них не существовало ничего, лишь ее лицо в темноте.

Время словно застыло, когда Лани, выскользнув из своего изысканного платья, расстегивала одежду Кейла, и все это казалось сном. Белые сполохи снова и снова являли ее все более нагой верхом на нем. Сперва ее обнаженные плечи; следом ее маленькие, округлые груди; затем гладкий, плоский живот. Ее язык был у Кейла во рту, ее руки блуждали по всему его телу.

– Я хочу тебя, – сказала она, и в каком-то далеком месте он вспомнил, что это не дозволено. Его руки сдернули платье, проводя пальцами по ее обнаженной спине, обхватили ее сзади и потянули вниз, прижав к телу.

– Твоя… брачная ночь, – произнес он. Лани взяла его лицо в ладони и посмотрела ему в глаза.

– У многих девственниц… не бывает крови, – произнесла она между неровными вдохами, затем снова погрузила язык ему в рот, прежде чем прерваться и сказать, с некоторой грустью, как показалось Кейлу: – Тебе нельзя кончать в меня, это единственное правило. Сумеешь так?

Мелкая, крохотная, незначительная часть разума Кейла прошептала: «Вряд ли нам стоит идти на этот риск», но его губы сказали: «Да», и Лани сняла с него штаны до лодыжек. Она взяла орган Кейла в рот, и он увидел ее руку между ее ног, когда еще одна серия вспышек осветила комнату. Он сосредоточился на своем дыхании, откинул голову на кровать, а затем Лани подалась вперед, скользя грудью и бедрами вверх по его телу.

Он испытал желание перевернуть ее на спину и перехватить контроль – двигаясь напористо и глубоко, – но она удержала его коленями и наклонилась вперед, так что их лица почти соприкоснулись, затем использовала руку, чтобы направить его твердый ствол себе навстречу. Сперва он ощутил тепло, будто окунул ступни в Ланкону, а затем нырнул за грань. Лани ахнула и поцеловала его, двигаясь вперед и назад, из стороны в сторону.

В тот момент Кейл возлюбил Ранги. Гнев бога освещал ночное небо, когда Лани отстранялась, белый свет очерчивал изгибы ее тела, когда она двигалась на нем, ее волосы и груди подскакивали в такт дыханию, а стоны усиливались в естественном ритме, который чуть не заставил Кейла нарушить ее правило.

Это не могло длиться достаточно долго; это длилось вечно. Он держал ее, пока она извивалась – за бедра, за груди, за чресла. Он царапал, он шлепал, он тискал ее, а потом она задрожала, и он почувствовал, как она сжимает его плоть внутри.

– Лани… – сказал он, но уже слишком поздно.

Он сосредоточился на своем дыхании, спасая быстро тонущий корабль, но тут она задрожала и вскрикнула снова, и он забил на всё и нарушил ее правило, а ей, казалось, было плевать.

Она рухнула на него сверху, все еще подергиваясь и издавая тихие стоны, которые заставили его сделать то же самое. Он не мог подобрать слова, хотя чувствовал, что должен извиниться.

– Ты нарушил правило, – сказала она, и Кейл смог произнести лишь «да».

Их губы снова встретились, и оттого, как переплелись их языки, по спине Кейла пробежала дрожь. Он оставался внутри Лани, и не имел совсем никакой охоты шевелиться.

Они лежали так некоторое время; ее голова покоилась на его груди, его руки обнимали ее тело, ее длинные ноги обхватывали его.

– Хочешь винца? – спросил Кейл. Она наклонилась и подняла бутыль с пола, не отодвигаясь – убедившись, что ее таз не слишком отклонился. Кейл смотрел, как она пьет, озаряемая вспышками, и в этот момент – просто видя и чувствуя ее – ощутил, как снова затвердевает. Судя по ее взгляду, это не укрылось от нее, и когда первобытное чувство пробудилось в нем снова, он понял по ее лицу: на сей раз она сделает все, что ему заблагорассудится.

В дверном проеме раздался женский голос:

– Умно. – Сверкнула молния и осветила говорящую, отбросив длинную тень через всю комнату. Кикай выглядела усталой и осунувшейся, ее рука крепко вцепилась в дерево. Женщина отвела взгляд, словно испытывая отвращение. – Я не подумала заглянуть в комнаты слуг. – Она вздохнула. – Мэли сказала, вы будете здесь. Я надеялась, она лжет.

27

При звуке голоса Кикай принцесса отскочила в сторону и натянула простыню, оставив Кейла полностью открытым. Его тетя держала масляный фонарь, и в тусклом свете юноша видел ее более четко. Ее лицо было одновременно сердитым и печальным.

– Одевайтесь, – велела она. – Кейл, мы сейчас поговорим с твоим отцом.

Лани бросилась за своим платьем, но Кейл медленно встал:

– Виноват я, тетушка. Она пьяна, и я соблазнил ее.

Женщина, всегда бывшая скорее матерью, чем тетей, посмотрела ему в глаза, и ее жесткий взгляд смягчился.

– Ты ребенок, играющий в мире взрослых, Кейл. А теперь, вы двое, поспешите, пока вас еще кто-нибудь не увидел.

Кикай вышла в коридор. Они закончили одеваться в тишине.

– Мне не жаль, – прошептал Кейл, – и все, что я сказал, было искренне.

Лани одарила его сдержанной, храброй улыбкой, но смотрела с ужасом. Последовав за тетей, они увидели, что их поджидает Эка.

– Ты пойдешь со мной, Лани. Кейл, – указала Кикай, – ты идешь с ним.

Кейл чувствовал, что ему выпал худший жребий, но взяв пример с принцессы, не спорил и не возражал. Когда они покинули помещения для слуг и расстались в коридоре, он в последний раз посмотрел на Лани, но она не оглянулась. Его ботинки цокали по гладкому каменному полу, а Эка оставался тихим, как могила.

– Что сделает мой отец? – нарушил наконец молчание Кейл, глядя на рослого мужчину и надеясь, что его лицо что-нибудь выдаст.

– Я не знаю, мой принц.

Они в молчании добрались до зала королевского совета. Внутри о чем-то спорили вокруг стола дюжина вельмож и столько же слуг, а Фарахи и все братья Кейла молча слушали. Швейцар не объявил о прибытии младшего сына, так что Эка просто ждал в поле зрения, когда монарх соизволит заметить их. Двое мужчин обменялись загадочным взглядом, король вскинул руку, и «лакей» поклонился в плечи.

– Сюда, мой принц. – Эка повел Кейла в меньшую комнату для совещаний – из твердого камня, без окон. Прямо как темница, подумал он, затем прогнал эту мысль, увидев Тейна за миг до того, как войти. Его брат успел только растерянно помахать, затем дверь закрылась.

Кейл и Эка сели в деревянные кресла вокруг маленького столика из полированного стекла. Кейл усиленно пытался медитировать, но стушевался под взглядом Эки и смирился с подсчетом следов на стекле и раздумьями о том, что мог бы высказать отцу. К моменту, когда тот наконец открыл дверь и вошел внутрь, неся только чашку воды, Кейл перенесся мыслями обратно в Бато и подскочил от неожиданности. Фарахи затворил дверь и сел.

– Похоже, волна только что миновала остров, хотя все-таки нанесла значительный ущерб. Мои сыны и советники выяснят подробности.

Говоря это, король смотрел на Эку. Тем самым он давал понять, что сейчас ему важнее эта встреча, даже несмотря на ярость Ранги, но Кейл не верил, что королю известна причина, по которой он здесь. Он вновь задумался о роли этого «слуги», который даже в разгар бедствия может одним взглядом направлять монаршее внимание. Фарахи не выглядел огорченным или раздраженным. Он полностью доверял суждению Эки.

– Ваша сестра просит меня сообщить вам, что этим вечером она застала Кейла и Лани в постели одного из слуг. Застала их после.

У короля дернулся глаз, но он кивнул.

– Она также просит меня известить вас, что дочь господина Санхэры была ее осведомителем и, по-видимому, помогла… это устроить. Она уже покинула дворец со своей матерью и как минимум одной служанкой, которая, надо полагать, была шпионом.

Король закрыл глаза.

– А где сейчас Лани?

– Ваша сестра взяла на себя смелость поместить ее под вооруженную защиту в ваших королевских покоях.

Король открыл глаза и снова кивнул.

– Как ты думаешь, монахи могут иметь к этому отношение? Поэтому Кейла отпустили так скоро?

Эка пожал плечами.

– Неясно, мой король, хотя я в этом сомневаюсь. Когда распогодится, я постараюсь ответить на данный вопрос.

Фарахи выдохнул и посмотрел на Кейла.

– Ты ослушался меня. – Он сказал это спокойно, а затем повысил голос: – Что я тебе говорил? Что я сказал?

Кейл ощутил, как при отцовских словах в нем вопреки всему зреет неповиновение. Он знал, что это ребячество – или безумие.

– Ты сказал, что я не могу на ней жениться, отец, но никогда не говорил, что я не могу с ней переспать.

Тон короля стал резким.

– Ты говоришь мне, что любишь ее. Вот как ты доказываешь ей свою любовь? Тем, что бесчестишь ее?

– Какое бесчестье? Мы занимались любовью. Плевать я хотел, что думают старики.

– А если она забеременеет? Чего добьется тогда ваша любовь? Тогда ты озаботишься мнением «стариков»? Какой мужчина захочет ее в жены, если она родит бастарда от принца?

– Я захочу. – Он не знал, что еще сказать, и это было правдой.

Король швырнул свою чашку через всю комнату, глина разбилась на осколки и рассыпалась по плиткам.

– Тебе нельзя на ней жениться, потому что она уже обещана твоему брату!

Низкий рокот грома на мгновение утих, и, казалось, даже Ранги отступил перед гневом Фарахи. Кейл просто моргал и наконец сглотнул слюну.

– Что?

Фарахи выдержал паузу, и было слышно лишь его дыхание.

– Лани, – сказал он, – тайно помолвлена с Тейном уже годы.

Между ними вновь растянулось молчание, породив нечто холодное и безжизненное в нутре Кейла.

– Мы с королем Капуле планировали это более десяти лет, – Фарахи сделал еще один глубокий вдох. – Сперва мы должны были заручиться поддержкой. Обрести достаточно союзников из числа знати, дабы предотвратить полномасштабную войну. Мы почти подготовились. Возможно, мы наконец-то готовы.

Кейла переполнили вопросы, но его мозг словно увяз в песке.

– Почему ты не сказал мне?

Король фыркнул.

– Есть лишь немногие, кому это известно. Даже Тейн не знает, Кейл. Я не мог рисковать саботажем. Я не мог рисковать жизнью Лани, которую наши вельможи знают и любят. Заменить ее какой-то другой дочерью Капуле, чужачкой, не разделяющей наши обычаи или религию, – это не сработало бы. И этот союз слишком важен.

– Но… ты же сам сказал мне, что это политическое самоубийство. Ты сказал мне, что это может означать войну. Какова цель?

Король опять покачал головой. Некоторое время он молчал, затем опустил взгляд на стол.

– Знаешь ли ты, почему у нас мир с Нонг-Минг-Тонгом и другими нашими соседями? Потому что они боятся моря. Вот единственная причина. Потому что люди континента никогда не смогли бы противостоять объединенному флоту Островов, и мы очищаем опасные воды, неизвестные или непонятные им, от пиратов, а затем поощряем торговлю с одной стороны их земли до другой. У нас мир, потому что война против Островов либо на Островах вредит всем – она нарушает торговлю. Торговлю, которую мы делаем проще, безопаснее и с как можно меньшими налогами. Неужели ты думаешь, император Нарана по доброте своего сердца шлет нам подарки и обещания дружбы?

Кейл услышал слова своей тети: «Ребенок, играющий в мире взрослых».

– Наран расширяется на Юг со времени моего детства. Нет, еще дольше. Рисовые Императоры верят, что являются богами, и они намерены завоевать весь мир. Предложение нам дружбы означает, что они скоро вторгнутся к тонгам – скоро будут у наших границ. Император скажет, что хочет мира, и это покажется мудростью, потому что пока так и есть, но он боится моря не больше, чем боится людей. Однажды он завербует наших навигаторов, составит карты наших морей и построит флот кораблей из нашей древесины. Он будет тренироваться с нашими людьми и копировать наши методы. А когда придет день, он велит стране Пью склониться перед ним, как велел и всем остальным, или быть уничтоженной.

Кейл постарался не выглядеть таким ошарашенным, каким себя чувствовал. Он знал: это еще не все.

– Уния между Капуле и Алаку даст нашему народу союз. Если Наран вторгнется в Тонг, это заставит нас отреагировать, иначе мы будем опозорены. Торговля нарушится. Мы предоставим Капуле припасы и людей. Мы принудим все другие королевства, которые полагаются на нас, чтобы они поддержали Тонг. А если кто-нибудь из наших вельмож откажется, их головы законным образом украсят двор Шри-Кона на всеобщее обозрение.

Все это время отец планировал войну против империи, не лежащей на его границе? Как он мог знать и заглядывать так далеко вперед?

– Как… а что получаешь ты?

Глаза Фарахи сузились.

– Лучший шанс для выживания моего королевства. Должен ли я требовать большего? – Он пожал плечами, затем отвел взгляд. – И, возможно, не твой брат, но его сын однажды смог бы править на суше и на море. От Островов до континента – империя Пью и Тонга, не уступающая ни одной в мире. – Его глаза смотрели куда-то вдаль. – Фермеры и купцы-мореплаватели. Морская держава, сотворенная из мира, процветания и торговли.

Кейл наконец начал собираться с мыслями, но ледяное, мертвенное нечто все еще жило внутри него.

– Тогда скрой нашу маленькую интрижку и пожени их. Сделай это быстро, и даже если она беременна, что маловероятно, это не будет иметь значения.

Монарх кивнул, как будто Кейл наконец выдал нечто благоразумное.

– Именно это я и сделаю. – Затем его лицо превратилось в маску, совсем как при дворе: король-ястреб, грозно восседающий на троне перед Кейлом, склонив голову набок и выпустив когти. – Скажи мне, сын. Почему старый мастер Ло позволил тебе покинуть Бато сегодня?

Кейл уловил таящуюся в этом вопросе опасность, хотя и не знал точно почему. Опасность в том, чтобы сказать слишком много – или слишком мало?

– Потому что я прошел его испытания.

Фарахи приподнял бровь.

– Каким было твое финальное испытание? Это была комната с символами?

Кейл выждал, прежде чем ответить, позволив своему разуму умчаться вперед, чтобы попытаться избежать беды. Он не видел смысла во лжи, но это не замедлило бешеный стук его сердца.

– Да.

– И ты прошел это испытание? – Голос короля сочился снисходительностью.

– Я схитрил. – Кейл вспомнил вздох изумления Ло и почти улыбнулся, пока монарх смотрел ему в глаза, пытаясь что-то найти в них.

Отец разглядывал его, а потом вдруг расхохотался, довольно и во весь голос, – что было еще более странным, ведь они заперты в каменной каморке, а снаружи бьет огромная волна и Кейла уже через пару минут, несомненно, ждет расправа.

– Ты умен, Кейл. Я начинаю это видеть, и мне жаль, что не заметил раньше. В том, что я этого не сделал, виноват я один. – Он втянул воздух и со вздохом выпустил. – В противном случае я, наверное, мог бы это предотвратить. Я мог бы раньше посвятить тебя в государственные дела. Но я этого не сделал, и я подвел тебя, сын мой. Я это знаю.

Кейл почувствовал ком в горле и страх от того, что не знал, к чему все идет. Король вновь перевел взгляд на молчащего Эку:

– Каков шанс, что ты сможешь разыскать Мэли Санхэру и эту шпионку? Или шанс, что мы сможем заставить умолкнуть всю их семью?

– Ничтожно мал, – сказал «слуга» без промедления. – Мои люди бросились за ними, едва Кикай все поняла и сообщила мне, но они ушли. Теперь господин Санхэра схоронит их где-нибудь в глубокой тьме, пока они не понадобятся ему, чтобы рассказать о том, что видели. Он по-любому будет прятаться и распускать слухи.

Монарх кивнул и посмотрел в глаза Кейлу:

– Ты предложил мне скрыть твою интрижку. Я намерен, однако ты должен понять. Господин Кахил Санхэра – один из самых коварных и могущественных людей в Шри-Коне, и он желает быть королем. Всегда желал. Его дочь и наша «камеристка» – законные свидетели твоей… опрометчивости. Он будет шептать на ухо королю Капуле. Он будет шептать любому вельможе, готовому слушать. И что еще хуже, даже после того, как Тейн и Лани поженятся, он будет шептать, что Тейн рогоносец. Что на самом деле Лани носит твоих сыновей. Легитимность этих сыновей будет подорвана; их притязания будут подорваны; доверие между мной и Капуле будет подорвано; и все эти нашептывания выставят и Капуле и меня слабаками, если мы ничего не предпримем. Это будет призыв к сплочению наших врагов на фоне хрупкого мира. Ты понимаешь?

Кейл слегка покивал, но его разум вновь отступил. Ему показалось странным, что его отец так много говорит – что мужчина, который годами хранил такие секреты, раскрывает их все сыну, который только что ослушался его.

– Ты прикажешь убить меня, как морсержанта Квала? – тихо спросил он, затем смотрел, как напряглось лицо Фарахи, и готовился почувствовать, как в спину ему вонзается маленький синий нож Эки.

– Нет, сын мой, нам не нужно заходить так далеко, и это усилило бы слухи о скандале.

Он сказал «нет», но он обдумал это, он обдумал это и не убил меня лишь потому, что это непрактично.

По выражению глаз короля Кейл понял, что реальность немногим лучше.

– Не может быть никаких сомнений в законности детей Лани. – Его отец открыл рот, чтобы заговорить, но остановился и вынужден был попытаться еще раз, и одно это наводило ужас.

– Для этого есть прецедент, и твой статус четвертого сына, твое заявление при дворе, что ты хотел бы посвятить свою жизнь науке, плюс твой успех в монастыре – все придаст правдоподобия этой истории. – Тут он остановился, как будто не мог заставить себя закончить. Но двадцать пять лет правления сделали короля Фарахи человеком, который умел сообщать плохие новости.

– Мне жаль, сын мой. Тебя сделают евнухом, а затем королевским священником. Завтра утром.

28

Чтобы он не попытался сбежать, его отвели в дворцовую темницу. Эка молча запер дверь с железной решеткой, избегая смотреть Кейлу в глаза.

Тюремная шконка оказалась еще короче монастырской, поэтому ложиться Кейл не стал, а уселся, чувствуя оцепенение. Он не пытался размышлять или медитировать. Через полдня мне отрежут причиндалы, и мой собственный отец будет стоять и наблюдать.

Услышав от короля это известие, он попытался дать отпор.

Само собой, Эка мгновенно его одолел – едва принц успел вскочить с места, как большие лапищи «слуги» обхватили его по-борцовски в каком-то удушающем приеме, и Кейл напрасно молотил руками, чтобы вырваться. Фарахи как ни в чем не бывало сидел, спокойный и решительный. Он пообещал немного погодя, что Кейл все равно будет доверенным лицом при дворе. Все равно сможет нести службу, жить во дворце и быть со своими братьями, возможно, после рождения первенца Лани.

«После этого? – заорал Кейл. – Я убью тебя. Я никогда не прощу тебя. Никогда».

Выкрикивая свою тираду, он боролся с Экой, хотя и знал, что это без толку.

«Нет, – сказал король, – наверное, нет. Но ты по-прежнему любишь своего брата. Твоего брата, который невиновен. Который ничего не знал о помолвке. Который никогда не просил об этом. Ты обратишь свою ненависть против него из-за ошибок его отца?»

Кейл впервые взглянул на этого мужчину со злостью в сердце.

«Используешь мою любовь против меня как оружие? Хочешь, чтобы я смотрел, как мой брат укладывает в постель женщину, которую я люблю, и делает с ней то, что для меня так и останется лишь мучительным воспоминанием? Должен ли я играть с их детьми, отец? Детьми, которых никогда не будет у меня? – Он смотрел в каменное лицо монарха, и тепло покидало его, а холодная тварь брала верх. – У тебя совсем нет милосердия, отец? Ты и правда можешь так поступить с твоим собственным сыном?»

Каменный лик треснул.

«Ты предпочел бы умереть? – Кейл ответил утвердительно. – Ты не будешь рассуждать подобным образом вечно. Ты молод, а жизнь длинна. Время принесет тебе новые удовольствия, а долг заменит…»

«Хватит». – Раньше он и представить бы не мог, что осмелится говорить с отцом командным тоном, но его это уже не волновало.

Он перестал сопротивляться Эке, и тот отпустил его, хотя держался рядом, и король все равно приказал упечь Кейла в тюрьму. Кейл не сопротивлялся.

Теперь он услышал, как с лязгом провернулся ключ на цепи в замке его камеры. Он увидел тарелку с едой в грубых руках, и некая часть его разума задалась вопросом, почему стражник не мог просунуть ее через щель. Знакомый голос произнес: «Привет, мой принц», и Кейл испытал безрассудную надежду. Вдруг его братья помогут ему сбежать?

Он поднял взгляд и увидел в коридоре еще одного стражника. Кейл узнал их. Они стерегли ворота в ночь, когда он пришел с Амитом ко дворцу – молодые мужчины, которых выпорол кнутом его отец, потому что Кейл заставил их нарушить правила.

Ему в лицо ударил тупой конец копья. Зрение вспыхнуло яркими огнями, когда боль просочилась сквозь лоб и завладела черепом. Конечности Кейла обмякли, и он, обливаясь потом и чувствуя позыв ко рвоте, ощутил, как стражники волокут его из камеры. Он почувствовал, как его руки жестоко заламывают за спину и связывают запястья веревкой.

– Элам тута услыхал, мол, взаперти кто-то из принцев. Мы попросили у духов, чтоб это был ты. И вот ты здеся.

Мужик наклонил свое лицо почти вплотную к лицу Кейла, обдав зловонным дыханием. Что-то сильно ткнулось в бедро Кейла. Он вскрикнул, ударившись коленом о каменный пол, и ему в рот сунули грязную тряпку, закрепив ее веревкой вокруг головы.

– Я подтерся этой тряпкой, принц. Если хо’шь знать, почему такой вкус.

Вонь подсказала Кейлу, что это правда, и он отчаянно попытался не сблевать, а затем снова и снова испытал эту жуткую боль от уколов копьем по спине и ногам.

– Осторожнее, Эл, нам ведь надо, чтоб он стоял на коленях, да? – Кейл услышал, как другой парень хмыкнул в знак согласия и, может, отвращения.

Две пары рук схватили Кейла и поставили на колени, прижав грудью к скамье для стражника рядом с камерой. Немного очухавшись, Кейл приподнялся, слепо боднув головой назад, но мужчины увернулись и последовало еще несколько ударов по спине и рукам.

Они толкнули Кейла вниз с такой силой, что это вышибло из него дух, затем привязали к скамейке. Он слышал, как расстегивается ремень и руки возятся с его флотскими брюками.

– А он симпатяшка, мне это понравится.

«Элам» снова хмыкнул в отвращении.

– Я буду дергать за твои красивые длинные волосы, пока трахаю тебя до крови, мой принц, а затем порежу твою спину, чтоб она стала похожа на мою, вот этим. – Перед глазами Кейла повисло похожее на коготь оружие.

С него спустили штаны, и теперь стражник лапал его.

– Не волнуйся, красавчик, тебе понравится эта часть. Просто расслабься.

Он закрыл глаза и подчинился, вообразив открытое пламя и сосредоточиваясь на своем дыхании. Он выдвинул колени вперед – чего, казалось, и хотел гнусный охранник – но сделал это для упора.

Напрягая каждую толику мускулов, созданных за месяцы гребли, плавания и труда, он крутанулся и рванулся в сторону, вскочив с левой ноги и увлекая за собой скамейку. Хороший узел, подумал он, когда тяжелая деревяшка подскочила вверх и развернулась, врезав коленопреклоненному стражнику где-то между плечом и головой.

Они оба рухнули ничком, и Кейла наконец стошнило, когда он вдохнул полузасохший кал и поперхнулся, блюя в основном через нос, когда пошатнулся и упал. Элам шагнул вперед и пинал его снова и снова, пока другой стражник приходил в себя, сплевывая кровь, бранясь и обещая, что теперь ему несдобровать. Они били ногами по очереди, а Кейл пытался вытолкнуть рвотную массу и набрать воздуха, уклониться и заслонить свое тело скамейкой…

Сквозь боль он услышал жуткий, хлюпающий звук и не мог понять, в чем дело. Пинки прекратились. Он услышал грохот и вскрик и ощутил струю воздуха и брызги воды или, может, крови. Затем – тишина. Знакомый голос.

– Теперь полегче давай.

Чьи-то руки ослабили веревку вокруг головы Кейла и вынули кляп. Он кашлял и отплевывался и, стараясь не наблевать снова, пытался дышать глубже. Перерезали веревку на его запястьях, затем веревку вокруг его тела. Он развернулся, посмотрел наверх и увидел мрачнолицего Тейна с окровавленным мечом в руках, а стражники были мертвы или, по крайней мере, не шевелились.

– Говорить можешь?

Кейл попытался сказать «да», но вместо этого надрывно закашлялся. Руки Тейна быстро двигались по его избитому телу, а глаза осматривали его с уверенностью хирурга.

– Дыши, – приказал старший принц, и Кейл задышал. Было больно, но терпимо; приступ кашля начал спадать.

– Я в порядке, – выдавил он и заставил себя делать спокойные, размеренные вдохи, хотя чувствовал болевые уколы во множестве мест.

Лицо Тейна вернулось в естественное состояние.

– Если тебе вздумалось покувыркаться с охранником, есть более простые способы. – Он улыбнулся так, будто это самая естественная вещь на свете, и Кейл захотел рассмеяться – может, даже рассмеялся на мгновение, но это прозвучало прерывистым, испуганным рыданием.

Открытая улыбка Тейна растопила холодное, мертвое нечто, угнездившееся в груди Кейла, и он заплакал как ребенок. Старший брат уронил свой меч и обхватил Кейла руками.

– С тобой все будет хорошо, рыбешка, – прошептал он и, откинув ему волосы назад, поцеловал Кейла в лоб, ничего больше не говоря.

Он держал его, как отец – малыша: отец, которого Кейл никогда не имел; отец, который защищал своего сына, а не пытал и калечил, если считал это нужным.

Когда слезы иссякли и к нему вернулось некое подобие рационального мышления, Кейл рассказал Тейну всё. По большей части. Он поведал о выпоротых стражниках, затаивших месть, и о тайной помолвке Лани; он поведал о монастыре и своих «прогулках ума» и, наконец, сообщил планы Фарахи.

Тейн выслушал все это терпеливо, без выражения, и не задавал никаких вопросов.

– Давай позовем тебе врачевателя, – сказал он наконец, и Кейл схватил его менее поврежденной рукой:

– В смысле, одного из мужчин, которые планируют оскопить меня утром?

Тейн пожал плечами:

– Ты пострадал, брат. Я знаю достаточно, чтобы убедиться, что жить ты будешь, но недостаточно, чтобы помочь.

– Позови Амита. – Брат нахмурился. – Он знает больше, чем любой из врачевателей отца, – сказал Кейл, – и я доверяю ему.

Казалось, Тейн засомневался, но в итоге согласно кивнул и, положив Кейла плашмя, умчался – стараясь не поскользнуться в лужах крови.

Маленькая часть разума Кейла задавалась вопросом, как старший брат вообще отыскал его здесь. Но кому какое дело?

Было больно смотреть по сторонам, но с нездоровым любопытством он хотел взглянуть на трупы.

«Элам» был наполовину обезглавлен, а неудавшийся насильник – пронзен в грудь. Это не доставило Кейлу никакой радости. Я начал это, подумал он. Им не стоило приходить сюда в поисках мести, но это я навлек на них муку и позор.

Он закрыл глаза и сосредоточился на своем дыхании. Это не остановило боль, и он по-прежнему ощущал запах крови и вонь дерьма, твердость пола и пульсацию дюжины ран. Но каким-то образом болевые ощущения хотя бы притупились – утратили силу и насущность.

– Положи его на кровать.

Голос Амита. Сильные руки осторожно подняли Кейла. Уверенные, теплые пальцы сняли с него флотскую форменную рубашку, разрезая ее чем-то острым, обтирая его тело какой-то влажной тканью.

– Предполагаю, эти трупы можно было бы убрать отсюда?

Кейл услышал, как их волокут.

– Тебе и правда нравится влипать в неприятности, мой юный друг, – пробормотал старик в основном самому себе, и Кейл открыл глаза и улыбнулся, хоть это причиняло боль. – Ах, все-таки в сознании. – Нараниец наклонился вперед, шире раздвинул Кейлу веки и заглянул под них. – Как себя чувствуешь?

– Как будто меня только что отмудохали двое сильных мужчин, мастер Амит.

– Хорошо, – ухмыльнулся тот, – именно так ты и должен себя чувствовать. – Веселье старика испарилось. – Кейл, они повредили пару костей в твоей левой кисти – мне нужно будет их вправить и скрепить. И у тебя вывихнуто плечо.

Кейл кивнул, лишь смутно осознавая, что это значит. Никогда в жизни он не получал настоящих травм, по крайней мере скверных.

– Все остальное выглядит довольно неплохо. Тебе понадобится несколько недель на излечение, но мало что можно сделать, кроме как содержать раны в чистоте. – Амит нагнулся и открыл кожаную сумку, и Кейл увидел пугающие инструменты, включая пилы и ножи. Амит достал бутыль с дурно пахнущей прозрачной жидкостью, парочку приспособлений, сделанных из дерева и кожи, и палку. – Подержи ее в зубах, – сказал он и вложил палочку в рот Кейлу. Затем он схватил Кейла за плечо, велел «расслабиться» и без предупреждения мучительно дернул вниз. Кейл вскрикнул и вонзил зубы в деревяшку.

– Для того и палка, – любезно сказал Амит, когда Кейл застонал и закатил глаза. Он чувствовал, как его снова бросает в пот, а на стенах возникают яркие кляксы и закорючки. – А теперь за самое трудное.

Кейл напрягся. Это было не самое трудное?

Амит взял его руку, опять вспыхнувшую болью, и теперь Кейл увидел, что два пальца распухли и искривились.

Видок этот был скверный, но боль оказалась еще хуже. Амит выкрутил их, распрямляя, и Кейл подумал, что сейчас отключится или опять наблюет, и кричал, пока в глазах мутилось и темнело. Он слышал, как Амит бормотал нечто вроде «вот храбрый парень» и «отключиться, может, стоило бы», пока привязывал ту штуковину из дерева и кожи к пальцу. Затем все повторилось.

К тому времени, когда Амит промывал его многочисленные раны тряпицей, смоченной в прозрачной жидкости, Кейл почти не замечал боли, хотя, по всей вероятности, она должна была пылать огнем. Однако в сравнении с его плечом и пальцами это жжение казалось нежной лаской. По-видимому, вернулся Тейн, а Кейл и не заметил.

– Как наш пациент?

Амит хмыкнул:

– С ним все будет хорошо, но потребуется некоторое время, чтобы зажили пальцы и плечо. Со всеми синяками на его ногах и спине спать какое-то время будет непросто.

Тейн кивнул, затем приподнял бровь:

– А его голова?

Кейл сел на койке – вероятно, быстрее, чем следовало, – и выплюнул палочку.

– Моя голова в порядке, – сказал он более грубо, чем намеревался, затем испытал острую боль в лице и резь в плече. – Ну… относительно говоря.

Лицо и голос Тейна не расслабились.

– Ты помнишь историю, которую рассказал мне, братишка?

– Думаешь, я в отцовской тюрьме забавы ради, Тейн?

Наследный принц неловко переступил с ноги на ногу и взглянул на Амита:

– Вы не могли бы нас оставить, сударь?

Старик поклонился:

– Не снимай эти лубки и постарайся не шевелить кистью. Я проведаю тебя завтра.

– Амит. – Кейл надеялся, что взгляд, которым одарил его, был многозначительным. – Приходи с утра пораньше, ладно? – Он понятия не имел, чем будет полезен этот мужчина на самом деле, но хотел, чтобы тот был рядом, когда… ну, когда случится то, что случится.

Амит кивнул и ушел.

Тейн положил обе ладони на предплечья брата и посмотрел ему в глаза:

– Расскажи мне эту историю заново.

Кейл так и сделал. В этот раз начал он еще с флота – с морсержантом Квалом и Ютани. Он рассказал ему о встрече с Лани в «Огнях и небе», о «помощи» Мэли тогда и теперь, на Свечной Церемонии. Все шло хорошо, пока он не заговорил про монастырь.

– Ты прошел испытание стеной? – спросил Тейн во второй раз.

– Да. Я говорил тебе. Юный монах по имени Андо научил меня, как… да, это звучит глупо, я понимаю… но он научил меня, как «парить» вне моего тела. Он назвал меня одним из Нишад – тех, кто остаются. И когда мастер Ло сказал, что я должен запомнить ту комнату, я просто «шагнул» через стену и начертил те символы – на самом деле я не запомнил ни один.

Тейн пристально смотрел на него, испытующе, так похоже на Фарахи.

Кейл хотел всплеснуть руками, но ограничился тем, что закатил глаза.

– Ну, а как ты прошел испытание? Неужели так невозможно, что я смог сделать нечто такое, что и вы с отцом?

Глаза брата сузились.

– На самом деле никто не проходит проверки монахов. Ты учишься обретать смирение в монастыре. Или, возможно, терпение, или «внутренний покой», или еще какую-нибудь чушь, любуясь красотой, пока валяешь дурака и терпишь неудачи.

Кейл закрыл глаза и лег плашмя, затем поморщился от боли и немного повернулся.

– Ло сказал, что отец прошел их за две недели, а ты сделал это за три.

Тейн фыркнул:

– Я пробыл там несколько месяцев. И если честно, думаю, они отпустили меня лишь потому, что я вывел старика из себя. – Он улыбнулся при воспоминании.

– Что это значит?

Тейн пожал плечами.

– Они могли одурманить тебя? Обмануть? Возможно, они принимали участие в заговоре Санхэры – хотя это не имеет смысла. К чему заморачиваться ухищрениями? Они могли бы спровадить тебя, когда им угодно и по какой им угодно причине. – Он все еще выглядел озадаченным, но выражение лица стало другим – напряженным и решительным. – Ты когда-нибудь лгал мне, брат?

Он не лгал и сказал об этом, и Тейн ухмыльнулся, став как обычно самим собой.

– Что ж, раз ты только что сказал будущему королю, что трахнул его нареченную, полагаю, мы можем заключить: ты недостаточно мудр или умен, чтобы лгать.

Кейл открыл рот, но не смог придумать достойный ответ. Тейн снова надел свою маску принца.

– Я верю тебе, рыбешка. Я верю всему этому.

Глаза Кейла наполнились слезами, и он упал в большие, надежные руки брата.

– Не волнуйся, – сказал Тейн, – я разберусь с отцом. – Он нежно погладил редкие неповрежденные участки кожи на спине Кейла. – Как ни крути, что толку от моей рыбешки без ее плавничка?

Попытка Кейла засмеяться опять превратилась в рыдание, поэтому он просто кивнул, уткнувшись в плечо брата.

– Я останусь тут на ночь. Постарайся немного поспать. Я не дам тебя им в обиду. Никому из них. Это я тебе обещаю.

Кейл погрузился в теплые объятья Тейна, подчиняясь, вопреки боли ран. В глубине души он вряд ли верил, что приказы короля можно отменить. По крайней мере, не с помощью слов. А может, и всего прочего. Но если это последняя ночь, когда его тело и, вероятно, разум останутся в целости, он был рад, что проведет ее с кем-то, кто любит его.

29

Стражники явились ни свет ни заря. По-видимому, Тейн просто бросил трупы в коридоре, так как мужчины вошли уже с оружием наготове. Однако небрежное приветствие наследного принца, крепко держащего покрытый засохшей кровью меч, заставило их призадуматься.

– Нам велено доставить принца Ратаму в личные покои короля. Посторонись.

– Не буду препятствовать, – сказал наследник отеческим тоном. – Но я иду с вами. – Он отступил назад, протягивая руку к брату в почтительном жесте. Охранник вложил меч в ножны и вышел вперед с красным лицом, покрытым бисеринками пота.

– О, и… Хори?

Тот вздрогнул, услышав свое имя, и его глаза метнулись к принцу.

– Однажды я стану королем. И если ты сейчас вытворишь хоть что-то, кроме как сопроводишь моего брата самым деликатным, самым учтивым образом, – что ж, в тот день, полагаю, я убью тебя. – Он пожал плечами и засмеялся, глядя на стражей, как будто они разделяли эту шутку. – И кто знает? Возможно, и твою жену, а затем твоих детей.

Стражник неловко сглотнул, но не остановился, с вытянутой рукой приблизившись к Кейлу, выжидая и позволяя ему выбрать удобное положение тела.

– Он тоже наш принц, – тихо сказал он, и после минутного молчания Тейн кивнул.

Кейлу не нравились угрозы и то, что с ним обращаются как с инвалидом, поэтому, соскользнув со скамьи, он попытался встать на ноги, но зашатался и упал в объятия брата. Они вышли вместе, увидев еще больше вооруженных людей, затем проковыляли молча по коридору и вниз по лестнице. Кейл спустился со всей грацией пьяного калеки. Сопровождающие помогали ему идти, опустив свои копья и убрав мечи в ножны; стук дерева о камень и кряхтение были единственными звуками процессии, направлявшейся в малый чертог короля.

Стражники остановились у двери, все так же ничего не говоря, и Тейн без стука провел брата внутрь. Сердце Кейла стучало молотом в груди.

Дверь за ними закрылась, и Кейл попытался сориентироваться в тускло освещенной комнате.

Свет из единственного окна заслоняли тяжелые шторы, в центре пола стояла кушетка. С ее углов свисали кожаные ремни, а рядом сидел на стуле один из отцовских врачей, возясь над столом, заваленным инструментами.

Итак, они намерены это сделать, и безотлагательно, даже несмотря на мои травмы.

Он стиснул зубы и на какой-то безумный миг подумал о том, чтобы выпрыгнуть из окна и пуститься бежать. Но так как просто стоять было достаточно тяжело, а окно, безо всяких сомнений, заперто и ведет в лабиринт из охранников, стен и длинных коридоров, затея вряд ли будет плодотворной. Волосы на затылке принца встали дыбом, и он ощутил присутствие Эки еще до того, как увидел тень на каменной стене.

«Слуга» – или, может, начальник разведки – поклонился двум братьям, постучал в маленькую дверь на противоположной стороне комнаты, и вошел сам король.

Он хочет не только осуществить задуманное, поежился Кейл, он хочет наблюдать.

Холодная мертвенность вновь заползла ему в нутро, и комната внезапно будто отдалилась.

Взгляд Фарахи прошелся по ранам Кейла, затем остановился на Тейне. Король занял свое место, и его рука потянулась к перу и бумаге, как будто он собирался приступить к письмам, но продолжал рассматривать старшего сына. Не гневно или удивленно, решил Кейл, а только оценивающе, и это продолжалось вечность: король и наследник соизмеряли друг друга, пока все остальные ждали.

– Ложись на стол, Кейл, и мы покончим с этим.

– Не вздумай двигаться.

Голос Тейна звучал точь-в-точь как у их отца. Какое-то время никто не шевелился, кроме врача, ерзавшего руками и ногами, пока взгляд его скользил по плиткам пола. Король, наконец, едва заметно кивнул, и Эка двинулся вперед.

Тейн отпустил Кейла и обнажил свой меч.

– Я убью его, или ему придется убить меня. Ты не порежешь моего брата.

Кейл был рад омертвелости застывшего сознания, иначе мог бы разрыдаться от героизма брата. Но он помнил собственное тщетное сопротивление перед отправкой в монастырь.

– Нет, – сказал, будто вздохнул, король. – Эка тебя обезоружит, и твоя очевидная беспомощность превратится в реальную, и тогда мы приступим.

– Возможно. – Тейн хрустнул шеей и повел плечами, а затем усмехнулся, как тогда с охранником. – Но сделай это, и, может, я задушу Лани на брачном ложе.

Король моргнул и поглядел на Кейла.

– А может, я нашепчу секреты в уши твоих врагов. Может, я просто подсыплю яд в твою чашку.

При этом Фарахи склонил голову набок, но в его голосе не звучало опасений.

– Ты предал бы своего короля? – Он говорил так, будто интересовался погодой, и его тон был спокойным, как ветерок Бато.

Тейн пожал плечами, все еще сохраняя толику любезности.

– Я делаю то, что должен. Я только предупреждаю тебя. Кастрируешь моего брата – и твой наследник станет твоим врагом. Я не хотел оскорбить.

Снедаемый беспокойством врач запаниковал, перемещая руки от карманов к бедрам, от своих инструментов к лицу.

– У меня есть еще два сына, – сказал король, – ты переоцениваешь себя.

– У тебя их трое. Но ты говоришь так, будто я не думал об этом с семилетнего возраста, отец. Мои братья любят меня больше, чем тебя. Заберешь мою жизнь – и лучше отними их жизни тоже.

При этих словах король запнулся, и Кейл мог поклясться, что увидел гордость в его глазах, пускай лишь на мгновение, но убежденность отца нисколько не ослабла.

– Я все еще молод, сын мой. Я мог бы взять больше жен, завести больше детей. Я мог бы и сам жениться на Лани.

Старший принц покачал головой.

– Новый наследник – ребенок чужестранки, от третьей жены? На фоне скандала и «происшествий» с твоими сыновьями, где замешана любимая многими наследница знатной семьи? – Он улыбнулся. – Не думаю. Еще двадцать лет, чтобы твои враги объединились до того, как этот претендент возмужает? У тебя ничего не получится, отец. Мы оба это знаем.

Любые остатки гордости в глазах Фарахи полностью исчезли, сменившись чем-то менее благостным.

– Да неужели? – Он пошевелился, словно собираясь встать, затем откинулся на спинку кресла. – Есть поговорка, сын мой, и странно, что она пришла мне на ум, но она применима. Уверен, ты мог ее слышать, но знаешь ли ты ее историю?

Тейн промолчал.

– Когда я был в твоем возрасте, – взор монарха переместился к единственному фонарю c китовым жиром, – королевская семья Трунг из города Халин стала нарушать законы Шри-Кона. Видишь ли, Трунги, как и семья твоей матери, были гордым и древним родом. Они верили, что в силу этой знатной родословной у них есть определенные… привилегии. Что они, в известном смысле, выше закона. Что они неприкосновенны. – То, как он сказал «выше закона», ясно давало понять, что он думает об этой идее. – Знаю, сейчас это кажется тебе глупым, но в то время, сын мой, этому верили многие во всем Пью, и не только они, и так было сотни лет.

Тут он сделал паузу и улыбнулся, будто вспоминая о чем-то приятном.

– Однажды я отправил пожилому старейшине Трунгов – которого также величали царствующим королем Халина – сообщение о том, что я хотел бы «провести переговоры». Что ж, вполне предсказуемо он отправил большую часть своего флота, чтобы посодействовать дискуссии. Однако я выслал лишь небольшой отряд с твоей тетей Кикай… – тут он остановился и посмотрел на Тейна, словно тот хотел знать почему, – …чтобы показать мои добрые намерения, конечно. Ведь они могли бы легко захватить ее ради выкупа. – Его голос повысился в редком проявлении драматизма. – Последнюю из моих живых кровных родственников, не считая моих сыновей! И впрямь великий жест доверия. Твоя тетя сказала, что разговор выдался долгим, удручающим и в конечном счете бесплодным. Трунги хотели подарков, особого признания, льгот. Это тянулось с утра до вечера – а все мы знаем, сколь терпеливой умеет быть твоя тетя. – Он улыбнулся, но мимолетно. – Флот Халина и большая часть его армии в конечном итоге вернулись домой, несомненно, вообразив, будто Шри-Кон боится столкновения с ними. Но близ побережья они увидели, что с их острова поднимается дым. Они обнаружили, что половина их города охвачена пламенем. Мне сказали, что они сохранили походный строй и направились маршем прямо к замку. Мне сказали, что они прошли мимо мертвых мужчин и детей – своих отцов, братьев и сыновей, обнаружив, что их дочери и жены попросту исчезли. И шаг за шагом преодолевая этот ужас, наконец вернувшись в центр своего благородного дома, они обнаружили, что великий, неприступный замок Халин разграблен.

Глаза короля опустились, а челюсть напряглась.

– Старик Трунг разрублен на куски и сложен в котел для супа с плавающей сверху головой. Его жены, наложницы и дети зарезаны там же, рядом с ним, а их конечностями на плитках выложено слово «король». Все члены его семьи – сыновья и дочери вельмож – были истреблены, от старух до маленьких мальчиков, от прямых родственников до отдаленных кузенов. Их древний, знатный, неприкосновенный род был полностью уничтожен.

Тейн вперил взор в отца.

– Сдается мне, суть этой истории скоро прояснится.

Фарахи дернул головой.

– Возможно, ты не слышал эту поговорку. – Он улыбнулся без теплоты. – Я полагаю, ее остерегаются употреблять среди принцев Алаку. Ну что ж. Позволь мне просветить тебя. И ты должен меня простить, ибо я понимаю, что ее можно использовать в самых разных обстоятельствах. – Улыбка стала шире. – Хотя, конечно, никогда в городе Халин. Если кто-нибудь когда-то предположит невозможность чего-либо, сын мой, тебе нужно лишь ответить: «Иди и спроси у Трунгов».

Рядом с Тейном, словно из воздуха, появился Эка, обвив ладонями его руку с мечом и обхватив принца одним быстрым движением.

Тейн дал отпор – определенно лучше, чем Кейл, – и разоружить его было не так легко, как обещал король. Двое мужчин боролись в попытке повалить друг друга, замысловато работая ногами, словно в танце. Рука Эки метнулась к горлу Тейна.

Принц закашлялся, в панике выпучив глаза, и Эка, грубо скрутив его, швырнул на землю в яростной демонстрации силы. Он связал запястья наследника тонким шнуром со своего пояса, затем отбросил Тейна к стене, где тот обмяк, пытаясь восстановить дыхание.

– Ложись на стол, – велел Фарахи; от его терпеливости не осталось и следа. Хирург дрожал, лицо его побледнело, и он с некоторым усилием сглотнул.

Кейл не шелохнулся, и Эка двинулся вперед, неотвратимый, как морской прилив. Невозможно длинные ручищи с подобными тискам пальцами осторожно водрузили Кейла на стол, затем он почувствовал, как врач берет его за руки и ноги и пристегивает их кожаными ремнями.

– Не делай… это, – выдавил его брат. – Умоляю тебя. Я сделаю… все что угодно.

Кейл услышал боль, отчаяние, безысходность. Это разбило ему сердце.

– Все в порядке, – услышал он свой голос. – Это моя вина. Но мы по-прежнему будем вместе. – Он взглянул на брата и увидел слезы – неприятие реальности в глазах мальчика. Он смотрел, как тот порывается встать и с криком броситься вперед, несмотря на связанные руки. Эка держал его крепко.

– Хорошо усвой этот урок, сын мой. – Фарахи говорил без единого намека на удовольствие. – Любовь суть медленное, неудобное оружие и часто служит палкой о двух концах, тогда как страх прост. Ты мог бы настроить своих братьев против меня любовью, но я могу переманить их обратно, угрожая тебе. – Он посмотрел на Кейла, и в его голосе не было ни победы, ни жалости: – Они знают, что я сделаю, если мне придется.

Хирург пошарил в заляпанных кровью штанах Кейла, обнажая провинившийся придаток и протирая его чем-то, пахнущим ромом. Затем наклонился вперед, глядя Кейлу в глаза:

– Это… будет больно, мой принц. Мне… приказано не давать вам настойку – она помогла бы от боли, как вы понимаете, но взамен могла разжижить кровь и увеличить вероятность смерти.

Кейл кивнул, чувствуя, будто далек от самого себя и слишком отупел для страха. Он сосредоточился на своем дыхании.

– Я убью тебя. – Его брат сверлил взглядом врача. – Может, я и не могу отыграться на короле, но могу на тебе. Я могу пытать всю твою семью у тебя на глазах. Если оскопишь моего брата, будешь отвечать передо мной.

– Так-то лучше, – ответствовал Фарахи, – но этому человеку нужно только бояться меня больше, чем тебя. Что он, конечно, и делает, и не без причины.

Хирург вытер пот со лба дрожащей рукой, и Кейл был почти уверен: тот боится их обоих. Но вскоре холодными, липкими пальцами одной руки он удерживал деликатную плоть Кейла на месте, а другой воздевал клинок.

Кейл закрыл глаза и вообразил песчаный белый пляж, надеясь, что сумеет сжечь хотя бы часть агонии в своем костре. Он попытался подавить предчувствие ножа, образы своей будущей жизни – окруженный ворчливыми священниками, наблюдающий, как любимая им женщина проводит время с Тейном…

Комната содрогнулась от громкого стука в дверь. Хирург подпрыгнул так сильно, что едва не довершил свое дело, и все мужчины в комнате дружно выдохнули. Никто не двигался и не говорил, ожидая реакции короля. Фарахи закрыл глаза и ущипнул себя за переносицу, а затем нетерпеливо махнул рукой.

Эка лишь приоткрыл створку и загородил обзор своей высокой фигурой. Внутрь прокрались тетя Кикай и Амит.

Фарахи дернул глазом, когда увидел свою сестру, но едва не выпучил оба при виде Амита.

– Да? – рявкнул он, моргая и ерзая в кресле. Они поклонились.

– У мастера Амита есть предложение, брат. Я подумала, тебе стоит услышать его прежде… в общем, я подумала, тебе стоит его услышать.

Фарахи обменялся с ней загадочным взглядом, и Кейлу пришлось повертеть головой, чтобы увидеть их обоих. Выглядела Кикай ужасно. Кожа вокруг ее глаз казалась скорее голубой, чем смуглой, а растрепанные волосы свисали клочьями. Амит, напротив, смотрелся идеально безмятежным, как монах на утренней прогулке, и прятал руки в манжеты своей тяжелой мантии.

Даже вопреки тому, что его конечности были обездвижены, его яйца были в холодной хватке незнакомца, намеренного их отнять, а его избитое, израненное тело пронзали жуткие волны боли, Кейл улыбался. Вообще-то он изо всех сил старался подавить довольно неуместный и, вероятно, полубезумный смех.

Ты дерзкий старый сукин сын. Лучше бы от этого был толк, иначе мой отец велит привязать тебя на этой койке возле меня.

– Мой король, – начал бывший раб, и Фарахи рассек ладонью воздух, веля продолжать. – Ваша сестра оказала мне незаслуженную честь, объяснив, что ваш сын…

– Давай к делу или начинай молиться твоему богу огня.

Амит снова поклонился:

– Мне подумалось, господин, – как, я уверен, и вам – что слова молоденькой девушки не представляют особой угрозы, коль скоро вы устраните любую возможность того, что ее рассказ останется актуальным.

Король кивнул, выглядя все более нетерпеливым – если такое возможно, – и махнул рукой в сторону Кейла и хирурга, как бы говоря: «Очевидно». Амит снова качнулся в своей диковинной, иноземной манере:

– Также, великий король, я пришел к выводу, что альтернативой вашему нынешнему плану стало бы отправить вашего сына куда подальше – скажем, в негласную ссылку. Однако вы боитесь, что это повлекло бы за собой скандал и оправдало молву.

И снова монарх коротко кивнул, хотя нетерпения в его лице, казалось, поубавилось.

– Тогда, если можно, мой король, я смиренно предлагаю вам рассмотреть альтернативу, которая достигает этой же цели, а именно: чтобы вы отправили вашего сына для «получения образования» в Имперской Академии Нарана.

Король повел бровью, что Амит воспринял как согласие продолжать.

– Академия – это великое учебное заведение, господин. Она открыта для каждого подданного, который сумеет сдать вступительные экзамены, а также для иностранцев – особенно знати других земель. Выпускники могут в дальнейшем занимать посты в правительстве. Даже иностранцы, хотя это редкость. Ваш сын уже заявил при дворе о своем интересе к науке. Теперь он проявил большой потенциал в делах духовных благодаря своему быстрому возвращению из монастыря. Далее, Император прислал вам дары и предложения дружбы, которые были представлены при дворе. Такой шаг стал бы логичным, хорошо воспринятым подтверждением ваших добрых намерений, принятия этой дружбы и интереса к наранской культуре. Само собой, никто из ваших вельмож не счел бы это странным, но решат, что это мудро. И еще – ваш сын изучит их язык и много других полезных вещей за время своих штудий. Возможно, через несколько лет, когда у Тейна и Лани родится сын или несколько сыновей, Кейл сможет вернуться и быть полезным в дальнейшем. – Он выдержал паузу. – И остаться… в целости.

Засим ученый низко поклонился, закончил и вновь принял свой невозмутимый, как будто равнодушный вид. Фарахи не сводил с него глаз.

– Благодарю, мастер Амит. Я полагаю, твое предложение сделано исключительно в интересах меня и моих сыновей и никак не связано с твоей прежней верностью Императору?

Амит еще раз низко поклонился.

– Благородный король! Отныне я ваш слуга по клятве, долгу и чести. Прошу, отнимите мою бессмысленную жизнь в любой момент, как только поверите, что я стремлюсь к чему-либо, кроме вашей выгоды.

Фарахи замолк при этих словах. Что бы из существующего в сердце и культуре Амита ни породило его слова верности – правдивые или нет, – Кейл знал: его отец не понимал этого, не доверял этому и толком в это не верил.

– Извини за мой намек. Все это время ты был полезным придворным и не сделал ничего, чтобы навлечь мое недоверие. Я рассмотрю твое предложение.

Амит опустил голову, и никто больше не двигался, пока монарх не встал со своего кресла.

– Тейн и Кейл, возвращайтесь в свои комнаты, и я поговорю с вами позже. Никуда больше не ходите. Эка, развяжи моих сыновей, а потом иди и разберись с трупами наверху. Амит, прошу, следуй за мной.

С этими словами он развернулся и ушел, ни на кого не взглянув.

– Можешь отпустить мои причиндалы.

Бледный, потеющий врач подчинился, дернувшись и облегченно кивнув.

* * *

Кейл вернулся в свою комнату, пошатываясь и ковыляя, как в полусне. Это была не боль, которую он почти не чувствовал, а конец паники с беспомощностью, прилив облегчения – взлеты и падения сквозь безумие и ужас; всплытие обратно в мир, который выглядел как дом его детства, но не был им и, возможно, никогда больше не сможет быть.

В этот раз неподчинение отцу даже не пришло Кейлу на ум. Он вошел в свою комнату – свою настоящую комнату, а не каземат или келью – и сел на кровати. Боль возвращалась приступами, враждуя с неясным, глухим ощущением, что он реет высоко над своим телом и наблюдает за этой жизнью только как любопытный чужак.

Он выплакал все слезы без остатка. Умом он знал, что по-прежнему оставался юношей с долгим будущим. Но это не касалось его сердца.

Его «спасли», но все равно отсылали прочь неизвестно как надолго. А любимую им девушку поведет под венец его брат.

Что ж, вот и онемение прошло.

Эта мысль пробралась ему в нутро и скрутила, но Кейл заставил ум сосредоточиться на тишине своей комнаты, на неподвижности своего тела. Она должна обвенчаться с кем-то, и тебе следует радоваться, что это Тейн. Он позаботится о ней, а тебя все равно здесь не будет, чтоб видеть их вместе.

Он сидел неподвижно, сопротивляясь мыслям и воспоминаниям при помощи «костра», пока не услышал шаги в коридоре и долгое затишье, а затем Фарахи без стука открыл дверь.

Монарх отодвинул стул возле почти не используемой парты. Его лицо поникло, как будто он устал, что неким образом придавало ему более искренний вид – скорее мужчины, чем короля. Ну, может, не совсем.

– Я решил принять предложение Амита касаемо «обучения за рубежом». Тебя отправят на Север, и ты проедешь через Нонг-Минг-Тонг под защитой правителя, затем через Наран, пока не доберешься до Имперской Академии неподалеку от столицы.

Кейл промолчал, и отец на секунду встретился с ним взглядом, затем отвернулся к окну.

– Ты ненавидишь меня. Понимаю. Ты заслужил это право, а немного ненависти не так уж и плохо для юноши. – Он вздохнул и, как ни странно, улыбнулся. – Тебе известно, полагаю, что в твоем возрасте я уже был королем? – Он не дожидался подтверждения. – Болезнь, как гласит история, убила мою семью на празднике. Меня оставили дома, потому что я ослушался. И твою тетю, потому что она была беременна.

Кейл постарался не выказать удивления. Он даже не знал, что Кикай была когда-то беременна. Должно быть, она потеряла ребенка.

– Меня не готовили к тому, чтобы царствовать, Кейл. В шестнадцать лет я внезапно стал последним принцем династии Алаку после нашего столетнего правления, которое заставило наших врагов ненавидеть нас только за то, что именно мы короли, даже после десятилетий мира и процветания. До Алаку Шри-Кон управлялся полудюжиной семейств, и они очень долгое время ждали этого момента.

– Я все это знаю. – Кейл испытал раздражение, хотя и заинтересовался. Отец кивнул.

– Но понимаешь ли ты, что это значило? Всё, что нужно было сделать нашим врагам, это убить последнего неопытного мальчика, и обладание Шри-Коном, а следовательно, и контроль над всем Пью, решились бы в массовой драке. – Фарахи пожал плечами. – У меня был флот, само собой, и армия, уж какая ни на есть. Но их верность… под сомнением. У меня была твоя тетя, хотя ей было лишь восемнадцать, и она как раз осталась беременной вдовой.

Его намек на улыбку исчез, а глаза смотрели куда-то вдаль.

– На меня покушались, Кейл, много раз. Они подкупали или запугивали моих советников, моих слуг, моих гвардейцев. Я пережил первое отравление, и много лет еду готовила мне твоя тетя, и все равно я терял дегустаторов. Меня кололи ножом при дворе, атаковали средь бела дня за стенами дворца, осаждали «повстанцы». – Он сделал паузу, и его глаза сверкнули. – Но они ничего не добились. Я не умирал. Вот почему меня прозвали Чародеем. Потому что я просто не умирал, как хотелось бы половине дворян, и вскоре они заявили, что это я убил мою семью, чтобы захватить власть. Истинные виновники нагло, во всеуслышание называли меня отцеубийцей и погубителем родни, а кровь моего отца, вне всяких сомнений, до сих пор пятнала их клинки. – Он стиснул челюсть.

– Я взял влиятельных жен, родил сыновей, обзавелся союзниками. Я укрепил мои притязания, мои позиции на флоте и островах. И я приходил за каждым из моих врагов по очереди. Я приходил ночью – забирая их имущество, их воинов либо их детей. Семью за семьей, остров за островом, я пресекал их угрозы и возвращал себе то, что утратил после смерти отца.

Он снова посмотрел Кейлу в глаза:

– Ты не ошибался, добиваясь Лани, сын мой. Она верная, умная девушка, и она станет великолепной женой Тейну. Такая женщина королевских кровей может стоить больше целой армии, я знаю это слишком хорошо. Но ты никогда не должен слишком доверять или слишком любить, поскольку, будучи королем, принцем или просто мужчиной, иногда ты должен отказываться от того, что любишь.

Он встал и направился к двери, но оглянулся в последний раз.

– Я суровый человек и плохой отец, я знаю, но таков уж мир, и скоро ты увидишь это сам. Амит отправится с тобой как твой наставник, так что говори с ним откровенно. Однажды ты вернешься к нам, и ненавистно тебе это или нет, все равно ты будешь моим сыном. Ты вернешься и будешь служить своему брату, когда он обеспечит наследие нашей семьи и будущее нашего народа. У тебя есть долг, как и у него. И у меня.

Король вышел и исчез, закрыв дверь без единого слова и жеста любви или грусти. А на следующее утро и Кейл тоже.

Часть третья

Боги и короли

30

Лето. 425 год Г. Э.

Эгиль весь вечер ждал, когда уйдет городская жрица. Некоторые из горожан тоже разошлись, но большинство осталось – включая вождя. Время настало.

– А теперь, братья и сестры Великой Горы, я завершаю песни. Ибо в те дни, о которых я желаю говорить, еще не было музыки. Не было слов. Лишь огромное и бескрайнее, замерзшее море. Эпоха воды. Эпоха льда. Вы слышали эти сказания.

Он изложил небольшую вариацию обычного мифа о сотворении – то, что каждый ребенок сотни раз слышал от родни у очага. Горожане явно усаживались поудобнее, предвкушая грядущий рассказ.

– Прежде Имлера с его ложью, прежде Гальдры с ее книгой – вначале был Тэгрин, который спустился с небес, один звездный бог среди многих, и расколол и взбаламутил бездну своим железным жезлом. Под взорами солнца, старика Волуса, и его возлюбленной-луны Тэгрин трудился. Вода загустела, затем явились огонь и ветер, и волны образовали сушу. Благородные горы хранили под своей опекой жар Тэгрина, покуда ветер делал свое дело. А когда все было готово, и великий звездный бог убежал обратно в небеса, то выросла могучая скала. Тургэн-Сар! Гора Всего Сущего. Наверняка вы видели приметы? – Он взмахнул рукой в доказательство.

– С почетом хранимое пламя изверглось, дабы растопить лед, превратить воду в землю. Эпоха могущества. Эпоха богов. Все было поглощено. Все было сожжено, доколе из пепла не возникла жизнь. Зиф и Зиса, Вол и Носс – затем явилась Эдда и научила их словам. Бог-солнце обратил наконец-то свой взор на землю и увидел красоту Зисы, и зеленая жизнь пришла в некогда мерзлую пустошь – его ревнивая любовница обречена была не попадаться ему больше на глаза. Вы видите приметы. – Он указал на небо.

– Да, это была эпоха мира, но одиночества. Бессмертные, бездетные боги умоляли щедрого Тэгрина о подобных себе, но тот не мог спуститься, ибо другие короли-звезды наблюдали за ним в небесах. Боги-сородичи молились у Горы, но Тэгрин все равно не мог явиться, и тогда, разгневанный отверженностью и печалясь одиночеством, смелый безрассудный Носс прыгнул в великий вулкан. Вам известны приметы.

Глубоко в кошмарной яме под миром Носс горел. Это было время боли, время хаоса. И земля дрожала, покуда Носс боролся с огнем и камнем, вонзая свое копье глубоко в землю и крича: «Я вас не боюсь! Я не боюсь!», доколе не затряслись мировые камни, а из Горы Всего Сущего не вырвался огонь. Мы и есть приметы!

Да, из пепла возникли люди и звери. Но восстали и темные существа древней эпохи – Алиго, пожиратель мертвых, червь смерти с кислотной пастью; и Омика, убивающий девственниц гигант; Мананан, кровососущая летучая мышь; список можно продолжить, хотя мне страшно их называть. Но повелитель Горы Носс оказался в западне. А Брэй, богиня жизни, оплакивала своего любовника у подножия всего сущего, и слезы ее питали сияющую реку, что протекает по стране людей. Вы видели приметы.

Эгиль сменил тон и указал пальцами в сторону публики:

– Когда человек, живущий в созданном для богов мире, не совершает ничего ценного – Носс заявляет на него права и забирает обратно в Гору. Но как насчет злых людей? Как насчет Имлера-предателя? Он тоже явился из горы. Дитя Носса. Получеловек-полубог, он предъявил свои права на землю. Но прежде безумного повелителя были другие родичи-боги, первые Вишан – Эзра, бог хворей, голода и страданий; Сигун – Тот, Кто Подстерегает в Море, бог шквалов и туманов, китовых акул. Есть и другие, гораздо худшие, но я не осмеливаюсь назвать их. Вы знаете их приметы.

– Был также незрячий Провидец, Куяг Надменный. Тот, кто предрекал судьбу жестоким. Ибо он никогда не ошибался, и он предсказал конец правления Горы – конец всего сущего, – когда великая скала сгорит, а вместе с ней и Носс в цепях из пламени, а страна пепла, Аском, покроется тьмой, – конец мира. И все же он предрек, что наши мерзлые земли согреются, и сказал, что наши дети переродятся в раю, где храбрые живут вечно, в чертогах богов. – Тут он приложил к груди руку и выкрикнул: «Я узрел приметы!», и слушатели от неожиданности отшатнулись.

– Есть один человек, земляки: сын Вишан, дитя Носса. Он – вестник, носящий имя Букаяг, и теперь ходит по Аскому с лицом, покрытым пеплом, чтобы защититься от грядущего пожара. Он Рунный Шаман, именуемый Последним, и он предостерегает людских вождей. Он говорит: взгляните на ваши поступки, грядет пламя ада. Я видел Букаяга; я видел его метку.

Эгиль вытащил клинок из голубой стали, от рукояти до кончика покрытый дюжиной рун силы.

– Этот меч сделан его рукой! – Слушатели, особенно мужчины, выпучили глаза. – Изделие ли это мужчины, который боится богов? Нет! И почему? Потому что он видит конец.

Он швырнул бесценный артефакт на стол вождя, словно простую безделушку.

– Он знает, что храбрость – единственный щит, оставшийся у человека, ибо он – возродившийся Надменный Провидец.

Затем он подождал, высматривая, кто встретится с ним взглядом, как уже делал дюжину раз в дюжине залов.

– Теперь я предупреждаю вас, мужи Норофа: следите за вашими поступками. И я обращаюсь к вам, сестры и матери. Вы можете увидеть, как ваши дочери рожают детей в раю – свободные от гнева Носса, на берегах, согретых живым огнем, в компании своих предков. Эпоха изобилия… Эпоха воссоединения… Все, больше ни слова.

Скальд оставил рунный меч на столе и покинул зал, слыша, как горожане кричат ему вслед. В другой вечер он, может, и остался бы для пущей убедительности, но его ждал Рока.

Опираясь на трость, Эгиль пересек грязь и траву, что вели к обратной стороне зала. Сула, боевой конь, тоже ждал, оставленный без привязи и без охраны, ибо ни в том ни в другом не нуждался. Глаза зверя смотрели без страха и с узнаванием; Эгиль коснулся его носа, и нахлынуло чувство безопасности. Он взобрался неуклюже, сдвигая седло – возня, способная доставить неудобство любой лошади, но никак не повлиявшая на Сулу, который замер совершенно спокойно и с легкостью напрягал мышцы, приноравливаясь к неловкому седоку.

– Пошел, – без нужды сказал бард и похлопал коня по боку, и тот в полупрыжке рванул вперед, стремясь мчаться и храбро встретить ночной мрак впереди, как всегда.

Ибо Эгиль узнал, что Сула был воином, как и всякий мужчина, – бесстрастный взгляд его глаз был пугающим, звериным отражением взгляда хозяина. Эгиль поежился, хотя ночь позднего лета была теплой, и вскоре оставил городишко позади.

* * *

Из темноты за ним наблюдали глаза, он это знал, хотя не мог их видеть; лунный серп меж тем померк, и в мир прокрался утренний свет. Вокруг лагеря Роки будут разведчики, но они узнают Сулу. По крайней мере, Эгиль надеялся. Но все-таки низко пригибался в седле, крепко сжимая поводья кулаками.

Теперь они недалеко от Алвереля, и через полдня ходьбы окажутся у самого круга закона. Эгиль понятия не имел, что произойдет, когда они туда прибудут, но явно ничего хорошего, и не было никаких сомнений, что ему предстоит это узнать.

Полудюжине «вассалов» Роки было велено найти и завербовать единомышленников. Ими станут мужчины без вождей, изгои да преступники, обезображенные, опозоренные – мужчины без женщин, детей или собственности. Накануне они должны были встретиться здесь, где Рока хранил много хлеба, мяса, воды и свежего пшеничного пива (все это украденное). Этим утром он завоюет их сердца и умы и объяснит им, зачем они пришли.

В поле зрения появился слабый костер, и Сула направился к нему. Эгиль увидел блеск железа в кольце сидящих вплотную людей, и его сердце учащенно забилось, хоть он и не был уверен почему.

– Ах, бард приехал. С возвращением, Эгиль. – Голос его хозяина одновременно пугал и успокаивал; Эгиль убрал ногу со спины коня, и сильные руки опустили его на землю. – Как приняли твою весть в Норофе?

– Отлично, господин, хотя мне пришлось уехать в спешке.

Рока пожал плечами.

– Я ждал. Теперь, когда ты здесь, я начну. Садись.

Он сделал, как приказано, и люди сдвинулись, освобождая Эгилю место, ибо, невзирая на его увечья и отсутствие меча, с уважением Роки пришло уважение других. Присутствующих было не меньше нескольких десятков.

– Люди пепла.

Собравшиеся держали свои винные мехи, но всякая болтовня прекратилась.

– Каждый из вас находится здесь, потому что вы доверяете мужчине, который привел вас, и я тоже. – Он помолчал. – Давайте говорить прямо.

Хотя я не знаю вас, я знаю ваши истории. Ни одна женщина не захочет выбрать вас такими, какие вы есть, и поэтому у вас нет детей; вы не служите никакому вождю, по этой причине у вас нет людей. Если вы сражались или убивали, то делали это ради самих себя: не ради чести или славы, а ради выживания. Некоторые из вас – одиночные сыновья. Некоторые из вас обезображены – тронуты Носсом еще во чреве. У вас может не быть ни отца, ни даже матери. Некоторые из вас, как Тахар, – ладонь Роки легла вассалу на плечо, – могли когда-либо иметь что-то или все из этих вещей, теперь отнятых у вас законом. Возможно, справедливо. Но вероятнее, нет. – Он снова умолк. – Большинство из вас никогда не знали женского прикосновения. Единственное тепло, что вы находите, – у одинокого костра, на улице или на донышке фляги. Никто из вас не увидит рая. Когда вы умрете, повелитель мертвых заберет вас к себе в гору, и вы сгорите и переродитесь.

Некоторые глаза смотрели вызывающе, но большинство были опущены вниз от стыда.

– Я знаю вас, потому что я – это вы. – Рока подставил свое лишенное пепла лицо свету костра, обнажив огромное родимое пятно, уродливо бугристые черты и свирепые яркие глаза. Некоторые мужчины ахнули, но никто не отшатнулся. – Но, в отличие от вас, я отпрыск Вишан.

Брови приподнялись, рты распахнулись, и мужчины переглянулись друг с другом. Рока отстранился.

– Мое имя Букаяг.

Эгилю стало интересно, многие ли здесь слышали это имя – слышали сказание о «Последнем Шамане Рун». Передалось ли оно от залов к деревням, из города в город через других скальдов?

– Когда-то у меня были отец и мать, и брат, Рока. Он был всем, чем не являюсь я. Он был здоровым, непомеченным и желанным. Вопреки моему проклятию он любил меня и называл меня братом. И так же, как я, он обладал зрением провидца. Он прочил великое будущее для нашего народа. Он хотел привести нас в мир, где законы не превращали бы нас в животных и рабов, где мужчины могли бы прославиться, защищая Аском, а не воюя против соседей или чужаков, не сделавших им ничего плохого. Он прочил возврат к старым временам, когда великие герои сражались со злом, таившимся в ночи.

Рока неуклонно повышал голос, переполненный эмоциями, но снова сделал паузу. Он присел на корточки и мрачно уставился в огонь.

– Жрицы убили моего брата. Моего отца. И… когда она лежала больной и беспомощной, они убили мою святую мать. Я оплакивал их утрату, но еще больше – утрату для всех аскоми. Ибо мой брат, – он подавил рыдание, которое, как знал Эгиль, было притворным, но все равно казалось настоящим, – был возрожденным пророчеством. – Он встал, и мужчины подались вперед на скамейках.

– Мой брат был ниспослан богами, чтобы перенести нас в рай, а жрицы в невежестве и страхе убили его. Я знал, поскольку до того момента видел во снах пышные зеленые нивы и теплое солнце. Но после я видел только огонь и смерть. Носс грядет. И это будет совсем скоро. – Еще одна пауза.

– Почему сейчас, мой господин? – спросил Эгиль, как по команде, и Рока оскалил неровные зубы. Его голос проревел над треском костра и стрекотом сверчков, как сильный ветер:

– А почему боги не испытывают нас больше? – Он позволил этой фразе повиснуть в воздухе. – Как мужчинам проявить себя? Показать свою доблесть? Когда все, что осталось, – это покой, законы и страх?

Мужчины согласно заворчали, как сделали бы большинство в Аскоме.

– Как достойному воину завоевать женщину, когда мы все знаем, что спутниц нам определяют жрицы?

Лишь отчасти правдивое, но широко распространенное мнение, и оно нашло отклик у всех. Они громко это подтвердили.

– Какая слава в служении вождю, когда вожди попросту избираются, а не властвуют по праву силы?

Теперь мужчины вставали и восклицали. Многие не состояли при вождях, так как ненавидели правила.

– Итак, я расскажу вам, что увидел в моих снах! – «Ну вот, понеслось». – Гальдра была лжепророком!

Некоторые из тех, кто встал, схватились за стоящих рядом; распахнутые глаза мерцали в свете костра. Эгиль знал, что Рока отпускает им грехи – заявляя, что все их страдания, весь их позор были ложью. Все, что делало их неправыми или опороченными, было ложью.

– Нет никакой Нанот. Гальдра ввела наш народ в заблуждение! Вот почему исчезли боги, вот почему у нас нет цели, и вот почему грядут истинные боги, чтобы уничтожить мир!

Рока отбросил одеяло в сторону с поляны и поднял круглый стальной щит, затем длинный клинок. Он поднес их к огню костра, и они засияли цветными, плавными рунами. На них не было никаких линий или отметин от резца, и они светились голубым в бледном свете. Некоторые мужчины бездумно потянулись, как мотыльки к пламени, другие лишь затаили дыхание.

– Это Эфрас Облавщик и его брат Эфрам. Они – дары от Вола. Для каждого мужчины, кто будет служить, есть именной клинок.

Ошеломленная тишина. Это были мечи прямиком из мифа и, если уж на то пошло, определенно стоили целое состояние.

– Вол будет наблюдать за каждым, кто сражается Его сталью; Он увидит вашу отвагу, и каждая пролитая капля крови будет во имя Его. Конец мира грядет, и остановить его мы не можем. Сейчас, как и всегда, есть лишь одно средство защиты. Есть лишь один путь к вечной жизни в раю. И этот путь – отвага.

Многие мужчины взялись за руки, столпившись так тесно, что небольшой костер опалял им колени. Рока продолжал немногим громче шепота:

– Я действительно последний Рунный Шаман. И я не веду живых в рай. Я веду только мужчин со славой в сердцах к величию перед роковым концом. Вы примете эти дары и будете служить мне до наших смертей в последнем адском пламени?

– Да, – раздался ответ из каждых уст.

Громче:

– Вы пойдете со мной на Гору Всего Сущего и покажете этим изменникам и обманщицам гнев мстительных богов?

– Да! – закричали все они.

– Тогда я называю вас моими братьями! – Он выбросил руку вперед, и мужчины затоптали костер в попытке ухватиться за нее или за спину того, кто успел ее коснуться. – Все наши подвиги будут как одно целое. Я вырежу руны ваших имен в скале лжепророка. И если вы падете, вас примут в раю как героев.

Они смеялись и плакали без всякого стеснения, держась за спины и плечи друг друга, в изумлении наблюдая за своим новым пророком и за костром – жаждущие битвы, жаждущие смерти.

Эгиль откинул кусок парусины, что прикрывал небольшой склад оружия, устроенный Рокой, и воины собрались вокруг, чтобы забрать свои «божественные» клинки. Рока одаривал их одного за другим, кладя массивную ладонь на плечо каждому в знак признания верности мужчины.

– Это всего лишь начало, – сказал он позднее, когда взошло солнце, и Эгиль не ощутил ни радости, ни гордости, ни восторга со своей стороны, но поверил, что это правда. Он не признавал, что Рока – возрожденный провидец или сын бога, но за последние несколько лет он видел, как его хозяин делал то, что явно не удалось бы никому другому.

Прежде всего, тот не спал. Его ум, казалось, был способен вспомнить все, что он видел или слышал, в совершенстве и в два счета. Он каким-то образом научился ковать сталь, как в древних легендах, придавая ей такую форму и прочность, что она прорубалась сквозь железо, окрашивая ее и вытравливая рунами, не оставлявшими отметин. Эгиль видел, как Рока сокрушал сильных мужчин голыми руками – ни разу не дав себя оболванить, застигнуть врасплох и даже травмировать. А ведь он все еще подросток!

Скальд посмотрел в глаза мужчин, среди которых оказался, и увидел фанатиков. Он увидел убийц и ворюг, бандитов и громил. Он попытался вспомнить, что из себя представляла его жизнь до встречи с Рокой – до того, как он предложил сироте-изгою еду, компанию и злополучный план, и до того, как стал калекой. Но волна воспоминаний разбилась о лодку его разума, которую грозило потопить море печали, если он позволит. Он не мог допустить.

– Да, господин. Всего лишь начало.

* * *

Тридцать мужчин покинули лагерь, как только их осветил свет, и небольшими группами отправились к долине закона. Все они получили приказы, хотя Эгиль не знал, какие именно.

– Ты уверен, – услышал он голос Роки, – что жрица Кунла находится в половине дня ходьбы от долины?

– Да, господин, – сказал Тахар, вассал, которого особо выделил Рока этим утром, – бывший вождь, у которого отняли титул, землю, семью и собственность за «ненадлежащее поведение». Что навлекло такую кару – реальная продажность или неудовольствие Гальдрийского Ордена, – Эгиль не знал.

– Мои люди видели ее вместе с воинами на дороге, – заверил он. Тахар был также сокольничим, и его птицы, среди прочего, служили бесценными посыльными, хотя мужчины умели читать и понимать лишь простые, записанные одним знаком приказы.

– Сколько их? – спросил Рока.

– Дюжина, не больше.

– У них не было вождя?

Пожатие плечами.

– Они не могли сказать, господин.

– Не важно. Хорошая работа.

Мужчина склонил голову и удалился, и Эгиль увидел в его глазах довольство. Он осознал, что ревнует, и поборол это чувство.

– Господин, – спросил он, – как могла Кунла просто случайно оказаться здесь, когда мы пришли ее осудить?

Рока устремил взгляд к горизонту.

– Потому что я известил Законовещателя, что Кунлу осудят, и та послала за ней.

Эгиль попытался не выглядеть шокированным. Он-то думал, план состоял в том, чтобы обвинить ее, а затем вернуться в деревню Роки и посеять хаос.

– Почему, хозяин? Или ты собираешься устроить ей засаду на дороге?

Его хозяин промолчал, но, когда все же ответил, тон был резким:

– Нет, я не собираюсь подкарауливать ее на дороге.

Они больше не разговаривали и вскоре пересекли деревянный мост через реку Брэй в саму долину.

Поскольку было лето, в Алвереле кипела жизнь; палаточные лагеря тянулись от реки до гор, а базар обвивался змеей вокруг центрального «передвижного» городка. Трудно было сказать наверняка, но Эгиль решил, что здесь собрались тысячи людей. Одни оставались на целый сезон – как «прокуроры», которые за деньги выдвигали обвинения чужакам, или торговцы и их семьи; другие приходили и уходили в зависимости от времени года: рыбаки и звероловы, псари, пивовары и иже с ними.

Любой мужчина верхом на боевом коне становился объектом внимания в большинстве городишек, но не здесь, в Алвереле. Вместо этого люди смотрели, как вышагивает Рока рядом с Сулой, которого вел под уздцы в толчее. Несомненно, от людей не укрылись его рост и капюшон, рукоять его меча, его стая диких вооруженных приспешников. Несколько женщин указали на них; мужчины проверили свои ножны.

Эгиль задался вопросом, сколько городов посетил его хозяин, следуя по стопам «Сказания о Последнем Шамане Рун». Сколько вождей теперь владели его «божьими подарками»? Сколько обывателей верили, что может произойти конец мира и что Букаяг – его провозвестник?

Естественно, по мере того, как распространялась его слава, жрицы делали попытки убить Року. Это началось вскоре после того, как он стал раздавать свои «подарки». Орден всегда неохотно терпел богов и обычаи старины – провидцев и пророчества, конец мира, древние мифы, – но вовсе не случайно каждый, включая Эгиля, верил, что начертание рун опасно для мужского здоровья. Воистину так. Но было ли это обусловлено «карой бога» или жрицы, представлялось куда менее очевидным. Ну, во всяком случае, раньше.

За последние несколько лет слуги жриц много раз нападали на Року – иногда у черта на рогах, иногда средь бела дня в городишках, но всегда от имени Ордена Гальдры. Сказать, что им «не везло», было бы неточно. Рока забивал своих несостоявшихся убийц или столь же часто переманивал их на свою сторону. Как раз таки мужчины, которых использовал Орден для подобных задач, оказывались наиболее восприимчивы к его проповеди, и действительно, половина его вассалов – его самые верные приспешники – когда-то были посланы убить его. Их победили, в бою либо хитростью, но пощадили и рассказали «правду», а затем пообещали особое место рядом с ним в раю.

Дважды он отсылал мужчин обратно к их нанимателям с вымазанной пеплом отрубленной головой, просто чтобы обманом заставить жриц поверить, будто с ним разобрались. Эгиль даже слышал молву, что однажды ночью Рока проскользнул в дом верховной жрицы и перерезал ей горло, хотя было ли это правдой, он не знал.

Не будет преувеличением сказать, что Орден считал его демоном. Или, в самом крайнем случае, худшим преступником на свете. И вот теперь он был здесь, храбро шагая в самое сердце закона, чтобы обвинить верховную жрицу в убийстве – прямо ей в лицо – на суде, проводимом ее союзницей, в окружении сотен праздных воинов, преданных этой союзнице. И он заранее предупредил, что придет.

Рока всегда говорил о конце мира, и Эгиль всегда считал, что это вздор. Под неестественной смышленостью, удалью, холодной расчетливой беспощадностью скрывался маленький сердитый мальчик, скучающий по своей матери и ненавидящий весь белый свет. Рока хотел мести, ничего больше, и наверняка предупредил Законовещателя о своем приходе лишь затем, чтобы погибнуть в сиянии славы… И тогда Эгиль понял, что каждому из этих мужчин предстояло умереть.

Кроме меня, осмелился поверить он.

У него и оружия-то нет, и от него не ждут, что он будет драться. Я могу сбежать верхом на Суле, когда начнется бой. Я могу отбросить мужчин в сторону и удрать без оглядки.

Возможно, перед бегством он сумеет прихватить рунный клинок, а то и не один, и жить аки вождь. Они будут стоить больше, когда Рока умрет, – особенно эти последние, травленные «кислотой», «закаленные» творения, которыми его хозяин так гордится.

Впервые за много лет он почувствовал, как в его груди смешались страх и надежда. Если что-то и может убить Року, подумал он, так это подобное безумие. Этот железный капкан закона, в который он просунул шею.

Да, отныне Эгиль всегда будет калекой, этого не изменишь, но он мог бы стать очень богатым калекой, и в этом была вся разница. Он спрятал улыбку, сохраняя на лице как можно более пассивное выражение, и незаметно взглянул на хозяина.

Рока пристально поглядел на него:

– Отведи Сулу в конюшню, Эгиль. – Он похлопал животное по боку. – Вели мальчику накормить и напоить его. Затем приходи к кругу закона.

Не колебаться, вопил его разум, хотя сердце, казалось, подскочило к самому горлу.

– Да, господин.

– И Эгиль, – глаза Роки впились ему в душу, – будь внимателен сегодня – когда мы закончим, я хочу, чтобы ты написал новую песню.

– Да, господин.

Он почувствовал, как пламя надежды словно окатило холодной водой.

Возможно, жрицы и правы, с горечью подумал он, возможно, он все-таки демон.

31

Прочти еще раз.

Дала не отрывала глаз от свежего пергаментного свитка, надеясь, что произнесла все символы правильно:

– Букаяг, называемый Последним Рунным Шаманом, обвиняет вас в убийстве Бэйлы, дочери Гиды, и Роки, сына Бэйлы. Он встанет на священную скалу в пятый день месяца тавдугара и будет говорить перед Богиней.

Последовало молчание, и Дале эти слова показались почти шуткой. Она знала этого «Букаяга» не более чем по сплетням в залах – наверное, какой-то внезаконник со склонностью к рисовке, если он вообще существует. Но Кунла, дочь Астрид, Верховная Жрица Южной префектуры – и последние два года наставница Далы, – не выглядела веселой. Она пересекла комнату и, выхватив свиток из рук Далы, поднесла телячью кожу ближе к свету очага.

Дала стояла и ждала в их маленьком, темном доме. Она с покорным вздохом отметила, что ее хозяйка натоптала грязными ботинками по мехам и половицам, вылизанным только сегодня утром. Если не грязный снег зимой, горестно подумала она, так черная слякоть весной или летом.

Она нагнулась и подобрала, возможно, единственный экземпляр учений Гальдры в округе, надеясь, что Кунла слишком отвлеклась, чтобы заметить, что подопечная оставила текст у очага.

– Подпалишь эту книгу, девочка, и я освежую тебя заживо. – Кунла не потрудилась оглянуться.

– Да, госпожа. – Дала скорчила гримасу и закрыла книгу, прежде чем убрать ее в свой ящик. Она не то чтобы боялась жрицу, хотя за ее неудовольствием часто следовало страдание, но не хотела подвести ее или выглядеть дурой.

Кунла сложила письмо и воззрилась на огонь.

– Летние выборы через две недели. – Она вздохнула. – У меня вот столечко времени, чтобы разобраться с этим, а после пересечь половину гребаного мира.

Дала не была уверена, хочет ли жрица ответа, но, как обычно, не смогла удержаться:

– Разве это не просто уловка, госпожа? Одна из ваших врагов, пытающихся задержать вас?

Кунла приложила тонкие пальцы ко лбу, измазав его грязью.

– Конечно, так и есть. Но это ничего не меняет. Если я пойду прямо в Зал Суда для подачи заявок в первом туре, мои соперницы скажут, что я непригодна для участия, пока не будут сняты обвинения. К тому времени выборы будут закончены или в самом разгаре, и меня оставят здесь, чтобы терпеть морозы, отморозков и южные заморочки еще пять лет. – Ее губы дернулись, и Дала подумала, что она может бросить дорогой велень в очаг, чтобы сжечь. Вместо этого Кунла зарычала и принялась расхаживать, разнося грязь от стены к стене.

Наставница только что вернулась с проповедей на Юге – попытки обратить мужчин и женщин в бесплодных степях неподалеку от оконечности мира и от замерзшего моря. Там ей пришлось иметь дело с вождями, которые правили как короли. Мужчинами, чьи вассалы присягали им пожизненно, чьи дети брали их имена, и для которых семья значила не меньше, чем племя или слава.

Люди крайнего Юга ели сырую рыбу и тюленину и не имели лошадей. Они пересекали снега на деревянных собачьих упряжках три четверти года, хоронили одиночных и уродливых детей под своими жалкими чертогами для «защиты от богов» и даже поклонялись деревьям, собакам и рыбам. Одним словом, варвары.

Но Кунла все лето ездила из деревни в деревню без страха и охраны. Она привозила туземцам припасы и серебро, помогая наладить связи с другими племенами, и говорила о могуществе Ордена. Они называли ее Серой Ведьмой и делали это с уважением. Ее энергия казалась безграничной, ее решимость незыблемой, и правда ли все это должно было служить распространению слова Божьего или просто удовлетворять ее личные амбиции, Дала не знала. Но в любом случае уважала ее.

– Я нагрею для вас ванну, госпожа, чтобы вы могли отдохнуть и подумать.

У них была единственная полноразмерная ванна в Хальброне, из орехового дерева, но она протекала назло всем усилиям Далы, и простое нагревание воды занимало вечность. Но, погрузившись в воду, даже Кунла испустила бы вздох удовольствия.

Жрица пренебрежительно взмахнула рукой.

– Разбуди Каро. Вели ему собрать мужчин и быть готовым отправиться в Алверель утром. – Она запустила пальцы в короткие сальные волосы, которые липли к голове оттого, что на протяжении часов скрывались под капюшоном плаща. Ее ноздри раздулись, и Дала подумала, что та учуяла вонь пота, своего и лошадиного. Затем она взглянула на свою одежду, забрызганную грязью после многодневных разъездов по промокшим от дождей полям, и краснота глаз выдала, что даже у выносливости Кунлы есть предел.

– Ванну можешь приготовить после, – она плюхнулась в их единственное кресло, смежив веки и расслабив конечности, мгновенно погрузившись в полусон. Дала поклонилась и надела сапоги.

* * *

Утром люди Каро приготовились к войне. Бедность Хальброна означала, что у них не водилось шлемов или кольчужных доспехов, и для защиты они надели просто кожу и стеганую ткань. Большинство несли ржавые вилы, топоры или копья и прицепили к поясам ножи и саксы. Только у Каро и нескольких вассалов были мечи. Они оседлали единственных трех лошадей в Хальброне – двух для Кунлы и Далы – но всю воду и другие припасы несли на собственных спинах, дабы не нагружать зверей. Дети и матроны вышли посмотреть из внутреннего городского круга. В основном все молчали.

– Расскажи мне еще раз о твоей подружке, – велела Кунла, когда один из воинов помог ей взобраться в седло.

Дала погладила бок своего жеребца, прикусив губу, и запустила руку в его полинялую шерсть, смахивая лишние волоски.

– Она служит одной жрице в среднем кольце, госпожа, очень близко к Алверелю.

– И ей удастся сплотить мужчин? За два дня?

Если честно, понятия не имею, подумала Дала, и ее желудок скрутило. Годом раньше, едва научившись приемлемо читать и писать, она отправила Джучи письмо из незатейливых слов и фраз приветствия. А в ответ получила чуть ли не целую книгу. С тех пор они переписывались почти ежемесячно, когда со Спирали спускались курьеры. Они говорили о своих обязанностях и обо всем, чему научились, о своей работе и местных матронах, а также о том, насколько здешняя жизнь отличалась от столичной. Судя по всему, Джучи выросла за время стажировки. Теперь она была старше и пользовалась поддержкой и примерами других Сестер на своем посту. Но хватит ли ей смелости подкупить или обольстить вождя? Сумеет ли она убедить воинов собраться по ее зову?

– Да, – убежденно сказала Дала, молясь, чтобы это было правдой. Тогда Кунла протянула ей заготовленную кипу веленя; границы строк обозначались пунктиром – Орден именовал это проколкой.

– Сообщи ей, что я поддержу ее хозяйку на выборах. Этого должно хватить.

Дала кивнула и прислонила деревянную писчую доску о бок жеребца. Если все это уловка, подумала она, почему тогда мы объединяем так много мужчин? Что могло так напугать Кунлу, да еще в самом сердце закона?

Соперницы Кунлы непременно вынудят ее потратить время, вероятно, даже попытаются привлечь ее за сфабрикованные преступления – на выборах такое было нормой. Но расправа? Над Верховной Жрицей? В Алвереле? Даже с участием внезаконников это было слишком глупо, слишком невероятно. Подобный заговор окончился бы тем, что сестер лишили титулов и опозорили перед их коллегами, даже могли отдать в рабство крупным вождям или бросить гнить в деревянных казематах.

Когда Дала закончила, жрица взяла письмо и передала его Каро:

– Отправь вперед всадника. – Она поставила свою метку на внешней стороне свитка, предназначенной для ранга. – Вели ему требовать свежих лошадей на каждой заставе и скакать без роздыха. И пусть возвращается навстречу нам с любыми вестями.

– Да, жрица. – Каро был почти таким же высоким, как и сидящая верхом Кунла. Он как будто бы нахмурился, взяв свиток, но Дале казалось, предводитель Хальброна выглядел вечно раздраженным и взволнованным, словно погруженный в какую-то глубокую думу, и каждая потребность жизни была препятствием. Слабак, рассудила она, и противоположность Бирмуну, но вызванные этой мыслью воспоминания были неприятны, и она также быстро ее прогнала.

Дала выяснила, что на каждом промежутке примерно в дне езды по Спирали стоят небольшие заставы с конюшнями и гонцами на службе Ордена. Это был способ, которым Сестры распространяли вести и рассылали наставления, и неотъемлемый атрибут их власти. Дала прожила всю свою жизнь, не подозревая о его существовании, и только после поняла, какой несведущей была. Нарочный Каро взял письмо и пришпорил коня; пыль взметнулась на резком ветру и рассеялась как дым.

Маленький боевой отряд вышел на дорогу позади него без лишнего шума.

– В седле сиди прямо и во весь рост, – приказала Кунла, как делала всякий раз, когда ее подопечная выезжала верхом, затем более тихо: – Если заболят спина и бедра, иди пешком, а еще лучше терпи. Но не сутулься. Жрица величава. Ее воля превосходит неудобства.

Дала молча склонила голову, искоса поглядывая на свою наставницу, все еще недоумевая, как ей это удается. Семь из восьми последних дней Кунла провела в дороге, питаясь лишь вяленой ягнятиной и галетами. Ее глаза оставались красными от недосыпа и, однако, по-прежнему горели решимостью. Ее руки крепко держали поводья, когда она цокнула языком и пустила коня рысью.

– Будем двигаться живее, Каро. Я хочу увидеть горы в поле зрения до того, как мы сделаем привал.

Мужчина огляделся, прежде чем посмотреть на нее, как будто удивленный тем, что его опять побеспокоили.

– Да, жрица, – сказал он бесстрастно и жестом велел своим людям идти за ним.

* * *

Они ехали по Спирали все утро, и день, и до самого вечера, а горы все не появлялись. Дала оставалась на коне так долго, как могла, ерзая в седле то так, то эдак в попытках сесть поудобнее, но все равно ее бедра натерло до крови. Когда ей это надоело, она спешилась и шла, пока не заболели ступни, и когда решила, что того и гляди упадет, снова забралась на коня без посторонней помощи. Она сидела до тех пор, пока не ощутила, что спина вот-вот рассыплется; пока плечи не заломило от ее веса, о котором она и не подозревала; пока жеребец не начал исходить на мыло. И все это время Кунла держалась прямо.

Каро и его люди поспевали с трудом, но молчали; пустой взгляд вождя был все время устремлен вдаль. Дала попыталась вообразить, каково им шагать под грузом припасов, но одна эта мысль отняла ее силы. Высокое летнее солнце пригревало, но сильный ветер, казалось, высасывал влагу из губ Далы, сколько бы она ни пила. Остановились только раз, чтобы Дала могла помочиться на обочине дороги – хотя и притворилась, что на самом деле захотела сорвать голубое растеньице, именуемое южанами дорожной розой, и как можно более изящно вернулась к своему коню с цветком в волосах.

– Заночуем тут, – объявила Кунла рядом с поросшей ясенем топью, когда солнце почти скрылось за плоским степным горизонтом.

Дала увидела, насколько устал ее тяжело дышавший конь, и догадалась, что всех их спасло только это. Она слезла с седла, прилагая все оставшиеся усилия, чтобы не застонать от боли, а мужчины неподалеку побросали свои мешки и рухнули на землю; никто не шевелился, не разводил костер, не ровнял землю и не убирал камни, чтобы разбить лагерь.

Оказавшись на земле, Дала, закрыв глаза, прижалась лбом к влажной шерсти жеребца. Она не знала ничего о лошадях, но мужчины звали его тарпи – одна из диких, серошкурых, менее желанных пород, которые, по словам некоторых, превосходили числом людей в глухих степях.

– Благодарю, тарпи, – прошептала она, – что вез меня.

Поначалу она верила, что Тарпи – это имя, а не порода существа. Когда мужчины робко поправили ее, она лишь рассмеялась и сказала, что это кажется уместным. Теперь она погладила его, пока он жадно щипал дикую траву, затем налила воды из своего бурдюка на ладонь и улыбнулась, когда он лизнул и прихлебнул.

– Он сам найдет воду в болоте, – сказала Кунла, – прибереги эту для себя.

Дала поклонилась в плечи и глубоко задышала, восстанавливаясь. Она-то думала, что после такой поездочки, хоть и всего на минуту-другую, Кунла перестанет следить за ней, высматривая любой мелкий огрех. Впрочем, она не сильно удивилась. Она терпела это уже два года и теперь старательно воспринимала каждое критическое замечание как помощь.

– Да, госпожа, – сказала она монотонно.

Кунла «исправляла» почти все, что касалось Далы: ее манеру говорить, манеру есть, манеру ходить, стоять и умываться. Но срывалась она редко, и, вне зависимости от огреха либо отвращения или даже презрения на лице женщины – даже когда она узнала, что Дала не умеет читать, – она все-таки не отослала девушку прочь. Одного этого хватило, чтобы заслужить лояльность Далы. Возможно, это не заслужило ее любви, ее сестринства – Кунла не была дальновидной женщиной, которая могла бы помочь превратить Орден в нечто более праведное и действенное, – но она была грозной, она выполняла свой долг и, в конечном счете, она была главной.

И все же Дала устраивала мелкие бунты… Она отвязала котелок, весь день тайком перевозимый тарпи, и с лязгом поставила на клочке каменистой почвы, затем набрала дров из топи для костра. Мужчины понаблюдали и довольно скоро начали, кряхтя, вставать на ноги.

– Если кто-нибудь сможет поймать мне кролика, – сказала Дала, не глядя ни на кого конкретно, – или все что угодно вообще, я сделаю все остальное.

Одни мужчины, улыбнувшись, сделали силки или встали у грязевой ямы, высматривая ящериц или, может, лягушек, и вскоре другие уже готовили лагерь. Кунла смотрела на это с обычным надменно-неодобрительным выражением, но молчала. Она расстелила свой плащ на траве рядом с местом, где намечался костер.

Перед отъездом Дала набрала грибов и насыпала соли в кожаные мешочки, сложив их в чугунок, и теперь с помощью старшего сына Каро развела огонь и наполовину заполнила емкость водой. Никаких особых приправ не было, но соль в щедрых порциях все равно станет лакомством для мужчин, живущих за полмира от приисков.

Еще до того, как полностью зашло солнце, люди вернулись с дюжиной змей, а когда один жилистый черноволосый охотник прошествовал в лагерь с олененком, пронзенным одной из его стрел, Дала радостно выкрикнула:

– Ура Баяру, сыну Сурэна, и мужчинам Хальброна!

Все в лагере подхватили одобрительный выкрик и трясли мужчину за плечи, пока тот купался в лучах славы.

Не в пример Кунле Дала знала всех членов отряда по именам. Она знала имена их матерей, отцов и детей, а также их занятия, и за эти годы провела время с каждым из них. Теперь она достала свой спрятанный бурдюк с вином и отпила, затем протянула его Каро, слегка опустив глаза в знак уважения. Тот моргнул и взял его, глядя на своих людей, прежде чем сделать большой глоток. Они поощрили и его, и он передал мех дальше.

Дала попыталась взять тушу, но охотник мотнул головой.

– Мужская работа, – сказал он, подразумевая обработку неочищенных трупов любого рода.

Присев на корточки, он начал свежевать и срезать мясо на плоском белом камне, а Дала наблюдала, видя, как стекает по сторонам кровь и дрожат от усталости руки охотника. Перед ней мелькнул образ Бирмуна и его «ночных людей», копающих канавы, но она прогнала его прочь. Он так и не пришел, напомнила она себе. Он мертв, или схвачен, или передумал. Он так и не пришел.

– Осторожно, – сказала она, указывая на ноги олененка, – там есть железы, которые могут испортить вкус мяса.

Охотник улыбнулся, как будто знал и так, но был доволен или впечатлен тем, что знает и Дала. Не я, подумала она, не уверенная, зачем вообще потрудилась это сказать, так говорил один волк.

Закончив свою работу, охотник принес мясо и кости для котелка Далы. Змееловы ждали неподалеку, приготовив собственную добычу.

– А наша еда, госпожа?

Они были так похожи на мальчишек, на Мишу и его братьев из другой жизни… Она улыбнулась и подняла с земли палку:

– Лучше на этом.

Затем они помогли ей насадить змей на вертел, и она посыпала лакомства солью.

К тому времени, когда ужин был сварен и готов, а ее деревянные миски розданы и наполнены скудным соленым супом, настала темная ночь. Мужчины столпились вокруг ярко горящего костра и пили, а Каро, как и ожидалось, прикончил вино, стирая капли с бороды. Воины чавкали и кряхтели от удовольствия, а в подсоленное змеиное мясо вгрызались так, словно это был молочный поросенок, зажаренный на медленном огне, и даже Кунла соизволила попробовать.

– В круге к нам присоединится несколько соплеменников, Каро, – сказала она, когда маленький пир подошел к концу. – Я хочу, чтобы ты задействовал этих людей вместе с твоими.

При звуке голоса Кунлы мужчины напряглись, и больше всего их вождь.

– Как скажете, жрица. – Его вассалы прекратили болтовню и переместились к спальным шкурам.

Дала знала, что упомянутые «соплеменники» – это лишенные вождей южане, с которыми ее наставница каким-то макаром подружилась за эти годы. Хальбронские мужчины прозвали их Убийцами при Кунле, хотя Дала точно не знала почему. Они могли чем-то напоминать «ночных людей», предполагала она, но эти были из тех, кто имеет дюжину шрамов на груди, носит мечи и луки и ездит на диких лошадях, которыми им не следовало позволять владеть. И в отличие от «ночных людей», они не носили масок.

Если Кунла вызвала их сюда – несомненно, за большие деньги, – значит, она действительно верила, что грядет применение силы. В этом есть нечто большее, чем я могла представить, подумала Дала, и ее беспокойство росло.

Ее наставница не была склонна к тревожности. Она не боялась простых сплетен и россказней. Если она так подготовилась, то либо ее соперницы идут за ней с подмогой, либо этот «Букаяг» совсем не слух.

Кунла без лишних слов натянула на свои худые круглые плечи медвежьи шкуры, и Дала смотрела, как она ложится на твердую землю у костра.

Через несколько минут эта сильная женщина заснула. Дала прислушивалась к ее храпу и боялась, что не сможет последовать ее примеру.

32

В Алвереле творилось черт-те что. Дала уже была здесь раньше, но только ранней весной – явно до нашествия всех этих животных, семей, торговцев и летней суматохи. Теперь, когда отряд жрицы спускался по наполовину гравийной, наполовину грунтовой тропинке с гор в долину, со всех сторон поднимались дым и шум.

– Держи своих людей поближе ко мне, Каро, – до самого круга. – Кунла все так же сидела верхом, прищурив глаза и вздернув нос, будто здешняя толчея возмущала ее. Здоровяк-вождь молча повиновался и призывно махал рукой, пока его слуги не окружили двух женщин щитом из Хальбронской плоти.

Мужчины и женщины толпились у дороги в стихийно созданных лагерях, продавая твердый хлеб и мягкую шерсть, козье молоко и мясо в меду. Сытые и благополучные с виду, они расхваливали свои товары не из нужды, а по привычке. Мужчина, окруженный поголовьем овец, помахал и крикнул: «Льготная цена для жриц!» – затем так же быстро переключился на другого конного путника. Дала никогда еще не видела столько загонов, столько животных, особенно лошадей. Казалось, каждая третья постройка была конюшней или псарней, и в открытых стойлах слонялись мальчики, чистя или кормя лохматых животных с окрасом шерсти от снежно-белого до разных оттенков бурого.

Увидела она и воинов в чистых кольчугах, со щитами, топорами и копьями или даже с мечами в ножнах. Они непринужденно смешались с толпой: одни пили и смеялись, собравшись в группы из пяти и больше человек, другие молчали и наблюдали, держа руки на эфесах клинков. Кому именно они служили – Ордену, заезжим вождям или просто богатым матронам – Дала не знала, но их присутствие успокоило ее.

Когда ее отряд миновал внутреннюю канаву для отходов – ныне усеянную нечистотами людей и животных и падалью, а не мужиками, которые будут чистить ее позже, – Дала невольно вспомнила о Бирмуне. Как несправедлива жизнь, подумала она, затем прогнала это ребячество и обратила свои мысли к Джучи, гадая, как та изменилась за последние два года. Обрела ли некое подобие смелости? Или не сумела привлечь ни одного из воинов и тем самым опозорила Далу перед Верховной Жрицей и Законовещателем?

Тщетно пытаясь что-то разглядеть сквозь хаос Алвереля с неуютным чувством и вытянутой шеей, Дала наконец увидела камни закона. Вокруг них уже кишела целая толпа – места для судей были заполнены, в основном женщинами, но также и седовласыми холеными мужами. К огромным рябым стоячим глыбам прислонились десятки зевак, словно просто для вида; малыши сидели на отцовских плечах, девочки постарше сбились в стайки, наблюдая, как понарошку дерутся мальчики в попытке впечатлить их.

Нечто в настрое толпы разрушило то спокойствие, что еще оставалось у Далы. Возможно, предвкушение – энергия, как на сборищах перед публичными казнями. Теперь Дала заметила поблизости Убийц при Кунле: они двигались сквозь толчею, подобно трупу в реке, баламутя людские воды везде, где проходили. В целом утонченные и состоятельные гости Алвереля глазели на медвежьи шкуры и чумазые бороды Южан, их копья и топоры с лезвиями, привязанными к грязным рукоятям из кости. Большинство людей прикрыли носы.

Затем Дала увидела Джучи, хотя узнала ее не сразу. Волосы ее подруги, когда-то сальные и стянутые в хвост, ныне превратились в аккуратную гриву каштановых кудрей. Гальдра свидетель, на ней был доспех – панцирь из лоснящейся кожи, с маленькими грудями и рельефом в форме мышц, достающий до ее тонкой талии с ножнами меча. Ее длинные ноги были обтянуты плотной тканью под защитой кожаных лат. Она выглядит как чертов древний Рыцарь Гальдры.

Дала остановилась и ужаснулась от своего мелкого чувства ревности. Неужели это действительно серая мышь, боявшаяся темноты, мужчин и почти всего остального?

Женщины на Севере считали броню, оружие или жестокость любого рода крайне грубыми, но вот Джучи здесь, ничуть не смущаясь, и она выглядит… ну, невероятно.

Дала захлопнула рот и прочистила горло, надеясь, что ее восторг не оказался очевиден или замечен.

– Это твоя подруга? Рядом с тем зверюгой? – В голосе Кунлы, возможно, прозвучала легкая насмешка, и вся голова Далы вспыхнула жаром.

– Да, госпожа. Я вас познакомлю.

«Зверюга» являл собой светловолосую гору мышц в полтора раза выше Джучи и выделялся даже среди стоявших вокруг него крупных головорезов. Джучи говорила что-то ему на ухо, словно давнему знакомцу, держа ладонь на его массивной руке и хихикая над какой-то интимной шуткой. Наконец бывшая однокашница обернулась и заметила Далу; ее глаза округлились, а лицо расплылось в девчачьей улыбке.

– Сестра! – Выпутавшись из окружавшей ее стаи, она, в бесстыдном упоении обегая грязные лужи и цыкающих продавцов, примчалась к жеребцу Далы. Затем помогла ей спешиться и стиснула ее сильными, жилистыми руками.

– О, Дала, – сказала она, – так приятно тебя видеть. – Она отстранилась, но не разомкнула объятий и смотрела ей в глаза.

– И тебя, Джучи. – Дала испытала вину за то, что это, возможно, было не совсем искренне, но не знала, что еще сказать.

Если Джучи это и заметила, то ничем не выдала. Она ухмыльнулась и, казалось, тоже не находила слов. Здоровяк, с которым она говорила, вразвалку подошел сзади, и она обернулась, услышав его.

– Сестра, это Айдэн, вождь Хусавика.

– Госпожа, – приветствовал он мягким, но уверенным голосом. На нем был железный венец, но доспехи почти отсутствовали, а на спине и поясе висело несколько ножен разной длины. Хотя он опустил глаза и послушно склонил голову, что-то таилось в его глазах и осанке. Он сопротивляется, подумала Дала, как Бирмун или неприрученный конь.

– Это Верховная Жрица Кунла, дочь Астрид, префект дальнего Южного кольца. – Дала отсоединилась от Джучи и протянула руку своей хозяйке, но та просто кивнула и не спешилась.

– Хвала ее имени, – нараспев произнесла Кунла.

– Хвала ее имени, – сказали Дала и Джучи в унисон.

Взор Верховной Жрицы остановился и задержался на вожде.

– Я слышала о тебе, Айдэн из Хусавика. О твоем поединке с предшественником ходят легенды. Я признательна за твою поддержку.

Мужчина поклонился, но, как показалось Дале, не был тронут похвалой.

– Верен долгу, госпожа.

Кунла кивнула, словно и не ожидала большего, затем цокнула языком и поехала дальше к камням, оставив Далу выяснять детали.

– Все жрицы долины шепчутся о твоей госпоже, Сестра. – Джучи коснулась руки Далы, совсем как до того – предплечья Айдэна, будто теперь сговаривалась с ней. – Они с восторгом обсуждают, как она усмирила южан. Я и не подозревала, что она так молода! – Она повернула голову и приподняла бровь. – Не то чтобы я удивлена, разумеется, но ты сделала блестящий выбор.

Дала вежливо улыбнулась.

– Она впечатляющая женщина, и я многому научилась. – Она не упомянула все случаи, когда думала, что племенные распри могли грозить Кунле смертью. А твоя госпожа пренебрегла обычаем и воспитала из тебя воина, не сказала она, и помогла тебе стать уверенной и прекрасной.

– Это вождь Каро. – Дала жестом велела ему подойти, затем взглянула на Айдэна. Для убийцы с квадратным лицом, решила она, тот был довольно красив. – Следуй за ним и повинуйся его приказам. Мы ожидаем здесь не более чем демонстрации силы, но лучше быть готовыми.

Айдэн кивнул и встретился глазами с другим вождем. Теперь, когда они стояли рядом, Дала с удивлением увидела, что оба мужчины одного роста, хотя Айдэн, конечно, шире в костях и сухожилиях. Взор его из-под тяжелых век был, пожалуй, таким же скучающим, только менее рассеянным. Однако Айдэн казался человеком, который ждал момента большей славы, тогда как Каро просто чего-то ждал. Они протянули руки, пожали друг другу запястья и кивнули как равные, и без единого слова, смекнула Дала, между ними в один миг установилась иерархия. Как обычно, это напомнило ей поведение собак.

Воины Хусавика и Хальброна собрались вместе, но разграничили свои территории. Айдэн привел вдвое больше людей – около сорока воинов, и они выглядели так, будто пришли со всего Аскома только затем, чтобы служить ему. Они носили пеструю смесь оружия и доспехов: одни с голой грудью, а другие в полных кольчугах; из-за спин одних торчали рогатины длиной с человека, в то время как у других были щиты и ножны, в которых наверняка лежали более короткие, колющие клинки. Все были мускулисты и покрыты шрамами. Все щеголяли твердо сжатыми челюстями и гордыми, бесстрашными глазами. Это были не землепашцы с мечами. Это были чистокровные верховые жеребцы, рожденные и натасканные для насилия, и Дала заметила, что даже Убийцы при Кунле поглядывали на них, перемещаясь в толпе, вероятно, опасаясь собратьев-хищников. Люди Каро словно бы усохли рядом с ними.

«Но зачем они вообще нужны нам?» – снова задумалась Дала. Несмотря на то, что ее окружала почти сотня вооруженных людей, и кто знал, сколько еще просто стояли без дела в долине закона, она все равно ощутила укол страха.

За свою жизнь она уже много раз подвергалась опасности, и не раз в компании Кунлы в степях. Но Верховная Жрица вообще ни разу не испытывала тревоги. Дала посмотрела на наставницу и увидела волнение в том, как та сжимает поводья и как вымученно-спокоен ее взгляд.

Наконец Кунла спешилась на внешнем краю круга. Дюжина резных камней размером в три человеческих роста лежала в виде узора вокруг священной глыбы, и все они были покрыты древними рунами со времен до Гальдры – когда шаманы, прорицатели и вожди создавали законы или, по крайней мере, их толковали. Но Гальдра нашла и заложила последний, центральный камень, и только она и ее Законовещатели слышали словеса единого истинного бога.

– В глазах Нанот, Вещатель, я здесь. Где мой обвинитель?

Законовещатель Бодиль была костлявой каргой в священном одеянии. Ее копна белых, нечесаных волос свисала во все стороны с морщинистого скальпа. У нее осталось лишь несколько шатких зубов, таких же желтых, как белки ее глаз; тяжело опираясь на ясеневый сук, она стояла на глыбе закона. Она открыла рот, чтобы заговорить, но упустила этот шанс.

– Я здесь, Жрица.

Демон с горы Носса поднялся из-за стоячего камня. Его голос гремел раскатами грома, слова произносились четко, размеренно и ясно, подобно сказителю-барду. Черный плащ с капюшоном был надвинут на его глаза так, что лицо окутывал сумрак, а на подоле как будто были вышиты серебряные руны. Когда он двигался, Дала не слышала звон брони, но из-за его спины выглядывала рукоять двуручного меча, закрепленного внутри круглого щита.

– Готова ли ты предстать перед судом за свои поступки?

Когда он заговорил, болтовня в толпе стихла. Дала пыталась наблюдать за мужчинами, наблюдать за этим Букаягом, но в основном следила за своей госпожой.

Кунла воззрилась на лицо в капюшоне прищуренными глазами, затем презрительно усмехнулась.

– Нанот судит всех. Поглядим, кого сегодня. – Ее голос казался тихим в сравнении с его, но ведь она Верховная Жрица, она разумеет закон и ее окружают воины. Громкость и зрелищность не заменят подобное.

– По какому праву ты обвиняешь эту святую женщину? – рутинно спросила Законовещатель.

– По праву поступка, – сказал демон.

– Тогда назови свое имя и свои деяния, сын Имлера. – Бодиль отковыляла от священной глыбы, и человек в черном занял ее место.

Он ждал и осматривал толпу, словно пытаясь встретиться взглядом с каждым.

– Мое имя, – медленно произнес он, – Букаяг, сын Бэйлы – дочери Вишан.

Среди зрителей пронесся ропот. Кунла громко рассмеялась, а после закричала ему:

– Ложь! У Бэйлы, дочери Эгрит, был только один сын. Единственный сын. И его имя было Рока.

– И однако я здесь!

Крик демона эхом разнесся по камням, и все мужчины, женщины и дети в пределах слышимости выпрямились. Молчание затянулось, и хотя Кунла вовсе не выглядела оторопелой, она не проронила ни слова.

– Я Рунный Шаман, зовущийся Последним, хотя верно ли это, я не скажу. Но я нарисовал более четырех тысяч знаков бога на железе и дереве, и однако я до сих пор живу, чтобы нарисовать еще больше.

На сей раз толпа захихикала. Человек, говорящий о своих деяниях, почти обязан был хвастаться, но более четырех тысяч рун? Это уже явно чересчур.

Букаяг откинул капюшон. Его лысая голова была затемнена, возможно сажей. За исключением… нет, он имел отметины, на коже виднелись руны, будто невесть как вырезанные на плоти. Смешки прекратились, когда сотни присутствующих уставились в изумлении. Его черты были гротескными – пародия жестокого бога на лицо человека. Но именно глаза – яркие и золотистые – приковали к себе взор Далы. Это были глаза волка.

– Я сын Носса, и я вижу великие сны об огне. – Одно это должно было вызвать переполох, но не теперь. – Я ходил по этим землям пепла и оповещал тех, на кого мне указали боги. Я убил двадцать мужчин в единоборстве, еще десятки в бою, и на мне совсем нет ран. – Он распахнул свой плащ, являя полуголое, увитое мышцами тело с кожей, покрытой такими же рунами и без видимых шрамов.

«Может ли это быть тот же самый волк, что убил Мишу?» – задалась вопросом Дала, и ее сердце бешено застучало. Она неотрывно смотрела, пытаясь вспомнить, но ее братья погибли в почти кромешной темноте.

– Я пророк богов, и я несу их бремя. – Демон обнажил свой огромный меч, и звон его нарушил повисшую тишину. На клинке из стали цвета озерного льда тоже были затейливые знаки.

Дала попыталась отвести глаза, чтобы вглядеться в толпу. Многие из мужчин смотрели с распахнутыми ртами и округленными глазами. Некоторые, заметила она, ухватились за столбы, стараясь удержать равновесие в неприкрытом восторге.

– Внемлите мне, граждане пепла. Вот ими, – он поднял свои огромные руки, – я предал смерти двух жриц за извращение нашей древней веры.

Даже Кунла выпучила глаза, а потом улыбнулась. Чем или кем бы он ни был, подумала Дала, чувствуя, как пересыхает в ее открытом рту, он явился на собственную казнь. Они убьют его, как только он спустится.

Ее желудок отяжелел от страха, а голова, наоборот, стала легкой.

Демон продолжал, как будто разбирательство еще не завершилось, его голос околдовывал:

– А ныне, прелестные кузины, на скале вашего лжепророка, – он сжал покрытый рунами кулак и указал на Кунлу, – я объявлю вне закона Жрицу, применив ее собственное извращенное правосудие.

Тишина. Осязаемая, непрерывная, пока не заговорила Законовещатель.

– Ты предъявил Кунле, дочери Астрид, обвинение в двух убийствах. Во-первых, Бэйлы, дочери Эгрит, а во-вторых, Роки, сына Бэйлы. Какие доказательства ты можешь предъявить?

Демон кивнул, толстые губы сложились в легкий намек на улыбку:

– Ни одного.

По толпе прокатился гвалт, хотя зрителям следовало разразиться смехом и издевками. Законовещатель Бодиль стушевалась, затем рассердилась.

– Ты понимаешь, – сказала она, – что без доказательств это будет лишь твое слово – сына Имлера – против одной из Верховных Жриц Ордена Гальдры? Что у судей почти не будет выбора, кроме как принять решение в ее пользу?

– Я сын Носса. Но да, я понимаю.

Бодиль не прекращая моргала.

– И все равно хочешь продолжить?

– Да. – Демон стоял неподвижно, и будь это кто угодно, а не это странное, волевое создание, его бы уже стащили с камня и отметелили за то, что отнял у круга время.

– Очень хорошо, – сказала Законовещатель, ее курчавые волосы дрожали от гнева. Или от страха? – Ответчица, пройди, пожалуйста, к кругу и назови свое имя и титул.

Толпа, казалось, разрослась, и теперь нужно было прилагать усилие, чтобы просто сопротивляться напору, когда люди хлынули ближе, чтобы услышать речь Жрицы. Айдэн и Каро велели своим людям оттеснить их, и Дала, по крайней мере, получила небольшую передышку.

Кунла шагала вперед с маской уверенности на лице, в сопровождении Каро и его людей. Они проталкивались мимо тупиц, слишком нерасторопных, чтобы уступить дорогу, но на расстоянии пары вытянутых рук от внутреннего круга из толпы вышла дюжина мужчин и преградила путь. Они распахнули свои заляпанные дорожные накидки, являя взору исписанные рунами клинки и щиты, как у самого Букаяга. У этих воинов были кожаные и железные кольчужные доспехи, а их лбы блестели от пота.

– Каро, – сказала Кунла, и, возможно, ее нерешительность заметила одна лишь Дала. – Убери этих бандитов с дороги.

Дала взглянула и увидела пристальный взор Букаяга. Он так и стоял на камне, и его голос вновь заставил публику умолкнуть.

– Посмотри мне в глаза, Каро. – Вождь Хальброна повиновался, но, видимо, больше от удивления. – Всю свою жизнь ты попирал честь из страха. Сделаешь ли ты это снова? Предашь ли свою собственную душу, пока боги будут смотреть на твою смерть? Или встретишь грядущий огонь… напоследок… с гордостью?

Кунла презрительно зашипела.

– Избавь нас от своих заблуждений, еретик.

Толпа, однако, не проявила такого пренебрежения, а Каро не сдвинулся с места. На виске мужчины выступили бисеринки пота, в то время как зрители рядом с ним занервничали. Его рука крепче стиснула рукоять меча в ножнах, и взгляд его показался Дале пристыженным и отстраненным, словно тот о чем-то вспоминал.

Кунла рядом с ним дернулась.

– Я сделаю то, что должен. – Его голос был напряженным и повышенным.

Тянулись долгие секунды, а он все не двигался. Наконец он повернулся на каблуках и кивнул своим людям. Запустив руки за пазухи, многие достали амулеты в виде серебряных мечей и как будто впервые посмотрели на Кунлу; их прежде безучастные лица исказились откровенной ненавистью. Они молча последовали за своим вождем прочь от круга, без разбору толкая любого, кто мешался у них под ногами. На Далу они даже не взглянули.

Среди зрителей вспыхнуло несколько очагов хаоса, и Законовещатель Бодиль наблюдала за происходящим.

– Жрица Кунла, – визгливо прокричала она над толпой, – что за заминка? Подойди к кругу.

– Я скоро буду, Вещатель. – Кунла подала знак своим ручным убийцам, все еще удивительно спокойным: – Уберите их. – Она воззрилась на суровое, безучастное лицо главаря южан. – Живо.

Тот шагнул вперед с обнаженным коротким мечом, а его люди последовали за ним и расчистили себе путь еще большей силой, орудуя дубинками. Главарь окинул взглядом дюжину мужчин перед собой. Воины обеих шеренг смотрели друг на друга, явно готовые к бою, но так и не сошлись. Один из преступников, держащих рунный клинок, вложил тот в ножны и достал из-за пояса большую суму. Он встряхнул ее, и раздалось позвякивание.

Букаяг воззвал вновь:

– Мужчины Юга! У нас с вами одни и те же боги и обычаи. Мы не хотим с вами драться. Возьмите это серебро и уходите целыми, а не то, я обещаю, мало кто из вас увидит своих детей снова.

Толпа уступила варварам как можно больше места, несмотря на сопротивление стоящих сзади. Говоривший бандит вышел вперед, бесстрашно вздернув подбородок и неся свой кожаный мешок свободными от оружия руками так, чтобы видно было содержимое. Главарь «убийц» наклонился вперед и заглянул внутрь. Он издал ртом нечто вроде кудахтанья, протянул руку и взял сумку, поднимая и опуская, словно оценивая вес. Затем он резко отвернул голову от круга и вложил свой меч в ножны. Он развернулся и двинулся прочь; его люди без единого слова зашагали вслед отряду Каро.

А тем временем на лице Кунлы проступали все более яркие красные пятна. Теперь кое-кто из юношей и девушек в толпе неприкрыто глазели и даже смеялись, но люди постарше глядели мрачно. Иные, заметила Дала, стали разбредаться.

– Мы можем помочь вам, Сестра? – Джучи не пряталась за спинами своих людей, хотя ее лицо побледнело, а голос дрожал. Дала невольно испытала чувство гордости.

– Я буду признательна, Сестра. – Краска немного схлынула с лица Верховной Жрицы.

Она почтительно склонила голову – для женщины ее ранга невообразимый знак уважения к воспитаннице, – и Джучи, тотчас расправив перышки, прикрикнула на своего союзника-вождя. Его мощная челюсть напряглась и, казалось, заскрежетала; он кивнул, и его бойцы исправно двинулись вперед.

Когда две шеренги остановились на расстоянии пары шагов друг от друга и публика притихла в ожидании, голос Букаяга вновь зазвучал издевательски ясно.

– Айдэн! – позвал он. Здоровяк поднял голову.

Кунла развернулась и, брызжа слюной, заорала:

– Мне что, убирать их самой? Просто прикончи их на хрен!

Дала отпрянула на шаг от этого тона, ибо за два года ни разу не видела, чтобы ее наставница теряла самоконтроль. Губы здоровяка скривились, как бы в отвращении. Его спокойные глаза прищурились и посуровели, затем он отвел взгляд.

Люди в толпе умолкли, будто знали, что негромкий голос Айдэна можно расслышать с трудом. Возможно, так и было.

– С добрым утром, Рунный Шаман, – сказал он, вновь сама невозмутимость, как если бы за ним не наблюдала вся долина. Он вынул из ножен отполированный меч и проверил его остроту большим пальцем.

– Однажды ты попросил меня передать богам послание, могучий вождь. Ты помнишь это?

Айдэн рассматривал свой меч, не отрывая взгляд.

– Да, – сказал он с ничего не выражающим лицом.

– Я ответил тебе: ты узнаешь, когда придет время. Теперь ты это видишь – распростертый перед тобой огненный горизонт?

Здоровяк выдохнул и закрыл глаза.

– Я это вижу.

Он шагнул вперед и вытащил второй меч, оба достаточно большие, чтобы любым из них мог орудовать не столь крупный мужчина. Ножны зазвенели, а его мышцы напряглись от плеч до икр. Он метнулся вперед, и каждый, у кого был меч, опасливо сжал его рукоять, а зрители, похоже, разрывались между тем, чтобы посмотреть на человека-легенду в бою, и желанием спасаться бегством.

«Бандиты» приняли боевые стойки, словно готовясь отразить атаку. Затем, в паре футов от шеренги Букаяга, Айдэн развернулся. Он встал напротив жрицы и напротив своих собственных людей.

– Я не указываю вам, что делать, – сказал он так, будто обсуждал погоду. – Но я служу старым богам, и я убью тех, кто противостоит им.

Дала слушала и поняла, что в какой-то момент перестала дышать. Она взглянула и увидела полную растерянность Джучи, ужас в глазах людей Айдэна, как будто выступить против их кумира было бы все равно что отрубить себе конечности.

– Этот мужчина преступник, – завопила Кунла, не обращаясь ни к кому конкретно, – он приговорен к смерти его собственными словами! Он душегуб, который убивает женщин! Жрицы! Вы верите, будто он говорит от имени богов? Он будет гореть в адском огне за это… кощунство… как и любой, кто служит ему!

Дала смотрела на вопящую, запачканную дорожной грязью женщину, которой прислуживала, затем на демона на вершине скалы.

Послушание и закон – или хаос и слава?

Она склоняла отчаявшихся мужчин почти так же, как этот «бандит». Она знала, кому стал бы служить Бирмун. Казалось, даже таких мужчин, как Айдэн – по общему мнению, одних из наиболее поощряемых служителями Гальдры, – даже таких можно было поколебать. И вот он здесь, живой пример, с мечом в руке и готовый умереть. Орден обречен, подумала Дала, не находя ни доводов, ни чувства надежды, чтобы побороть ползущее по спине оцепенение, мы все обречены.

Никто не шевелился. Многие воины в толпе не служили Айдэну, и на их лицах отражалась неприкрытая тревога.

Кунла указала на судей – тридцать с лишним сидящих на скамьях мужчин и женщин, которые пока что бездействовали.

– Любой может обвинить этих изменников в препятствии закону! – воскликнула она. – Есть ли среди вас хоть кто-то смелый?

Один пожилой мужчина сразу встал, как будто этого ждал. Его до сих пор крепкое тело было облачено в опрятную одежду, на ногах новые кожаные ботинки, а волосы и борода с проседью аккуратно подстрижены.

– Это наш священный долг, Жрица. Я послужу. – Он покинул скамью и направился к внутреннему кольцу размеренными шагами; одни в толпе захлопали ему, и он ухмыльнулся и снисходительно махнул рукой, как будто все это было напоказ. Другие выкрикнули оскорбления – почти все голоса мужские, – но остановить его никто не попытался.

Его кровь забрызгала нескольких судей. Красные пятна усеяли дорогую ткань и лица с раскрытыми ртами, словно краска, стряхнутая с кисти. Мужчина охнул и повалился в грязь, царапая рукоять ножа, торчащего из горла, и гротескно молотя ногами.

– Ну, кто тут еще… верен долгу?

Букаяг вытащил из-за пояса еще один клинок, и в круге закона вспыхнула драка.

33

Итак, план «Б». Ну, точней «В».

Рока полностью обхватил своей лапищей шею Законовещателя Бодиль.

– Объяви ее отсутствующей и вне закона. – Он сдавил.

– Пока, – она хватала ртом воздух, – …нет.

Он услышал, как судьи встают, зовут на помощь и бегут за новыми воинами. Ранее он захватил внучек Бодиль, чтобы заручиться ее «содействием», и до сих пор это работало успешно, но у старухи имелись свои рамки. В ней еще не угас боевой дух.

– Однажды ты была не столь терпелива с мальчиком. – Образ ее равнодушия и презрения к его жизни намертво застыл в сознании Роки, такой идеальный и свежий, словно это было вчера. Он приблизил к ней свое лицо. – Скажи это, старуха, или я убью тебя.

Она сверлила Року взглядом выпученных глаз, однако ее страх исчезал. Ей удалось выплюнуть звук с едва заметной примесью воздуха:

– Объявляю… неявку… на суд.

Рока вздохнул. Он целиком оторвал ее от земли, держа за шею, и, приблизив губы к ее уху, прошептал:

– Ты должна быть в центре круга, Законовещатель, иначе боги не смогут услышать тебя.

Она хваталась за его ручищи, округлив глаза, вывалив язык, задыхаясь, как рыба. Он поднял ее над центром.

– Возможно, они услышат это. – Он сжал кулак и, почувствовав, что раздавил ей горло достаточно, чтобы знать, что она умрет, отшвырнул ее в сторону и сбросил со святой скалы, как обрезь каменотеса.

Мимо его плеча пролетела стрела, напомнив ему, что на нем нет доспехов. Круг закона образовывали три кольца на холме – первое из скамей для судей, второе из огромных камней, третье из плоской каменной дороги. Каждое было шириной, пожалуй, с трех взрослых мужчин, и теперь каждый клочок земли был заполнен людьми. Большинство были врагами Роки. Одна шеренга его собственных вассалов стояла перед ним, другие рассредоточились в толпе, чтоб сеять хаос. Судьи встали, но бездействовали, съежившись от страха. Эти старики не представляли особой угрозы. Но внешний круг являл собой водоворот из крови, криков и ближнего боя. Какие бы то ни было «шеренги» большей частью исчезли, и даже Роке было непросто врубиться, что там происходит. По всему Алверелю разбросаны сотни воинов, которые придут им на помощь, подумал он. Мы не можем убить их всех.

Он отыскал глазами Кунлу – единственное, что осталось важным. Она убегала. Рока скинул плащ, отцепил со спины щит и меч и спрыгнул вниз по каменным ступеням скалы, чтобы попробовать пробиться сквозь дерущихся. Он свернул прямиком к Айдэну, зная, что люди постараются держаться от него как можно дальше, и тамошний строй воинов будет неплотным.

– Кунла! – выкрикнул он, летя вниз по склону, и бойцы поблизости в панике разинули рты, когда он, вскинув свой обильно покрытый рунами щит, бросился в лобовую атаку. Он почувствовал несколько слабых ударов оружия, затем хруст, когда щит пробил оборону какого-то мужчины и заехал тому в грудь и лицо. Бедолага отлетел назад, врезавшись в своих собратьев, и упал недвижной грудой.

Рока видел, как мужчины оглядывают руны на его коже, его широкий торс без доспехов и ран, его откованный богом клинок. Он чуть не рассмеялся. Пророк, демон из старого мира, безумец – чем бы он ни был, они не хотят иметь с ним ничего общего. Не думай он о своих руках на горле Кунлы, это могло бы улучшить ему настроение.

Вместо этого он открыл рот и закричал в самой громкой, самой звериной манере, какую только мог вообразить, выставляя напоказ как можно больше острых, кривых зубов. Многие мужчины в ужасе отскочили назад, кое-кто не удержался на ногах в животной панике. Но не вассалы Роки. Он вполне мог быть чудовищем – несомненно, думали они, – но он был их чудовищем.

Они ринулись вперед, окровавленными мечами из кованой стали отсекая конечности упавшим, отбивая в сторону щиты и перерубая древки и даже лезвия менее крепкого оружия.

По-прежнему высоко держа свой щит, Рока бросился вперед и в брешь, кромсая любого, кто зазевался. Он перерубил напополам чью-то шею, руку, ногу. Кровь и крики сопровождали его продвижение перед неровным строем соратников.

Но, казалось, все больше воинов прибывало из долины, и он знал: каждый шаг ведет еще дальше в опасность. Их все еще слишком много, я должен обратить их в бегство.

– Кровь для Бога Горы! – выкрикнул он, и его бойцы подхватили этот клич.

Они напирали и отбрасывали беспорядочную стену из щитов перед собой дальше вниз по склону, неистово стремясь поддержать своего главаря, но Рока не ждал. Размахивая щитом, он кромсал и крушил все, что стояло между ним и его добычей. За верхнюю кромку щита зацепился топор, снизу полоснул меч, но промахнулся. Его лицо забрызгала кровь, когда мужчина возле него пал от внезапных ударов. Тахар, бившийся возле Роки, вонзил свою кирку в череп какого-то мальчика, вопя о крови, Носсе и смерти.

Смятение и ужас охватили долину по всему кругу. Некоторые из людей Айдэна бегали с дикими глазами, неспособные отличить друга от врага. Люди Роки прорубались сквозь неразбериху, подобно косе сквозь пшеницу, – видя врага в любом, у кого не было рунного меча. Некоторые воины даже не подняли толком щиты – в ужасе глазея на откованные богом клинки, пока их кромсали на части. Большинство убегали.

– Не щадить! – воззвал Рока, и его бойцы ринулись в погоню; круги людей стали распадаться, когда одна половина долины бросилась навстречу другой. Рока отбросил свой тяжелый щит и меч, они ему не понадобятся – его добыча не была воином. Он отделился от созданной им обезумевшей от крови толпы, все мужчины в которой наверняка обречены.

Он знал, куда побежит Кунла – туда, куда в прошлом бежал он. Рока ускорил шаг и повернул к ближайшим конюшням.

* * *

Дала гналась за своей хозяйкой, придерживая рукой платье и проклиная глупость этой затеи. Она задержалась лишь настолько, чтобы понаблюдать, как Букаяг душит Бодиль, затем развернулась и удрала, оставив Джучи в охваченном яростью круге – ее разум бесполезно пребывал в тумане страха.

Казалось, толпа наполовину состояла из бандитов. Кунле с Далой пришлось сплотить обороняющихся – заставить мужчин долины подавить то, что можно было назвать только открытым восстанием.

– Госпожа! Постойте! – Из-за одышки Дале было трудно говорить, и она не могла понять, зачем Кунла бежит на Восток.

На этом пути были купцы и дома, но мало вояк. В хаосе толпа бежала в основном на Север и Запад – к ближайшим лагерям заезжих вождей и, возможно, к реке. Затем она увидела конюшню.

– Просто дай мне лошадь! Любую! – так громко, что было слышно уже на дворе, орала Кунла, дергая перепуганного пацана, подметавшего метлой покрытый сеном пол. Уставившись на ее шаль, парень замер.

– Неужели ни одну не оседлали? – Кунла беспрерывно смотрела на дорогу, по которой прибежала. Дала взглянула туда и ничего не увидела. Сеча бушевала далеко.

– Н-нет, но я могу…

– Просто дай мне того коня. Быстро! – Как только Дала оказалась внутри, Кунла указала на огромного жеребца, и мальчуган опомнился. Возясь с дверью стойла, он пытался успокоить взволнованное, могучее на вид существо. Конь вышел достаточно тихо, но Кунла яростно дернула его за гриву, когда мальчик замешкался. – Не стой столбом, тупица, помоги мне!

«Она это ему или мне?» – задумалась Дала. Но конюший мигом опустился на четвереньки, и Кунла шагнула с него на табурет и уселась на высокой спине жеребца.

– Госпожа… – У Далы пересохло во рту, когда она осознала: ее бросают. Она не знала, что сказать. Мир обезумел, и ее госпожа убегала.

– Если кто угодно еще явится за лошадью, – Кунла свысока посмотрела на Далу, – ты их задержишь. Понятно, ученица? Ты их задержишь! – Она отвернулась, потянула коня за уши, пнула в бок и унеслась наружу – без седла и без лишних слов.

Дала кивнула, утратив дар речи. Она смотрела, как одна из Верховных Жриц Ордена спасается бегством, пока долина закона пылает.

Ей наплевать на закон, поняла Дала, и совсем наплевать на меня, и так было всегда.

Она стояла рядом с конюшим и смотрела на желтое солнце высоко над горизонтом, заливающее ей лицо теплым светом. Два года прошли, осознала она. Теперь восстание и хаос, и они не в моей власти. Не меньше продажности в Ордене. Я подвела тебя, Богиня. Я слишком медлила. Я проиграла.

Громкий свист пронзил спокойствие травяного поля, и жеребец Кунлы замедлился до рыси. Гальдрийская сестра кричала, била и пинала, как видно, без толку, а затем конь и вовсе остановился.

Одновременно с ней Дала обратила взор к источнику звука. Мир был на удивление спокойным и ясным – позднее солнечное утро с редкими облаками. Можно было вообразить, что смерть и хаос – просто звуки рыночного круга, занимающегося своими повседневными делами. Хотя они были так близко, отсюда их все-таки можно было не замечать и притвориться, что ничего не происходит.

По выгонному полю, раскинув руки в шелестящей высокой траве, спокойно шагал Букаяг. Его кожа влажно блестела от крови, что смешивалась с сажей на его лысой голове и синими символами на теле. Это чернила, поняла Дала, он просто писал на своей коже, а не на козлиной. Он ходячий велень.

Она поглядела в его золотистые глаза и ощутила, как снова лежит в темном убежище, которое не было ее настоящим домом, а у нее на коленях плачет маленький мальчик, пока приближается беспощадный волк, и ее дыхание стало таким же прерывистым, как и тогда. Казалось, она не в силах это остановить.

– У тебя хороший вкус на лошадей, Кунла, но верхом ты ездишь кошмарно. – Теперь голос демона казался другим. Таким же громким и уверенным, как раньше, но не столь пафосным.

Ноги Далы сами собой придвинули ее ближе, несмотря на ее страх. Я должна увидеть.

Ее сердце неукротимо неслось вскачь, перед глазами кружились черные мушки. Но я должна наблюдать.

– Я Верховная Жрица Гальдры.

Кунла широко и безумно раскрыла глаза. Она лупила коня ногами, но ее голос был на изумление спокойный:

– Я знаю, что ты такое.

Широкими шагами Букаяг приближался, и выглядел он безоружным. Его руки сжимались в кулаки, снова и снова, и Дале показалось, они трясутся.

– Чего ты хочешь? – Тон Кунлы звучал почти так же, как в беседах с сотней племенных глав Юга, но от Далы не укрылся ее страх. Великан дернулся. Он часто моргал и смотрел на горизонт, будто у него что-то вроде приступа.

– Чего… я хочу? – Он поднес ладони к своему жуткому лицу и закрыл свои золотые глаза, содрогаясь от того, что могло быть смехом или рыданием. – Я хочу мир, где любовь не преступление, Жрица. Мир, в котором детей не обрекают на страдание потому, что они другие. Я хочу только законов, исполненных пощады, справедливости и мудрости. Вот чего я хочу.

Кунла не сводила глаз, и Дала тоже – с окровавленного душегуба, еретика и бандита, гротескного демона и волка Носса. И все же он говорил как будто моими словами.

– Впрочем, пока что, Жрица, – верхняя губа мужчины приподнялась, обнажив острые, угловатые зубы, – я удовольствуюсь твоими розовыми потрохами в моей ладони и твоими мозгами на камне.

34

Рока столько лет ждал этого момента. Он хотел насладиться страхом Кунлы, но убить ее должен был аккуратно. Он погладил дыбу в своей Роще, зная: что бы еще ни случилось, всю оставшуюся жизнь он сможет пытать эту женщину в своей стране мертвых. Возможно, этого достаточно.

Она неуклюже слезла со спины Сулы в попытке удрать, отчего и так уже разозленный боевой конь едва не сокрушил ее копытами, если бы не свист Роки. Проходя мимо, он похлопал жеребца по носу и позволил Кунле отойти на расстояние. Лучше пусть она сопротивляется, подумал он, лучше растянуть этот момент.

Но нетерпение заставило его прибавить шагу – потребность закончить начатое, и он быстрыми шагами пересек пространство между ними. Он схватил Жрицу сзади за платье, игнорируя ее руки, тщетно ударявшие по его груди и щеке, затем швырнул ее на землю.

И навалился на нее всем своим весом, оседлав ее живот, когда она попыталась встать.

– Я могу помочь тебе, – выдавила она, хотя и задыхалась. – Я могу… сотрудничать с тобой… изнутри Ордена! Моя жизнь для меня дороже, чем… моя верность, я обещаю тебе.

Он едва мог поверить, до чего спокойно она говорит – как будто это переговоры, а не убийство. Он собирался игнорировать ее, закрывать рукой ее нос и рот, пока она не умрет. Но вместо этого он наклонился так, что его лицо почти касалось ее, совсем как в бытность маленьким напуганным мальчиком.

– Скажи, что моя мать не шлюха, – прошептал он, – скажи, что она не ведьма.

Глаза Кунлы бегали туда-сюда по его лицу. Ее рот открылся и закрылся. Он знал, что она готовилась это сказать – готовила себя к тому, что это будет всерьез, – и сказать или сделать все, что придется. Но Рока не хотел слышать. Больше он не услышит ни слова из уст этой женщины. Он приготовился задушить ее, однако его рука… потянулась к ее волосам. Пальцы дернули и оторвали клок вместе с лоскутом скальпа. Она заорала.

Рока посмотрел на свои руки, но они не слушались.

– Нет, нет, нет, она нужна нам целой! – закричал он от ужаса в своей Роще, когда его тело протянуло руку, схватило жрицу за ухо и оторвало его.

– Ешь это, – произнес его рот, стиснув зубы и с шипением выдыхая воздух, так что голос был совсем не похож на его. Женщина хныкала, брыкалась и пыталась вывернуться. Его рука пыталась раздвинуть ей губы. – Ешь это! – закричал его рот, а пальцы вцепились так крепко, что челюсть Кунлы съехала с места. – Ешь это! – снова закричал он, сунув большой палец между ее зубов и раздирая ей рот, челюстная кость распадалась в его ладони. Глаза жрицы вылезли из орбит от шока и ужаса, и он был не в силах смотреть на нее. Его кулак обрушился ей в лицо, раздробив щеку и глаз, потом еще раз, и еще, и еще. – Нет, прекрати! Прекрати! – кричал он в своей Роще. – Ты все портишь!

Конечности женщины дергались и тряслись, а тело Роки колотило по раздробленной кости и вязкой луже крови и месива, в которую превратилась голова Кунлы, как будто его кулаки были дубинками. В своей Роще он опустился на колени, обхватив их руками и раскачиваясь на своих медвежьих шкурах. Он попытался воспроизвести мелодию, которую обычно напевала его мать, когда он был маленьким, только она сорвалась с его губ криком. Повсюду вокруг стояли изуродованные им мертвые мужчины и мальчики и смотрели.

– Прекратите! – заорал Рока. – Не подходите ко мне!

Воспоминания об их смертях вернулись в мельчайших деталях, вспыхивая одно за другим перед его глазами, пока его тело разделывало плоть трупа, только что бывшего Кунлой. Он не мог объяснить такую силу, такую ярость, это было почти невозможно – чудовищно. Он выдергивал руки жрицы и разламывал ее грудную клетку голыми руками, срывал одежду и швырял органы в разные стороны. Он чувствовал вкус крови во рту, не понимая, ее это кровь или его. Горло болело – должно быть, от криков, и он прилагал все усилия, просто чтобы перестать вдыхать запахи расправы. Он попытался приказать своему телу встать и уйти, покинуть это место и никогда не возвращаться, но оно не слушалось.

Казалось, это продолжалось бесконечно, и, хотя Рока мог остановиться и сосчитать равновеликие отрезки с этого момента до своего рождения, он утратил всякое восприятие времени. Его тело сидело неподвижно, глядя в никуда.

– Что остается? – спросило оно вслух, предположительно у Роки.

Он не был уверен, что сказать. Наверно, я не должен признавать все это, подумал он. Я не говорил. Тогда кто же?

Есть еще много других жриц, попытался он «подумать» в ответ.

Тело пожало плечами. Моими плечами? Неважно, оно сказало правду. Чего добьется Рока, умертвив еще больше жриц? Заменить Орден было нечем. Да и нет смысла, подумал он. Я принес бы смерть и несчастье, и в конечном счете эта страна пепла все равно осталась бы суровой мерзлой пустошью, где полно страданий и невежества и вечно не хватает еды или тепла. Ничто из этого не вина Ордена.

Он и его тело услышали, как сзади приближаются мужчины.

– Возможно, теперь лучше умереть, – прошептали его губы. И он не мог придумать оправдание. Да, возможно, так и есть.

Он услышал медленное скольжение металла в ножнах – и торопливые шаги человека, идущего вперед, чтобы убить. Тело Роки закрыло глаза, и он обхватил себя руками в своей Роще. Мне жаль, мама, но это слишком трудно. Мир не стоит того, чтобы его менять.

Он вообразил себе траекторию стали – убить человека намного легче сзади: она проскользнет мимо твердой кости его хребта, проткнет ему сердце и двинется дальше, пока не остановится или не пробьет ребра. Это будет быстро, подумал он, только лучший и храбрейший приблизится к такому чудовищу, как я, и нанесет удар.

Он осознал, что в более поздней истории, в легенде о Букаяге, которую наверняка будут шепотом рассказывать у очагов, героем станет этот убийца. А кем стану я, мама? Чем я стану в твоей книге?

Имлер уже носит прозвище «предатель» – возможно, Рока будет «кровавым» или, может быть, «зверем».

– Стой!

Голос женщины. Рока открыл глаза, когда шаги прекратились. Его тело обернулось, чтобы посмотреть, хотя бы из любопытства, и увидело, что за ним явились полдюжины гребаных воинов. Все, кроме одного, отступили назад и уставились на распотрошенную Кунлу, как будто слишком боялись приблизиться. Несостоявшийся убийца был молод, некрасив, с неуверенным взглядом. Никакой он не великий герой, почти усмехнулся Рока, он просто еще один бездельник, ищущий славы и почета, но слишком напуганный, чтобы их завоевать. Одно повелительное слово женщины охладило его пыл, и он оглянулся точно так же, как и Рока.

В открытом поле стояла на виду у всех еще одна жрица. «Откуда она взялась?» – задумался Рока. Будто это имеет значение.

И все же он был удивлен, как однажды, когда увидел тройняшек в окружении яблонь. Видимо, он был так сосредоточен, что не заметил ее. Волосы у нее были светлые и прекрасные, почти как у Бэйлы, черты лица тонкие и заостренные, глаза зеленые. Она выглядела худой, но женственной, с изгибами, которые не подчеркивались покроем платья. На ее щеке выделялся жуткий шрам, и в сознании Роки он вспыхнул и сформировался поверх комка обесцвеченной плоти. Он порылся в памяти, перебирая лица всех женщин, которых он когда-либо видел, и в этих образах возник фермерский дом.

– Ты посадишь его на коня. Сейчас же.

Стоявший впереди юнец дернулся, дрожащей рукой сжимая эфес своего дешевого, хлипкого меча. Такой мог бы сломаться, решил Рока, осматривая оружие, или этот перепуганный дурак мог бы запороть удар и выпустить мне кишки. Мысль о смерти от рук испуганного пацана заставила Року встать.

– Скачи, – сказала жрица, – уезжай отсюда и помни, что Дала, дочь Кары, позволила тебе уйти целым. Помни, что ты выжил по моему слову.

Она шагнула вперед, взяла неудавшегося убийцу за руку и опустила его клинок. Рока испытал порыв ослушаться из принципа, но Сула нетерпеливо фыркнул. Несмотря на эту кровавую, изуверскую, полную криков расправу над Кунлой, жеребец не убежал. Он просто жевал траву со скучающим видом.

Рока отступил в сторону и нащупал гриву скакуна. Он взглянул на воинов, затем подпрыгнул, перебросил ногу через спину Сулы и уселся верхом, как делал тысячу раз.

– Почему?

Он уставился на жрицу, чье лицо расплывалось и дразнило образом более юной обезображенной девочки в лачуге, полной мертвых сирот.

– Мы служим одному и тому же Богу, ты и я. Однажды ты увидишь.

Рока пристально смотрел, снова удивленный – что бывало с ним редко. «Она что, безумная? – подумал он. – А я?»

Он попытался, но безуспешно, вообразить мир, который не стоило бы уничтожать. Что бы он сказал тому богу, который его создал? Он вызвал в воображении пустые слова своей матери о божественности – единственное заблуждение в остальном блистательной, бесстрашной женщины.

– Почему-то, – сказал он, теряя интерес, – я в этом сомневаюсь.

Затем он щелкнул языком, и Сула показал воинам, как глупо бросаться вдогонку, разогнавшись до скорости, которую большинство его собратьев могли только вообразить, и помчавшись по ровному полю, избегая камней, явно просто довольный тем, что не бездействует.

– Куда мы едем? – крикнуло тело Роки в поток воздуха, и он улыбнулся в своей Роще. Он заставил себя поднять глаза к небу и увидел, как с Севера накатывают облака и летят птицы, все в одном направлении, словно их несло течение, которого люди не понимали и оттого не замечали.

На Север, подумал он в ответ, смеясь при мысли о том, что во второй раз бежит из Алвереля. Мы едем на Север, подальше от этого гадкого места. Мы следуем за птицами.

35

Рока гнал Сулу так быстро, как только осмеливался, и не сбавлял темпа, даже спешиваясь. Он никогда не видел Северное побережье, и стремление узреть его сейчас было непреодолимой тягой, которую Рока не понимал, да и не пытался понять.

В какой-то момент он остановился, чтобы попить из реки Брэй. Она, как утверждалось в Книге Гальдры, никогда не замерзала и бежала к морю, и он понадеялся, что хотя бы в этом книга не лжет, и решил следовать дальше вдоль реки. Вздрагивая, Рока оттер с кожи кровь и краску, хотя сделать это оказалось не так-то просто, а после задумался о своем полуголом теле и полном отсутствии припасов.

– По всему полуострову будут селения и фермы – там сможем взять, что нам нужно.

Его тело по-прежнему говорило невпопад, как ему заблагорассудится, и Рока уставился на его тусклое отражение в почти спокойной воде.

Мы не убьем никого без необходимости, подумал в ответ Рока, ты понял?

– Я понял.

Рока смотрел на его лицо. Мое лицо? Он уже не был так уверен. Когда они умылись и двинулись дальше, он разобрал застенок в своей Роще, который предназначался только для Кунлы, да и копать ей могилу больше не было смысла.

Как бы она выглядела, полюбопытствовал он, если бы мы это сделали?

Пацан-Конюший-из-Алвереля наблюдал, как он разбирает постройку, и выглядел разочарованным – его изуродованная челюсть болталась взад-вперед.

– Я знаю, ты усердно работал над этим, – сказал ему Рока, укладывая древесину штабелем для дальнейшего использования. – Мне жаль, но это к лучшему – теперь нам это не нужно. – Плечи мальчика поникли; он обиженно затопал прочь, пиная грязь, и Рока подумал: Да какая разница, ты ведь мертв, но, если честно, все-таки ощутил стыд.

Он двинулся на Север под уклон вдоль реки, и его ноги вскоре заболели от постоянного напряжения при спуске. Но к тому времени, как стемнело, дорога выровнялась – холмы и горы уступили место плоским плодородным равнинам и бесконечным полям, и Рока понадеялся, что продвинется достаточно далеко, чтобы увидеть море по обе стороны полуострова.

Из посевов тут преобладала пшеница, и Рока, закрыв глаза и чувствуя солнце на обнаженной груди, на ходу запускал руки в колосья, наслаждаясь их мягкой щекоткой и царапаньем на мозолистых ладонях.

Он знал, что за эти земли погибло больше людей, чем за что-либо другое на свете. Вдоль реки и, вероятно, побережий были прорыты каналы, укрепленные грунтовыми и каменными стенами, чтобы предотвращать затопления, но в остальном не было построено даже дорог – ни дюйма пустой траты пространства, за исключением крошечных грунтовых тропинок. Люди называли эту местность Плодородным Кольцом, хотя, по общему мнению, оно больше напоминало формой полумесяц с копьеобразным выступом на одном конце; говорили, что Бог-Солнце Волус взирает сюда только после горы – и задерживает свой взор дольше и пристальнее, чем на всех других землях, ибо это было место, где родилась Зиса.

Чепуха, разумеется, однако здешние урожаи кормили полмира, возможно и больше, а вожди, которым доверили защиту Кольца, почти ежегодно сменялись, дабы предотвращать жажду наживы и кровопролитие. По крайней мере, так говорят жрицы, напомнил себе Рока.

Он ожидал увидеть здесь не деревни, а множество ферм, и наконец выбрал одну, которая казалась более отдаленной от остальных.

Усадьба с деревянной крышей высилась над горизонтом, ее основание было построено на холме, а двор состоял в основном из травы и грязи. Вокруг стояло несколько сараев, наверное для кур и свиней, но достаточно маленьких, чтобы живность предназначалась лишь для нужд семьи, а не для торговли.

Под прикрытием самого крупного хлева Рока приблизился: оставил Сулу в поле, а сам прокрался вдоль края, прислушиваясь. Около большого красивого дома Рока увидел детей, играющих с палками на резных ступенях крыльца. Трое мальчиков – определенно младше десяти зим, на вид тройняшки. Благословленные богами, подумал Рока, без уважения, веселья или пиетета.

Его первый план предусматривал скрытность и не сложился полностью, но стал бесполезен при виде мальчиков. Рока вернулся за Сулой, затем поехал по узкой дорожке к дому, ведя коня шагом и на виду.

Тройняшки, прекратив игру, смотрели на него, затем с криками убежали внутрь, а из дому вышли мужчина и подросток с топорами и встали в конце дороги. Как и дети, они щеголяли здоровой упитанностью, а на щеках красовался обильный румянец.

Рока не пытался выглядеть мирным. Он держал руки на поводьях коня и несколько раз отклонился с дороги, сминая пшеницу.

Мужчина поднял одну руку, призывая остановиться, и крепко сжал в другой топор, а его лоб залило краской страха до самых пугливо расширенных глаз.

– Добро пожаловать, путник. Но сперва скажи мне, как твое имя и кто твой вождь.

Мягкий тон удивил Року, и он подумал о том, чтобы просто солгать. Он много знал о вождях и мог выбрать имя и выдумать какую-нибудь байку о засаде или бегстве. Или же он мог потребовать то, что ему нужно, властью богов – словом Рунного Шамана, и хотя северяне редко верили в такие вещи, возможно, этого будет достаточно. Но пока его ум шевелился, создавая какую-нибудь историю, он не мог перестать смотреть на круглые, здоровые лица хорошо одетых детей, и немолодую, но еще привлекательную женщину, наблюдавшую из окна, и дом, построенный больше из камня, чем из дерева, хотя эта местность была теплее всех, где Рока бывал в своей жизни.

Любезность вызвала омерзение. «Просьба» об имени, да и просто усилие солгать, стали невыносимы. У вашей семейки есть всё, подумал Рока, чувствуя холод, который безуспешно попытался подавить, когда перекинул ногу через спину Сулы и спрыгнул на землю. Вы не получите ни моего имени, ни моего снисхождения. Вы не получите от меня ничегошеньки.

– Мне нужны пища, одежда и кров, – сказал он резким тоном. – И место для моего коня.

Старший мальчик – пожалуй, ровесник Роки – посмотрел на главу семейства, и четыре пары глаз из дома тоже. Страх мужчины потек струйкой пота по виску.

– Ясно, – он сглотнул, – ясно, что ты безоружен. Я не могу впустить тебя в дом, но… мои дети принесут тебе припасы, если ты подождешь здесь.

И снова Рока ощутил, что поражен его разумностью. Даже щедростью. Вот стоит порядочный мужчина, остерегающийся опасности, и это вполне понятно. Одним богам весть, как выглядел Рока для этих людей. Они, вероятно, даже не заметили родимое пятно или уродливость на фоне размазанных рун, окровавленных штанов, боевого коня – на фоне великана Роки.

Он явный внезаконник или бандит без вождя и, несомненно, чрезвычайно опасный. Ни один достойный, законопослушный человек не впустил бы его к себе в дом.

Но ничто из этого не вызвало у Роки сочувствия. Ничто из этого не убрало тварь в его груди, пожиравшую стыд и все остальное, как жаркий огонь или чудище из Книги Гальдры, пока он думал об их простых, беспечных жизнях, наполненных изобилием и любовью.

– Ты и твоя семья останетесь в хлеву с моим конем, а утром все будет по-прежнему.

Никто в семье не шевельнулся, поэтому он сказал медленнее и с большей угрозой, без малейшего намека на ложь:

– Или, если желаешь, я заберу ваши тупые топоры для колки дров и убью вас ими. Теперь выбирай. Быстро.

Он вытерпел изумленное аханье, прикрытый рукой рот матроны, спрятанные в ладонях лица детей, пытавшихся осмыслить разрушение их идеального мирка и перспективу спать в хлеву – в хлеву, который выглядел таким же теплым и уютным, как дом детства Роки.

Глаза старшего мальчика сузились, когда он крепче сжал свой топор. Рока испытал побуждение вырвать их и скормить собакам семьи; терпению пришел конец, когда он зашагал вперед, все это время наблюдая за фермером. Он быстро сделал последние несколько шагов и обхватил топорище мальчика, удерживая его на месте, пока тот глазел. Мальчик напрасно дернул.

– Отпусти, Эйвин. – Хватка старшего мужчины ослабла, желание драться полностью иссякло в нем. Его сын перевел взгляд с Роки на отца, как будто еще не расстался с топором, затем ушел так, словно продул в игре.

Фермер подождал, пока его семья – практически молча – соберет кое-какие вещи, затем вместе с остальными пересек двор, уставившись в грязь. Рока, не почистив сапоги, вошел в дом. Он сидел в их кухне и ел недоваренный ужин из свинины с картошкой, глядя в окна, которых никогда не было в доме матери.

– Тебе следовало оставить женщину, – громко сказало его тело, вгрызаясь в мясо. – Я никогда не был с женщиной.

Рока содрогнулся от отвращения. Ее сожитель и дети там, снаружи, а ее волосы того же цвета, что и у нашей матери.

– Да, – сказало его тело, словно в этом и была вся притягательность.

Рока дернулся вперед на стуле и заставил себя протянуть руку, чтобы взять нож. Если попробуешь, я остановлю тебя. Он не потрудился сообщить, как именно.

Его тело замолчало, и момент миновал. Покончив с едой, Рока оглядел дом, отмечая вымытые и подметенные половицы, крепкие сундуки и полки, столы и стулья с высокими спинками. Затем он лег на стоявшее в отдельной маленькой комнате спальное место родителей, отметив, что меха и одеяла поддерживались каким-то четырехугольным деревянным устройством, поднимавшим их над полом. Он обдумал это и многое другое для будущих изменений дома в своей Роще.

Несправедливо, что эти люди владеют столь многим, а другие столь малым, но это был не повод пренебрегать улучшениями. Он мысленно сел за стол и нарисовал схему на пергаменте, изучая эти изображения часами, пока его тело все глубже и глубже погружалось в мягкую, теплую постель.

Впервые за много лет Рока смежил веки и уснул.

* * *

Утро наступило подобно кошмарному сну. Вздрогнув, Рока проснулся весь мокрый от пота и выбрался из постели. Он промчался через кухню и наружу во двор; сердце колотилось, и он переключался с бега на ходьбу и мысленно бормотал: Прошу, нет, прошу.

Вход в хлев закрывала большая дверь, и Рока, схватившись за металлическую ручку, распахнул ее гораздо сильнее, чем намеревался. Дверь ударилась о стену, врезавшись в древесину с таким грохотом, что повсюду взметнулась пыль, которая затрепетала в свете, залившем помещение.

– Где же вы? – почти вскричал, почти взмолился Рока, затем поморгал глазами, всегда отчего-то больше привычными к мраку.

Он обнаружил членов семейства ютящимися в углу. Их временная постель из сена и одеял выглядела удобной; они раскинули руки, обнимая друг друга в застывших позах страха или, возможно, любви.

Рока упал на колени и заплакал, уткнув лицо в ладони, не в силах ни стоять, ни подняться. Он смотрел, как грязь и засохшая кровь на его пальцах темнеют от влаги, зная, что его слезы признак слабости, недостойный мужчины, однако не мог их остановить.

– Ты… ты в порядке? – Фермер прижался к стене и произнес чуть громче шепота. Рока попытался взять себя в руки.

Ему приснился сон – как он зашел в хлев. Там он избил кулаками мужчину и его детей почти до смерти, а затем овладел женщиной, прямо рядом с ними, как Имлер овладевал Зисой на Горе Всего Сущего. Однако здесь, в истинном мире, с ними все хорошо. Они живы и невредимы. Это был просто сон.

– Да, – сказал он, вытирая лицо запястьем. – Теперь можете вернуться к себе в дом.

Он подозвал Сулу и взобрался на него, держась за гриву, чувствуя спиной испуганные взгляды семейства. Он взял из дома плащ, рубашку, воду, вино, дневной запас еды и быстро уехал, впервые с прошлого дня думая об Эгиле и других своих людях.

Вполне возможно, все они мертвы, подумал он. Но если я обустрою им могилы, придут ли они в мою Рощу? Разве я не причина их смертей?

Он решил, что некоторые, возможно, сумели ускользнуть, но теперь это мало что меняло.

Приказав своему разуму не думать о них больше, Рока ехал через поля, избегая ферм. Он двигался все утро и большую часть дня, и вскоре с каждым подъемом и холмом воздух становился солонее и теплее.

В уме Рока прикинул расстояние и скорость передвижения Сулы и добавил эту область к сплюснутому изображению Аскома, который хранил в своей Роще. За время своих путешествий он уже повидал очертания степей и главные леса мира. Он повидал величайшие горы и часть побережья, и по собственным оценкам выяснил, что Север меньше, чем говорят, – лишь небольшая часть мира в сравнении с промерзлым Югом, хотя, возможно, более многолюдная.

Как раз когда скорость езды и проведенное в пути время подсказали Роке, что побережье должно быть близко, он услышал странные, разрозненные звуки вдалеке – а преодолев последний небольшой холм, на вершине которого приветственно высилась группа кедров, он увидел море.

Причалы, здания, люди и животные тянулись бесконечной линией вдоль его кромки. Тяжелые ящики, которые увязывали, волочили в сетях либо перекатывали по настилам из бревен, загромождали каждый клочок земли. Квадратные камни на песчаном поле, подумал Рока, – лучшее, что может предложить этот мир.

Помимо соли, в воздухе запахло рыбой, и у Роки заурчало в желудке. Он посмотрел на небо и увидел небольшую стаю птиц, летящих с моря, и все остальное забылось. Где это вы пропадали, малютки? Вы летали с богами?

Он повел Сулу вниз к причалу с лодками, привязанными к деревянным балкам, высматривая, кто из старших мужчин выглядит не особо занятым, и нашел одного их таких – обхватив трубку беззубым ртом и уставившись на горизонт молочно-белыми глазами, тот чистил рыбу, кидая потроха в ведерки.

Рока встал перед ним, загородив солнце, и старый моряк наклонял свою темно-коричневую голову то так, то этак, пытаясь разглядеть незнакомца перед собой. Рока предложил свой мех с вином, и вскоре старик рассказал ему о жизни, проведенной в море, о разных типах лодок и о самых дальних плаваньях, когда-либо предпринятых людьми.

– Куда улетают птицы? – спросил Рока, и мужчина пожал тощими плечами.

– За рыбой, вестимо. – Он широко улыбнулся, в основном деснами, и Рока вскоре поблагодарил его и продолжил свой путь.

Он шел по грязному пляжу, избегая хлама, наблюдая, как моряки сходят на берег и отплывают в море. Он смотрел, как мужчины ставят и убирают паруса, укладывают снаряжение, используют якоря и машут веслами. Он сидел и наблюдал часами и впитывал всё, одновременно запечатлевая это в памяти и продолжая разглядывать все вокруг.

Когда он был готов, Рока отыскал хорошо снабженную, но менее крупную посудину – по словам его нового друга, такими пользовались купцы для долгих плаваний вдоль побережья, и обнаруженная Рокой выглядела старой, но достаточно крепкой. На одном ее конце была вырезана рыбья голова, на другом – молот, а меж ее качающихся бортов стоял одинокий мужчина – видимо, складывал припасы и готовился к отплытию, вероятно следующим утром.

– Сколько надо человек, чтобы управлять этим кораблем? – спросил Рока вместо приветствия.

Мужчина средних лет, такой же коричневый от солнца, как и все местные, обернулся и прищурился, будто пытался понять, на что он смотрит. Он оглядел здоровенного боевого коня, затем столь же громадного и необычного мужчину.

– Это… ну, это ладья, не корабль, – сказал он так, словно подобное незнание и было самым тревожным в происходящем. – С парусом управятся и несколько. – Он пожал плечами и снова взялся за работу. – Но двадцать четыре могут грести, а еще один или двое нужны, чтоб вычерпывать воду, если вдруг шторм.

Рока кивнул, разглядывая мачту.

– Но двое могли бы справиться, если бы знали, что делают?

Моряк фыркнул и покачал головой; странность этой беседы, похоже, начала его утомлять.

– Ага, ненадолго, допустим.

– И ты знаешь, что делаешь?

Обожженная, лысеющая голова вскинулась.

– Само собой. – Он поерзал во рту зубочисткой. – Я уж пятнадцать лет как мореход. А кто, черт возьми…

Рока поднялся по трапу на борт «ладьи». Мужик выпрямился и поднял палец, словно чтобы ткнуть им в знак протеста, но Рока схватил моряка, зажал ему рот и вместе с ним опустился на палубу – хотелось верить, скрывшись из виду.

Крепко держа моряка, он сдавил ему шею, следя за его широкими глазами, пока тот брыкался и боролся и в конце концов отключился. Рока взял поблизости одну из множества веревок и связал мужчину, добавив петлю вокруг его головы и рта.

Он просмотрел груз, хоть и не знал толком, что искать. Сперва надо было спросить, решил он, но знал, что сожалеть бесполезно, и потому отбросил эту мысль. Казалось, все было в сундуках или бочках без обозначений, и неизвестно, где что находилось. Но вряд ли это имело значение – Роке было некогда что-либо менять, и где-то здесь определенно есть припасы.

В точности подражая морякам, Рока отвязал и развернул квадратный парус. Он прикрепил дюжину опорных тросов по бокам корпуса и по одному на каждом конце, возясь неопытными пальцами с узлами, но благодаря своим наблюдениям зная, как их вязать. Затем сбросил последний швартов, связывавший посудину с берегом, и с помощью весла толкнул ее в море, ухмыляясь, когда ладья полностью отчалила от суши.

Ветер – как он узнал, заметив, что птицам весьма непросто лететь на юг, – был в его пользу. Шерстяной парус поймал бриз и натянулся, как тетива лука; крепления из дерева и кожи с трудом удерживали форму. Сула спокойно стоял на берегу и смотрел, как ни в чем не бывало, и Рока воспротивился порыву помахать на прощанье.

Странный трепет охватил его, пока сила ветра несла кораблик все дальше и дальше от ничего не замечавших людей в их собственных мирках на причалах. Гладкий корпус рассекал воду, плавно волоча ладью по слабым волнам.

Рока улыбнулся и встал лицом к натиску воздуха, слыша слова, передаваемые от отца и матери к дочери и сыну на протяжении бессчетных поколений. «Страна пепла суть кольцо, – говорили они, – зайди слишком далеко на Север или на Юг, и ты упадешь с его края. Мир суть кольцо».

Он читал слова в Книге Гальдры – слова, которые сулили гнев богов за вторжение в их воды. «Возмездием» грозили они человеку, дерзнувшему вырваться за пределы собственной природы и своей мерзлой, жестокой, золоченой клетки. Они ошибаются, подумал он, ошибаются в этом и во многом другом. Иначе быть не может.

– Взгляните на меня, жалкие трусы! – крикнул он открытым водам, когда потерял сушу из виду. – Что еще я должен сделать?!

Они ничего не ответили. В конце концов он оглянулся, увидев, что плененный купец таращится на него, и решил немного погодя предоставить ему выбор: «Научи меня ходить под парусом, – скажет он, – помоги мне найти Богов Севера. Или, если предпочитаешь, можешь утонуть».

Он подразумевал это искренне и беззлобно, надеясь, что человек выберет жизнь, но зная, что в конечном счете разница была невелика.

– Покажите мне, – прошептал он существам, летящим большими стаями над его головой. – Покажите мне край мира, меньшие собратья, покажите мне, где вы были.

Его тело следило за горизонтом, держа руки на руле и направляя ладью. Рока оставил его нести вахту и пошел в свою Рощу. Он велел мертвым помочь ему нарубить деревьев, чтобы сделать мачты, и если он проживет достаточно долго, то построит совершенно новый корабль, доска за доской, просто чтобы увидеть, что из этого получится.

Мертвым понадобится изготовить канаты, гвозди, смолу и сотню других вещей, и он надеялся, что сможет найти воду где-нибудь в Роще и вызвать искусственный ветер, чтобы все это испытать. Он был так поглощен своей целью, что никогда толком не исследовал воображаемый лес в своем разуме – никогда не бросал вызов границам страны мертвых, как сейчас бросал вызов границам живых.

И наверняка, подумал он, глядя, как свободно и легко парят птицы в небе, пока его корабль неуклюже волочится по воде, можно усовершенствовать паруса.

36

Эллеви, дочь Аслау, вкусила первой. Первые Матери Орхуса со своими семьями, столичные вожди и высокопоставленные сестры почтительно взирали и ждали.

– Прошу, – жестом пригласила Эллеви после надлежащей паузы, и вокруг столов засуетились Гальдрийские воспитанницы, наливая из серебряных кувшинов в серебряные кубки. Старшие женщины подняли их и выкрикнули «Зисэ!» (что означало «здравие», но, возможно, как знала Эллеви, было просто именем Зифа на древнем языке) и выпили очищенное картофельное вино.

Ритуал Возрождения – праздник Горы – Орден проводил и отмечал в первый день весны, как делали мужчины и женщины пепла с незапамятных времен. Конечно, в этом году он выдался поздно, и уж точно не в первый весенний день, если судить по солнцу. Но никого из присутствующих в зале это не смущало.

– Во имя Богини, – сухо сказала Эллеви, взмахом руки велев мяснику приступать, и низкородный, но высокооплачиваемый мастер ножа распорол своим клинком жертвенную овцу, собрав большую часть крови в поддон «на потом».

– Во имя Богини! – воскликнули только мужчины, так как убивать и разрушать предназначалось им, а вождь, который принес животное, просиял от должной гордости.

Остальные стукнули кубками в знак признания, и, хотя собравшиеся здесь мужчины были соперниками, их голоса и смех наполнили зал похвальбами об их сыновьях, вассалах, матронах и подвигах. Этим вечером поединков не будет. Слава богам.

По традиции на весеннем празднике мужчина должен спать в отдельной постели, у отдельного очага, иначе его ждал целый год невезения, так что пьянство – разумная необходимость.

Вдобавок это было самое плодовитое время года. Двойняшки были практически обеспечены, даже тройняшки рождались часто – поэтому, следуя обычаю и прагматизму, недавно кровившие матроны воздерживались от плотских сношений, а если уже имели сожителя, спали в одиночку пару дней или даже недель, готовясь к празднику. Теперь, на пиршестве, старухи будут шутить и заводить похабные беседы, а юные румяные матроны – пытаться улизнуть домой со своими Избранниками до захода солнца в надежде снискать Божью милость.

По обеим причинам все мужчины пребывали в отличном настроении. Большинство Избранных робели бы в присутствии такого количества высокородных матрон и жриц, но здесь были величайшие вожди в мире.

Даже у самых ничтожных было достаточно вассалов, чтобы окружить копьями богатый хутор и потребовать дань. Они могли, стоило им захотеть и не встретить сопротивления, убить работников землевладелицы, ее родню мужского пола, ее партнера – и могли оставаться, пока та не откупится от них или не Изберет их главаря. Традиционно захватчики оставались жить на этой земле и заявляли свои права, на деле обладая всеми ее богатствами, хотя официально они не владели ничем. Только закон препятствовал подобному, но законы можно искажать.

Круглый год мужи, собравшиеся ныне в Зале Гальдры, дрались как дикие псы или готовились драться. Каждый день они принюхивались друг к другу, постоянно выискивая слабость, или предательство, или просто удобный случай, готовые рискнуть своей жизнью или жизнями своих приверженцев ради большей славы, большей влиятельности и, следовательно, большего почета и внимания со стороны матрон мира и большей награды в посмертии.

– Матриарх.

Вождь Бальдер первым засвидетельствовал почтение Эллеви. Он опустил свое огромное тело, чтобы откланяться в плечи, его раздутое брюхо выпятило куртку, а темные волосы упали на лицо.

– Ваша племянница на сносях, но шлет свои приветствия. Она ждет новых детей к следующей луне, если вы захотите навестить и дать благословение.

Бальдер был сожителем племянницы Эллеви и одним из примерно десятка вождей, чьи имена она знала, хотя и не назвала его из соображений политики. Она улыбнулась и склонила голову в знак признательности.

– Благодарю, великий вождь. Да хранит тебя Бог и да принесет тебе славу. Передай моей племяннице, что для меня будет честью навестить ее в новолуние.

Здоровяк снова поклонился и отвернулся, поднеся к губам винный мех, и всласть отпил еще до того, как сел. Это можно было бы счесть грубостью, но подразумевалось лишь как храбрость и показуха для соперников. Эллеви промолчала и сделала вид, будто не заметила – агрессивность мужчин не представляла для нее угрозы.

Следом приблизилась дюжина воинов помельче, почти в порядке важности, и жрица задалась вопросом, сговорились ли они, или такая естественная иерархия просто им свойственна. Почти десять лет управляю ими, а они все так же сбивают меня с толку.

Она улыбнулась этой мысли и наблюдала за трепетом мелкого вождя, которого как раз благословляла, напоминая себе всегда быть бдительной в своих жестах.

Затем приблизились все младшие матроны первых семейств Орхуса. Некоторые явились с партнерами и уже беременные, другие в одиночку и высматривали перспективных мужчин или оценивали соперниц. Они заискивающе восхищались кольцами, платьем и волосами Эллеви – хотя она давно утратила собственную красоту и носила одежду своего ранга, – упоминая родичей, детей или планы на будущее, прежде чем получить ее благословение.

Женщины постарше выпендривались меньше и в основном говорили о своих урожаях или поддержке. Старшее поколение знало, что это просто ритуал, и не заморачивалось игрой в политику.

И конечно, последней явилась Вальдайя, дочь Вальды. Ее тонкие белые волосы лежали сальными нитями на морщинистом скальпе, и она тяжело опиралась на трость, пока ее любимая внучка вела ее вперед. Большинство взглядов следило за ними.

Она, ее дочери и сестры владели самыми большими полосами земли от Северного моря до горы. Само собой, они принадлежали к Вишан – королевской крови из рода полубогов – и завлекали великих мужчин своим именем, своими лошадьми, оружием и серебром. Сотни воинов жили со своими семьями на земле женщин Валан, и поэтому любой вождь, завоевавший их благосклонность, получал сотни присягнувших мечей, не пошевелив и пальцем. Дочери Валан делили между собой не менее двадцати влиятельных вождей, меняясь партнерами, детьми и домами так же часто, как обычные женщины менялись одеждой.

– Прости меня, кузина, что не кланяюсь.

Вальдайя коротко кивнула и не потрудилась добавить «спина разболелась», что наверняка все равно было ложью.

– Конечно, дитя. Да благословит Богиня тебя и твою семью. – Эллеви подчеркнула слово «дитя» с наслаждением. Она не часто использовала обращение, дозволенное ее титулом, но была всего на пару лет моложе и значительно здоровее.

– Моя родня уже неделями засевает землю и утробы, кузина. Твое благословение подзапоздало.

Симпатичная девица, держащая свою бабушку за руку, принялась заинтересованно рассматривать одну из половиц, а Эллеви улыбнулась, дабы скрыть свою злость, в равной мере ненавидя и уважая дерзость этой женщины.

– Я помолюсь, чтобы Богиня простила их нетерпеливость.

– Молись о дожде, кузина, если вообще молишься.

Вальдайя лишь моргнула вместо того, чтобы кивнуть, затем указала палкой, направляя свою сопровождающую обратно к их столу. Эллеви выдохнула. Будь они в пределе слышимости других, помимо внучки, ей пришлось бы ответить на выпад и выйти за рамки. Но наедине она пропустила это мимо ушей.

Дабы отвлечься, она махнула своим прислужникам, веля начинать ритуал очищения, и те высыпали в очажную кладку торф. Сразу же взвились клубы серого дыма, но гости не удостоили это вниманием, разве что закашлялись и опустили головы. Никто из мужчин даже на секунду не умолк в знак почтения, а из женщин-спутниц лишь немногие одернули их.

Конечно, Эллеви уже привыкла к отсутствию у них набожности. По правде, ее не очень-то заботило, во что они верят и даже как ведут себя или что говорят в своих собственных домах. Но на публике – особенно здесь, в святом месте, в окружении слуг и меньших жриц, она ожидала благочестия.

Если точнее, она ожидала пылких проявлений религиозного рвения, покорности ритуалу и обычаю и немного долбаной почтительности к Ордену и его положению. Когда она получала все это, то с радостью была спокойной и терпеливой – с радостью позволяла земным слугам Нанот осуществлять руководство Ее землями в относительном мире и по своему усмотрению. Но, подобно свиньям, предоставленным самим себе в хлеву, правящие круги Орхуса с каждым днем становились предсказуемо грязнее, упиваясь собственным навозом со все более наглым, безудержным злорадством, покуда их вонь не оскверняла все вокруг. Время от времени их требовалось мыть.

– Талия, подойди ко мне, дитя.

Эллеви поманила внучку Вальдайи, как если бы обращалась к малютке. Девушка взглянула на старшую родственницу, жевавшую специально приготовленную для нее овсяную кашу. Старуха прищурила глаза, но кивнула, и Талия встала и с милой улыбкой приблизилась.

– Сколько тебе годков, дитя? Должно быть, восемнадцать!

Талия взволнованно хихикнула и сказала:

– Нет, госпожа, всего тринадцать зим.

Эллеви опешила и повертела ее так и этак, будто не могла поверить, затем придала лицу серьезное, суровое выражение.

– Ты выглядишь особенной, дитя. В твоем будущем я вижу величие.

Лицо девчушки зарделось, но она поклонилась и пробормотала:

– Спасибо, госпожа, вы делаете мне честь.

– Да, величие. Ты будущая Жрица.

Эту фразу она произнесла громче, так громко, чтобы услышали за соседними столами, и девочка в смятении моргнула и разинула рот. Старая карга, разумеется, слушала и покраснела, когда до нее дошло; ее глаза выпучились, а руки сжались на столе.

– Принесите благословение. – Эллеви махнула своим слугам, и они принесли серебряный поддон, заполненный овечьей кровью, ступая со всей подобающей торжественностью и прикрывая свои головы шалями – тайные, безымянные и безликие служители пророка. Наконец-то городская элита не отвлекалась.

Бледная кожа девочки стала белой как шерсть – разительный контраст с ярко-алой кровью, которая полилась ей на волосы и, стекая по лицу и плечам, капала и собиралась у ее ног. В зале царила тишина, и девочка дрожала.

Затем она поперхнулась и закашлялась, и наконец ее вырвало – может, из-за шока от того, что ее будущее вмиг украдено и всякая надежда на любовь или детей исчезла в этом радостном обряде, а может, просто от запаха крови. Как бы то ни было, Эллеви улыбнулась.

– Отведите ее к ее сестрам, – сказала она, как будто из сочувствия к стыду и огорчению девицы, и служительницы увели ее, все еще пребывающую в шоке. Эллеви встала – без помощи трости.

– Вместе со мной, – объявила она на весь зал, – вместе со мной поприветствуйте новую дочь Ордена Гальдры. Да благословит Бог это собрание и дальнейшую славу и преданность рода Валан!

Эллеви подняла тост за свою противницу и окинула взглядом; зал наполнили вежливые аплодисменты, кубки покорно застучали о деревянные столы. Женщины улыбались с застывшими лицами и осторожными глазами, а мужчины выглядели озадаченными либо ухмылялись – эти явно распознали проявление женской войны и наслаждались ролью зрителей, чувствуя, что сами стоят в стороне и в безопасности.

Вальдайя лишь смотрела и жевала, моргая единственным белесым глазом.

Тебе нечего у меня отобрать, взглядом пообещала Эллеви. Ты могла бы затеять игру со своими урожаями и попытаться заморить столицу голодом, но в этом случае я заберу больше женщин из твоего рода, отдам их вождей другим матронам и урежу твою драгоценную власть вдвое.

Состязание все продолжалось, но Эллеви знала, что – в отличие от мужчин – враждебным намерениям сильной матроны нужно бросать вызов сразу и напрямую. Ты могущественна в этом мире, кузина, подумала она, но я – глас Божий, и ты будешь подчиняться.

Время тянулось, пока даже пожилые женщины не отвели глаза; овации стихли и снова усилились, и Эллеви испугалась, что спесь восторжествует над разумом.

Наконец Вальдайя склонила голову. Она молча пила картофельное вино и жевала овсянку, и зал вновь наполнился смехом и бахвальством счастливых вождей.

Попойка продолжалась, когда солнце опустилось и превратило день в Орхусе в ночь, и Эллеви наконец почувствовала, как ее плечи расслабились, когда матроны дружно склоняли головы перед каждым новым блюдом. Низкородный мясник освежевал овцу и отрубил ей копыта, оставив шкуру как подстилку, на которой продолжил рубить и разделывать. Используя вытяжку, он прочистил овечьи кишки, затем свернул и завязал их, как веревку, прежде чем опорожнить полный травы желудок и заново наполнить его кровью. Рядом с ним его сын приправлял органы и укладывал на чугунные сковородки или погружал их в солоноватую воду, а в большом чане растапливал жир, которым позднее все сдобрит.

Естественно, эта разделка была церемониальной. При таком количестве гостей на пристроенных кухнях у сестер трудились десятки поваров, и большая часть еды была приготовлена часами ранее, включая соленые и сладкие молочные блюда, ждущие своего часа в погребах, чтоб не испортиться. Однако все это – животные, мука, соль, молоко, масло и работники – было подарено матронами в зале. Сам Орден не владел ничем. «Лишь тем, кому нечего терять, нечего бояться», – мысленно процитировала она книгу. Это и подобные речения пророка освобождали дочерей Гальдры, как никакое другое живое существо, позволяя им сосредоточиться на том, что действительно важно.

– Госпожа, снаружи арбник – он говорит, вас хочет видеть одна жрица. – Служанка наклонилась: – Он говорит, с ними несколько мужчин и они забрызганы кровью.

Арбниками называли разведчиков и посыльных, работающих на Орден. Как и многое другое, «Арб» являлось просто словом, обозначавшим разведчика на старом языке, давно забытом большинством, включая многих из сестер. Но Эллеви наслаждалась их невежеством.

После угрозы столкновения с Вальдайей кучка долбаных мужчин едва ли могла вызвать трепет в животе, но жрица знала: ее бы не побеспокоили, не будь это чем-то достаточно серьезным. Вспыхнуло воспоминание о первых нескольких ночных расправах двухлетней давности – о том, как прервали ее утреннюю молитву, дабы известить о еще одной ночи убийств. Эллеви попыталась выкинуть это из головы.

Все вместе эти «смуты», как их теперь называли, были самой серьезной угрозой миру за целое поколение. В конце концов Орден отправил воинов в еженощные патрули, арестовал бездомных и назначил вознаграждения за полсотни известных бандитов. Он устроил для женщин публичные похороны, и Эллеви ярилась за кафедрой перед собравшимися вождями, напоминая им об Имлере и его преступлениях, о том, что он вычеркнут из книги деяний и подвергнут наказанию в аду. Она прочла проповедь о цене хаоса и необходимости закона. И хотя она так и не узнала, кто нес ответственность или в чем конкретно заключался тот конфликт, после ее проповеди бесчинства прекратились. Убийцы в масках больше не появлялись со времен богомерзкого кошмара, постигшего Дом Тиры, но все-таки осадочек остался.

– Скажи им, что я выйду к ним чуть позже.

– Да, госпожа. – Женщина попятилась, опустив шаль, и направилась к выходу.

Строго говоря, насилие в день Праздника Весны не было святотатством, но близко к этому, и Эллеви требовалась минутка на размышления. Казалось возможным простое шкурничество. Кто-нибудь не особо влиятельный мог нанести удар, пока вышестоящие празднуют. Но более вероятно, один из вождей в зале отдал своим доверенным вассалам приказ совершить налет на землю, корабль или караван кого-то из врагов, дабы впоследствии заявить: «Я тут совсем ни при чем, я был на пиру!»

Эллеви с рассеянным взглядом жевала волокнистый кусок хряща, погруженная в мысли о честолюбивых матронах и безрассудных воинах, когда услышала громкие голоса в дверях. Она проигнорировала их. Затем услышала шаги на половицах, но не потрудилась взглянуть. Лишь когда чистые половицы забрызгала грязь, Эллеви вздрогнула, проследив за источником оной и увидев грубые женские ботинки, изгвазданное ученическое платье и простую шаль, затем симпатичное, несмотря на шрам, лицо юной женщины с растрепанными ветром волосами. От нее несло кровью и лошадью.

– Как это понимать?

Гости притихли при этом вторжении, но при звуке голоса Эллеви умолкли. По бокам от юной женщины стояли окровавленные воины, которые робко оглядывали зал, как будто не меньше остальных были удивлены, что стоят здесь перед Матриархом. Но девушка в грязных ботинках выглядела спокойной и уверенной.

– Госпожа! Меня зовут Дала. Я была ученицей при Кунле, Верховной Жрице…

– Мне все равно, кто ты такая. – Эллеви моргнула и почувствовала, как прилила кровь к щекам. Что бы это ни был за вздор, она положит ему конец… Невероятно, но девица говорила громче нее:

– Госпожа, на Юге мятеж. Верховная Жрица Кунла и сама Законовещатель убиты.

Эллеви подавила порыв встать и разгневаться, так как важен контроль, а слова девушки удивили ее. Лучше бы разрядить обстановку и обсудить это наедине.

– Дитя, кто-то мерзко подшутил над тобой. Законовещатель Бодиль совсем недавно писала к…

Девица сунула руку в свою засаленную пеньковую суму, и на пол шлепнулись влажные куски красной плоти. Эллеви вытаращилась. Она узнала отрубленную голову Законовещателя Бодиль, казалось, воззрившуюся прямо на нее запавшими глазами, с открытым зияющим ртом и фиолетовой раздавленной шеей выше линии разреза.

– Я видела, как она умерла, – сказала Дала, – я видела, как Букаяг раздавил ей горло на священной скале, а затем голыми руками убил Верховную Жрицу Кунлу. Но от нее мало что осталось, чтобы опознать.

При этих словах женщины в ужасе прикрыли рты, хотя, как показалось Эллеви, Вальдайя улыбнулась.

– Тогда – святотатство. Чудовищная трагедия, за которую убийца будет вечно пылать в недрах Горы. Но всего лишь злодеяния дикого пса и его своры дворняг. Это не бунт.

Она ждала, и девица не сдвинулась с места и не дрогнула. Более того, она выглядела так, будто хотела снова заговорить, но в конце концов благоразумно придержала язык. Вот и хорошо. Знай свое место, а не то, Богом клянусь, я отдам тебя самому грязному, низшему слуге Ордена в качестве рабыни.

– Орден не отвечает за соблюдение закона. Мы толкуем, мы создаем. – Эллеви поерзала в кресле и помолчала. – Менее чем через две недели состоятся выборы, и к этому времени мы назначим новых Законовещателя и Верховную Жрицу Юга. Мы предупредим долинных вождей, чтобы они задержали этого разбойника…

– Это долинных-то вождей? – Дала перевернула свою сумку, и на пол шлепнулось еще больше кровавых кусков плоти; один гротескно отскочил от головы Бодиль и откатился в сторону. – Люди Букаяга убили их в бою и рассеяли их воинов. Мы бежали из Алвереля в хаосе. Насколько мне известно, город полностью захвачен.

– А ну слушай, когда говорят старшие!

Эллеви встала, не веря своим ушам, взбешенная новой помехой и обеспокоенная кровью и звуками этого непотребства, – и мигом пожалела о вспышке гнева. Она оглядела зал, видя испуганные или растерянные взгляды даже у мужчин – и самодовольный, злобный взор Вальдайи.

Если б не эта глупая девчонка, она бы выяснила подробности частным образом, негласно, и отправила Северных вождей на Юг, посулив им землю, женщин или серебро. Но она не могла просто самоустраниться, не сейчас. Обязанности и сферы полномочий вождей были четкими и обособленными, а мужчины имели собственные методы выбора новых лидеров. Она не могла просто назначить новых вождей, равно как и потребовать, чтобы окружающие воины ввязывались в произошедшее. Вооруженных «бунтов» не было уже сотни лет. И она не может публично просить этих мужчин о помощи, ведь это не только сочтут проявлением слабости – они могут отказаться. А если они откажутся, что это будет значить?

– Этот Букаяг подобен заразе. Его нужно остановить.

Эллеви едва могла поверить, что эта девица имеет наглость продолжать. Она почувствовала, как ее лицо краснеет, когда та вновь заговорила, но не остановила ее.

– Я прожила на Юге много лет, госпожа, и я вижу, что его ересь разрастается. Ее необходимо вырезать. Сейчас. Нельзя ждать две недели до выборов или чего-либо еще. – Она выдержала паузу, как будто бы учуяла страх жрицы.

О Боже милостивый, она собирается просить их. Нет, нет, не может же она быть такой глупой, не может же она думать, что…

– Кто поведет своих воинов на Юг для борьбы с этим злом?

Эта совсем юная девица встала вполоборота к присутствующим – не совсем спиной к Матриарху, что было бы поистине верхом неуважения. В зале царила тишина.

Эллеви чуть не заорала этой малявке, какая же та глупая, наивная идиотка, если думает, что эти люди шевельнут хоть пальцем, если их не вынудить или не подкупить. Вожди Орхуса день-деньской плели интриги, замышляя свергнуть друг друга, подсчитывали своих воинов, мечи и доспехи и ни на миг не станут рисковать богатствами ради авантюры вне своих обязанностей.

– Кто впишет свои имена в книгу на тысячу лет? Кто завоюет свою честь кровью?

Девица почти выкрикнула это, как вождь в собственном зале, но все же собравшиеся, естественно, хранили молчание. Эллеви размышляла, как именно ей проучить эту бестолочь, дабы сразу и полностью отречься от нее, но не выставить Орден в столь же слабом и глупом виде.

– Я готов служить, госпожа, и все воины, которых смогу выделить.

Эллеви заморгала, ища взглядом источник голоса, и то же сделали глаза всех остальных.

Какой-то высокий, стройный юнец шагнул вперед, выпятив грудь. Он был чисто выбрит и не носил ни колец, ни серег, ни браслетов, и Эллеви не узнала его достаточно хорошо, чтобы вспомнить имя, но он определенно был новым вождем и одним из самых мелких в Орхусе.

Она посмотрела на незваную гостью, Далу, и впервые увидела заминку. Одна из рук девицы сжалась в кулак, мышцы шеи напряглись, будто челюсть застыла на месте, и эта реакция заинтриговала Эллеви, но момент миновал.

– Бирмун, сын Камуки… У врага сотни воинов. Сколько вассалов ты можешь привести?

Выходит, она его знает, но как?

Некоторые мужчины наблюдали за происходящим с удвоенным интересом.

– Сорок три, – сказал молодой вождь, вскинув голову с волевым подбородком, – но они достойны и преданны. Этого хватит.

Несколько главнейших вождей фыркнули, но другие стояли или сидели неподвижно – кое-кто с красными шеями и лицами, глядя на еду, на свои руки, куда угодно, только не на присутствующих в зале. Сама Дала казалась такой же оцепеневшей, и Эллеви задумалась, не следует ли ей вмешаться.

Наверняка у этого Букаяга нет сотен воинов, как сказала девица. Но если они у него есть или он так же свиреп, каким кажется, и убьет молодого Бирмуна и всех его людей, что с того? Это будет всего лишь провалом амбиций глупца. Лишь бы не продолжились убийства жриц, подумала она. Найдется новый вождь, или кто-то из других предложит себя матроне Бирмуна и приобретет еще немного богатства и власти, но расстановка сил едва ли изменится.

Со своего места поднялся еще один вождь. Этот, как знала Эллеви, был могуществен – честолюбивый, но осторожный мужчина, который не дрался в поединках, однако властвовал над многими домохозяйствами и пользовался преданностью как минимум тысячи бойцов.

– Да скажут люди, что Агнар откликнулся на призыв Богини. Я посоперничаю с храбрыми воинами Бирмуна.

Теперь многие другие вожди обменялись взглядами, удивленные и, возможно, довольные; некоторые склонились друг к другу и бормотали слова, которые отчаянно захотела услышать Эллеви.

– И я, – сказал Ивар, один из пяти величайших вождей в мире, имевший как минимум столько же мечников, сколько Агнар. – Я заставлю воинов Бирмуна посоперничать с настоящими убийцами. Пусть эти бандиты вострепещут.

Все больше и больше мужчин вставали, крича: «И я!», ухмыляясь и колотя себя в грудь или топая ногами, подымая свои кубки и выпивая с теми, кто назавтра так и останутся их врагами, но пока что смеются и кичатся, как мальчишки.

В изумлении Эллеви покачала головой, не зная, впечатлена она или взбешена. Одним махом эта перепачканная грязью ученица собрала войско в тысячу мужчин для чего-то полезного и предоставила вождям некую общую цель, и все это с мелким главарем, который падет или возвысится без особых опасений. Но сперва ей надо было прийти ко мне, кипятилась жрица. Ей надо было выждать и спросить моего совета и моего чертова позволения.

– Матриарх.

В суматохе и гвалте мужского веселья Дала приблизилась к ней, наконец-то склонив голову в знак повиновения.

– Прошу меня простить. Они убили мою наставницу, я… была так напугана и сердита, я не знала, что делать, и…

– Довольно. – Эллеви ни на миг не поверила в эту внезапную почтительность, но девица хотя бы соображала достаточно, чтобы попытаться манипулировать вышестоящей. А значит, понимала, что вынуждена это делать. Эллеви подалась вперед, чтобы говорить шепотом: – Думаю, я отдам тебя гвардейцу Ордена. – Она улыбнулась для пущего эффекта. – Я приберегала одного жирного, старого беззубого кабана для такой девчонки, как ты. О, его палка, возможно, уже и не действует, но смотреть, как он отчаянно толкается о твою юную плоть, может быть весьма приятно. По крайней мере для меня.

Фальшивое смирение ученицы усохло и сжалось вокруг нее истинным страхом, ее голова опустилась еще ниже, и она уставилась себе под ноги.

Да, девочка, я могу уничтожить тебя одним-единственным словом, и тебе стоит это запомнить. Эллеви вздохнула, как будто ничто в мире не имело особой важности.

– Или ты можешь научиться слушаться и быть полезной.

Дала исправно кивнула, не поднимая головы.

– Не в этом цикле, полагаю. – Эллеви подперла рукой подбородок и откинулась в кресле, заново изучая девицу с макушки до пят. Фигурой она уже напоминала взрослую женщину – бедра и грудь, каких никогда не имела Эллеви, но которыми, казалось, просто-напросто очарованы мужчины. А еще она была крепкой на вид, почти как сельская матрона, и симпатичной, несмотря на красное пятно шрама. Он придает ей некую… свирепость, рассудила Эллеви, что наверняка делает ее еще более пригодной для мужчин Юга.

Но Эллеви решила, что эта девчонка – лесной пожар, сезонная неприятность. Она будет полыхать ярко и обжигающе, испуская темный дым, но долго не протянет и угаснет, а через год или два о ней забудут.

– Если ты поедешь с этими людьми и будешь сообщать мне всё в точности, не делая абсолютно ничего больше, тогда, возможно… – Она пожала плечами, как будто не была уверена.

Дала подняла взгляд с подобающим трепетом.

– Возможно, я могла бы обеспечить твое обучение при сменщице Кунлы, например. Но это будет означать еще два года на холоде, дитя, и я потребую уважения к правилам Ордена, когда вернешься.

Дала поклонилась и без стеснения пала на колени, и Эллеви пришла в восторг, когда поняла, что некоторые из мужчин и матрон наблюдают.

– Встань, дочь. – Она постаралась скрыть удовольствие в голосе, затем встала рядом с Далой и оглядела улыбающиеся лица в переполненном зале.

Конечно, это не тот Праздник Весны, который она ожидала, но от этого не менее интересный.

– Дети, я поздравляю вас. – Поначалу она хлопала одна, но вскоре матроны последовали ее примеру, и женщины повернулись к своим партнерам, коснулись их рук и задержали взгляды, а вожди раздулись от их внимания.

– Каждый мужчина в этом зале войдет в книгу!

Они разинули рты от ликующей гордости, и Эллеви подумала: Если мне в будущем понадобится большое войско, теперь я знаю, как его собрать.

– Вы будете названы Истребителями Ереси, – прокричала она сквозь шум, затем особо указала на молодого предводителя: – А Бирмун – Убийцей Негодяя Букаяга.

Даже более сдержанные мужи одобрительно взревели, несомненно, довольные большими наградами за столь малые усилия.

Эллеви, однако, смотрела на Далу. Смотрела, как ее лицо вспыхнуло, а глаза искали единственного мужчину, пока она хлопала в ладоши, отчаянно пытаясь сдержать слезы. Слезы, да, и гордость. Она хорошо его знает.

Эллеви припрятала эту мысль, на мгновение ощутив, будто весь мир по-прежнему танцует под ее песню, но это чувство прошло, когда ее взгляд остановился на Вальдайе. Карга сидела тише воды ниже травы, пристально и безучастно разглядывая зал, а также Далу, Бирмуна и Матриарха.

Медленно разгорающийся огонь – истинная опасность: может вообще почти не дымить, но все-таки однажды воспламенить лес. Ее кузина молча жевала деснами овсянку и ждала, и Эллеви только сейчас пожалела, что женская война не так же примитивна, как мужская, и что она не может прямо сейчас вонзить клинок в сердце противницы.

37

Сухой сезон. 1578 год П. П.

Заново, – сказал Оско по-нарански почти без акцента, когда меч Кейла вылетел из ослабевшей хватки и зазвенел по плитам пола.

Кейл подобрал клинок – спина заныла, – затем развернулся и сделал выпад.

Оско увернулся. Он всегда уворачивался. Его льняная мешковатая рубашка хлопала, когда он крутанулся и рубанул сверху вниз с такой силой, что деревянный клинок принца весьма-таки бесцеремонно полетел обратно на пол.

– Это могла быть твоя голова, Островитянин. Не атакуй вслепую.

Кейл вздохнул и помотал кистью. Его сбивала с толку не легкость побед Оско, а постоянные упреждения попыток принца застать врасплох. Ну, и легкость тоже, да.

– Хватит. – Он выдохнул воздух вместе с утренней порцией досады и, тряся онемелой от схватки рукой, опустился на ступеньки поблизости. Оско приподнял одну бровь, и Кейл захотел, чтобы его друг не подумал, будто гнев направлен на него.

– Я понимаю, что я… ужасен. И я признателен за помощь. Так что не волнуйся. Просто продолжай говорить мне, что я делаю не так.

Лицо мальчика никак особо не отреагировало, кроме бровей, вновь принявших свое естественное выражение сдержанной терпимости.

– Мне сообщать тебе сразу? Или делать зарубки и отчитываться в конце дня?

Кейл взглянул на него:

– На твое усмотрение.

Парень кивнул и уселся рядом: спина прямее каменной стены, ни намека на то, шутит ли он.

– Почему Асна никогда не тренируется с нами? – Кейлу еще предстояло овладеть иностранными словами, но если он не торопился, у него получалось. – И перестань использовать… странные слова, вроде «зарубки».

Оско поковырял щепки, которые начали отслаиваться от его учебного меча.

– Если я не буду использовать разные и необычные слова, ты никогда не станешь говорить как нормальный живой человек. И Асна никогда не тренируется с нами, потому что Асна не тренируется ни с кем. А быть может, и вообще.

– Что?

Оско приподнял бровь, что могло означать презрение или, возможно, интерес.

– Асна, быть может, величайший мечник в академии. Но в чем-то, столь же вероятно, наихудший. – Он окинул многозначительным взглядом лицо Кейла. – Ну, второй наихудший. Подозреваю, мы не узнаем до самого экзамена.

Кейл кивнул на это и улыбнулся, а затем не смог удержаться. Он громко рассмеялся.

Он мысленно вернулся к своему первому дню в Нандзу – Имперской Академии Нарана – когда он встретил обоих парней, которых звал теперь друзьями. Он проковылял внутрь после долгого подъема, измученный месяцами пути, и хотел только лечь и поспать в настоящей кровати. А взамен получил «официальный прием».

Один из распорядителей приветствовал его, к великому изумлению Кейла, правильным «лоа» и провел через огромные ворота из черного дерева и петляющие улочки к его комнате в общаге для иностранцев. Он вручил Кейлу студенческий халат и подождал, пока тот переоденется, затем устроил экскурсию по высокогорному городку, из которой Кейл почти ничего не запомнил, закончившуюся тем, что мужик назвал трапезной.

Принца обдало жаркой волной запахов, затем он увидел сотни студентов, набившихся за длинные деревянные столы, расставленные рядами. Мрачные повара в униформе сливали объедки в чугунные бадьи, а парни и девушки поглощали еду ложками, совсем как новобранцы флота. Распорядителей он тут не увидел.

Сопровождающий провел его к рядам похлебок, овощей в соусе и загадочных разновидностей мяса, объясняя, как называется каждое из кушаний. Кейл не запомнил ни этого, ни даже имени мужчины. Затем он проследовал к одному из столов и плюхнулся за него, заметив из-под полуприкрытых век, что сиденья заполнены мальчиками, чьи оттенки кожи различались от кремового до чернильно-черного, и все глазели на него.

Распорядитель пообещал, что если Кейлу понадобится что угодно, ему нужно только прийти и попросить, хотя и не уточнил где, и проворно растворился в толпе. Мальчишки наблюдали, как Кейл ест.

– Чего это зануда обращается с новичком нормально, а не как с дерьмом?

Кейл прожевал пареную размазню и взглянул на говорящего – которого, как он вскоре узнает, звали Асна. «Он думает, я не говорю по-нарански, – полюбопытствовал он в тот момент, – или просто от природы хам?»

Это прояснил вопрос второй.

– Красавчик – ты, ага, – ты отсосал зануде?

Кейл проглотил свой кусок и перехватил взгляд грубияна. Ах, мальчишечьи ритуалы, подумал он, всегда они одинаковые.

– Я предложил, но он как раз отца твоего поимел.

За столом повисла тишина, затем Асна дернулся от того, что можно было назвать лишь прысканьем, и мальчики разразились медленно нарастающим смехом.

– Мне нравится красавчик. Мы подружимся. А теперь, для правды, скажи Асне почему?

Кейл вообще-то понятия не имел. Он предположил, это была просто вежливость, и, поскольку в своем утомленном состоянии не сумел придумать ничего, кроме последней остроты, он просто уставился на темно-коричневое прыщавое лицо своего дознатчика. Взгляд Кейла скользнул по тонкой темной бородке – тому, что удавалось отрастить немногим островитянам, – и волосам, слишком коротким, чтобы скрыть отметины на коже, и дерзкой улыбке, сообщавшей: Асна знает кое-что, неведомое всему свету.

– Я, э-э…

И тут Кейл увидел Оско – невзрачного парня с глазами, волосами и кожей коричневых оттенков: такого не выделишь из толпы в любой точке мира.

– Он принц, – сказал тот, как будто это все объясняло.

– И что? – Асна указал куда-то вдоль стола: – Пятно Пота есть принц, а мужебабы обращаются с ним как с горшком дерьма.

Пятно Пота оказался светлокожим, безобидным на вид мальцом, сидевшим дальше за столом. Он закатил глаза, явно привычный к оскорблениям.

Кейл содрогнулся, сдерживая смех, – отчасти потому, что у распорядителей академии были прически в виде пучков на макушке, бесспорно похожие на женские; отчасти потому, что его одолевала усталость.

– Наш новый друг – принц с далекого Юга, потенциальный новый союзник Нарана, – объяснил Оско.

«Откуда ты это знаешь? Я только что на хрен прибыл», – вероятно, должно было стать первой мыслью Кейла, но его ум работал совсем не в полную силу.

– О-о-о. – Лукавые глаза Асны расширились, и он мотнул головой в разные стороны, прежде чем запрокинуть ее. – Ты богатый?

Кейл знал, к чему его приведет богатство.

– Нет. Я даже компанией обделен.

Уродливое лицо расплылось в желтозубой улыбке, затем Асна отодвинул свой стул и драматично встал.

– Не проблема. Заводить друзей – бесплатно. – Он так же театрально поклонился, и Кейл впервые заметил, что халат мальчишки надет задом наперед, штаны яркие и пышные, а рубашку украшает нечто вроде оперения.

– Меня зовут Асна Фетлан Иша-Фетнал, и я есть величайший воин, которого тебе повезло встретить. – Он поднял глаза, все еще кланяясь: – Скажи всем богатым друзьям, что я охотно, с уважением, убью всех их врагов… за скромную плату. – Он подмигнул, затем сел на свое место.

Остаток того дня превратился в какое-то размытое пятно. Кейл пробирался мимо тысяч иностранцев, и все они привлекали взгляд одеждами диковинных цветов, странно звучащей речью и всеобщей суетливостью. Казалось, каждый отчаянно торопился все равно куда, проносясь по мощеным дорожкам между огромных каменных зданий с непонятными Кейлу названиями на металлических табличках. Ему несколько раз пришлось спросить дорогу, отбросив стеснение или гордость, и местные показывали с фальшивыми улыбками и заносчивыми нотками, как будто он самый большой дуралей на земле.

Теперь, на плитках тренировочной комнаты, Кейл улыбнулся, неосознанно размяв кисть руки. Когда-то, пожалуй, такие воспоминания могли вызвать у него стыд – слабость или неудачи прошлого, которым придано больше значения в настоящем, чем они того заслуживали. Но тот мальчик исчез, оставшись только в памяти, – прошлое «я», которое Кейл не осудил и не возненавидел, потому что понял и простил, как старался делать в отношении всех.

– Готов? – Оско с мечом в руке вскочил на ноги и двинулся к центру фехтовальной комнаты с окном в шахматную клетку из цветного стекла, освещенной светом восходящего наранского солнца. Его стремление превзойти Кейла – и его выносливость – казались неиссякаемыми.

– Позже мы сделаем кое-что, в чем хорош я, – простонал Кейл, поднимаясь. Брови Оско изобразили его версию улыбки.

– И что бы это могло быть?..

* * *

Сосредоточьтесь на вашем дыхании.

Кейл устроился напротив небольшой, но растущей группы иностранцев, сидящих на лужайке двора. По дорожкам, пересекающим большую площадь, ежедневно сновали несколько сотен студентов, и многие глазели на это сборище, но Кейл не возражал.

Ему нравилось тут, под большой смоковницей. Ее широкие, но негустые листья, расположенные высоко на стволе, напоминали Кейлу о монастыре – об Андо, свесившем ноги в теплую соленую воду, подобно корням инжира в почве.

Хотя его окружали эти люди и их жизни, а воздух полнился многозвучными песнями сотен птиц, он представил Андо, велевшего ему сосредоточиться на чем-то одном, и улыбнулся.

Ему больше не требовались его братья с их пляжем. В уме он вызвал только черный холст ночи с горящим костром и, выдыхая, сжигал свои мысли. Теперь он практиковался покидать свое тело ежедневно, управляя им на расстоянии, пока парил на воле, затем возвращаясь – пытаясь открывать «окно» своего разума как можно более широко и надолго. Это становилось все легче.

– Не игнорируйте ваше окружение – и не контролируйте ваше дыхание, просто замечайте его. – Кейл говорил, хотя пребывал вне тела и наблюдал за лицами своих учеников глазами своего духа.

Как ни странно, самым первым его учеником стал Асна. Как-то с бухты-барахты он сказал Кейлу, что ему надоело смотреть на всех женщин в академии и не вступать в половую связь ни с одной из них – впрочем, не именно в таких выражениях. Наверное, это был его способ сказать: «Мне скучно», а также «Я скоро вляпаюсь в неприятности».

Само собой, Кейл захотел помочь. Общение с девушками не было строго запрещено, как он понял, но если наранской девице случалось залететь вне брака, ребенок по закону рождался рабом. Скорее, имперским служителем, что, видимо, означало то же самое.

Официально такая мать вольна была вернуться к своей привычной жизни – возможно, с подмоченной репутацией, – и то же самое для отца, если тот остался с ней. Неофициально, впрочем, особенно если отец был иностранцем, он предпочитал свалить, пока друзья и родственники девицы не подстерегли его где-нибудь в переулке.

– У меня есть как раз то, что надо.

Кейл велел ему сесть у дерева и сосредоточиться на смокве. Через пару минут Асна заострил внимание на другом слове из шести букв и показал себя отвратительным учеником – но, громко и часто высмеивая Кейла следующие несколько дней, он в действительности вызвал некоторый интерес. Ну, или внимание. И довольно скоро некоторые из ребят стали спрашивать, какого черта Кейл делает на лужайке каждый день. Когда он разъяснял им, они обычно оставались.

Теперь он осмотрел своих учеников, рассудил, что все они добросовестно пробуют сосредоточиться, и решил, что за время ожидания немного «погуляет» по двору вне своего тела. В основном он хотел подслушать.

Иногда он чувствовал себя виноватым, если слышал что-нибудь личное, но всегда держал это при себе. Ему только хотелось услышать, о чем беседуют местные, узнать о них и об их жизнях и лучше понять их. Мысль, что он вообще в состоянии их понимать, опьяняла его и помогала чувствовать себя менее одиноким.

Дорога в академию заняла несколько месяцев – несколько долгих, изматывающих, трудных месяцев, по многим причинам, не последней из которых было то, что Кейл восстанавливался от полученных травм. По крайней мере, за это время Амит успел обучить его наранскому разговорному, но не особо преуспел, а в Нандзу это был всего лишь один язык в бурлящем море иностранных слов.

Здешние студенты прибывали со всех уголков империи, а также из-за ее пределов – огромное количество культур, языков и диалектов ошеломляло разум. Но оказалось, это совсем не проблема, по крайней мере не для «духа» Кейла, который как будто понимал, что имеется в виду, какое бы наречие ни использовалось.

– …вообще-то я слышал, они поклоняются рыбам и ходят голые, так что это приятный сюрприз.

На траве возле Северной тропинки стояли несколько местных, наблюдая за Кейлом и остальными – явно с некоторым весельем.

– Хочу на это посмотреть, он такой красавчик – может статься, он вообще женщина.

Все они от души посмеялись, и Кейл ухмыльнулся. Ой, ну кто б говорил, «мужебабы».

– Конечно, мы-то знаем, островитяне двуполые.

Ладушки, очень забавно. Ха-ха.

– Гермафродиты, пацифисты, нудисты, рыбопоклонники. Настоящая угроза империи.

Кейл мотнул головой и подумал, не пора ли ему побродить где-то еще…

– Ну, я слышал, этот конкретный рыболюб – какой-то принц и его хотят попробовать сделать священником.

– Что? – засмеялся тот, кто, по-видимому, был заводилой – во всяком случае, именно на него смотрели другие пацаны для одобрения после каждой шутки.

Да, что?

– Я серьезно. Я слышал, отец обсуждал это со старшим священником – назвал его любимцем императора и дал весьма ясное указание.

Заводила грянул от смеха так, что едва не сломал ребро, и покраснел.

– О боже мой. Да они обосрутся.

– Извините?

Вдалеке звучал женский голос.

– Извините, сударь?

Кейл заставил себя вернуться обратно в тело и обнаружил, что на него пристально смотрит юная женщина. Красивые глаза, подумал он. Добрые.

На ней был такой же серый студенческий халат, что и на всех остальных, однако надетый поверх красного, великолепно украшенного платья. Или, может, униформы. Или того и другого.

– Простите – да?

Она выглядела смущенной.

– Простите за беспокойство, но меня попросили отвести вас в кабинет заместителя священника Фушэня, если это удобно.

«Если это удобно» по-нарански означало «сию же минуту».

Кейл со вздохом заметил, что некоторые из его учеников теперь сосредоточились на красивом лице девушки либо тонких изгибах ее тела под платьем, а не на травинках или своем дыхании. От мальчишек другого и ждать не приходится, решил он.

– Сейчас меня устраивает, благодарю. Сударыня?..

Она поклонилась:

– Ли-йен.

Он поднялся и ответил на поклон, затем взглянул на дюжину своих учеников:

– На сегодня это всё. Увидимся завтра.

Они встали и откланялись; кое-кто не слишком сдержанно лыбился и подмигивал.

Кейл вместе с Ли-йен шел к арке из резного камня, ведущей в Северную секцию Нандзу. Он чувствовал на себе взгляды заводилы c приятелями, но оставил без внимания, стараясь полностью вернуть свои чувства к настоящему и внешнему и стряхнуть затяжное ощущение потусторонности, которое всегда вызывали у него «прогулки» вне тела.

– Вы с ними что, молились? – спросила его провожатая явно натянуто, как человек, обязанный поддерживать беседу.

– Нет, – ответил Кейл, чувствуя себя свободным от подобной принужденности. Но после пары неловких мгновений он решил, что не хочет смущать ее. – Это называется медитацией. Это… способ успокоить и дисциплинировать ум.

Она кивнула и вежливо улыбнулась. Они миновали многочисленные заведения, рассчитанные на богатых приезжих студентов, – лавки с безделушками, таверны, салоны «мастеров красоты» и прелестных девиц-массажисток. Были здесь переписчики книг и носильщики сумок, репетиторы всех мастей. Все четыре квартала Нандзу сами по себе напоминали небольшие города, изобилующие людьми и торговлей. Кейл чувствовал, что девушке становится все более неуютно с каждой секундой молчания, несмотря на движуху вокруг них.

– Что вы изучаете? – спросил он, надеясь ее успокоить, но Ли-йен густо покраснела.

– Я имею честь проходить испытания для Первой Кафедры, – сказала она, – а вы?

Кейл пожал плечами. Он понятия не имел, что означает «Первая Кафедра». Он слышал, что существует иерархия и разные категории обучения, но в чем они состоят, не имел понятия.

– Думаю, для пришлых все устроено иначе. – Он знал это лишь потому, что ему сказал Оско. – Мне назначат вступительное испытание и примут решение, так что я готовлюсь ко всем путям.

– О, – сказала она, будто не знала, как это делается, или ей было плевать. – Ваш наранский очень хорош, – добавила она в спешке.

Он улыбнулся и поблагодарил ее, придержав перед ней дверь в храм. Ее аромат поразил его, как удар под дых. Какой-то фрукт, определил Кейл, с ноткой ванили.

Тщательно выстроенную в его уме плотину прорвало, когда нахлынули воспоминания о Лани. Сперва ее улыбка с кокетливо изогнутой бровью, ее заразительный смех. Затем она нагая в темноте, когда они предавались любви, освещаемая только вспышками молний.

Иногда, воображая эту сцену, как сейчас, он видел не себя. А Тейна. Его руки скользят по ее телу, ее лицо искажается в экстазе, и она кричит… Кейл сжал кулаки и поборол беспомощность и ярость, отчаянно пытаясь заменить их любовью и прощением, которые иногда испытывал, – надеждой на то, что они оба счастливы и наслаждаются жизнью, которой достойны. Это никогда не срабатывало.

– Все нормально?

Судя по всему, он остановился, и Ли-йен смотрела на него.

– Я в порядке.

Не медля, он зашагал к священнику.

38

Принц Ратама, добро пожаловать.

Заместитель священника Фушэнь, очкастый невысокий человек, больше походил на владельца лавки, чем на святого мужа. Он помахал Ли-йен, которая, поклонившись, попятилась и без лишних слов закрыла дверь.

– Могу я предложить вам выпить? Я слышал, вы очень хорошо говорите на нашем языке, но проси`те меня остановиться, если чего-то не поймете.

– Спасибо, сударь. Я не хочу пить, и я вас понял.

Мужчина опустил голову достаточно низко, чтобы это сошло за поклон, и продолжал светскую беседу в течение утомительно долгого времени. Подлинно наранская привычка.

Выяснив, по душе ли Кейлу его комната, постель, учителя, друзья, погода и так далее, он наконец создал достаточный уровень комфорта, чтобы объявить причину, по которой они здесь. Кейл почти возликовал.

– Как вы знаете, – начал он (явный признак плохого убеждателя), – Император преисполнен решимости научить друзей и союзников нашим обычаям и поделиться нашими знаниями о мире, дабы мы все могли процветать сообща.

Ой, не тяни резину, чувак.

– В духе взаимоуважения мы здесь, в Храме Академии, хотели бы предложить вам невероятную возможность принять участие в нашей программе посвящения. То есть – научить вас мудрости Жу, всеведущего Бога, дабы вы могли однажды – если захотите – стать рукоположенным представителем духовенства.

Кейл подавил стон при мысли о новом «религиозном просвещении» и чуть не спросил: «Возможность для кого?» Но ему было известно, какая это привилегия, – больше того, насколько это нечестно в отношении огромного числа подданных, ежегодно борющихся за этот самый шанс и терпящих неудачу.

– Почту за честь, – сказал он с легким наклоном головы. Фушэнь улыбнулся и покачал головой, как будто просто вежливо слушал.

– В смысле, я согласен, – вновь попытался Кейл и подождал. Мужик чуть не свалился с кресла.

– Прошу прощения, вы согласны! Конечно, вы согласны! Я очень рад это слышать, мой юный принц. И позвольте сказать, что это красноречиво свидетельствует об открытости вашего народа и культуры, не говоря уже о вашей собственной щедрой душе.

– Вы слишком добры. Мне это в радость.

– Я уверен, что вам здесь будет очень уютно и сытно.

– Уверен, так и будет.

– Ваша семья будет очень гордиться вами и получит огромную пользу от вашей новообретенной мудрости.

– Да, я надеюсь.

И так продолжалось дольше, чем Кейл мог себе вообразить. Годы жизни во дворце показались каким-то бесполезным опытом, совершенно недостаточным для побега.

Когда он, наконец, встал и покинул комнату – не благодаря собственному остроумию, – поклонившись в третий или четвертый раз, Кейл привалился спиной к двери с другой стороны, закрыл глаза и произнес череду самых грубых ругательств, которые знал. Он выдохнул и открыл глаза. И уставился прямо в глаза Ли-йен.

Кейл заметил, что ее лицо приобрело неестественно красный цвет, и задумался, сколькими способами только что изрек слово «член».

Он так и прилип к двери, как будто, если не двигаться, это каким-то образом все уладит, вспоминая, на каком языке он ругался.

– Я смотрю, вы… досконально… изучили наш… прекрасный язык.

Кейл трижды открывал рот, прежде чем смог произнести слова.

– Ой… Простите. – Он помедлил, нащупывая выход и находя только правду. – Мне было не с кем практиковаться в языке, кроме… матросов. Несколько недель.

Ее лицо не изменило выражения.

– Ну, как бы то ни было, я знакома с матерью заместителя священника Фушэня лично, и на самом деле она милая, верная женщина.

Кейл неистово зарделся – а это означало, что Ли-йен преуспела там, где облажались многие офицеры флота и один подлый старый монах.

– Да, уверен, так и есть. – Он сглотнул. – Еще раз приношу извинения.

Он не знал, что еще сказать, и поэтому молчание затянулось. Ли-йен терпеливо ждала, словно требовалась какая-то другая форма этикета, – а затем улыбнулась. Прикрыв рот ладонями, она захихикала и, как будто это было недостаточно плохо – или мило, – склонила голову набок, закрыла руками лицо и выглядывала одним глазком, сдерживая смех.

Напряжение спало, и Кейл то ли поперхнулся, то ли выдохнул – как можно тише.

– О, вы жестокая, очень жестокая девушка, Ли-йен из Нарана, – прошептал он, затем согнулся и уперся руками в колени, словно только что был на пробежке, что лишь вызвало у девушки новый приступ плохо скрываемого хихиканья.

– Мы можем выйти из храма, пожалуйста?

Она кивнула между прысканьем.

Как можно спокойнее они дошли до толстых входных дверей, которые Кейл вновь любезно придержал открытыми. Но как только они оказались снаружи, он впился в Ли-йен взглядом. Это, казалось, лишь еще больше позабавило ее.

– Вы издевались надо мной.

– Я издевалась над вами? – Теперь она засмеялась открыто. – Юная незамужняя девушка вроде меня могла бы упасть в обморок от подобных слов! Тихих или нет!

– Я не произносил их вслух.

Она качнула головой и пыталась вдохнуть, слегка задыхаясь. Кейл застыл навытяжку, для проформы опустив руки по швам на наранский манер, и низко поклонился:

– Пожалуйста, простите меня. Как я могу искупить мое неучтивое и оскорбительное поведение?

Ли-йен овладела собой и встала так же церемонно.

– Вы покажете мне эту медитацию. На частном уроке. И расскажете мне, кто ваш преподаватель языка, кроме моряков, ибо тут поработал какой-то умудренный мастер!

Кейл снова откланялся, изо всех сил пытаясь не скорчить гримасу. Ли-йен, разумеется, не могла знать, насколько права. Не могла знать – как прежде не знал даже он, – что его наставник «мастер Амит» на самом деле императорский дядя Амит. Человек, знаменитый здесь не только своей семьей и своим умом, но и своими подвигами.

* * *

Они вдвоем сидели возле цветника. Сладкие чужие ароматы неведомых красных и пурпурных цветов отвлекали нос Кейла, в то время как его глаза отвлекала Ли-йен. Здесь, рядом с общежитием студенток, было тихо, но, казалось, еще трудней сосредоточиться, чем посреди внутреннего двора. Это твои мысли о доме и Амите. Сожги их.

Он пытался. Но зуд на коже головы, травинки на лодыжках, судорога в бедре – все это представлялось более важным.

– Кажетесь отвлеченным, – заметила его новая ученица, которой вообще-то полагалось сосредоточиться на своем дыхании, а затем на объекте по своему выбору. Кейл так и сказал.

– Я сосредоточена на вашем носе, – заявила она, – так что ваше ерзанье раздражает.

Он полностью открыл глаза, но тут же их прищурил.

– Когда что-то раздражает, разумнее сосредоточиться на чем-то другом, а не продолжать раздражаться.

– Хороший совет, – сказала она, а затем вытянула руки. – Позвольте погадать вам по руке.

Ты вообще не должен был на это соглашаться, решил Кейл. Однако ты здесь.

Он протянул ей ладонь, растопырив пальцы, и Ли-йен взяла ее одной рукой, а другой провела по линиям на коже – настойчиво и, видимо, с определенной целью. Он пытался не обращать внимания на приятную теплоту и мягкость этих рук.

– Я доживу до ста лет и наделаю кучу детей?

– Тихо, – сказала Ли-йен, – я сосредоточиваюсь.

Он закатил глаза и стал ждать. Лучше бы я пытался медитировать.

– Вы очень серьезный парень, – сказала она наконец, не поднимая глаз. Он кивнул, предполагая, что это правда, размышляя, когда он стал таковым, и не особо впечатленный ее словами.

– Вы чувствуете тяжелое бремя. Ответственность за других – за всех, кого вы знаете, даже за тех, с кем незнакомы.

На этой фразе он слегка приподнял бровь.

– У вас огромное рвение стать кем-то или сделать что-то, но кем и что – вам неизвестно. И вы понимаете людей – видите их истинную суть, обычно сразу же.

Теперь он следил за ней, невольно заинтригованный, хотя она упрямо не смотрела на него.

– И… я думаю, вам грустно. Вы не хотели приезжать сюда. Вы оставили тех, кого любили, может, кого-то в частности, – она произнесла эту последнюю часть, почти как если бы удивилась сама, и наконец посмотрела на Кейла. Он понятия не имел, что сказать.

– И все это вы узнали по моей ладони?

Она покачала головой и улыбнулась:

– Нет. Вот видите? Слишком серьезный!

Он тоже улыбнулся, но отдернул руку, возможно слишком быстро.

– Впечатляющее развлечение, признаю. Теперь не спускайте глаз с травы и следите за вашим дыханием.

Она приняла насмешливо-серьезное выражение и позу, но сделала, как велел ее «учитель».

* * *

Позднее он лежал в своей постели в общаге для «иностранцев», наверное, в последний раз перед тем, как его переведут в храм. Он думал о своей былой жизни, пытаясь постичь новую. Завтра я стану послушником, скучным иноком в рясе, и все опять изменится.

После сеанса медитации Кейл проводил Ли-йен до ее здания и распрощался. Он чувствовал себя виноватым, думая, что извлек из этого больше, чем она. У двери они остановились – другие девушки входили и выходили, даже не глядя на них, – и в отношении кого угодно из местных Кейл приготовился бы к долгому обмену репликами, в основном состоящему из «увидимся позже». Не так с Ли-йен.

– Ваш урок был кратким, и вы так и не сказали мне, кто ваш наставник. Вы должны справляться лучше.

Она стояла, выжидая.

– Ладно, – сказал он, потому что не знал, что еще добавить.

Она поднялась в свою комнату, а он опять наказал себя за то, что не положил немедленно конец… чему бы то ни было.

Завтра он станет Посвященным Бога. Разрешено ли тогда будет общаться с девчонками? Он сжег эту мысль и в сотый раз дал волю своему воображению. В собственной личной тюрьме Кейла его брат и Лани предавались любви при лунном свете, а затем отец наказывал Тейна за то, что он защитил Кейла у стола хирурга. Все мы теряем, подумал он с горечью, все мы, кроме отца.

В его разыгравшемся воображении Тейн подвергался наказаниям от домашнего ареста до еженедельной порки. Обычно плеть держал Эка – его лицо хранило безмятежность, а из принца выплескивались нереальные фонтаны крови и криков… Иногда экзекуцию производил сам Фарахи.

Кейл задался вопросом, и уже не в первый раз, вернется ли когда-нибудь. Последний разговор с Амитом все еще повторялся в его снах.

«Прости, что я лгал тебе, Кейл. Но я должен был знать, каковы намерения твоего народа и что на уме у твоего отца. Теперь я вижу: он безжалостный параноик, находящий войну и предательство там, где их нет».

Кейл хотел возразить. Даже после всех передряг его первой реакцией было начать оправдывать отца, но он не решился. Каким-то образом он всегда знал, что в Амите есть нечто большее, чем выдавал этот «слуга», но также знал: кем бы тот ни был на самом деле, он хороший человек – ученый муж с мирными стремлениями. Месяцы назад он бы усомнился в этом чувстве – напомнил бы себе: как ты «почувствовал», что Ютани сказал правду о попытках вредить твоим рекрутам? Как показалось, будто Квал сказал правду, заявив, что не убивал Ютани?

Но Амит объяснил и это тоже.

«Ютани не лгал – не когда ты его спросил. Квал ждал до самого последнего момента, чтобы запугать юнгу, а ты никогда не рассматривал такой вариант. В любом случае не он убил его, Кейл. Это сделал твой отец. Хотя не знаю точно почему. Он хотел, чтобы Квал ушел, и притом тихо, но я не сумел выяснить его мотивы».

Истина этих слов окатила Кейла, как теплая вода, и заставила его оцепенеть – слишком оцепенеть, чтобы спросить, как Амит умудрился все это узнать.

«На твоем месте, друг мой, я бы никогда не возвращался. Забудь свою прежнюю жизнь. Останься здесь, в Наране, – добейся чего-нибудь в Академии либо путешествуй по миру. А как только захочешь – если захочешь, – приходи во дворец и найди меня. Ты мог бы жить там и работать со мной – ты мог бы увидеть мир, который мы пытаемся создать».

Они обнялись как сын с отцом – возможно, первое такое объятие в жизни Кейла, кроме как с братом Тейном.

«Амит, – спросил он тихо, – ты и твоя семья намерены воевать с моим отцом?»

Старик выдержал его взгляд.

«Нет. Мы никогда не нападали на мирный народ без провокации». – Было ясно, что он в это верит.

«И однако ты сказал мне, что империя расширялась всю твою жизнь».

Амит кивнул, хотя и медленно.

«Да, но ради защиты союзников – обычно ради поглощения союзников, мирно и при согласии. Это правда, что ради умиротворения нам пришлось постичь войну. Но я надеюсь только на мир, где сражаться будет не с кем».

Ты веришь в то, что говоришь, осознал Кейл, но это не делает твои слова правдой, и ты осторожничаешь.

Их дороги разошлись, и Кейл уже три недели провел в академии. До этого, само собой, он был в пути через Нонг-Минг-Тонг в течение трех долгих месяцев, а до того – еще неделю в море.

Мысль о том, как далеко он оказался и сколько времени это заняло, вызывала у него странную тоску по дому. Вот только это заставило его задуматься, беременна ли уже Лани ребенком Тейна… Он бросил эту мысль в костер.

Слишком поздно. Кейл натянул на себя тонкое одеяло, как броню. Ты дрожишь, но не от холода.

Он избегал думать о Ли-йен и о вызванном ею смятении, и без тени иронии или лживости в сердце молился, чтобы навсегда заречься от женщин и назавтра обрести покой в Наранском Боге.

* * *

Добро пожаловать в храм Жу. Сегодня утром мы посмотрим, сумеет ли кто-нибудь из вас сотворить чудо во имя Его.

Это звучало как шутка, но, похоже, таковой не являлось. Кейл выяснил, что священники Жу действительно умели творить чудеса. Во всяком случае, так говорили люди.

Священники, держа в руках факелы, повели Кейла с еще двадцатью посвященными вниз по темной лестнице в склон горы. Внутри было тесно и гнетуще, но зато довольно прохладно и сухо. Они подошли к вычурной золотой двери, где им велели встать в ряд в узком пространстве и начали вызывать по отдельности.

Кейл оказался ближе к концу, и каждое испытание, казалось, занимало несколько минут, так что он просто стоял, вглядываясь в мелькающие тени, пока не занемели ноги. Мальчишки и девчонки вокруг него переговаривались мало, и одна или две его попытки вовлечь хоть кого-то в беседу потерпели фиаско. Подростки поправляли свои рясы или молились, сплетя до белизны костяшек пальцы и невидяще уставившись на камень. Кейл был единственным иностранцем.

Никто из студентов, заходящих внутрь, больше не появлялся, что навело Кейла на мысль, что в пещере имеется другой выход. Если только их ритуально не приносят в жертву за провал, подумал он в шутку. Хотя, если судить по выражению лиц остающихся, это казалось вполне правдоподобным.

– Посвященный Алаку. – Он дернулся от неожиданности – сам не заметив, как продвинулся к началу, – и мужчина в капюшоне у двери поманил Кейла внутрь. Он прошаркал ногами в плохо пригнанных сандалиях, стараясь не наступать на подол свежевыстиранной, нескладно висящей рясы.

Дверь за ним тут же закрылась, и комната погрузилась во тьму, если не считать маленького фонаря священника. Тот провел Кейла вглубь и велел ему преклонить колени на циновке перед столом, уставленным незажженными свечами, затем обошел его и встал с другой стороны.

– Поскольку ты иностранец, я объясню задание. Ты должен вообразить себя ничем. Ты должен держать в уме истину и знание о том, что Жу – хозяин и творец вселенной и что твое место в ней определяется только Им.

Кейл кивнул. Сидеть тут и ничего не делать. Понял.

– Засим ты попросишь Его в знак признания твоей смиренной покорности одарить тебя Своим благословением. Ты попросишь Его зажечь эти свечи пред тобой, по божественной воле, и тем самым подтвердить глубину твоей веры.

Кейл обрадовался темноте, так как был уверен, что скорчил рожу.

– Пойми, пожалуйста: если у тебя не получится, это не значит, что ты не сможешь быть слугой Жу и его церкви. Только то, что ты не станешь одним из очень немногих Помазанников, которых призывает на их должности Сам Бог. – Взмахом руки он приказал Кейлу начинать и отошел в сторону, накрыв бо´льшую часть фонаря тканью, так что остался лишь крохотный отсвет.

Кейл в подражание Амиту засунул руки в рукава и сдержал мощный импульс вовсе отвергнуть это как полную чушь. По всему Пью «шаманы» и «знахари» утверждали, что обладают волшебной силой, и люди обращались к ним за талисманами, заклинаниями или благословеньями – не прибавляя в удаче или здоровье, но всякий раз немного теряя в деньгах.

Ты умеешь гулять вне своего тела и пребывать одновременно в двух местах, напомнил он себе. При этом ты умеешь понимать любой язык, и ты видел «тени», что существуют в мире, невидимые глазами твоего тела. Так почему же какому-то Богу не уметь зажечь пару свечек?

Он пожал плечами и решил: попытка не пытка. Наверняка есть в мире и другие люди со знаниями и способностями, которые казались Кейлу волшебством. Его собственные новые «умения» доказывали, что подобное существует, и это делало возможным все что угодно. Он закрыл глаза.

Дорогой Жу! Если ты существуешь, а я признаю, что ты мог бы, – я искренне верю, что я бессильное, никчемное ничто, созданное силами, которых я не понимаю, ради целей, которых я не знаю. Я отдам тебе все, чем являюсь, если ты просто укажешь мне путь и дашь мне покой.

Кейл прислушался и услышал негромкое потрескивание светильника и, возможно, капанье воды откуда-то из глубины пещеры. Ничего не произошло.

Я верю, что кто-то, какой-то бог, должен был создать этот мир. И если ты просто покажешь мне, что это был ты и каково мое место в нем, я посвящу тебе всю мою жизнь. Даю тебе слово.

Он ждал и чувствовал лишь твердость пола под коленями, маленький камушек, впивающийся в кожу через ткань. Вне всяких сомнений, я просто неполноценен, подумал он, веря в это.

Сперва он был отвергнут собственной родней, отправлен на другой конец мира. Теперь он сидит здесь, торчит в чужой пещере, так далеко от той жизни, которую, как он думал, будет вести. Он подвел своего брата, подвел Ютани, подвел Лани, возможно, даже подвел своих морпехов, которых разделили друг с другом на флоте под началом мужчин, знавших и любивших Квала. Он ни разу не чувствовал, что стоит у руля, как если бы просто скользил по жизни, выбирая наименее ужасные варианты, в окружении людей, идей и событий, которые казались бесцельными и жестокими, неоднозначными и фальшивыми.

Он знал, что молод, и все же ощущал такую усталость – усталость оттого, что его используют и говорят ему, кто он есть и почему это важно, что ему лгут люди, всегда служившие только себе. Все, чего он хотел, всегда хотел, это любить и быть любимым – не на острие копья или на пьедестале пред толпой, а в дружеских объятиях.

Он почувствовал слезы, когда напускная бравада исчезла во тьме. Он позволил всем притязаниям на знание и уверенность развеяться, как рисовой бумаге на ветру. Я не стою у руля, это правда, и, наверное, не стоял никогда.

Он не понимал свою семью, свой народ, мир в целом – даже себя самого. Но не был уверен, что и кто-то другой все это понимает.

«Принять правду», говорите? Правду о том, что я блуждаю во тьме, напуганный и одинокий? Без всякой веры в то, что все имеет значение, – так же, как и все остальные?

Он чувствовал, что это испытание, как и все другие глупые проверки, которым его подвергали, скоро закончится: очередной неуспех на подходе. Но кого именно я подведу, спросил себя он, кому какая разница? И что есть успех?

Он подумал о том, как стоял вне своего тела в храме Бато, пытаясь заставить свои руки воспроизвести символы в монастыре.

«Важно, почему ты это делаешь», – услышал он голос мастера Ло и снова ощутил истину слов этого подлого старого ублюдка, точно удар колокола.

«Неужели ты одновременно мудрый и жестокий?» – подумал Кейл. Затем сжег эту мысль и сосредоточился на своем дыхании.

Лани, сомнения в самом себе, его отец – все они попадали в огонь и исчезали, пока весь мир не превратился в белый пляж и прилив. Там к братьям Кейла присоединился Андо и теперь улыбался, глядя на волны. Кейл тоже смотрел и держал мальчика за руку, пока тот не уплыл прочь в пепле.

Затем он стоял вне своего тела, и дух понапрасну моргал, такой же слепой во мраке. Он перестал пытаться видеть, вытянув руку и «ощущая» своим духом – каким-то образом воспринимая тепло и влагу, исходящие от его собственного тела, а также от священника и его света, как будто приобрел какое-то новое чувство осязания. За пределами он мог чувствовать даже тепло, исходящее от студентов снаружи, но оно было подобно солнечному свету, сияющему на воде вдалеке – так близко, что можно увидеть и запомнить его на своей коже, но не найти в воспоминании отрады.

Почему? Почему я здесь? Почему я борюсь? Он потряс головой, ощущая себя одиноким лишь из-за того, что спросил, но чувствуя, что как минимум один ответ у него, пожалуй, есть. Почему я хочу зажечь эти богом клятые свечи, Ло? Потому что никто из моих братьев на флоте не умеет читать. Потому что страдают люди, которые этого не заслуживают. Потому что другие, которые заслуживают, не страдают. Потому что, может быть, если мы с этим странным Богом сумеем просто зажечь эти дурацкие гребаные свечи, то вдруг нам удастся изменить и те другие вещи тоже?

Частички тепла придвинулись ближе, а возможно, видоизменился Кейл. Он попытался прикоснуться к этому теплу и подержать в руках – не чтобы поглотить, не чтобы уничтожить, ибо каким-то образом чувствовал, что любая вещь в состоянии лишь изменяться и преобразовываться. Ухватившись за это тепло, он почувствовал, как жар высасывается из его тела, затем из священника. Фонарь погас, как будто настежь распахнулась дверь, и каждая свеча со слышимым «вжух» зажглась.

39

Расскажи мне в точности, как все было.

Великая Священница Нуо вздрогнула от интонации Экзарха. Даже в лучшие времена Священный Зал Собраний ощущался маленьким и душным, но скверное настроение мужчины и жаркий летний воздух заставили ее вспотеть от макушки до бедер.

– Я не совсем уверен, Ваша Милость, – сказал Чунь, священник, ответственный за проведение испытаний.

– Ну, тогда расскажи мне, что ты знаешь.

Мастер-Распорядитель кивнул, совершенно невозмутимый, несмотря на впивающиеся в него взгляды.

– Мой заместитель объяснил ритуал… Гостю Императора… и продолжил, как обычно…

– И тот не имел никаких других контактов, кроме студентов и назначенных тобой священников?

– Да, Ваша Милость, как вы знаете, подобное строго контролируется. – Чунь кивнул и воспринял молчание как сигнал к продолжению: – Через несколько минут мой заместитель почувствовал «холодок», похожий на порыв ветра. Его лампа замерцала и погасла, а когда он снова посмотрел на подношение, все свечи горели.

Некоторые из Помазанников забормотали и заерзали на своих сиденьях с толстыми подушками.

– Что ж, в таком случае остаются лишь два варианта, – промолвил Экзарх, человек, «самый близкий к Богу» во всем мире. – Либо мальчик совершил чудо, не будучи избранным… – то, как он это сказал, ясно отражало, насколько вероятным он считал подобное, – либо кто-то вмешался в испытание.

Бормотание перешло в неучтивую болтовню, и лицо Распорядителя вспыхнуло багровым оттенком. Скорее от гнева, чем от стыда, подумала Нуо.

– Это попросту невозможно, Ваша Милость. Каждый священник, связанный с испытанием, является Помазанным. Безукоризненным. И единственной персоной в испытательной комнате, кроме самого мальчика, был мой заместитель.

Заместитель, который, как все понимали, был в большей степени приемным сыном Чуня.

– Тогда логика подсказывает, что виновным является твой заместитель.

Глаза Распорядителя выпучились, как будто его душили, и Нуо чуть не рассмеялась. Теоретически Экзарх отвечал за горный храм, но только глупец давал пощечину влиятельному человеку без цели или доказательств.

– Друзья мои, – вмешалась она, – разве самое простое объяснение обычно не самое лучшее?

Высшие Священники и Магистры повернулись к ней.

– По какой причине Жу не мог выбрать этого мальчика, чтобы тот служил Ему?

Экзарх повращал глазами.

– Причина в том, что мы не выбирали его, а Жу благословил наш удачливый Совет ответственностью за подбор достойных кандидатов от своего имени.

Ты всегда был неверующим, продажным дураком, хотя бы имей порядочность это скрывать.

– И где же это записано, Ваша Милость? Вы хотите сказать, всемогущий Жу неспособен делать выбор самостоятельно?

Естественно, эта полемика была не в новинку. Но еще никогда прежде не бывало посвященного, который совершил бы чудо без «помощи» Совета, и Нуо никогда не имела доказательств, позволяющих предположить, что Экзарх и ему подобные ошибались, хотя она искренне верила, что это так. Успех иностранного принца и возможность привлечь Распорядителя на свою сторону – у нее не было выбора, кроме как действовать. В ближайшее время, конечно, ее жизнь могла бы стать весьма трудной.

Экзарх смотрел убийственным взглядом, а несмотря на его многие пороки, он все-таки был опасным человеком.

– Мы проведем официальное расследование, чтобы выяснить правду об этом… отклонении. Поскольку к нему причастен наш Мастер-Распорядитель, я выберу другого члена Совета, который возглавит дознание.

Ну разумеется – твой личный сторожевой пес терпеливо ждет на поводке.

– Великий Священник Бао, ты понесешь бремя этой задачи. Мы повторно соберемся через неделю, дабы изучить твои выводы.

– Конечно, Ваша Милость, – поклонился подхалим – квадратноголовый громила Экзарха в рясе.

Большинство остальных были слишком трусливы или безразличны, чтобы вступать в такую схватку. Как обычно, они будут сидеть сложа руки и позволят более амбициозным направлять будущее их церкви, довольствуясь тем, какую прибыль сумеют получить или какими душами руководить – в зависимости от своей набожности либо продажности.

– А что мы скажем Императору, Ваша Милость?

Нуо достаточно долго сидела молча, подобно коллегам. Но не сегодня. Губы Экзарха скривились, но он ничего не сказал.

– Если совету не удастся проинформировать Сына Неба и весть об этом достигнет его слуха каким-либо иным способом – что я полагаю вероятным, учитывая, как много студентов может быть причастно, – что ж, я боюсь его реакции, Ваша Милость.

Она не потрудилась добавить: «И само собой, я немедленно сообщу ему, если этого не сделаешь ты», наслаждаясь тишиной ожидания.

– Мы известим его, что произошел сбой в испытании, а как только определим причину, отправим ему итоги.

Нуо смотрела, как в глазах Распорядителя мелькнул гнев, и поняла, что скрепила свой альянс.

– А как насчет самого мальчика и других посвященных? Что мы должны им сказать?

– Я полагаю, у вас есть предложение?

Она спрятала улыбку.

– Боюсь, у нас нет выбора, Ваша Милость. Как-никак, он выдержал испытание. Он расскажет своим друзьям, что произошло в той комнате, – и он расскажет своим сокурсникам. С его точки зрения, почему бы и нет? А пока мы должны официально признать его Помазанником до тех пор, пока не установим, что итоги были ложными. Если это так, мы отменяем приглашение с нашими глубочайшими извинениями, а затем быстро накажем заговорщиков другим в назидание. Хотя, очевидно, не самого принца, поскольку он гость Императора.

Ее враг сосредоточенно моргал, и его постукивание ногой по тонкому деревянному полу ощущали все.

Он вполне может уничтожить меня за такое, подумала Нуо, когда все будет сказано и сделано.

Но у нее все равно нет выбора. Если она сумеет избавиться от него, пусть даже лишь в своих предсмертных муках, то послужит тем самым Богу. Этот человек порочен с первого дня. Нет, поправила она, вспоминая свои студенческие годы вместе с ним, когда наблюдала, как он запугивал блестящих ученых и даже священников своими связями, своими деньгами, оскверняя сакральное учение с весьма тленными целями. Он был порочен задолго до этого.

– Очень хорошо, Мастер Обрядов. Можете приступать. Но действуйте тихо, без какой бы то ни было помпы. Это абсолютно ясно?

– Да, Ваша Милость, ясно. И очень мудро.

Она попросит студентов устроить довольно крупное мероприятие «самостоятельно», решила Нуо, и «совершенно без ее ведома». Затем она позаботится о том, чтобы они пригласили важных гостей и разместили повсюду имя и лицо принца. Она надеялась, что этот мальчик прилежный и благоразумный и достоин той чести, которую соизволил оказать Жу. Но она полагала, это не имело значения, и в любом случае зависело не от нее.

Остаток встречи прошел как в тумане: мысли женщины устремились в будущее, ко множеству способов, которыми мог отреагировать Экзарх. Дождется ли он расследования и назовет заговорщиками своих последних нескольких врагов? Подкупит ли он первосвященников или студентов, чтобы их обвинить? Или просто отправит наемных убийц?

Неважно, подумала она, я приму меры предосторожности, и будущее есть будущее, а сегодня есть сегодня. Сперва я защищу этого мальчика, воспитаю его и, возможно, подготовлю новую священную книгу, чтобы запечатлеть его слова. Затем я помолюсь, чтобы Сын Неба остался доволен.

40

Осень. 427 год Г. Э.

Эгиль провел пальцами по нагой спине своей возлюбленной. Их длинные волосы слились воедино – ночь, вторгшаяся в красноватый рассвет, – затем он протянул руку и обхватил ее грудь.

– Еще? – пробормотала женщина. – Я слишком устала. – Ее спина выгнулась ему навстречу, и она заерзала. Он обхватил ее лицо ладонью и повернул голову, успев поймать улыбку, прежде чем она ее спрятала.

– Как всегда. – Он прижался губами к ее губам и скользнул рукой по ее груди, по маленькому бугорку на животе, и медленно спустился в промежность.

– Отец!

Пара издала дружный вздох.

– Да? – Он улыбнулся и поцеловал возлюбленную, чье желание тоже нарастало, в щеку.

– Там снаружи какой-то человек. Просто стоит и мокнет до нитки. Он очень высокий.

Тепло и похоть, разливавшиеся внутри Эгиля, обратились в лед. Волус давно отвел свой взор, и темная ночь громыхала и проливала дождь. Их дом и близко не стоял рядом с дорогами для путников.

Это просто Айдэн, вернулся за новостями, понадеялся Эгиль. Время неподходящее, но все может быть.

– Возьми оружие, – прошептал он, и бывшая жрица, а ныне беременная подруга в его постели, встала без слов.

Эгиль слез с мягкой обивки, завернулся в тонкий халат и натянул меховые тапочки на искалеченные ступни. Молодая женщина рядом с ним надела на голую грудь холодный кожаный панцирь и обнажила меч.

Он взглянул на ее по-прежнему обнаженный зад, и она закатила глаза и сунула ноги в его холщовые штаны со взглядом, который спрашивал: «Ну, ты доволен?»

При свете очага они подкрались к выходу. Эгиль подождал, пока члены семьи не займут свои места, готовые убивать, и, сделав глубокий вдох, затем еще несколько, потянул дверь на себя.

* * *

Он очухался?

Казалось, звук отдавался эхом, как будто Эгиль лежал в колодце, и он не был уверен, снится это ему или нет. Чей это голос?

Он приподнялся на локтях; затылок прострелило болью, а в плоть ему впивался мелкий камешек. Нет, он поморщился и пошевелился, в снах боли не бывает.

Он посмотрел вверх, на потолок своего дома, затем вниз, на шкуру у входа, возле которой, очевидно, приземлился, и смутно вспомнил, как приближался к двери.

– Ты в порядке?

Его возлюбленная стояла на коленях рядом с ним, положив ладонь ему на лоб.

– Вроде нормально. Что стряслось?

Он посмотрел на прекрасное лицо Джучи, отметив серьезное выражение и сомкнутую челюсть, но ее взгляд скользнул к очагу. Она промолчала.

– Ты упал в обморок.

Глубокий бас заполнил дом Эгиля, отражаясь от стен, вторгаясь ему в уши и отдаваясь в груди. Он обернулся, дрожа и зная, что увидит. Призрака. Мертвеца. Року.

Великан грелся у огня. Его смуглая кожа выглядела обожженной солнцем, а тонкая Северная одежда – промокшей. Он встретился взглядом с Эгилем и ждал, демонстрируя нечто похожее на терпеливость.

– Я… мы… я…

– Вы думали, я мертв, да, знаю.

Эгиль хотел встряхнуть головой, но вместо этого затрясся всем телом. Если честно, он никогда по-настоящему не верил. Неким образом он всегда в глубине души знал, что Рока не умер, не мог умереть, если только этого не видели другие. Такой человек мог умереть лишь в легенде – в пасти какого-нибудь монстра или купаясь в крови своих врагов, окруженный свидетелями.

– Сколько… сколько времени прошло, Букаяг?

Кривая улыбка растянула его все такую же уродливую, Носсом тронутую челюсть. Мужик стал крупнее – если такое было возможно – и выглядел здоровее. Его лицо и конечности приобрели теперь некую округлость, тогда как раньше он состоял лишь из скелета, оплетенного жгутами мышц.

– Два года, Эгиль. Чуть больше.

Два года. Клянусь всеми богами, всего-то? А такое ощущение, будто целая жизнь.

– Теперь скажи мне, ибо я ждал: почему бы мне просто не задушить твою жрицу?

Джучи встала с мечом в руке. Маленький мальчик, которого они любили как сына, тихо шевельнулся в углу, подняв нож.

О, моя богиня. Моя прекрасная Джучи. Здесь не место для отваги, любовь моя. Это не человек, которого ты можешь победить или убить, а стихийное бедствие.

– Потому что у тебя нет меча, и я бы тебя выпотрошила, как рыбу. И я не жрица.

Она говорила так спокойно, так уверенно, и сердце Эгиля защемило любовью и страхом. Но она ошибалась, очень сильно ошибалась. Она не понимала, сколько бы он ни рассказывал ей за последние два года, она вряд ли смогла бы понять.

Рока позволил воцариться молчанию; его улыбка исчезла, взгляд стал твердым и жестоким.

– Госпожа, я говорю не с тобой, а с моим вассалом. Я видел тебя в Алвереле, о да, я помню. Я говорю с Эгилем, потому что, в отличие от тебя, он имеет влияние на твою судьбу.

Эгиль поднялся на колени.

– Она для тебя не угроза, госпо… Букаяг. Ты даже не представляешь, что творилось в долине, когда ты ушел. Воины вождей нарушили строй, и твои люди, они… они перебили всех. Женщин, детей – всех, кого могли поймать. Айдэн защитил Джучи, а я украл коня, и… мы сбежали, сбежали вместе и даже не оглянулись. С тех пор она помогала нам, даже помогла некоторым из твоих вассалов избежать Ордена. Она больше не с сестрами. Они бросили ее, решили, что она мертва. Теперь она не с ними, клянусь.

Пока он говорил, Эгиль почувствовал, как Джучи незаметно отстранилась. Он чувствовал ее осуждение и отвращение. Прошу, позволь мне защитить тебя, подумал он, не заботясь о том, что должен сделать или пережить.

Яркие глаза Роки впились в него, будто высасывая знания о пропущенных годах. Эгиль по-прежнему видел в этих глазах, за их сиянием, жажду убийства, всегда еле сдерживаемую, и ее внимание, обращенное к нему, заставило волоски на его руках и шее встать дыбом.

– Прости меня. Я вижу ясно, что ты Избранник Джучи, и поэтому ей нельзя быть жрицей, да? Подойди и выпей со мной. Давай побеседуем о старых деньках и новых начинаниях.

При мысли о «старых деньках» отсутствующие пальцы на ногах Эгиля закололо, а десны заныли – он содрогнулся и вспомнил ночь криков.

Джучи наблюдала за ним, дрожа от ярости, настолько близкая к насилию, какой он ее когда-либо видел. Она была единственной, знающей, как он получил свои раны. Той, кто восстановила его из ничего после опустошения Рокой, – и он знал: у нее нет никакого желания возвращаться.

– Это наш дом, Рока. Ты посидишь и выпьешь, если мы тебя пригласим, – а если нет, уйдешь обратно в дождь.

Эгиль закрыл глаза, затем склонил голову, надеясь, умоляя, чтобы Рока понял. Прошу, нет, прошу, не забирай мою семью. Я сделаю все что угодно. Все, что захочешь.

Человек, что не был человеком, пристально смотрел.

– Итак, вы знаете, кто я такой и что я сделал. Мне безразлично. Я пришел сюда не затем, чтобы навредить вам.

Эгиль почувствовал слабую надежду, зная, что у его господина нет причин лгать.

– Что тебе нужно?

В голосе Джучи все так же не было страха. Она говорит, когда говорить должен я, подумал Эгиль и ощутил себя трусом, тем существом, которым был раньше – самовлюбленным вором и лжецом, который не заботился ни о чем, кроме себя, а затем сломленным слугой.

«Букаяг» сунул руку под плащ, и Джучи едва не набросилась на него. Казалось, он предвидел это и медленно, спокойно вытащил из кармана большой металлический диск, затем со стуком положил его на стол. Эгиль потрясенно увидел, что кисть его прежнего господина покрыта шрамами – поперечными и продольными – и как минимум одного пальца не хватает.

– Мне нужно больше таких.

Эгиль оторвал свое внимание от изуродованной плоти, затем с трудом поднялся на ноги. Похоже, эта вещь была монетой, но желтой и огромной – в десять раз крупнее любой монеты в Аскоме – и гораздо более гладкой, однородной и цельной. А еще на ней был какой-то рисунок, наподобие затейливой гравюры – мужское лицо в профиль, с квадратной челюстью, безбородое и гордое.

– Это король, – объяснил Рока. – Король народа, сделавшего эту вещь.

Джучи посмотрела на Эгиля, затем обратно.

– Нет короля, кроме закона, – процитировала она из книги, и Рока наградил ее своей кривой улыбкой.

– За морем, в стране богов, есть маленькие смуглые короли с богатством большим, чем вы можете себе вообразить. – Он помедлил, чтобы встретить пристальные взгляды обоих. – Вот где я был, Эгиль, все это время. Я поплыл на Север и чуть не погиб. Но я нашел землю. Это рай, который был обещан, – место без зимы. Место, где почва так богата, что на ней может вырасти все – и растет, место, где вода так тепла, что дети играют в ней весь день и никогда не замерзают. И земля эта наполнена слабостью и алчностью – рыбаками и торговцами, которые ничего не знают о жестокости и еще меньше о лишениях. Нам нужно лишь дотянуться и взять ее.

Эгиль следил за глазами Роки, пытаясь разглядеть безумие. Конечно, все им сказанное – вранье, хотя Эгиль не знал, какой «Букаягу» толк врать. Наверняка он продал свои руны и обучился неким образом лепить металл, как глину, и менять его цвет. Он, вероятно, убил каких-то богатых Северных фермеров и спрятался в их доме, пока Орден тщетно обыскивал Юг. И теперь он был готов – плел новую легенду, и закончится она смертью и хаосом, как и раньше.

– Это еще не все, Эгиль. Я привез чужестранный корабль и чужестранное оружие. У меня целый сундук, полный монет. Серебро, и этот металл, который называют золотом. Богатство Севера невообразимо.

– Тогда купи себе деревню. Живи как вождь до конца своих дней. Мы тебе не нужны, – отрезала Джучи.

Хозяин Эгиля блуждал взором по красивому каменному дому, отмечая два очага и увешанные мехами стены, и упитанного ребенка, которого, несомненно, разглядел в темном углу.

– Мне нет дела до богатства.

Яркие глаза Роки перестали изучать пространство и вновь остановились на Эгиле.

– Это прекрасный дом для скальда и бывшей жрицы. Ты отлично справился. – Он подался вперед. – Продал несколько рунных клинков, не так ли? Украденных у твоих мертвых братьев? Ты говорил себе, что заслужил их?

– Да. – Слово сорвалось с губ Эгиля, немного преодолев его страх и стыд. – Да, я это заслужил. Я служил и заплатил собственной плотью больше, чем иные. Скажешь мне, что это не так?

Глаза Роки сузились, но он отстранился и его лицо смягчилось. «Чувствуешь ли ты вину, как другие люди? – задался вопросом Эгиль. – Может ли у „провидца“ быть хотя бы толика мягкости? Хоть какое-то сожаление?»

Он подумал, что всякое возможно, но эмоция оказалась слишком незаметной, чтобы ее можно было прочесть, и в один миг исчезла.

– Не все в нашем народе живут столь же безбедно. – Рока выглянул в окно, как будто весь Аском простирался перед ним там, в темноте. – Я мог бы остаться в раю, но я вернулся ради них. Если вы не сделаете это ради меня, Эгиль, или ради себя, тогда сделайте это ради вашего народа.

– Мы не должны им ничего, – прошипела Джучи, и Эгиль успокаивающе положил руки ей на плечи, зная: какую бы логику ни использовал Рока, какие бы условия ни выдвинул, какой бы выбор ни предложил – отказываться было безумием.

– Тогда сделай это для своих детей, жрица, и для детей твоей дочери, а иначе все так и останется как раньше. Мы так и будем всегда страдать в холодной, темной пустоши, которую считаем целым миром.

Джучи выглядела столь же не впечатленной и промолчала, но Эгиль знал, что было уже поздно.

– Расскажи мне о последних двух годах, Эгиль. Что случилось после Алвереля?

Он вздохнул и подчинился – хотя бы просто чтобы отвлечь Джучи и дать ей время остыть. Он поведал Роке о резне и бегстве его людей, выборах на замену Бодиль и Кунле и небольшой Северной армии, посланной убить Букаяга.

– Они все еще на Юге, – объяснил он. – Мы даже не знаем, что они там делают, ибо все братья двинулись дальше. Но постоянно ходят разговоры о «мятежниках» и жестоких изгоях, а Орден и его псы выставляют мертвых мужчин и мальчишек вдоль Спирали в назидание. Мы без понятия, чьи это трупы.

Рока слушал молча, как будто это не имело значения. Когда эта история ему, похоже, надоела, он пристально посмотрел на них и начал ждать. Эгиль прочистил горло.

– Представим… предположим, что я соглашусь, – изрек он, – и помогу тебе, насколько это вообще будет в моих силах. Чего ты хочешь от меня?

Джучи, толком не остывшая, развернулась к нему, ее лицо исказилось от предательства. Она отмахнулась.

«Прошу, не надо, любовь моя, – попытался он сказать ей глазами. – Прошу, позволь мне защитить тебя от существа, которого ты не можешь понять, как понимаю я. Существа, которого тебе не остановить ни мечом, ни словами, ни чем-либо еще».

– Ты распространишь весть о моем возвращении. С моими деньгами ты поможешь мне собрать древесину, оружие, людей и припасы и найти любого из моих вассалов, кто еще жив. Ты убедишь мужчин присоединиться ко мне.

Ну конечно, подумал Эгиль. Чего еще ты можешь хотеть, кроме грандиозной смерти?

– И что же ты намерен делать со всем этим? Кунла мертва. Хальброн будет нетрудно спалить, если тебе угодно. Почему бы просто не рассказать миру об этой Северной стране?

В этот момент его хозяин стал тем же мальчиком, что много лет назад сидел возле трупа и ложкой подносил мясо к губам.

– Я исполню мое обещание, Эгиль. – Его яркие зрачки влажно светились, как солнце, опускающееся за море. Он взял свою монету со стола, и железные шнуры его предплечья изогнулись, когда он сжал ее. – Я уничтожу эту страну пепла и сделаю моих приверженцев королями в раю.

Эгиль с трепетом созерцал абсолютную уверенность – ужасающую убежденность человека, который, как он знал, будет его хозяином до самой смерти. Он сдержал содрогание.

Он так уверен, подумал он, так неотступно, неудержимо уверен.

Эгиль знал: независимо от его страхов, его собственный путь неизбежен. Он почувствовал, как его голова покорно кивнула, а губы изогнулись в одобрительной улыбке, вместе с тем ощущая, как уважение и, возможно, любовь Джучи ускользают. Но он испытал с ней два года блаженства. Возможно, ему повезет и она сумеет понять и простить его, если Рока умрет. И в конце, пожалуй, она уцелеет, и жизнь в ее чреве сохранится, и даже если Эгиль умрет на волне дикой славы Роки, то этого будет достаточно.

Между этими мыслями о его собственной жизни и о будущем, а также о силах, неподвластных человеку, вклинился вопрос, хотя Эгилю не хватило смелости заговорить.

Рока, если твои сторонники – короли, на этом свете или на том, кто же в таком случае ты?

41

Кейл в рясе Посвященного стоял возле Оско, а перед ними на безукоризненном поле с зеленой и желтой травой выстроилась шеренга из студентов боевых искусств, упражнявшихся в стрельбе из лука. В основном Кейл созерцал белые горные вершины, сверкающие над скоплением утесов, которые образовывали квартал для занятий.

– По всей видимости, мне устраивают вечеринку. – Он даже не попытался скрыть самодовольную ухмылку.

– Сходка священников. – Оско вставил очередную стрелу, но не выпустил. – Звучит заманчиво.

– Ну, это не только священники. Я могу пригласить кого хочу.

– Девчонок! – Асна приподнялся на локтях с земли. Он уже битый час валялся, положив голову на портфель Оско и обмахиваясь, хотя вообще-то ему тоже следовало практиковаться.

– Девчонок, – согласился Кейл. – И, думаю, каждого иностранца в городке, плюс всех посвященных и тех, кого они захотят привести. Может быть сотня человек, а то и больше.

Асна элегантно встал и шагнул, вторгаясь непосредственно в личное пространство Оско.

– Угрюмый друг, даже ты должен при этом улыбнуться. – Он выпростал руки, словно хотел растянуть Оско рот, аккуратно, будто поднимал скорпиона. Но, видимо, выражение бровей друга заставило Асну передумать, и он отскочил в сторону. – Там будут возлияния? – спросил он. – И богатые покровители? – Он скакал вокруг, как ребенок с полным мочевым пузырем, но Кейлу нравился его задор.

– Возлияния – само собой. – Он улыбнулся. – Богатые покровители, которым требуется потенциально неопытный наемник? Сомневаюсь.

– Потен-ши… чего? – Асна отшатнулся, как от пощечины. – Ты слышал друга-красавчика? – нарочито спросил он у Оско, чьи брови сказали: «Да, я слышал его и согласен».

– Дай мне дерьмо-лук, – Асна вытянул руки, его тон стал серьезным.

Брови Оско приподнялись – в его случае явный признак подлинного интереса, – и он отдал оружие.

Асна осматривал его и хмурился, издавая разочарованное цоканье.

– Дерьмо-лук сойдет. Скажи Асне, кого убивать.

Кейл и Оско переглянулись.

– Кого убить. И почему бы тебе просто не «убить» мишень? – Оско указал на набитый соломой холщовый мешок в форме человека.

Темнокожий «наемник» потряс головой:

– Величайшему воину мира – и убить солому? Не-ет. Выбери снова.

Кейл закатил глаза.

– Нельзя убивать кого-то, просто чтобы показать нам, что ты мог.

Асна расправил плечи.

– Вот почему я великий. – Он бросил оружие, как будто забыл, для чего оно нужно, и, насвистывая, зашагал куда-то по своим делам.

– Клевые штаны, – заметил один из местных парней, отдыхавших после тренировки, а его друзья захихикали.

– Премного благодарен. – Асна отвесил неприличный поклон, умудрившись не оступиться, обогнул край тренировочного поля и растворился в толпе.

Кейл следил за уверенной походкой друга с чем-то средним между недоумением, смущением и благоговением.

– Как думаешь, он знает, что над ним глумятся?

– О да, – выражение бровей Оско было нечитаемым, – он знает. – Он подобрал брошенный лук, вставил стрелу и в пятый раз подряд запустил ее далеко от центра мишени – значительно хуже местных мальчишек рядом с ними.

Некоторые из наблюдавших улыбнулись.

– Пойдем. – Оско отбросил деревяшку с тетивой, как будто рассердился, но его брови так и не шевельнулись.

– Да забей на них. – Кейл поднял оружие снова. – Они всю свою жизнь тренировались ради этого. А ты пока – сколько, пару недель?

Друг разглядывал его, по-своему наморщив лоб; затем он моргнул и отвел взгляд. Его голос был мягким.

– Ты должен понять. – Он осторожно забрал свой лук и принялся вертеть в руках, как будто проверял вес и спелость фрукта. – Мой народ – с холмов Мезан. – Он выдержал достаточную паузу, чтобы понаблюдать за Кейлом, возможно, в поиске понимания, но, не найдя оного, продолжил: – Когда-то мы были независимым народом, знаменитым нашими воинами. Но слишком немногочисленным, чтобы противостоять Нарану. Мой дед столкнулся с бесконечным потоком войны, которую он и его братья не понимали; войной не против дерева, железа и людей, а против золота. Наемников со всех концов континента завербовали, дабы уничтожить нас. Торговцев и королей подкупили, дабы лишить нас припасов. Наших собственных людей уговорили переметнуться и покинуть нас. – При этих словах Оско сильней стиснул оружие, хотя больше не проявил никаких признаков гнева. – Они сопротивлялись, но напрасно. Теперь мы часть этой «империи».

Кейл постарался не выдать удивления этой внезапной откровенностью и не осмелился перебивать. Еще ни разу с тех пор, как они встретились, этот парень толком не рассказывал о себе, а все попытки выведать личные подробности наталкивались на презрение либо молчание.

Оско вновь расслабил пальцы на изогнутом дереве «короткого лука», но его речь стала напряженной и быстрой, и Кейл с трудом за ним поспевал.

– Эти фермеры и грамотеи орудуют моим народом, словно копьем, пугая своих врагов угрозой столкновения с мезанитами. Мы обучаем их солдат, мы возглавляем их армии. А в качестве компенсации за нашу свободу, в уплату за нашу покорность империя топит наших старейшин в золоте, как тех наемников, которые убили их отцов.

Лицо юноши оставалось бесстрастным, и он посмотрел в глаза Кейлу:

– Что бы я ни говорил или ни делал, я служу моему народу. Чем бы еще это ни казалось, больше нет ничего. Помни об этом. – Затем он оглянулся на самодовольных пацанов поблизости, бросил свой лук и зашагал прочь, как будто в гневе.

И в памяти Кейла вновь прозвучали слова тети Кикай после того, как она застукала его в постели с Лани: «Ты ребенок, играющий во взрослом мире». Видимо, говорила она скорее с жалостью, чем с осуждением, но это не приносило отрады, и чем больше он узнавал, тем больше понимал, насколько это верно. Насколько сложен мир, подумал он, и как мало я когда-либо на самом деле узнаю.

Так как же он мог им помочь, научиться у них и обучить их самих, если он даже не мог их понять? Он спрятал кисти рук в манжеты своей простой коричневой рясы так, как это делал Амит бессчетное количество раз, и зашагал к своему дереву, чтобы подумать. Возможно, он больше ничего не мог сделать, во всяком случае пока, чтобы понять тех, помощи которым он собирался посвятить свою жизнь. Он уже начинал с этим мириться. Но тем временем он все-таки мог сделать кое-что.

После приятной прогулки, сидя на чистой, подстриженной траве, в трепещущей тени фиговых листьев, Кейл полетел вдаль вместе с пеплом своих мыслей. Он выпустил свой дух на переполненную площадь, проникая своими чувствами как можно дальше и глубже – осязая тепло, звук и сотню вещей, которые он еще не постигал, восхищаясь, как ребенок, только что научившийся стоять. Но здесь, в отличие от испытания в пещере Жу, это было повсюду.

Он почувствовал, как его тянет и скручивает, спотыкался, как о древесные корни, о нити энергии, что уходили ввысь в небо и глубоко в землю, а затем спускался по каменистому пляжу во тьме. Он ухватился за пустоту и упал, чувствуя тесноту в груди, головокружение, затем холод. В глазах у него поплыло и потемнело, а во рту пересохло от привкуса крови. В отдалении он увидел свое сидящее тело и помчался к нему, воображая «окна» и надеясь проскочить внутрь, пока незримый прилив не унес его слишком далеко. Но он не мог пошевелиться. Внезапно он был заперт, одинок, окружен темнотой и силой, в которые проник, но которых не понимал, – а затем его поглотило нечто.

* * *

Все превратилось в жар и звук, но в конце концов Кейл увидел свет. Так много света – слишком невыносимо для одного человека, и когда тот настиг его, Кейл попытался закричать, но не сумел. Он попытался закрыть глаза и уши, затем снова вползти обратно через «окно» своего разума и захлопнуть его за собой.

Весь мир, казалось, кружился и вертелся, летя по небосводу вместе с Кейлом, немногим крупнее муравья, уцепившегося за спину кита. И однако было нечто большее, чем просто небо. Над ним Кейл увидел холодный, бесконечный рай, наполненный светом, а внизу – бурлящий, огненный ад воюющих гигантов. А затем он уже не летел верхом на «ките», а двигался по дну океана с долинами и вершинами огромнее, чем Нандзу или горы Тонга. Он смотрел на свод из колеблющихся волн, а сам был прикован ко дну, задыхаясь и дрожа в беспомощном страхе.

Кейл. Чей-то бестелесный голос прошептал в его уме, греза внутри грезы.

«Кейл», – сказал он громче, более осязаемо, на этот раз устами женщины. Она лежала на кровати с красными шелковыми простынями, схватившись за живот, вся в поту. «Дай мне мое дитя», – сказала она мужчине, стоящему на коленях рядом с ней в слезах.

«Вы спасете ее жизнь, или я отниму все ваши», – крикнул мужчина находящимся в комнате и, по-видимому, говорил всерьез.

«Фара-че. – Тон женщины стал наполовину упрекающим, наполовину умоляющим. – Это не их вина, ты не причинишь им вреда».

Мир снова сдвинулся, и Кейл, плача, лег в ее объятия. «Все будет хорошо, милый мальчик. Тише, ну же. Тише, дитя». Она напевала ему, и он вспомнил эту песню – вспомнил, как ее пела няня, когда он был маленьким и его прогоняли из дворца.

Его мать, ибо это была именно она, прервала мелодию, и ее вырвало. Он услышал всплеск и увидел ведра и склянки, полные рвоты и крови.

«Уведите ребенка, заберите его!»

Его отец держал ее, трясущуюся, и молил ее не умирать. Фарахи, неверяще осознал Кейл, молит женщину, стоя на коленях. Его отец говорил, что сделает все что угодно, обращаясь то ли к богам, то ли к ней. Она просила его не искать мести, но он замотал головой, со слезами в глазах:

«Не умирай, Хали, и тогда мстить будет не за что».

Впервые он услышал, как его отец произносит имя его матери.

«Кейл», – раздалось вновь, но не из уст этой женщины.

Он почувствовал нечто вроде воды в своих легких и отпустил океанское дно, или что там это было. Я так устал, подумал он, отказавшись наконец от всякого контроля, позволяя течению подхватить себя и унести прочь. Я не могу с этим больше бороться.

– Так и думала, что найду тебя здесь.

Он узнал голос Ли-йен, но не мог ее видеть. Я все еще у моего дерева. Я в Нандзу и не мертв и, возможно, снова в моем теле. Он сосредоточился на дыхании, и его легкие вдохнули, как ему показалось, впервые за несколько часов. Он ощутил в воздухе влагу, и хотя его глаза почти не работали, он решил, что наступил вечер.

– Выглядишь очень серьезным, как обычно.

Он открыл глаза, и его разум показался мышцей, перенапрягшейся от слишком большой тяжести. Боль сменилась кратким приливом удовольствия, затем оба ощущения застучали вместе поочередно, как два ряда флотских весел.

На мгновение он словно забыл, как говорить, и безрезультатно шевелил пересохшими губами, пытаясь сосредоточить взгляд.

Ли-йен казалась смущенной.

– Извини, я тебя отвлекла. Как угодно, поговорим позже.

Он знал не так уж много, но точно знал, что не хочет, чтобы она уходила.

– Нет, – прохрипел он, затем сглотнул, облизал губы, поморгал и попытался оценить свое состояние. Пальцы ног шевелились, пальцы рук тоже. Хорошо. И не обоссался, превосходно.

– Мне нравится, что ты отвлекаешь меня, – сказал он, что в общем-то и хотел сказать, но это показалось немного более… блин, честным.

– Тогда буду делать это чаще. – Она, возможно, улыбнулась – по крайней мере, в размытом пятне ее лица что-то шевельнулось – и присела на траву перед Кейлом или, возможно, стаяла. Он попробовал улыбнуться в ответ и надеялся, это не выглядело так, будто у него повреждение мозга.

– Кейл, видок у тебя усталый! Ты в порядке?

Он сказал «да» – во всяком случае, подумал, что сказал. Давай-ка сменим тему.

– Будет вечеринка. В мою честь. Я собирался упомянуть об этом. – Прокляни Бог мои долбаные помутненные глаза, мне почти не видно ее лица. Он сделал паузу и подумал о свече. Но вообще-то не проклинай их, пожалуйста, Жу, я совсем не то имел в виду.

– Да, я слышала. Звучит как неплохая тусовка. – Она помолчала, ее лицо двигалось и расплывалось. – И я хотела поздравить. В смысле, это… ну, потрясающе. Присоединиться к помазанникам. Э-э, стать одним из них. Поистине, я… ну, я даже не знаю, что сказать.

– Спасибо. – Кейл попытался встать, что удалось лучше, чем он опасался. Голова кружилась и раскалывалась, а конечности словно одеревенели, но работали довольно хорошо. Затем до него дошло: – Извини, а как ты услышала о вечеринке? Я рассказал всего нескольким людям.

Лицо девушки, уже более четкое, выглядело смущенным.

– Она, э-э, сегодня вечером. И сейчас… ну, прямо сейчас к зданию Обрядов идут сотни людей…

Кейл сосредоточился и ощутил все прошедшее время в своей скованности, своем пересохшем рту и безотлагательно полном мочевом пузыре. Какого черта?

– О, – сказал он, – я, наверно, потерял счет дням. Собирался и тебя пригласить. Хочешь пойти?

Она улыбнулась.

– С удовольствием. Хорошо, что я надела вечернее платье.

Кейл прищурился, но даже с затуманенным зрением заметил ярко-красные контуры в тусклом свете солнца. Он не увидел обнаженной кожи, за исключением ее икр и плеч, но, вне всяких сомнений, выглядела Ли-йен прекрасно.

Она залилась краской и говорила «спасибо», и он осознал, что, должно быть, сказал это вслух. С тобой что-то не так. Выиграй время.

– Что ж, мне пора. Опаздываю на собственную вечеринку.

Ее глаза окинули его беглым взглядом, и она подняла бровь.

– Ты идешь в таком виде?

Он взглянул на себя и пожал плечами – или, скорее, размял их, что сопровождалось чередой потрескиваний.

– Ряса – единственная одежда, что у меня есть.

Это было правдой. В первый же день он подарил свои вещи храму для раздачи бедным – последние напоминания о дворцовой жизни, сброшенные без сожалений, как змеиная кожа.

На лице девушки промелькнуло огорченное выражение, но она сменила его улыбкой.

– Ряса так ряса. Мне идти немного позади вас, Ваша Милость, дабы ваш изможденный лик и унылый вид не контрастировали напрямую с моим блеском?

Ему потребовалось мгновение, чтобы найти это забавным. Она права, я слишком серьезен.

– Нет, возьми меня под руку. Пожалуй, они меня и вовсе не заметят.

Он наклонился к ней, как бы по-дружески, но на самом деле воспользовался Ли-йен для опоры.

42

Асна сидел на своей койке и разрезал пополам виноградину метательным ножом. Тонкая деревянная стена его комнаты, увешанная пришпиленными фруктами и заточенными клинками, была в пятнадцати футах – самое большое расстояние, доступное ему в этой крошечной дыре, которую называли «студенческие покои».

«Лучше всего убить его наповал, но достаточно будет и сильно покалечить».

Указания священника были вполне ясными, и не приходилось сомневаться в прибыльном влиянии, которое он себе купит. Если только меня взаправду поблагодарят, а не просто повесят за убийство.

Это оставалось очень крупным «если». Его единственной гарантией было знание личности нанимателя, но, разумеется, чувак может просто опровергнуть это, и кто поверит на слово кондотийскому наемнику, а не наранскому Великому Священнику? Никто. Даже не кондотиец. Особенно не кондотиец.

Асна вновь повертел рукоять очередного ножа в сухих ладонях. Ему велели обставить это как драку между студентами – разногласие, зашедшее слишком далеко. Но взамен он мог сделать свое дело тихо и смыться, а если вознаграждать его не собирались, он в этом случае хотя бы уйдет целым. Такая пустая трата и заминка. Такой суматошный закрученный муторный бардак.

И как ни крути, ему нравился этот пацан. Ему импонировали его юмор и выдержка, отстраненный облик и простодушные глаза, словно тот прикинулся наивным по собственному выбору. Асна не любил убивать людей, которые ему нравились, и ненавидел убивать кого бы то ни было на халяву. Мальчишка – принц чужой страны, богатой чужой страны, а теперь и Помазанник. Он ценен, покуда он жив. Дружба с ним могла бы оказаться полезной.

Такой довод казался удобным, но, разумеется, на этого парня точили зуб священники. По крайней мере, некоторые. А наранские священники были всяко подобны скорее разбойникам в рясах, что Асне обычно нравилось, но не когда они враждовали, и уж точно не когда опирались на него. И каким бы симпатичным ни был новый принц, тут он совершенно беззащитен – этот Кейл просто сопливая игрушка Императора без реальных друзей, телохранителей и планов; рано или поздно священники либо кто-то еще убьют его или покалечат настолько, что с тем же успехом он может быть мертвым.

Если этого не сделает Асна, они наймут других убийц. У Нарана не было недостатка в людях с ножами. Император, может, всполошится и отрубит парочку голов, чтобы показать, кто тут главный, но в остальном все будет продолжаться как раньше, за вычетом дохлого островного принца и, возможно, тех, кто попытается ему помочь. И оставалась еще одна мелкая загвоздка – рычаги влияния священника.

Если Асна не подчинится, его могут – самое меньшее – исключить из академии. Так что с определенной точки зрения убийство парня было не совсем бесплатным. Это был способ обеспечить себе местечко здесь – цена «протекции», цена за то, чтобы выиграть больше времени на завоевание покровителя, может даже по рекомендации священника. А если кто и разумел, что значит «плата за протекцию», так это кондотиец – это Асна Фетлан Иша-Фетнал. Так что жаловаться ему не на что.

Он вздохнул и метнул нож в пустое место на изгвазданной стене, воображая физиономию отца, когда виноградина распалась надвое и с клинка закапал сок.

Он оденется в черное или нападет сзади, чтобы мальчик, по крайней мере, не испытал предательства в свои финальные секунды. Возможно, это небольшое милосердие, но Асна мог сделать для добросердечного островного принца это единственное – то, чего другие убийцы наверняка не сделают, не смогут. Он расправится с ним быстро.

* * *

Помочившись еще обильнее, чем по прибытии в Бато, и поплескав себе в лицо холодной водой из фонтана в форме собаки, Кейл вернулся к Ли-йен, дабы предстать перед «своими» гостями. Для начала она снова взяла его под руку, что и обрадовало, и встревожило его – в таком порядке. Ты почти ничего не знаешь о ней. Кроме того, что с ней тебе по-настоящему хорошо. Не пробовал расспросить о ней, эгоистичный ты болван? И кстати, почему ты говоришь сам с собой в третьем лице?

– Ты нервничаешь! – Ее глаза сверкнули, и она была абсолютно права.

– Ненавижу подобные вещи. – Видимо, потные ладони и глубокие, намеренные вдохи выдали его, даже не будь она такой чертовски проницательной.

– Что самое худшее, что может случиться? – Она подтолкнула его плечом: касание, которое невозможно не заметить.

– У меня очень богатое воображение, – сказал он, и Ли-йен улыбнулась. Они протолкались в здание Обрядов – официальное место собраний для всех видов публичных и частных мероприятий в академии – и по красивому коридору из зеленого, почти полупрозрачного камня прошли в зал.

Кейл воззрился на висящие портреты мужчин и женщин – по большей части юных либо престарелых, облаченных в богатые, плотные наряды и украшенных драгоценностями цвета восходящего солнца. На ходу он рассматривал эти лица, что неприятно напомнило ему дворец с постоянно встречающимися образами его царственных предков. Ближе к концу, у входа в зал, он остановился. Ли-йен взвизгнула, когда он сдавил ее руку. Последний портрет – большой, освещенный факелами и поставленный на возвышении в центре огромной комнаты, – изображал самого Кейла.

– Добро пожаловать, Помазанник, – мальчуган за стойкой приветствия поклонился и учтиво протянул руки в сторону зала; несколько гостей поблизости заметили и тоже поклонились.

Каждый кусочек пространства заполняли люди: одетые в яркие платья и плащи, волосы уложены в прически и смазаны маслом, лица накрашены что у мужчин, что у женщин, на руках и шеях кольца и амулеты. Некоторые гости танцевали – даже группами – что-то странное и на первый взгляд чудаковатое. В одном углу группа музыкантов играла нечто, пожалуй, самое веселое, что Кейл когда-либо слышал в своей жизни.

Он улыбнулся и неловко поклонился мальчишке, затем двинулся вперед.

– Мне понадобится выпить, – шепнул он уголком рта и мгновенно подавил мелькнувшее воспоминание о том, как он брал вино с подноса Эки.

Глаза Кейла обводили зал в надежде увидеть знакомые лица, в итоге обнаружив Оско, Асну и еще нескольких иностранцев на противоположной стороне – особняком, само собой.

Многие другие посвященные слонялись или болтали друг с другом, но, в отличие от Кейла, никто не надел свою рясу – все были в цветастых, куда более дорогих с виду тканях.

– Кто все эти люди, – спросил он, на самом деле не ожидая ответа, – и кто их пригласил?

– Они твои гости, а пригласила их я.

Худощавая, коротко стриженная женщина средних лет, одетая в нечто среднее между халатом и платьем, с улыбкой приблизилась к нему. Она поклонилась, легко переведя взгляд с Кейла на Ли-йен и обратно с мягким, сдержанным выражением лица. Она протянула серебряный кубок.

Кейл взял его и поклонился в ответ:

– Благодарю, и я не хотел обидеть. Все это так великодушно – даже очень. Не окажете мне честь назвать ваше имя?

Незнакомка улыбнулась.

– Что ж, ты весьма учтив для неотесанного дикаря. Меня зовут Нуо, и я имею честь служить Богу в должности Его Мастера Обрядов.

Пока она говорила, он сделал глоток и понял, что в кубке вода, затем вынужден был удержаться, дабы не опрокинуть все остальное разом.

Глаза Нуо, казалось, тоже заметили это, затем снова беззастенчиво прошлись по Кейлу и Ли-йен – их одеждам, их лицам, остановившись на их сцепленных руках.

– Что за милая пара. Кто твоя очаровательная подруга, посвященный?

Ли-йен поклонилась и не стала ждать, пока он ее представит.

– Я студент Кафедры, ваша милость, а также Имперский Служитель. Меня зовут Ли-йен.

Имперский Служитель.

Кейл чуть не поперхнулся водой. Она была тем, кем притворялся Амит. Чем-то, что Кейл до сих пор толком не постиг, кроме того, что это казалось красивым термином для обозначения рабов. Кровь бросилась ему в лицо оттого, что он не знал и так и не сумел расспросить Ли-йен о чем-либо из ее жизни.

Женщины вели светскую беседу по-нарански, а Кейл пытался прийти в себя. Голова все еще болела, и на мгновение он отрешился от мира, дабы просто насладиться ощущением того, что пьет и не тонет – что жив и находится в мире, где собственные чувства не подавляют его полностью. Твой отец любил твою мать, думал он, все еще силясь разобраться в тех видениях, и ее смерть разбила ему сердце.

Казалось, это знание слишком велико, чтобы можно было переварить его сейчас; ему понадобится время на раздумья. В разговор он вклинился, только чтобы спросить о своем портрете, и Нуо тотчас же подвела его к оному. Сияя, она заявила, что распорядилась написать полотно, пока он сидел под своим деревом, и спросила, нравится ли ему.

– Очень впечатляюще, – сказал он осторожно, ибо просто возненавидел эту мазню, и если бы знал, что с него пишут портрет, он бы разбушевался, поднял шум и усложнил им работенку, пусть даже в конечном счете у него не было выбора. Сходство, надо признать, было разительным – хотя его «подправили», чтобы придать более здоровый вид. Но это напомнило ему о дворце, о множестве портретов королей Шри-Кона с их отпрысками – еще один пример несправедливости жизни.

– Мне хочется потанцевать. Кто со мной? – Он рассчитывал на Ли-йен, но оставил вопрос открытым, ведь откуда ему знать, как поступают эти люди и каковы их танцевальные обычаи.

– Думаю, танцы для молодежи – развлекайтесь. Поговорим позже, Кейл. – Старшая женщина указала на пол и ушла.

Ли-йен взяла его за руку.

– А я-то думала, ты слишком серьезный для танцев, – поддразнила она, но понарошку, и Кейл решил, он это заслужил.

– Вообще-то я довольно хороший танцор. – Он поглядел на диковинные, хаотичные телодвижения остальных гостей и нахмурился: – Ну, по крайней мере там, откуда я родом. Эти люди могут не оценить.

– У тебя получится.

Она потянула его за руку, и у него получалось большей частью, хотя это было так странно – отсутствие какого-либо «порядка» в движениях. Здесь люди просто плясали, сбившись в кучу, натыкаясь друг на друга. Кейл не знал, что делать со своими руками, ногами или бедрами, поэтому наблюдал за другими, пытался подражать им – и понял, что они тоже наблюдают за ним. Не то чтобы его это заботило. Но он увидел в их глазах какое-то смущение, которого не понимал, а когда перестал беспокоиться о своих частях тела, начал замечать танцевальные па Ли-йен.

Она смеялась и хлопала в ладоши и раскачивалась вперед-назад; платье облегало ее изгибы и подчеркивало легкий румянец на лице. Она зарделась, но продолжала танцевать, все ханжеские ритуалы и обычаи ее народа каким-то образом исчезли в простом акте движения под барабан. Зачарованный, Кейл не мог отвести от нее глаз. Она заметила.

Ее длинные темные волосы слились в сознании Кейла, и он увидел вместо нее Лани, но без колебания сжег эти мысли. Сейчас она замужем за твоим братом. И ты, вероятно, больше никогда ее не увидишь.

Затем их с Ли-йен взгляды встретились, и ее глаза с явной тревогой спросили: «Что случилось?»

«От тебя мало что скроешь, не так ли?» – попробовал он ответить без слов, затем услышал, как Тхетма говорит: «Ешь, когда можешь есть», и улыбнулся, а она с ответной улыбкой взяла его за руку и увела с танцплощадки.

Его ноги следовали за ней без промедления, и он наплевал, что это его собственная вечеринка или кто на них смотрит, решив, что должен рассказать ей, как он сбит с толку и почему, – решил, что все равно должен рассказать кому-нибудь и что предпочел бы сидеть и узнавать больше об этой странной, прекрасной девушке, чем стоять рядом с незнакомцами. Возможно, он узнает, что на самом деле значит быть Имперским Служителем. Возможно, расскажет ей, почему он здесь – а быть может, о свечах и «прогулке духа», об Амите и своем отце, – и тогда, возможно, не будет чувствовать себя столь одиноким.

Она провела Кейла через боковую дверь в зале, явно ведущую наружу, и сырость воздуха, которую он ощутил ранее, превратилась теперь в мелкий дождик. Они выбрались на просторную приподнятую веранду, с которой открывался вид на небольшие горы и столицу за ними, и подошли к самым перилам под навесом.

Он посмотрел на длинный обрыв Чаи-Ра, Императорской Горы, на которой находилась большая часть Нандзу. Она возвышалась над равнинами, и он мог видеть сельскую местность, заполненную рисовыми террасами, вплоть до самого города Наран. Землю усеивали тусклые огни, отмечая распространение людей, и Кейл знал: если бы не облака, звезды сияли бы в ответ, словно отражение реальности.

Ли-йен стояла рядом, продолжая держать Кейла за руку.

– Я хочу рассказать тебе кое-что, – сказал он. Но с чего же начать? Так много всего, и раз уж об этом зашла речь, он едва ее знает. Убежит ли она со всех ног? Или спросит, как Тейн, не ушибся ли он головой? Он знал, что только с ней чувствует себя в безопасности, и она стоит выжидая, и отступать слишком поздно. Он обязан сказать что-нибудь.

– Я больше не хочу быть одинок.

О боже. Даже не думай об этом. Ты это сказал, просто продолжай.

Их глаза встретились, и, конечно же, она зарделась. Но взгляда не отвела. Хотел бы я читать ее так, как она явно умеет читать меня.

– Поцелуй меня, – сказала она. – Поцелуй меня точно так же, как ты это произнес.

Он попытался заговорить, но не сумел, его ум вопрошал, дозволено ли это вообще, не предает ли он Лани, хочет ли он этого, не действует ли слишком быстро и не повторяет ли свои прошлые ошибки. Но он последовал за ощущением в своем теле, зная, что бы там ни говорила логика, что жизнь коротка и может закончиться завтра и по-настоящему важно немногое. Он поцеловал ее.

Ему пришлось наклониться, затем он обвил руками ее узенькую талию и бережно приподнял ее. Их тела прижимались неистово, но поцелуи были нежны. Он двигался медленно и осторожно, намеренно и мягко, и хотя на какой-то миг забыл, зачем вообще сюда пришел, все-таки знал, что именно поэтому.

Наконец Ли-йен отстранилась и посмотрела вниз, и эта внезапная застенчивость показалась Кейлу странной. Он приподнял ее подбородок, так как пока не хотел останавливаться, ощущая высоту горы и бескрайность равнины, чувствуя себя таким же маленьким, как посреди растущих волн за пределами Бато, и постигая смысл каждого сделанного им выбора…

Повеяло холодком, и его спина напряглась, а плечи расправились. Он уже ощущал это раньше – как дух, за которым наблюдала тень, – воспоминание о страхе и опасности. Тепло, разливавшееся в нем, ослабло и исчезло, зная, что некая темная тварь обратила на Кейла свой взор.

Их пятеро, и они намерены убить тебя.

Он понял, что это правда, но не мог объяснить, как он это распознал, – точно так же, как мог угадывать ложь незнакомца или настроение в комнате.

– Извините, что помешали.

В голосе звучало веселье, приглушенное дождем, но никаких извинений.

– Это не займет много времени.

Кейл мгновенно узнал в пятерых злоумышленниках студентов, обучавшихся единоборствам. Это были крепкие парни, вне всяких сомнений, из хороших семейств – наранская версия морпехов. Он видел их всех раньше на тренировочных полях с Асной и Оско – c непринужденными улыбками они играли и смеялись, как и все остальные. Он никогда не говорил с кем-либо из них.

Почему они хотят навредить мне? Убить меня? С какой стати нам быть врагами?

Они поднялись по ступенькам веранды с ножами в руках, и Кейл осознал: их мотивы не имеют никакого значения, как и его понимание.

– Беги!

Его сердце заколотилось; он схватил Ли-йен и развернулся к двери.

Путь преграждали еще двое парней, неподвижные и спокойные, свет факелов отражался от железа в их руках – перекрывшие выход, покуда Кейл с Ли-йен были отвлечены. Теперь они оказались зажаты вдоль перил, и отступать было некуда, кроме как вниз по склону горы – сотни футов до быстрой смерти на камнях.

Ты умеешь зажигать свечи. Ты умеешь проходить сквозь стены. Ты пережил махинации Квала, отца и Ло, ты должен попытаться.

Его надежда казалась ложной и отчаянной. Кейл не был воином. Его народ состоял из моряков и торговцев, а несколько мгновений на ринге против Оско дали Кейлу понять, что даже с оружием он никуда не годится. И все же он пытался обрести спокойствие, отступая к углу веранды вместе с Ли-йен.

Его «духовный мускул», или его разум, или что бы там ни покидало его тело, все еще ломило от усталости. И у Кейла не было времени. Он мог видеть пот на лицах студентов: их самоуверенность, конечно, была масками, надетыми друг для друга и для самих себя, чтобы скрыть собственный трепещущий страх. Он почувствовал, как сбоку от него Ли-йен сжала руки в кулаки и сменила позу, явно готовясь к драке, хотя убийцы, несомненно, пришли только ради него.

Я рад, что поцеловал ее, подумал он, прежде чем верх взяла другая часть его разума, и он осознал: они убьют и Ли-йен тоже – просто за то, что она свидетель. Они сбросят ее с обрыва или бог знает что еще, а вся ее вина лишь в том, что она отнеслась ко мне по-доброму.

Его пальцы сложились для резкого удара, и он мысленно смотрел, как мастер Тамо извивается змеей по залитому солнцем полу, делая выпады в никуда телом, отточенным для боя. Он сосредоточился на своем дыхании.

Покажи-ка им «чинг», сказал его разум, пытаясь уплыть прочь. Пусть твоим последним танцем станет «чинг».

* * *

Асна понял, что Кейл мертвец, в момент, когда тот вышел на веранду. Он, хмыкнув, извинился и мимо иностранцев и наранской элиты двинулся следом в своей шуршащей традиционной одежде.

Конечно, он видел, как собираются и другие студенты. Видел их потные лица, и сжимающиеся в кулаки пальцы, и бестолковые глаза, сверлящие намеченную жертву не таясь и безо всякой опаски. Его уважение к своему нанимателю слегка возросло – мудрый убийца всегда подстраховывается, – но его уважение к школе боевых искусств Нандзу снизилось, если подобное вообще возможно.

Большинство этих парней на поверку не были воинами, но считали себя таковыми, и большинство из них по-любому ненавидели иностранцев. Нанять их явно не составило труда. Шанс прикончить какого-то принца с далекого острова без риска, от имени священника? Ну разумеется, они согласились. Позже они будут хвастаться своим друзьям и раздуваться от пустой гордости и внушать страх как убийцы, словно атака из засады на безоружного парня-священника была подвигом.

Впрочем, Асна не мог это остановить. Едва ли. Может, ему бы удалось спасти островитянина сейчас, но не в следующий раз и не в тот, что будет после. Он мог бы прийти первым и совершить убийство сам, но теперь он знал, что награды не будет. При условии, что Кейл умрет, жрецы будут довольны и оставят Асну в покое, независимо от того, орудовал он клинком или нет.

Он все равно решил понаблюдать, чтобы убийцы знали, что их видели. Возможно, позднее он заставит их уплатить небольшую пошлину за молчание и скинет одного из них с утеса, дабы подтвердить свою серьезность. Он вмешается и прекратит страдания Кейла, если эти парни все испортят или прибегнут к пытке. И он, возможно, защитит девушку, если они попытаются изнасиловать или убить ее. Это был его долг перед другом.

Он вздохнул и проскользнул мимо охранника, которому эти парни явно заплатили за дежурство. Была темная, жестокая ночь – и был темный, жестокий мир. Асна потрогал петли своих метательных ножей и убедился, что каждый из них выскользнет свободно, если настанет момент.

Каждый должен спасать то, что может, сказал он себе. Особенно низкородный сын подлого мужчины. Особенно кондотиец.

* * *

Кейл перескочил сразу в четвертое движение «чинга». Молниеносно вскинув колено и руку, он, к явному изумлению всех, пробил оборону первого парня и с хрустом врезал самой твердой частью локтя в мягкий нос. Невысокий студент рефлекторно пошатнулся, затем упал камнем и лежал оглушенный, по его лицу текла кровь.

Остальные непоколебимо атаковали. Кейл молотил ногами по сторонам в оставшемся ему тесном пространстве, надеясь, что его будет трудно ударить.

Ему в плечо вонзился нож – неизвестно, как глубоко, – и его схватили руки. Он пытался вывернуться, толкаясь локтями и коленями, ударяя головой по лицам, – и, даже не видя Ли-йен, услышал, как она заорала и бросилась на одного из парней.

Мнимые убийцы вертели свои ножи и все время посматривали друг на друга для храбрости, так что Кейл выскользнул из их захвата и отшвырнул парней назад, куда более крепкий благодаря месяцам, проведенным на флоте. Его попытки сплясать «чинг» казались напрасными, а его план «струиться» по земле, как делал Тамо, нелепой возней – в ученике не было ни крупицы изящества и силы мастера.

Кейл не струился, он дергался, и единственное, что его пока уберегало, это бездарность нападавших, которые сбились в кучу. Он осознал, что запоминание движений – не замена опыту в драке. Здесь у него не было ни комнаты, ни чудесного солнечного света, который лился через окна и омывал Кейла теплом, ни терпеливого мастера, который охотно позволял ему пробовать заново. Когда ему не удалось увернуться или защитить себя, он почувствовал резкую боль в боку, и поперек груди, и вонзившуюся в щеку.

Он услышал крик Ли-йен и, проигрывая бой, мог только ненавидеть себя за то, что привел ее сюда. Не поддайся я тому странному чувству, ей бы ничего не грозило. Она была на вечеринке только из-за меня.

Он отбросил еще одного парня, схватившего его, и отстранился, чувствуя онемение везде кроме порезов, как будто наблюдая за отчаянной борьбой сверху. Он увидел, как умирает – если не сейчас, так в считаные мгновения, – истекая кровью на веранде или сброшенный, как монетка, со склона горы. Его мышцы действовали сами по себе, словно по памяти, неизбежный откат к привычке, дабы прогнать шок и беспомощность.

Он почувствовал, что уплывает, как будто сжег свои мысли, – ощутил, как его паника растворяется в жаре тел под прохладным дождем, в боли и дикости настоящего. Зрение поплыло, и мир наполнился силой, которую Кейл не мог видеть глазами, каким-то образом зная, что в следующий раз, когда он зачерпнет ее, будет совсем не так; что однажды сделанное вызывает куда меньше страха, ведь тайна неизвестного исчезла.

И на этот раз у него не было нужды в осторожности. Он распахнул «окна» своего разума и устремился в солнечный свет, хватаясь за все и вся – за влагу, за горную вершину, за размытое движение и за само небо.

Важно почему, вспомнил он, больше не пытаясь защищаться, пока ножи наносили удары.

Лани ушла, он изгнан и опозорен, и в глубине души он знал, что, даже если выживет, никогда не вернется. Все, что оставалось, – защитить Ли-йен, проницательную девушку, которой не должно здесь быть. Все, чего он хотел, – не дать ее крови обагрить свои руки и чтобы она по-прежнему дышала и смеялась, и поэтому он позволил ножам вонзаться и закрыл глаза.

Спаси ее, пожалуйста, Жу. Возьми меня и все, что у меня осталось, и просто спаси ее.

* * *

Асна видел, как дождь изогнулся. Невозможно было описать это иначе. Ветер изменил направление и подул в сторону дерущихся с такой силой, что расшвырял стулья. Самый свет ближайших фонарей, казалось, отбросил свою яркость на одного лишь Кейла, и островитянин засиял так, будто внезапно стал центром мира и вся природа оказала почтение, а затем вырвалось это.

Парни взметнулись и отлетели назад, казалось, подпрыгивая в унисон, когда туман, или пар, или нечто выстрелило во все стороны.

Асна инстинктивно заслонил лицо, растопырив пальцы, чтобы видеть. Туман всколыхнул его одежду, и она развевалась у него за спиной, когда он уперся ногами. Он почувствовал холод, который ему и не снился – нет, не разгар наранской зимы, а самый дикий кошмар горного пика: нескончаемое, безжалостное нечто, которому нет никакого дела до шмоток, закрытых век или отвернутых лиц.

Дождь скапливался в воздухе и тек словно река – густые струи, быстро превращавшиеся в лед. Асна смотрел, как двух парней пронзило ими, и оба повисли на стене, пришпиленные вбитыми в грудь здоровенными голубыми стержнями как гвоздями.

Остальные – «выжившие», которых не покромсало на части, – выглядели полузамерзшими, толстый слой льда покрывал их красную кожу, и они тряслись и подергивались на земле.

На одежду и волосы Асны налип мокрый снег. Медленно повернув голову, он увидел сосульку, вонзившуюся в стену в паре дюймов от его горла. Он вытянул руку и потрогал ее – просто чтобы убедиться, что она настоящая, – затем вспомнил, что нужно сглотнуть.

Кейл рухнул, и буря закончилась. Тело принца упало, будто бы огретое дубиной по башке, окровавленным лицом вниз на деревянный настил, и замерло. Девушка – с виду целехонькая – упала на колени рядом с ним и окликнула по имени.

Очень храбрая, подумал Асна, глядя на нее. Не будь я собой, наверняка бы обоссался.

Он задумался о невероятной вещи, которую только что увидел, и предположил, что это, должно быть, правда и реальность, а не какая-то буйная выходка мстительного островного бога. Он взвесил смерть и выгоду, – как всегда, быстро. Ценность мальчишки снова изменилась. Она значительно возросла.

Это самое близкое к верности, что есть у Асны. Жизнь могла бы стать интереснее, подумал он, смеясь от удовольствия потенциальных величия и славы. Он точно знал, что делать.

* * *

Не волнуйся, красотка, Асна точно знает, что нам делать.

Из темноты выскочил кондотиец, хохоча как маньяк, – что, насколько понимала Ли-йен, никогда не было к добру. Его затейливое одеяние развевалось на ветру, а плоское, почти бычье лицо расплылось в ухмылке.

Ли-йен понятия не имела, как реагировать. Она попыталась мягко перевернуть Кейла, осмотреть его раны и не замечать новоприбывшего, как вдруг этот иностранец начал перерезать глотки раненым парням.

– Ч-что… прекрати! – Она застыла в ужасе.

Кондотиец ухмыльнулся и взмахнул рукой.

– Без напряга, красотка. Островитянин есть друг. Займись им. – Он указал на Кейла, затем зарезал очередного парня.

Любое из «событий» последних двух минут было достаточно ужасным, но Ли-йен преодолела оцепенение и сосредоточилась на чем-то, что могла сделать. Она развернула Кейла, уложила головой к себе на колени – и невольно вздрогнула, увидев, что с ним стало.

Его лицо было рассечено от носа до уха с левой стороны, и кровь сочилась из полудюжины ран по всему телу. Она сглотнула и овладела собой, проверила пульс и дыхание и перестала дрожать, когда обнаружила и то и другое.

– Ему нужна помощь, приведи священницу. – Она надеялась, что этот Асна и впрямь друг, а не пришел сюда, чтобы убить Кейла.

– Да. Хорошо. – Он вытер нож о рубашку мертвого парня, затем отпрыгнул, чтобы сделать, как ему велено. По крайней мере, так надеялась Ли-йен.

* * *

Друг Оско.

Всякий раз, когда Асна заводил беседу таким образом, Оско знал, что его сейчас попросят о помощи. Он просто ждал.

– Другой друг льет кровь на крыльцо. Прошу, сделай что.

Его наранский даже хуже, чем обычно. И весьма туманный.

Оско обвел взглядом комнату, дабы узнать то, что нужно. Кто смотрит? Священница. Кого здесь нет? Кейла с Ли-йен.

– Асна.

Оско полагал, что лучше всего привлекать полное и безраздельное внимание кондотийца, прежде чем давать указания.

– Да, друг?

– В соседнем с нами здании есть лекарства – через главную дверь налево. Иди туда и найди черную деревянную коробку – их должно быть несколько. Возьми одну и не позволяй никому тебе мешать. Сразу же неси ее к Кейлу.

«Наемник» открыл рот, но затем передумал и, не говоря ни слова, пробрался сквозь толпу.

Оско сказал остальным, что ему нужен свежий воздух – ложь всегда лучше, когда она близка к правде, – затем не спеша направился к веранде.

Итак, священница, подумал он. Ни для кого не было секретом: храм содрогался в панике из-за того, что Кейл «выдержал» то маленькое испытание. Всем причастным предстоял допрос, в том числе студентам, а следователь Экзарха обладал деликатностью молота. Но тогда зачем делать портрет? Зачем устраивать большую вечеринку в честь Помазания Кейла? Значит, в храме есть разделение, удовлетворенно решил Оско. И эта священница против них.

Но Кейл был не из тех, кто строит козни. Он слов на ветер не бросал и ходил прямыми путями всякий раз, когда мог, поэтому, что бы ни произошло в испытательной комнате храма, это не его рук дело. Или так, или это в самом деле было чудо.

Оско надеялся на последнее. Настоящее чудо, повергшее священников Жу в циничные спазмы оголтелой подозрительности, показалось бы ему изысканным вином на языке.

Он собственными глазами повидал огнеплетов Бога-Солнца – мужчин и женщин, которых наранийцы величали «Помазанники». Но также он знал, что у священников есть какой-то «волшебный» фокус, который дурачил наивных невеж, и это все, что это было – фокус, понятный только им. Армия Нарана применяла людей и железо, как любая другая, поджигала свои стрелы горящей смолой, как любая другая, и никогда не ровняла с землей вражеские станы или города священным пламенем.

Он приготовился к зрелищу расправы, затем толкнул боковую дверь зала и сразу же учуял кровь и смерть. Несомненно, было бы лучше не ввязываться вовсе, подумал он, но проигнорировал это. Островитяне Юга богаты и, возможно, в скором времени окажутся под угрозой Нарана. Они могли бы стать полезными союзниками. В любом случае Оско, вероятно, сумеет избежать неприятностей, если положение станет не из лучших, а если ему представится шанс навредить Помазанникам, что ж…

Подрыв или даже уничтожение духовенства Жу не спасет его народ, и Оско это знал. Но это могло бы спасти несколько душ от вранья огнежрецов и проклятия. Это, по крайней мере, было началом.

* * *

Открылись две боковые двери, и Ли-йен ощутила укол страха, ожидая новых убийц. Но в одну дверь вошел безоружный иностранец, а в другую – священница.

Слава богу!

Они взглянули друг на друга в недоумении, как будто оказались тут случайно, затем осмотрели место происшествия. Женщина – Нуо – воззрилась на ледяные копья, трупы, обледенелое… всё, с выражением смешанного ужаса и неверия. Иностранец почти не моргал.

– Объясни. Быстро.

Он пересек веранду большими шагами, на ходу отрывая куски ткани от рубашки, затем упал на колени рядом с Кейлом. Его спокойствие вернуло реальность обратно, напомнив Ли-йен, что она не пострадала и может что-то сделать.

– Я… его изранили ножами. Я пыталась зажать порезы, но они слишком глубокие, а я не могу порвать это дурацкое платье – чересчур плотная ткань…

Откуда у тебя чувство, что тебе нужно объясниться?

– Подержи это. – У иностранца отсутствовал заметный акцент, и, если он слушал ее или переживал, этого не было заметно.

Ли-йен держала кусок материи и чувствовала онемение. От нее не укрылось, что каждое пятнышко плоти, выглядывающее из-под разорванной рубашки парня, было словно с бронзовой пластины, а его руки двигались уверенно, как у хирурга.

– Ты друг Кейла? – спросила она, радуясь, что хотя бы ее голос не дрожит. Если Кейл умирает, подумала она, будет лучше, если это случится в окружении друзей. Она сморгнула слезы.

– Да.

Новоприбывший перевязал идеально оторванной тканью раны Кейла, осматривая своего друга, как мясную вырезку.

– Он будет жить?

Священница наконец овладела собой и подошла ближе, и, хотя лицо иностранца не изменилось, неким образом его досада отразилась в бровях.

– Мы пока не знаем, – ответила за него Ли-йен. – И, прежде чем ты спросишь, я понятия не имею, что случилось. Знаю только, что эти парни атаковали нас и у них ничего не вышло.

Нуо бродила по веранде, качая головой и бормоча «Божий свет», прикрыв рот ладонью. Кондотиец вернулся с черной коробкой, которую придвинул к Оско.

– Обрыв? – спросил он.

– Обрыв, – согласился тот, хотя Ли-йен знать не знала, о чем это они. Затем кондотиец, кряхтя, поднял тело одного из парней, взвалил его себе на плечо – и сбросил с горы.

Нуо протестующе вскинула руку, возможно слишком удивленная, чтобы говорить, но труп как раз исчез в темноте.

– Оставьте одного из них, – сказал, не оглянувшись, «доктор» Кейла, раскрывая коробку и вдевая нить в иглу. Асна поначалу смутился, и хотя Оско не мог видеть случившееся, но объяснил так, будто знал: – Кто-то напал на Кейла с ножом, да?

Асна прищелкнул языком, а когда поймал пристальный взгляд Нуо, подмигнул.

Священница никак не отреагировала и выглядела совершенно не такой испуганной, как ей следовало, решила Ли-йен.

– Ясно, что вы, ребята, друзья Помазанника. Это хорошо. Я хочу, чтобы вы доставили его ко мне в комнату – без шума. Вы знаете, где она?

«Доктор» в укороченной рубашке кивнул, но продолжал зашивать.

– У двери вы найдете охранника, скажите ему, что вас прислала я. – Священница еще раз осмотрелась вокруг и покачала головой. – Кто-нибудь обнаружит выброшенные вами тела, но, надеюсь, их настолько изуродует, что трудно будет понять, что случилось. Я разберусь с остальным, а после приду к вам. – Она повернулась, чтобы уйти, но остановилась. – Полагаю, само собой разумеется – никому больше ничего не говорите.

Ли-йен не могла отделаться от мысли, что это адресовано ей, поэтому кивнула, а затем с гротескным любопытством наблюдала, как парень по имени Асна стащил чей-то труп с конца здоровенной горизонтальной, слегка подтаявшей сосульки и швырнул его в темноту.

43

Когда Кейл проснулся, его держала за руку Ли-йен и кто-то сидел у него на голове. Ну, во всяком случае, так это ощущалось. Каждый удар сердца посылал щиплющую боль по всему телу и отдавался барабанным боем в глазах и ушах. Но он это преодолел.

А затем преодолел видок своего изрезанного лица в зеркале и новость о том, что он убил полдюжины подростков… летающим льдом, или туманом, или чем-то еще. А затем он пережил объяснение, что убить его пытался, вероятно, сам Экзарх.

– «Вступай в храм», сказали они, «узнай о Жу», сказали они.

От разговора швы на его ранах натянулись, а ушибленная челюсть заныла.

– Не болтай и лежи смирно. – Ли-йен улыбнулась, но вытерла слезу, явно радуясь видеть, как он делает хоть что-то.

Позднее она принесла ему супа и риса, и каждая ложка еды, казалось, обжигала плоть его залатанной щеки. Ли-йен сменила перевязки ран и обмыла его тканью, смоченной в спирте, – а когда Кейл заскулил, разбавила спирт водой – и даже помогла ему сходить в горшок.

После тягучей, то и дело прерывающейся дремы пришли Асна и Оско, а затем Великая Священница Нуо. Они сообщили ему, что происшествие замяли, Экзарх возобновил его поиски и «продолжает расследовать» испытание. Они сказали Кейлу, чтобы он не волновался и выздоравливал и что здесь он в безопасности. Но сам он не был так уверен.

Дни проходили на фоне боли, преимущественно в одиночестве, не считая визитов Ли-йен или молчаливых стражей и сиделок Нуо. Кейл скучал по своей смоковнице и по своим ученикам. Он знал, что для них жизнь идет своим чередом, и надеялся, что они хорошо сдают экзамены. Иногда он испытывал стыд и сожаление из-за мертвых парней на веранде, но напоминал себе, что они, не в пример дворцовым стражникам у него дома, оказались там в ту ночь по собственному выбору, а он только хотел защитить Ли-йен.

Без особого успеха он попытался точно вспомнить, что произошло, и подумал: а вдруг Наранский Бог в самом деле реален и услышал его. Я помню жар и свет. Это я их зачерпнул, или это был Жу?

Зачем Богу Солнца убивать холодом, Кейл не знал. Но, может быть, это не имело значения. Он медитировал, дабы притупить боль и скоротать время. В моменты откровенности он ожидал, что не переживет эту махинацию, и, когда открывалась дверь, всякий раз готовился увидеть, как врываются убийцы с ножами, чтобы закончить работу. Поначалу это его пугало. Он думал о боли и беспомощности, воображая посмертную пустоту, или, возможно, перерождение, или ад и рай, не находя утешения в этих вещах.

Но однажды я все-таки умру, думал он, а море и горы продолжат существовать без меня. Иногда это успокаивало его, и он знал, что до заживления ран остается беспомощным и не властным над своей судьбой, и поэтому он медитировал, сжигал свои мысли и уносился прочь вместе с пеплом.

Через несколько дней пришла Ли-йен со стопкой книг и решила его проблему избытка свободного времени.

– Ты все еще можешь читать, так что вполне можешь прочесть законы Жу и писание – перед тем, как вернешься обратно в храм.

Он поблагодарил ее и нашел способ придерживать книги, не причиняя себе особой боли, но не потрудился указать: «Глава храмовников желает моей смерти, а сам я читаю с трудом».

Научиться произносить слова оказалось достаточно просто. Наранийцы образовывали звуки и глаголы по большей части более единообразно, чем в языке Пью, но читали в обратную сторону. Их алфавит – если это можно было так назвать, потому как их имелось несколько, – содержал тысячи символов, и от попыток выучить их все у Кейла болела голова. Ну, то есть болела еще сильней.

– Нет, это хиша, не канша – иероглифы для слов, а не для звуков называются хиша.

Кейл поерзал на своем запачканном кровью ложе.

– В жизни не слышал ничего бредовее. Как может кто-то выучить их все?

– На это уходят годы, Кейл. Священники и то не поголовно знают символы для каждого слова в этих книгах.

– Дай-ка ее мне. – Он потянулся к книге, намереваясь выкинуть ее.

Ли-йен сопротивлялась, пытаясь не смеяться.

– Книга умрет.

– Это святая книга, а ты… гребаный… Помазанник!

Он отпустил ее и стащил с ее кресла к себе на постель.

– Я не сломаюсь, – сказал он, надеясь, что это было правдой, и наклонился, пока не нашел ее мягкие губы, забыв обо всем на свете, пускай лишь на миг, когда она поцеловала его в ответ. Он скользил руками по плотной ткани ее платья, алчущий жизни и прикосновений, пока не почувствовал, как девушка напряглась в его объятиях.

– Ты все равно должен выучить символы, – сказала она, хмуро глядя на него сверху вниз, дыша слегка учащенно, а губы Кейла пощипывали ее ухо, и он целовал ее шею, пока она не задрожала.

– Что же ты прячешь под всеми этими платьями, – прошептал он, и она выгнула бровь и снова поцеловала его, а затем оттолкнула и застыла в кресле.

– Ничего такого, что ты сейчас увидишь. – Она прикрыла колени еще одной «святой книгой», и Кейл не смог удержаться от улыбки. – Итак, на чем мы остановились?

* * *

Мы обсуждали ваше прямое пренебрежение моими четкими указаниями.

Великая Священница Нуо стояла в нескольких шагах от Экзарха, почти на том самом месте, где его наемные убийцы изрезали Кейла до полусмерти всего пару недель назад. Он прошел по рассыпанной от вечеринки цепочке улик, вне всяких сомнений его громилы пытали студентов, и, разумеется, в конечном итоге этот след привел к ней.

– О да, я помню.

Она обмахнулась веером и приоткрыла отворот должностной мантии, подставляя свою шею свежему воздуху и оглядывая веранду. Ее помощники уже избавились от всех следов бойни, что порадовало Мастера Обрядов – как ни крути, это ведь Божий дом, – но в то же время казалось странным, что столько крови и разрушений попросту исчезло.

Лицо Экзарха выпятилось, пока он таращился, вытянув шею, – видимо, в недоумении.

Если вдуматься, он такой мерзкий, ничтожный человечишко. Да, разбирается в мелочах, по-своему хитер и умен, отпрыск знатных столичных семей, в которых на протяжении веков были священники. Но все равно мерзок и ничтожен.

– Скажите мне, – он упер кулаки в боки, словно родитель, распекающий ребенка, – почему мне не следует лишить вас звания и выгнать с территории храма до захода солнца?

Какой самодовольный, подумала она. В его взгляде промелькнуло нечто вроде «попалась», и он не сумел это скрыть, до того наглый, что даже встречу с ней запросил здесь – на том самом месте, где был атакован Кейл, – снаружи ее здания, где в течение сотен лет еженедельно молились Помазанники.

Конечно, у него есть в наличии доказательства, чтобы уничтожить ее. Вероятно, кто-то из студентов сказал – вопреки ее небольшим усилиям скрыть свою причастность, – что вечеринка и портрет были затеей Нуо, а не их. Она не станет утруждаться отрицанием.

Дабы спасти себя, ей следует признаться и сказать, что это была ошибка, пасть на колени и умолять, обещая этому гадкому человеку, что она станет его марионеткой, лишь бы он пощадил ее. Вне всяких сомнений, он ожидал этого, даже надеялся на это.

– Кто устроил эту встречу, Ваша Милость?

Экзарх прищурился:

– Не уклоняйтесь от вопроса.

– О, простите, я и не уклоняюсь, Ваша Милость. Ответ на мой вопрос будет ответом на ваш.

Он повращал глазами, пока что без следа сомнения.

– Мой заместитель, разумеется.

– Ах. Значит, ваш заместитель – единственный, кто знает о нашей встрече и знал какое-то время заранее?

Он хмыкнул.

– И кто нанял и обучил вашего заместителя, Ваша Милость?

Лицо мужчины застыло. Он прекратил смотреть в одну точку и огляделся.

– Распорядитель. Что с того?

Нуо улыбнулась.

– И я полагаю, что – поскольку это удобно – именно ваш заместитель посылает за этими вашими наемниками, которые, как мы все предполагаем, в любую секунду прячутся в зарослях?

Его глаза обшаривали кусты и деревья, каменные колонны, далекие двери и тропинки, но если он и испытывал страх, то хорошо его скрывал.

– Итак, мы одни. Отлично. К чему вы клоните, Нуо?

Женщина стиснула челюсти. Ей надоел весь этот фарс, надоела грубость Экзарха и его неспособность использовать ее титул и относиться к Божьим святыням хотя бы с притворным уважением.

– О, но мы ведь не одни, Цзинга.

Друг Кейла, мезанит Оско, шагнул из своего укрытия за верандой, держа длинную тонкую палицу.

– Интересно, а ты вообще веришь в Бога?

Она последовала за Экзархом, когда он попятился, высматривая путь к бегству. Она наблюдала, как он понял, что угодил в ловушку возле горы, что его предали – точно как и Кейл.

– Бао тебя за такое убьет. Это нипочем не сойдет тебе с рук!

Он вскинул руки – то ли в недоумении, то ли вознамерившись напрасно бороться за жизнь.

Ты даже не потрудился пригрозить мне Божьим гневом, подумала Нуо. Полагаю, это мой ответ.

– Нет, Цзинга. – Нуо указала на черную металлическую дубину в руке Оско, в которой Цзинга вскоре узнал игрушку своего «песика» – и побледнел. – Заботься лишь о том, чтобы обрести Бога, и, быть может, в Своей безграничной мудрости Он дарует тебе силу взлететь с того утеса.

Она взмахнула веером, и ее старый враг попытался удрать.

Оско атаковал и взмахнул дубиной с быстротой и яростью – нет, наслаждением, – которые потрясли даже Нуо; твердый наконечник с громким треском врезался в череп Цзинги. Она посмотрела на убийцу и снова задалась вопросом, не следует ли ей убить и его тоже, но подумала: Нет, не сейчас, он друг и союзник Помазанника, я подожду.

Она наблюдала, как бывший Экзарх, самый близкий к Богу человек во всем мире, катится вниз по склону горы. Он даже не вскрикнул – видимо, лишился чувств, – и рядом с мезанитом она поспешила вперед, чтобы выглянуть через перила, откуда они вместе наблюдали, как ее недруг разбился о камни внизу.

44

Через неделю после нападения Кейл узнал, что у Лани родился сын. Один из молчаливых стражей Нуо поклонился и вместе с обедом вручил ему послание.

«Кейл-че, – начиналось оно. – Я попросила твоего брата помочь мне отправить это письмо втайне и с максимально возможной быстротой. Если бы оно попало не в те руки, это могло бы уничтожить нас обоих».

Она сообщила ему, что его брат гей и всегда им был – что его не тянет к женщинам и что у нее не было никого, кроме Кейла. Она сообщила Кейлу, что любит его, что Тейн защитит их и позволит им быть вместе и что их дети сохранят династию Алаку.

«Этот сын твой, любовь моя, и я назвала его Тхао, в честь его деда».

Кейл долго смотрел на лист бумаги.

«Мы можем жить так, как хотели. Ты сказал, что вернешься, когда я позову. Вернись домой. Вернись домой, ко мне».

Его сердце взлетало и падало попеременно, пока он перечитывал эти строки снова и снова и пытался их как-то осознать. Конечно же, его брат не мог согласиться. Возможно, Лани не поняла бы. Она не знала Фарахи так, как знали его сыновья; ее не было там в тот день у стола хирурга, когда король пообещал убить всех своих детей, если они обернутся против него. Но Тейн это сделал.

Так как же он может быть настолько глуп, что даже рискнул и отправил письмо? Отец никогда на это не пойдет, не так скоро. А если он даже вдруг и согласится, его параноидальные глаза будут следить за Кейлом с Лани каждое мгновение, а попытайся они прибегнуть к обману, их жизнь сведется к пряткам и шепотам в темноте и к страху – не за себя, а за своих детей.

Тейн боится. Он думает, я нужен ему, чтобы произвести для него больше сыновей. Он думает, у него нет выбора.

Грусть за брата и страстное желание вернуться к себе домой, к фантазийной версии своего детства и к Лани, разбивали ему сердце. Но он не мог этого сделать. Не мог подвергнуть людей, которых больше всего любил, такой опасности, а затем бессильно ждать, пока эта ошибка не лишит их всего.

Тейну придется узнать, что нужно делать, чтоб завести детей. Подробности того, в чем это может заключаться, заставили Кейла закрыть глаза и сжечь свои мысли, но, если быть честным, он ощутил волну облегчения и удовольствия от осознания того, что Лани до сих пор была его и только его. Но это тоже казалось ребячеством. Гей его брат или нет, Лани теперь его жена – будущая королева Пью.

Чего можно добиться возвращением Кейла? Его собственной, эгоистичной версии счастья? И счастья Лани – которой ты поклялся служить.

Да, верно – он поклялся. Обет влюбленного глупого подростка, еще одного «любовника скалы».

Тогда это было всерьез, и он до сих пор так считал. Но возвращение не станет ей услугой. Со временем она о нем забудет. Ее сын все равно станет наследным принцем Пью – Кейл обеспечил ей это, если только она не будет больше писать глупых писем. Она будет даже вольна забыть о прошлом и найти любовь, если захочет рискнуть, и по-прежнему жить безбедно во дворце вместе с мужем, хотя бы в качестве подруги, без излишнего пригляда, который навлекло бы присутствие Кейла.

А что до его собственной жизни – с его странными, непостижимыми способностями, разве не должен он стремиться к большему, чем просто служить Лани? Разве не должен использовать все те дары, что дал ему Бог, ради служения не одной лишь принцессе, вместе с которой ему довелось вырасти? Даже если и любит ее? Теперь его клятва отдавала эгоизмом, недалекая и поверхностная. Страна Пью была всего лишь маленькой частью большого мира, полного страданий, и благодаря своим дарам Кейл теперь знал: он в долгу перед людьми и Богом не меньше, чем перед Лани или своей семьей.

Поэтому он сжег письмо и все мысли о нем, пожелав Лани и своему брату лишь долголетия и счастья и понадеявшись, что однажды увидит их снова.

После этого и в течение следующих нескольких недель он чувствовал, что восстановил некоторый контроль над своей жизнью. День следовал за днем, а убийцы так и не объявились в комнате Нуо, и смерть, которую он ожидал, так и не нашла его. Однажды священница вошла, низко поклонилась и сказала: «Расследование окончено, Посвященный, можешь снова вернуться к себе в комнату и снова вступить в храм».

Когда он вытаращил глаза, она улыбнулась, помахала веером и рассказала ему о Бао и Экзархе. Их смерти считались «несчастными случаями»; новых священников назначат «при содействии Императора» в следующем году, а статус Кейла как «Помазанного Жу» был подтвержден.

Асна и Оско помогли ему одеться и, поскольку он еще хромал, отвели обратно в храм, перешучиваясь и смеясь, как будто ничего и не случилось. Он игнорировал чужие взгляды, перешептывания. Он посещал свои занятия и с трудом поспевал за священниками с потными лицами во время их проповедей о Жу и святых книгах, или Аналектах, которые были письменной версией речей, произнесенных избранными Помазанниками в истории Нарана. Он узнал о том, как «правильно мыслить» и «правильно действовать», о принятии своего места в общине и обществе и неприятии насилия или даже грубости. А для могучей империи вроде Нарана, с такой обширной территорией и таким количеством солдат, это воспринималось почти комично, старомодно – реликт более простых времен. Фарахи непременно повел бы глазами и отмахнулся бы от всего этого как от слабой, лицемерной чепухи. Но Кейл из кожи вон лез, чтобы слушать и постигать.

Другие послушники вставали в очередь, желая уступить ему место, или приветствовать его за столами или молитвами, или «робко» предложить ему дружбу. Множились слухи о Бао, Экзархе и студентах единоборств. Непродолжительное исчезновение Кейла, его раны и жуткий красный шрам поперек лица давали всем знать: он был к этому причастен. Версии о том, что именно произошло, различались; некоторые говорили, что Кейл всего лишь агент императора и что бывший Экзарх каким-то образом прогневал Сына Неба. Но, независимо от истории, студенты сошлись во мнении: Божий Экзарх враждовал с иностранцем-посвященным, и Бог выбрал, на чьей Он стороне.

Когда Кейл почувствовал себя лучше, он вернулся к своему дереву и своим ученикам. Они приветствовали его улыбками и заняли свои места на зеленой траве, и он велел им дышать как и раньше, обрадованный тому, что некоторые практиковались в его отсутствие. Вскоре число его учеников удвоилось, затем утроилось, и ему пришлось говорить громче, дабы слышали все. Казалось, вначале это были всего лишь амбициозные коллеги-посвященные, возможно, искавшие его благосклонности, но стали добавляться парни и девушки, которых Кейл никогда не встречал, а в итоге даже учителя и младшие священники.

Его коллеги-посвященные надевали рясы, как и он, даже стали раздавать деньги беднякам через храм или напрямую. Они начали есть рыбу и потребовали, чтобы ее подавали в трапезной. Они копировали его походку и манеру тренировок. Если Кейл определенным образом прикрывал рот во время кашля, другие посвященные пытались делать так же.

Внимание сопровождало Кейла от восхода до заката: любопытные взгляды и жесты, обычно робость, но иногда смелость. Будучи принцем, он уже изведал это раньше, но никогда не считал полезным. Он всегда предпочитал скрываться, видеть в чужом интересе обузу. Но теперь он раздумывал, нередко перед тем, как заснуть по ночам: Как это можно применить во благо?

Он начал признавать: какие бы таинства ни предоставляют ему доступ к его духу, их надо постичь, даже если это опасно, так как игнорировать их означало страх и только страх. Возле своего дерева, очень аккуратно, он уплывал прочь вместе с пеплом своих сожженных мыслей и стремился к контролю. И делая так, он каждый раз обнаруживал, что это становится все легче: накал тускнел и прояснялся, нити силы разделялись и очищались.

На склоне великой Наранской горы он обнаружил, что его ждет сила, о которой он и мечтать не мог, – сила, к которой он все еще мог прикасаться лишь кончиками пальцев, и даже тогда она захлестывала его и заставляла испытывать озноб. С каждой минутой, проведенной в стремлении к этой энергии, она отталкивала Кейла все дальше от безопасного берега, все дальше от мира, полного правил, которые прежде казались ему понятными. И каким-то образом, со временем и по мере практики, он осознавал: все это лишь начало.

Спасибо тебе, Андо, что научил меня твоему Пути. Спасибо тебе, Жу, что научил меня, как я ничтожен. Ему пришлось улыбнуться. И спасибо тебе, мастер Ло, что научил меня, как по-прежнему важно «почему».

В Чаи-Ра пришла осень, и послеполуденное солнце Нандзу поднялось высоко над серыми облаками. Кейл «гулял» среди сотен студентов и еще сотен зевак, чувствуя, как их тела сливаются с хаотичными потоками неба, и знал, даже не глядя, что над всем этим простирается безграничная пустота, наполненная жизнью и смертью, ничем и всем сразу – что громадный шар клубящегося жара вдали кипит беспредельной энергией: не зверь, сраженный витязем Рупи, а огонь, горящий, чтобы распространять тепло жизни.

Бог-Солнце, подумал Кейл и улыбнулся. Вот почему твои предки научили тебя испытывать нас в холодном, темном гроте, священница. Ведь там дотянуться до этой силы сложнее.

Сперва он сосредоточился на своем дыхании, затем протянул руку и зачерпнул теплоту из воздуха, тел и земли, как практиковал на протяжении месяцев. Группа учеников перед ним стала больше, чем когда-либо раньше: новички заполонили поляну так густо, насколько мог доноситься его голос – по настоянию друзей и коллег, нашептавших, как и задумал Кейл, что сегодняшний день будет особенным. Время пришло.

Они верят, что Бог являет себя в огне. Простолюдины зовут своих Помазанников Ткачами Пламени, и я видал их дешевые фокусы.

– Товарищи по учебе.

Голос Кейла от природы звучал мягко, и было трудно гарантировать, что его услышат все, но последовавшая засим тишина растянулась от Северных врат до четырех дорожек вокруг толпы. Он сидел под своим деревом, на своем обычном месте у корней, скрестив ноги и глядя в сторону солнца. «Ты – Сам Бог? – задался он вопросом. – Его служитель? Ни то ни другое?» Он предположил, что никакой разницы нет.

Даже сейчас Кейл ощущал неизгладимое «наследство» Экзарха на своей коже – жесткие шрамы от ран, едва его не погубивших. Он задумался, существует ли такая вещь, как судьба или предначертание, или только удача привела его сюда.

Случайные прохожие оглядывались на толпу и замедляли шаг. Ученые и торговцы, студенты и мастера – всем им стало любопытно, что повергло мир в тишину.

– Священники Жу говорят, что я Помазан Богом. Они говорят, что это – доказательство.

Кейл протянул руку ладонью вверх и схватился за единственную прядь тепла. Крохотная ниточка в гобелене мира, подумал он, которая может существовать, а может и нет. Ничто, как я, как все мы – вообще ничто.

Из его ладони вырвалась одинокая струя пламени, едва не задев древесную крону, мерцая красным и оранжевым на фоне серости небес. Некоторые студенты ахнули – но большинство уже видели, как Помазанники совершали то же самое на одном из ежегодных ритуалов. Да, это было чудо, но обыденное.

– Что бы ни даровало мне эту силу, – воскликнул Кейл, – уверяю вас: это не наставления Жу, ибо я почти не знаю их!

При этих словах несколько зрителей переглянулись – по крайней мере те, кто смог заставить себя отвести взгляд от ладони, извергающей пламя.

– И есть еще больше. Гораздо больше. – Кейл закрыл глаза, и его дух вытянул свои руки высоко за его спиной. – Как бы Помазанные, Ткачи Пламени, объяснили это, мои соученики?

Яви им, Боже, или кто ты там есть, яви им со мной.

Кейл запустил пальцы в потоки ветра так высоко, как только осмелился, хватая холодную влагу, словно нечто осязаемое, и потянул. Она устремилась к нему. Собравшихся окутала темнота, когда лучи солнца утонули в серой пелене, и многие закрыли свои лица или указывали на сгущающиеся тучи.

Пошел мягкий и спокойный дождь, и крики удивления смешались со стуком воды по кирпичам. Никто не побежал в укрытие. Студенты и все остальные стояли в недоумении под этим странным ливнем, некоторые ловили капли языками или ладонями. Кейл позволил дождю изгибаться вокруг себя, чтобы в отличие от всех остаться незатронутым и сухим.

Они должны услышать меня сквозь шум. Сумеешь ли сделать и это, Боже? Изменить звук так же, как ты умеешь превращать воду в лед?

Кейл никогда не пробовал, но сейчас, охваченный энергией, по его ощущениям, способной перекраивать саму ткань мира, не видел причин для неуспеха. Он извлек крошечную, почти невидимую силу из своего горла и выбросил ее наружу, раскидав тонким слоем.

– Я не святой. Я не Бог. И я могу научить вас тому, что знаю сам, если вы будете слушать.

Вопреки его ожиданию, голос не усилился – он тихо шептал на уши всем, как будто Кейл сидел рядом и говорил с каждым в отдельности. Многие вздрагивали и озирались в замешательстве, и он жалел только, что не может объяснить. Он не ожидал понимания, или отказа от убеждений, вообще ничего. Он только знал истину, которой нужно поделиться. Он верил, нет, знал, что его мощь не какой-то особый дар, ибо и в нем самом нет ничего особенного. Пламя и лед, голос и дух – всего лишь некое удачное Просветление, общая и смешанная мудрость разных народов и предков, понимание мира и безымянных сил, которые им движут. И, по мнению Кейла, не было никаких причин, по которым ему нельзя учить других.

Ты был прав, отец. Мир суров и безжалостен и управляется силой. Силой, ныне понимаемой и сдерживаемой людьми вроде тебя. Возможно, пришло время это изменить.

* * *

Амит Асан, Первый Канцлер Нарана, слушал, как император читает донесение от своего шпиона в храме Жу. В мраморном тронном зале они были вдвоем, если не считать начальника императорской разведки и телохранителей.

– «Я наблюдал за сеансами принца Ратамы с возрастающим интересом, и в этот раз присутствовал физически. Иностранец первым делом сотворил чудо пламени так же легко и убедительно, как любой Помазанник Бога, однако на этом не закончил. Он закрыл глаза, поднял руку, и висевшие без дела облака собрались над нами как слуги, проливая дождь на весь двор, за исключением самого принца. Все вокруг меня, студенты и прохожие, были охвачены тем, что следует назвать религиозным пылом».

Сделав ударение на этом слове, племянник Амита поднял глаза, встретившись взглядом с дядей. Затем продолжил читать:

– «Принц Ратама заговорил, и даже на расстоянии я отчетливо услышал его слова сквозь шум, как если бы он сидел рядом со мной. Они были следующими: „Я не святой. Я не Бог. И я могу научить вас тому, что знаю сам, если вы будете слушать“».

Очевидно, достигнув конца, самый могущественный человек в мире аккуратно сложил письмо и откинулся на мягкую обивку трона.

– Твой человек склонен к преувеличению, мастер Джун? Или неоправданной тревоге? – Он глянул в сторону.

Начальник разведки Нарана отрицательно качнул головой. Мастер Джун являлся хитрым, вкрадчивым отпрыском знати – и, насколько мог судить Амит, почти бесполезным. Но, возможно, в этом и был смысл.

– Человек этого слуги, безусловно, не такой, Ваше Высокопревосходительство. Цзао-Юй – надежные глаза и уши Империума.

Император вновь обратил взгляд к Амиту.

– Случались ли на островах какие-то свидетельства подобного, дядя? Действительно ли народ Пью на такое способен?

Амит ощутил тот же укол досады, что и во время всех бесед с племянником о религии и прочей суеверной чепухе.

– Нет, Ваше Высокопревосходительство. Не было никаких свидетельств. По моему опыту, принц Ратама всегда решал мирские проблемы сугубо мирскими способами. Более того, его отец, предполагаемый «Король-Чародей», вообще не проявлял каких-либо магических способностей.

Нелегко было говорить это, не выказывая искреннего презрения и снисходительности, но Амит попытался.

– Тогда как ты объяснишь это, дядя?

Амит пожал плечами.

– Я не могу, племянник. Но мне кажется очевидным, что принц Ратама не умел вызывать пламя из воздуха, пока не прибыл в храм мужчин и женщин, утверждающих, что способны на это. И помни, что его народ очень умелые мореходы – вероятно, этот дождь был хитроумной уловкой. Своевременным использованием предсказуемых воздушных струй. Может, он умеет определять такие вещи, а он очень умный юноша.

– Но как он умудрился не промокнуть? И как он распространял свой голос, дядя?

Храни спокойствие. Говори спокойным тоном.

– Наверное, племянник, он выбрал под тем деревом такое место, где знал, что в значительной мере будет укрыт от дождя. Наверное, у него были друзья в толпе, которые повторили его слова в нужный момент, и оттого создалось впечатление, как будто бы он шептал всей толпе. Если слушатели уже начали верить и были отвлечены – даже надежный человек может обмануться. Как я и сказал, юноша умен.

Император кивнул и угомонил свою беспокойную ногу – видимо, решив, что головы рубить пока не стоит. Мастер Джун облизнул губы и вытер пот с бровей, но ему хватило ума промолчать.

– Ну, если мы предположим, что это был какой-то грандиозный фокус, дядя, это все равно не объясняет, зачем юноша это сделал.

Амит поборол свою улыбку и подумал: «Наверное, по той же причине, по которой я пинал в детстве пчелиные ульи», но знал: его племянник совсем другой человек и не сочтет это обнадеживающим.

– Принц Ратама не жалует священников. – Амит развел руками. – Он мне сам так говорил. И учитывая то, что произошло в том храме с духовенством и его… перетасовкой, это, похоже, разозлило принца. Быть может, он просто решил позлить их в ответ. Он успешно действует, потому я привез его сюда.

Император повысил голос, подавшись вперед на троне, всем телом излучая силу и властность, уняв дрожь в ноге и беспокойство в лице. Амит испытал укол гордости.

– Злить священников – это одно, дядя. И, без утайки, не что-то плохое, но заявлять о магических способностях и внушать, что им возможно научиться, – это совершенно иное. Даже неприемлемое. По сути, ересь.

– Разумеется, Ваше Высокопревосходительство.

Амит поклонился и, будь его колени здоровее, пал бы ниц, зная, что в такие моменты лучше всего уступать. Он ждал дальнейших порицаний.

– Интересно, и что скажут люди, если поверят, что есть иностранец, способный вызывать огонь и дождь с неба? Наверное, подумают они, это явный знак того, что Бог дарует ему Небесный Мандат. Наверное, подумают они, ему следует сесть на Имперский трон и посылать этот свой дождь, чтобы даровать им урожаи.

Амит вытянул руки, демонстрируя поражение, но на деле восстанавливая контроль – тактика, которой он часто пренебрегал в молодости.

– Он грубо перешел границы, Ваше Высокопревосходительство, но уверяю: у него нет ни таких грандиозных амбиций, ни понимания своего проступка. Я поговорю с ним и положу этому конец.

Он очень рассчитывал, что это правда, хотя его собственные шпионы в храме присылали тревожные донесения о священниках, готовых принять юношу. После его небольшого действа на площади Мастер Обрядов разработала планы объявить его новым пророком и записать его слова в качестве пятого Аналекта, или святой книги, в назидание будущим поколениям. Такое объявление, бесспорно, повлечет за собой ее смерть, и определенно смерть юноши, и кто знает что еще.

Амит надеялся, это всего лишь предосторожность – основанная на страхе вероятность, что, возможно, император признает Кейла и, если этого не сделают священники, уничтожит их верхушку. Духовенство Жу и без того уже пугала неприязнь Ижэня к их власти, а его скрытые угрозы назначить новых лидеров повторялись ежегодно. Но Амит знал, что они пустые. Да, ему не нравилась их власть, но она оставалась распределенной между разными семьями и не представляла для него особой угрозы, а вельможам давала повод к соперничеству.

Император пристально смотрел, вероятно, давая понять, что настроен серьезно.

– Знаю, ты любишь этого мальчика, дядя, вот почему я и говорю с тобой, а не только с Джуном. Но это выходит далеко за рамки моего интереса к Пью. Разберись с этим. Немедленно.

Он не потрудился добавить: «Или пеняй на себя».

45

Весна. 428 год Г. Э.

Сотни людей снаряжали для войны новехонькие корабли Роки. Сам он наблюдал с каменистого пляжа. Он построил эти суда – своих «Королетворцев» – крупнее, чем все, что есть в Аскоме, ведь им потребуется значительное пространство для трофеев и пленников. Он воспроизвел корпуса из досок внахлест, как у грузовых судов Севера, но удлинил их и добавил две высокие мачты, вырезанные из цельных деревьев. Он обложил трюмы звериными шкурами, чтобы туда не попадал дождь, и увеличил вместимость, предложив своим людям спать на палубе в кожаных мешках, благо они были к такому привычны. Но самое главное, он видоизменил паруса.

Первое плавание на Север чуть не убило Року. Ветер на долгие дни покидал его прибрежное судно, и оно беспомощно болталось на милости моря, а Рока лишь наблюдал и ждал. Наверно, будь у него больше припасов или гребцов, можно было бы с этим справиться, – но все равно недолго в отсутствие просторного хранилища, большого экипажа и нормальной скорости.

Треугольные паруса вместо квадратных могли, однако, поворачиваться энергичней против ветра. А применив сочетание квадратов и треугольников, внахлест расположенных на двух разных мачтах, которые он встроил в своих «Королетворцев», Рока знал: ветер будет скорее союзником, чем врагом. Больше похоже на птиц, подумал он снова и улыбнулся.

Ткань он тоже взял другую. Для его парусов использовался лен – с более длинными волокнами и большей прочностью, чем у хлопка, и гораздо более легкий, чем шерсть. И, в подражание Северянам, он снял шпангоуты. Его корабелы заартачились, а сложная система канатов, применяемая для поддержки парусов, привела моряков в ужас. Но они научились. Рока надеялся только, что мачты не разлетятся на куски при сильном ветре. Наверно, мне следовало соорудить запасные.

– Мой господин.

Тахар – один из первоначальных вассалов Роки – приблизился, почтительно опустив голову. Он с большой пользой сумел пережить Алверель, и Эгиль нашел его залегшим на дно в городке где-то на Юге.

– Вождь Хальвар снова требует разговора с тобой. – По его тону было ясно, что он думает о наглости что-либо требовать, но можно было рассчитывать: он не выдаст свои мысли, когда не следует.

Рока не отвел взора от кораблей и людей, что их загружали.

– Пришли его сюда.

Сокольник молча отправился за ним.

Благодаря серебру и рунам Роки приобрести материалы, мастеров и рабочих оказалось сущим пустяком. Но учитывая секретность и местоположение, осуществлять строительство, не привлекая внимания, было непросто. Рока завербовал одного из меньших Северных вождей – использовал его причалы и верфи для приготовлений, щедро заплатив ему и посулив половину добычи, хотя этот парень никак не вложился. Рока с радостью заплатил бы больше, посулил бы больше. В конечном счете, это ничего не меняло.

Когда он вернется с иноземными женщинами – женщинами, которых позволит выбрать своим сторонникам, – и нагруженный богатством от одного набега большим, чем у половины вождей Аскома, вместе взятых, каждый воин без громкого имени встанет под его знамя. Эпоха жриц и вождей почти закончилась, подумал он. А я буду их королем.

Он явит людям столь диковинные и обильные богатства, что вся нынешняя власть окажется бессильной. Он продаст им образ будущего, по сравнению с которым закон и порядок Гальдры станут холодным, угрюмым кошмаром, и великие вожди присоединятся или умрут. Жрицы поддержат его или станут неуместными. Единственной угрозой были наемные убийцы…

Рока посмотрел на небо. Наемные убийцы и, возможно, погода.

– Букаяг. Значит, отплываешь сегодня?

Это напоминало возню с ребенком. Каждый день на протяжении недель – один и тот же вопрос или его разновидность.

– Да, вождь. Собираюсь.

Облегчение этого мужчины вызывало гадливость. Это был предводитель, живущий в ужасе – боясь, что жрицы найдут в его землях свободно разгуливающего преступника и еретика. Ему не хватало достоинства даже скрыть этот страх.

– Я пошлю с тобой одного из моих сыновей – он будет моим голосом, и я рассчитываю, что ты окажешь ему такое же почтение, какое оказал бы мне.

Это не должно составить труда.

– Мы не обсуждали это, Хальвар. – На самом деле Роке было плевать, но он питал к мужику неприязнь и все еще раздумывал о том, чтобы убить его, когда придет время.

– Это не просьба. Сейчас он поднимается на твой корабль с несколькими вассалами.

Рока неохотно оторвал взгляд от облаков. Он воззрился сверху вниз на старого, пузатого труса, который был его союзником, напомнив себе, что мелкие псы часто лают на более крупных. Он в упор смотрел на Хальвара, пока тот не переступил с ноги на ногу, не отвел глаза и не осмотрелся в поисках своих воинов. Затем он улыбнулся.

– Как пожелаешь. Угодно еще что-нибудь?

Голос мужчины дрогнул, к удовольствию Роки.

– Нет, лишь то, о чем мы договорились. Удачи тебе.

Удача? Да, она мне понадобится. Ветры и бури могут разбить его суда или сдуть их далеко с курса. Или же он встретит более крупное войско при высадке или флот кораблей с моряками, вдесятеро превосходящими его людей мастерством и опытом.

Рока знал, что Хальвар ожидает его смерти – что, должно быть, питает неприязнь к сыну, которого посылает в море, и надеется, что погибнет и он тоже.

Казалось невероятным, что даже сейчас этот мужчина не хотел верить рассказам Роки. Каждый день он смотрел, как эти чуждые корабли сооружаются у него перед глазами. Какое тут еще могло быть объяснение, кроме новых людей с новыми помыслами? Лучшими помыслами?

Недоверчивость эта, само собой, никак не была связана с верой вождя, а исключительно с его тщеславием. Всю свою жизнь он верил, что страна пепла составляет весь мир, и мысль о том, что он настолько ошибался – что его отец, и дед, и все остальные на протяжении тысячи лет ошибались, – была невыносима. Приземистый маленький вождь засеменил прочь в последний раз, так и не спросив, сколько времени займет путешествие или когда Рока намерен вернуться.

Я очищу эту землю от тебе подобных, «Вождь». Я избавлю мир от трусов, и будущее унаследуют храбрые.

Рока направился к оживленным причалам, и люди притормаживали, почтительно обходя его. Он поручил Айдэну и другим своим вассалам готовить корабли – каждый был ответственным за один из них, каждому был обещан кусочек рая, который они смогут распределить между собственными воинами по своему усмотрению, когда придет время. Рока насколько возможно проявлял свое доверие к ним, зная, что в грядущие времена ему понадобятся хорошие люди и острые умы, помимо его собственного. И эти мужчины боролись, дабы доказать свою преданность.

Я сделаю лучших и ярчайших владыками всего, подчиненными только мне, и вместе мы отстроим этот мир заново.

Он отыскал глазами Эгиля и его любовницу – бывшую жрицу, с несчастным видом прячущихся на корабле Айдэна. Он снова задумался, почему решил взять их с собой, и ему все еще не нравился ответ. Он – наш свидетель. Единственный, кто узрел начало. Ты этого хочешь, просто признай.

Он должен был. Так и есть. Он даже выстроил в своей Роще архив – здание, в котором хранились его дела и слова и подлинная история его народа, которая никогда не забудется. Однажды я подарю им правдивые хроники, а не вымысел. Я научу других читать и писать и велю им продолжать эту традицию на все времена.

Ибо он знал, что аскоми не должны забыть прошлое, как запамятовали когда-то. Не должны забыть, как пересекать моря, или управлять самими собой, или как растить своих детей в теплых домах с надлежащим питанием. Они никогда не должны забыть, как делать своих юношей верными и сильными, – не в пример своим Северным соседям, что было столь же опасно.

– Эй, – он положил руку на бок Сулы, пока мужчины размещали того на палубе. – Мой могучий друг, – прошептал он, похлопывая нос коня, – не бойся.

По возвращении он прочесал вождества в поисках жеребца и больше никогда его не оставит. Я не осознавал твоей ценности, гордый Сула. Я не забуду.

Он надеялся, что боевой конь переживет путешествие, хотя и свел его с кобылами, как только разыскал, и уже имел нескольких жеребят. Они вырастут и воспрянут и сделают будущее сильным, как мой народ, подумал он.

Он также надеялся, что его новые знания о погоде и навигации облегчат это плавание. Он многому научился на Севере от книжников и мореходов. Мы так долго отставали. Но скоро это изменится.

Теперь за ним следило множество глаз. Он пытался привыкнуть к этому, но безуспешно, и по-прежнему ощущал, как взгляды ползают по его коже, словно выискивая уязвимость, изъян. Рока спрятал эту блажь под замок. Его люди выстроились в шеренги на «Королетворцах», паруса были уложены и подняты, швартовы отвязаны и закреплены, а экипажи готовы к выходу. Он прошел к носу своего флагмана, построенного так же, как и другие, и провел рукой по шероховатой поверхности леера. Он выглянул наружу, чтобы обратиться к своим зрителям.

– Братья мои! – воззвал он, благодаря любого бога, духа или простую случайность, наделивших его речь такой силой, и Эгиля за то, что показал ему, как излучать свой голос прямо из нутра.

Все остальные голоса смолкли, всякое движение прекратилось, но Рока все еще ждал, чтобы усилить их внимание, их ощущение необычайности, чтобы запечатлеть этот миг в их разумах на долгие годы. Он знал: его выбор момента, его интонация, громкость – все имело значение.

– Вы готовы стать легендой?

Клич прокатился по его кораблю и далее по веренице судов, как волна. Люди затопали ногами и взревели, и это польстило Роке достаточно, чтобы не волноваться о досках палубы. Сула скучающе фыркнул.

– Хватит ли вам смелости завоевать рай?

Громкость возросла, мужчины жаждали показать свое бесстрашие перед остальными.

– Капитаны! – воскликнул Рока, перекрывая шум, а гребцы заняли позиции для отплытия. – Следуйте за мной!

Несколько сотен его фанатиков, преступников и опозоренных принялись за дело, устремляясь в неизвестность за своим новым пророком, разворачивая паруса и занимая свои места, настолько готовые к смерти, насколько это возможно для людей.

Рока смотрел на горизонт и улыбался птицам, воображая, как в его хватке один Северный король извивается и бьется в агонии на глазах у собственной семьи.

– Скоро я увижу тебя снова, – прошептал он на диалекте Шри-Кона, вспоминая плен, и жестокость, и тысячу других вещей. – Я сдержу мое слово, король Пью.

46

Амит отправил одного из мальчиков предупредить Кейла о своем приходе. Он предложил встретиться в обсерватории – высокой, изолированной постройке в Восточном крыле, где можно будет поговорить наедине. Да и вообще старик любил то место.

Он улыбнулся, неосознанно ускоряя шаг, – несомненно, от радости, что снова увидит своего юного друга, а также Академию. У Амита никогда не было времени для жен или бытовых проблем, и потому он не имел детей – ну, разве что вероятно: на дороге восстания с его братьями женщины попадались. Но в то время шла война. Если тогда он и знал большинство их имен, то сейчас забыл. Если он когда и был влюблен, то спрятал это чувство под славой собственной борьбы.

Не моя вина, что Небесный Мандат получил мой братец, а? Не моя вина, что прежний Император был сифилитичным чудовищем. Не моя вина, что он убил наших родителей.

Не стань он бунтарем, Амит наверняка провел бы начало свой жизни здесь, в Академии. Возможно, впоследствии он бы служил имперскому двору или научным кругам или помогал строить дороги, мосты и города. Взамен он применил свой ум для убийства соотечественников и сооружения могил; он усмирил тирана, затем разобрался с воинственными соседями Нарана. Интересно, сколько крови на моих руках? А впрочем, не все ли равно?

Ныне, в размышлениях старика, все было совсем по-другому. Все убеждения, все великие идеи, все причины поступков – они просто звучали так неискренне. Оправданья молодых… В какой-то момент своей жизни, который Амит не мог больше вспомнить, слава стала тлеющим угольком в угасающем костре, бессмысленной без сверстников, с которыми можно ее разделить.

Кто вспомнит, как мы восстали против воли всех? Кто вспомнит, как мой брат добивался самой могущественной женщины в мире? Завоевал себе императрицу, чей муж только что погиб от его рук?

Ах, и что это была за женщина… Но теперь эти мысли печалили его. Ибо мертвые были забыты, несправедливость прошлого – не более чем сон, а старая, прекрасная некогда императрица заперта в тюрьме из слоновой кости собственным сыном, который считал ее угрозой и изменницей, и, быть может, поделом.

Амит взбирался по длинной лестнице к самой высокой вершине Нандзу. Она была недалеко от здания Обрядов – места, где предположительно атаковали и ранили Кейла, и от этого старик почувствовал небольшой укол вины. Как-никак, отправить юношу сюда было его идеей, зато казалось, Кейл нарывается на проблемы сам по себе. Все должно было быть устроено заранее.

Предполагалось, что он выучится на священника, получит первоклассное образование по истории континентального мира, а когда станет старше и мудрее, охотно примет Империю и будет служить связующим звеном со своей страной. Амит даже подослал к нему прелестную милую девчонку, чтобы помочь ему забыть о прежней жизни – влюбиться и отказаться от своей принцессы, а если бы Кейл захотел, мог бы позднее жениться на ней.

Но теперь – вся эта чепуха насчет чудес. Мертвые священники и студенты и публичная ересь, или богохульство, или какой-то другой подобный термин, означавший «казни». Однако Амит все равно улыбнулся – как ни крути, поэтому ему и нравился этот юноша. Тот напоминал одному старцу о старых добрых деньках – о революции; о том, как разоряли пчелиные улья и смеялись, глядя в лицо последствиям; о том, как он противостоял всему и всем и каким-то образом выигрывал.

Его племянник не понимал, потому что был рожден властвовать. Он родился с золотой дубинкой в руке, которой научился красиво размахивать – и даже порой своевременно. Но смена власти любого рода пугала Кейла, ведь почти вся власть уже принадлежала ему.

– Мастер Амит. – Мягкий голос оказался сюрпризом, однако приятным.

– Боюсь, на самом деле это Советник, мой юный друг.

Кейл стоял на верху лестницы – прямо перед главным входом в башню обсерватории. Они встретились взглядами и ухмыльнулись. Амит не без труда проигнорировал глубокий шрам у Кейла на щеке.

– Вижу, ты влез в еще большие неприятности.

Кейл поклонился.

– Да. И ты здесь, чтобы снова меня выручить?

Оскал Амита превратился в улыбку.

– Да, полагаю, это так.

Что-то изменилось в пареньке, ясно как день. Во-первых, он выглядел старше, что лишь напомнило Амиту, как тот на самом деле юн и как чертовски стар он сам. Но возраст уже означал не просто ход времени, но и уверенность. Простая ряса посвященного облегала Кейла, как вторая кожа, держался он легко и спокойно. Но внимание Амита приковали его карие глаза: они больше не блуждали и не прятались, как раньше. Они разыскали Амита и задержались на нем – решительные. Да, это подходящее слово.

– Почему бы нам не взойти на башню и не поговорить на фоне пейзажа? – Не дожидаясь ответа, Кейл вытянул руку, совсем как в ту ночь, когда вел одного старика по темному пляжу.

Амит принял опору, и, когда они двинулись по небольшой мощеной площадке ко входу, он заметил неподалеку двух иностранцев. Один определенно был кондотийцем – из кочевников, бандитов и наемников, досаждавших дюжине народов по всему центру континента, – другого он толком не знал, но оба выглядели как воины.

– Друзья твои?

Кейл оглянулся, как будто забыл.

– Ах да. Этим вечером я популярен. Они хотели поговорить и не приняли бы отказа. – Он подмигнул. – Я заставляю их ждать.

В этот момент Амит подумал, что он одинок и в принципе безоружен, но, если они друзья Кейла, бояться ему нечего. Путь наверх через белокаменную обсерваторию представлял собой винтовую лестницу, такую же чистую и красивую, какой ее запомнил Амит, а вдоль нее имелось с полдюжины балконов, разделенных короткими пролетами. В отличие от времени их первой встречи, сегодня Амит хорошо поел и выспался, набрав достаточно энергии, но все равно был благодарен юноше за опору.

– Было время, – сказал он наверху, громко пыхтя, – когда я мог бегать вверх и вниз по этим ступенькам без особых усилий. – Он держался одной рукой за поясницу и делал глубокие вдохи. – Очевидно, то время давно позади.

Принц кивнул, ничуть не запыхавшись, и в его глазах было нетерпение, которое он, казалось, пытался сморгнуть. Положив ладони на парапет, он принялся обозревать академию с отстраненным, но мрачным выражением лица.

– Тогда я сразу перейду к делу.

Амит прочистил горло и приложил все усилия, чтобы перевести дух и успокоиться. Кейл, воспользовавшись паузой, заговорил:

– Ты здесь затем, чтобы сказать мне, чтобы я не поднимал шумихи. Прекратил нести этот бред об обучении чудесам.

Амит напрягся. Заостри свой ум. Это всего лишь версия того мальца, которого ты помнишь.

– Что-то вроде этого. Но я здесь и затем, чтобы выслушать.

Молодой мужчина – ибо Амит не мог больше думать о нем как просто о мальчике – улыбнулся и выпрямился.

– Нет, мой друг, я думаю, слушание не принесет пользы. Ты должен увидеть. – Он развернулся в сторону Амита, полуприкрыл веки и выровнял дыхание, словно готовясь к огромному ментальному усилию.

Амит постарался не вращать глазами.

– Полноте, Кейл, я не какой-нибудь священник или студент, ожидающий поверить в чудеса. Я здесь, чтобы…

– Нет, – расслышал он голос друга, пока в безоблачном небе вокруг них нарастал шум бури, – вовсе нет.

Что… про…

– Ты узнаешь, что ты сам выбрал время и место этой встречи, не я.

Воздух вокруг них стал холодным, но переливчато дрожал, как горизонт летом. Амит забегал глазами, пытаясь понять, что же он видит.

– Вот увидишь, я не собираюсь обманывать тебя.

Волоски на коже Амита встали дыбом, и он услышал в воздухе странный гудящий звук.

– Я показываю тебе, что истинно, мой друг. Ничего больше.

Ноги Амита дернулись назад, словно в попытке бегства от происходящего. Кейл воздел руки и посмотрел в небо, на вспышку света и раскат грома. В обсерваторию ударила молния. Она залила сознание Амита светом, и на мгновенье он решил, что его ослепит или убьет, а каменную крышу разнесет вдребезги. Но затем свет померк, и, хотя в глазах Амита плясали пятна, он снова мог видеть и понял, что ошибся. Молния попала не в обсерваторию, а в Кейла.

Вокруг них буйствовал ветер, взметая пыль и обломки. Белый свет пульсировал и озарял Кейла, его ряса вздымалась, а темные волосы развевались, хотя тело оставалось неподвижным. Молния ударила вновь. Сила и свет, мерцая, смешались с тьмой, а островной принц стоял неустрашимый и невредимый; звук грома смягчался, отражаясь и отскакивая от башни, покуда весь остальной мир затих.

Амит задрожал, и в голове у него помутилось. Вспыхнули образы смерти брата, когда обрушился храм во время грозы. В тот день висели черные зловещие тучи, участники церемонии мокли под ливнем, а столица изготовилась к буре. Но все же брат Амита говорил с высокой мраморной террасы, величественный и бесстрашный перед своим народом, пока его советники безопасно сгрудились позади. И так Сын Неба умер.

Странный гул вернулся, затем ослаб и пропал; мерцающие сполохи исчезли, а спустя несколько мгновений площадка приняла обычный вид, как будто ничего и не произошло. Кейл выглядел так же, как и секунды назад: кисти рук спрятаны в обшлагах, лицо невозмутимое.

За семьдесят с лишним лет жизни, проделав путь с одного края известного мира на другой, Амит еще не видел ничего подобного. Он стоял ошеломленный, пытаясь заставить свои чувства истолковать увиденное каким-то осмысленным способом, который не признавал богов, духов или магию.

– Мне жаль, мой друг. – Взгляд принца казался сочувственным, как будто юноша хотел пересечь площадку между ними и заключить Амита в объятия. – Я не знаю, как это делается. Не вполне. Ни почему это возможно. Но никто не заставит меня замолчать, даже твой император.

Оглушительный рев мыслей, пойманных в ловушку непонимания. Мне нужно время на размышления. Амит сглотнул. Мне просто нужно время, вот и все, чтобы обдумать, что я видел и что это значит.

Двое иностранцев снизу вскарабкались по лестнице, запыхавшись и держа в руках ножи. Они оглядывали место события, переводя глаза с юноши на старика и обратно, и Кейл поднял руку, словно успокаивая их:

– Я в порядке. Просто наглядный показ.

Они все так же настороженно смотрели на Амита, однако убрали ножи.

Амит посмотрел на человека, которого, как ему казалось, он постиг, и не нашел ни злобы, ни осуждения, ни гордости, ни гнева.

– Асна, не поможешь ли теперь Советнику спуститься? Скоро мы еще поговорим.

– У меня… очень много вопросов, Кейл. Нужно еще многое обсудить. – Амит говорил чисто из рефлекса, отточенного практикой: больше всего ему хотелось посидеть и, пожалуй, выпить чего-нибудь крепкого.

– Моя комната в храме. Приходи, когда ни пожелаешь.

Взгляд Кейла казался извиняющимся. В нем не было праведного гнева или триумфа, ничего такого, что можно было бы ждать от революционера. Ничего похожего на меня в его годы, подумал Амит.

Он хотел сказать, что все будет хорошо и они посидят вместе и разберутся во всем этом как здравомыслящие люди, которыми они и являлись. Но впервые за много лет Амит испытал настоящий страх.

Страх перед миром, в котором люди могут обладать такой силой и властью. Страх оттого, что его брат умер во время грозы, – самый могущественный человек на земле, в полном здравии, погиб во цвете лет, и Амит был единственным, кто не винил Бога. Он боялся того, на что может пойти его племянник и что случится дальше. Он боялся, что после целой жизни, отданной покорению мира – теперь, когда это стало важнее всего, – он уже слишком стар и беспомощен.

Сумев лишь натужно улыбнуться и кивнуть, он взял иностранца по имени Асна под руку и милостиво разрешил ему помочь спуститься вниз.

47

Кейл сразу понял: Оско хочет сбросить старика с обсерватории. Но не знал, чего ради.

– Что он будет делать? – спросил его друг ровным голосом и с ровными бровями.

– Он уйдет к себе и поразмышляет. Он попытается помочь. Он хороший человек, Оско, когда может им быть.

Неясно, убедило ли это мезанита или хотя бы заинтересовало. Парень встретил взгляд Кейла:

– У меня есть новости. Плохие.

Сдается мне, день будет еще тот.

– Валяй. – Кейл махнул рукой, прислоняясь спиной к парапету.

Его друг прищурился и поколебался; и то и другое было странно.

– Пожалуй, во-первых, – промолвил он так, будто расставался с последней монетой, – мне следует сказать тебе, кто я такой.

Должно быть, это что-то очень скверное. Кейл заморгал от нетерпения, но ждал.

Оско прочистил горло.

– Мой отец – генерал, очень влиятельный человек в моем городе. Я здесь не затем, чтобы учиться, а чтобы передавать сведения моему народу. Все, что может оказаться полезным.

– Полезен для чего, Оско? – Он произнес эти слова, но уже знал ответ.

– Для восстания.

Кейл сделал вдох и ощутил, как его любопытство исчезло, сменившись страхом. Что бы ни собирался сказать ему этот напряженный, скрытный юноша, он бы не признался в своих намерениях, если только не знал, что мир Кейла вот-вот изменится. Он бы не стал говорить открыто, если только не рассчитывал здесь и сейчас попросить Кейла о помощи – возможно, попросить его научить солдат творить чудеса.

– Расскажи мне, Оско.

И снова заминка.

Наверное, он помнит, что адресат его послания может убивать людей гигантскими сосульками, схваченными из воздуха.

– У моего народа есть агенты во многих государствах. Мы отправляем зашифрованные послания с помощью птиц. Тайные вести могут преодолевать расстояния очень быстро, но послания зачастую совсем краткие.

– Выкладывай, черт тебя дери.

Оско сглотнул.

– Пару дней назад я получил такое послание, но ждал удобного момента. – Казалось, он не хотел или не мог произнести эти слова и вытащил из кармана маленький листок бумаги. – Я перевел его. – Он протянул лист Кейлу.

Записка оказалась в его руках, и все, о чем он мог думать, это что отец узнал правду о сыне Тейна и что ребенок уже мертв или скоро умрет. «А что сделают с Лани?» – задумался он. Тейн будет опозорен, союз с Капуле разорван, но его брат, по крайней мере, все равно останется наследником, если только с ним не произойдет «несчастный случай». Кейл сглотнул комок и заставил себя прочесть, ожидая худшего, но такого никак не мог себе представить.

«Пью подвергся нападению. Белокожие гиганты на кораблях. Шри-Кон в огне. Дворец разграблен».

Он стоял, вновь и вновь перечитывая одни и те же слова, и силился понять. Однако не успел осмыслить, не успел задать вопросы.

Асна испуганно вскрикнул с земли. Кейл и Оско подбежали к парапету и увидели дюжину мужчин, расположившихся полукругом у входа в обсерваторию. Одни держали луки, другие мечи. Амит лежал у ног Асны, хватаясь за грудь.

Мимо головы Кейла просвистела стрела, промазав на ширину ладони – а может, это Оско дернул его в сторону. Кейл услышал мужские крики внизу, голоса, приказывающие Асне сдаться, а ему спуститься.

Оско быстро выглянул за парапет и вздохнул.

– Там внизу настоящие воины, островитянин, а не просто студенты. Нам понадобится чудо. – Это не было иносказанием.

Разум Кейла вращался кругами, пойманный в ловушку неожиданного известия, в то время как сердце неслось вскачь. Он пытался замедлить его биение и дышать ровнее – пытался не представлять, как его семью, его народ и город пытают и убивают «белокожие гиганты». Но тщетно.

– Мне… нужно время, дай мне минутку.

Брови Оско не придали этому большого значения. Вытащив свой нож, он схватил Кейла за плечи.

– Если я умру сегодня, ты будешь в долгу перед моим народом. Поклянись.

Все казалось таким замедленным.

– Я… клянусь. Я клянусь.

Затем его друг помчался вниз по лестнице обсерватории, преодолевая по две ступеньки зараз, а Кейл попробовал сосредоточиться на своем дыхании. Не вышло. Он попробовал сжечь свои мысли – не вышло.

Я ничто, но важно, почему я действую. Он почувствовал, как по щеке бежит слеза, как влага скопилась в его шраме и сползла куда-то вбок. Твой друг умирает на улице, потому что он пришел сюда, чтобы помочь. Скоро умрет еще больше друзей.

Он обхватил руками голову и закрыл глаза, думая о «чинге», о кормлении мартышек, о своих пальцах ног в горячем источнике Бато и об уроках Андо. Он попытался сесть на пляже со своими братьями и наблюдать за волнами, представил, как смотрит на свое тело со стороны, сосредоточившись на чем-то одном. Ничего не сработало.

* * *

Асна отступил назад, чтобы студенты оказались между ним и людьми с луками. Все верно, красавчики, подумал он, будьте полезными.

Он взглянул на вершину башни, не удержался от мысли, как пригодились бы несколько удачно брошенных гигантских сосулек, и наполовину надеялся, наполовину ожидал увидеть наемных убийц пронзенными там, где они стояли. Ничего не произошло.

– Удача есть большой хрен, – изрек он, развеселившись и не заботясь, догадываются ли враги, по какой именно причине. В парочке пацанов он распознал учеников боевых искусств, глумившихся над его одеждой, и перед тем, как умереть, хотя бы насладится, убивая их.

– Вам пущу кровь первыми, – заявил он, указав на них. Студенты подкрались вперед, полувоздев руки, словно заставляя двигаться других. Это были тупицы, лишенные боевого порядка и наступавшие поодиночке. Вне сомнений, жалкие обоссанные трусы, которых Асна Великий мог бы убивать весь день, будь при нем чертов меч.

Он прекратил отступать и отцепил тонкий, утяжеленный метательный клинок, откинув его назад, готовый к броску. Все пацаны остановились.

– Я есть Асна Фетлан Иша-Фетнал. Я не убегаю. Уйдите, и я пощажу ваши бабские жизни.

Потные студенты переглянулись, сжимая свои мечи и наклоняясь, как будто для прыжка вперед.

Асна рванулся и метнул один нож, затем другой, припрятанный в ладони, один за другим – но не в тех пацанов, которых посулил убить первыми.

Не глядя, попал ли в цель, маневрируя так, чтоб заслонять лучникам обзор, он развернулся и побежал.

Оско встретил его на лестнице, спускаясь.

– Куда это ты намылился? – вопросили они почти в унисон и почти одинаковыми словами.

– Кейлу нужна минутка.

Асна недоуменно потряс головой.

– Следующая минутка будет очень долгой, первый друг.

Брови Оско вроде бы согласились, но он расправил плечи.

– Мы либо выживем, либо нет. Давай убьем парочку у входа. Может, нам достанется меч.

Асна открыл рот, но не придумал, что возразить. А вообще-то идея хорошая.

Вооруженные только ножами, нападающие прислонились спинами к стене по обе стороны от открытых ворот и стали ждать. Каменный проход был узким, и между толстых плит могли поместиться лишь двое. Снаружи захрустел гравий, когда студенты двинулись вперед медленным, настороженным шагом.

– Настоящие воины ждут. – Оско вытянул шею, чтобы увидеть. – Они захотят посмотреть, с чем имеют дело. Их пять или, может, шесть.

В сводчатой арке эхом отдались шаги, когда первая пара вошла в туннель. Асна отцепил из-под рубашки еще два метательных ножа, взглянув на друга, чтобы дать ему знать. Кивок последовал мгновенно: явное взаимопонимание.

О мой друг, кто б ты там ни был, мы или славно умрем здесь, или же вместе прольем реки крови.

Он вышел из укрытия и сделал бросок. Ни у того, ни у другого парня не было щита или лат, и первый клинок вонзился в предплечье, а второй – в плечо. Хотел бы я тот дерьмовый лук, подумал Асна, но и эти сойдут.

В панике двое раненых шагнули вперед, или, возможно, их толкнули. Так или иначе, они проковыляли через вход, неуклюже держа клинки.

Оско дернул первого за нелепый пучок волос на макушке, глубоко вогнал свой нож, после чего швырнул врага на землю и продолжил колоть.

Асна схватил другого за здоровую руку и ткнул его в горло. Парень замахнулся раненой рукой, но промазал, и клинок лишь задел мешковатый, яркий лоскут шелков Асны. Он схватил меч врага и втолкнул того обратно в туннель. Два других подхватили товарища и скрылись.

Снова прижавшись спиной к стене, Асна увидел, что Оско таким же образом вооружился и теперь только придавливал ногой свою дергающуюся в предсмертных корчах жертву.

– Следующий! – крикнул Асна, затем наклонился, чтобы забрать свой нож, и подмигнул другу.

* * *

Амит привалился к стене обсерватории и посмотрел на свою рану. Мое легкое не задето, решил старик, но чувствовал себя… странно.

Дышать он мог, но стрела, казалось, вытягивала все его силы. Он задумался, случайно ли подстрелили его, или начальник разведки Джун решил воспользоваться моментом, чтобы избавиться от «любимого» старого дядюшки императора… Впрочем, это не важно.

Один из наемников Джуна присел на корточки и оглядел Амита, затем прояснил ситуацию; судя по его акценту, он был откуда-то с Севера, из-за пределов столицы:

– Мне жаль, Советник. Ты очень великий человек; убивать тебя – не удовольствие. Только долг. Понимаешь?

Амит кивнул, потому что действительно понимал и не испытывал ненависти.

– Мальчик, – выдавил он, – если пощадишь его, разбогатеешь.

Он услышал медленный звон лезвия, покидающего ножны, затем вздох человека, жалеющего, что не вправе согласиться и даровать умирающему старому воину немного душевного покоя.

– Извини, генерал. Мои приказы ясны. Что такое человек без верности, а?

Амит был полностью согласен и почувствовал симпатию к своему убийце. Он прислонил голову к холодному камню и услышал звуки борьбы внутри ворот, студентов, кричавших от страха, гнева и ужаса смерти, взывающих к наемникам.

– Твоим… друзьям… нужна подмога, – заметил он с ноткой веселья.

Убийца опустился на колени и снял свою маску достаточно, приблизив лицо, чтобы его можно стало рассмотреть. Он тоже казался веселым.

– Даже тупой клинок имеет свое применение, да?

Амит попробовал засмеяться, но стало больно. Это были его слова, написанные давным-давно, в его самой первой книге о войне.

Назло боли он потянулся, чтобы положить руку на плечо своему убийце, затем посмотрел ему прямо в глаза.

– Да здравствует Император.

Он отчаянно надеялся, что этот мужчина осмыслил все годы борьбы, всю кровь и служение, хаос, ужас, боль, славу и смерть. Он хотел, чтобы понял хоть кто-то.

– Да здравствует Император, – согласился убийца, возможно, даже с влажным блеском в глазах. Он отвел руку назад, готовый вонзить нож прямо в сердце Амиту.

А затем мир сошел с ума.

48

Кейл вовсе перестал думать и в этот момент обрел покой. Я не властитель мира. Я не управляю судьбой островов на противоположном конце света или выбором других людей. Я управляю только собой.

Он подошел к краю крыши, не обращая внимания на свистящие стрелы, и прыгнул. Сперва он решил, что лучше просто умереть – отдать убийцам их победу, чтобы Асна и Оско, возможно, смогли выжить.

Но когда земля понеслась ему навстречу и он увидел Амита, прислоненного к стене, Кейл вспомнил: есть кое-что еще, что он мог сделать.

Во-первых, он мог спасти своего друга. Затем, пожалуй, он мог вернуться и хоть как-то помочь своему народу; пожалуй, он мог научить кого-то читать или медитировать.

Все его грандиозные амбиции угасли, но чувство правоты от осознания, что он способен помочь хотя бы нескольким людям, было таким же приятным, как ветер в его полете.

Затем он остановился. Его тело расслабилось в воздухе, ноги подогнулись, как будто он уселся в пустоте, руки сами собой нырнули в рукава, пока он усмирял свое дыхание. Его дух воспарил, «окна» разума широко распахнулись, тепло и энергия окружающего мира преисполнились возможностями.

Все это прямо здесь, подумал он, и так было всегда, почему же никто не видит?

Лучники нацелились ему в грудь и выстрелили; оперенные стрелы, крутясь, рассекли воздух, четырехзубые наконечники жаждали плоти. Он позволил энергии воздуха схватить их и сломать. Своим духом он толкнул ее вперед, к мужчинам. Они не должны страдать, решил он, никто не должен. Но их нужно остановить.

Он схватил нити, струящиеся над ними, и потянул; сам ветер устремился к ним, как живое существо. Обеих мужчин расплющило, вдавило в мощеную дорогу, как жуков под ботинком, гораздо сильнее и яростнее, чем намеревался Кейл. От удара взметнулись пыль и обломки, как если бы в пламя брызнули масло. Кейл вздрогнул от эха резкого, словно звук огромного барабана, которое спугнуло птиц и разнеслось по всей башне, отражаясь от стен и нарастая. Как боевой клич, подумал Кейл. Он исходил от меня? От горы? Или это Сам Бог?

Есть правила, напомнил он себе, важные правила, и я не знаю, каковы они.

Какую бы энергию воздуха ни использовал Кейл, она, казалось, погасла – все вокруг него стало холодным внезапно и недвижным, и в тот момент он убедился, что жар и ветер – своего рода сила, которую можно трансформировать. Но они не единственные.

Он оттолкнулся, шаря своими чувствами под землей, извлекая еще больше движения и света. Он выдернул их, чтобы проникнуть внутрь обсерватории, цепляясь новыми нитями за еще живых студентов, отбрасывая их назад, как непрошеные сорняки под солнцем. Он старался действовать мягко, просто чтобы прекратить их драку, но бедолаги, врезаясь в камни и друг в друга, вылетали за ворота, ударяясь о стены и падая разбитыми на мостовую.

Кейл повернулся лицом к наемнику с ножом рядом с Амитом. Душегуб, подумал он, явился убить беспомощного старика?

Кейл раздробил его своим собственным жаром. Он чувствовал, как ломаются кости, скручиваясь и скрежеща и вырываясь наружу в месиве крови, забрызгивая Амита и двух других мужчин. Те от греха подальше развернулись и удрали.

Воздух запотел от дыхания Кейла, и он поежился. Он мягко опустился на землю; все в крови, Асна и Оско высунулись из-за ворот. Амит выглядел как мертвец.

Кейл наклонился к нему, приподнимая его и глядя на стрелу так близко к сердцу старика.

Я могу убивать, подумал он в отчаянии, возможно, я могу исцелять.

Он попытался ощутить энергию, продолжающую течь сквозь тело старика, отыскать нити, которые остановят его угасание и вернут к жизни. Он увидел бесформенные, корчащиеся сгустки тепла и света и заскрежетал зубами, силясь навести хоть какой-то порядок в этом хаосе.

– Не умирай, не сейчас, – велел он упрямому старому лжецу, своему наставнику, своему другу. – Все возможно, – сказал он, зная, что в его словах нет смысла, – просто продолжай дышать, я найду эту нить.

Амит улыбнулся ему, глаза его были влажными от изумления и боли. Затем он посмотрел вдаль, как будто на горизонт, утратив интерес к бренным вещам, и перестал дышать.

* * *

Некогда лить слезы, надо действовать.

Кейл чуть не вскочил и не врезал Оско в его глупый рот. Он закрыл глаза Амита и уложил его на землю, гадая, кто приказал его убить и почему или это просто глупый случай. Он стоял на коленях и не испытывал никакого желания вставать.

– Что нам, по-твоему, делать?

– Бежать.

– И куда нам бежать, Оско?

Его друзья обменялись тревожным взглядом, неумело пытаясь это скрыть.

– Что прикажешь нам делать, островитянин?

Глубоко вздохнув, Кейл вспомнил, что они оба только что дрались за его жизнь. Вспомнил, что у всех людей есть собственные замыслы и цели, и в этом нет ничего плохого.

– Я должен помочь моему городу. Мне нужно домой.

Брови мезанита дали понять всем и Богу, что он об этом думает.

– Очевидно. На каждом пути расставят наемных убийц. И даже если у тебя получится, даже с твоими способностями, ты все равно просто человек. Ты должен есть и спать, и тебя можно убить. Это все, что мы знаем.

Кейл поднес ко лбу окровавленную ладонь.

– Просто выложи это, Оско, просто скажи мне, что ты хочешь.

Его тон соответствовал настроению – подобной яду в сердце усталости оттого, что его используют другие, и скорби по другу, слишком всеобъемлющей.

Оско упал на колени, протянул руки и обнял Кейла за плечи, заставив оторвать взгляд от трупа Амита.

– В моей стране, островитянин, есть два вида братьев. Есть братья, делившие молоко своей матери, и есть братья, делившие кровь своих врагов. – Он посмотрел вверх на Асну, затем снова вниз на Кейла. – Теперь вы мои кровные братья. Я хочу, чтоб вы жили.

Его искренний тон застиг Кейла врасплох.

– Да, – сын генерала пожал плечами, – я хочу твоей помощи. Я хочу свободы и справедливости для моего народа и сотню других вещей, но сейчас позволь мне тебя защитить. Позволь моим людям тебя защитить, и они смогут помочь твоему городу, если сумеют. А что будешь делать потом, решать тебе.

Кейл проглотил комок в горле и кивнул.

– Я должен увидеться с Ли-йен. А после можем идти.

Оско дернул головой, словно хотел ею встряхнуть, но остановился.

– Мы пойдем следом. Но не задерживайся. Парни, которых мы оставили в живых, Имперские Убийцы – было бы ошибкой думать, что они «сбежали», и точнее сказать, они «ретировались». Ожидай новой атаки или чего-то еще.

Дух Кейла по-прежнему свободно витал вне тела. Он мог видеть канатоподобные нити энергии, протянувшиеся высоко над горами и свернувшиеся в их недрах как чудовищные змеи. Каким-то образом он мог видеть и чувствовать ее, словно только и ждущую, чтобы откликнуться на его зов, – бесконечную, неизмеримую и безжалостную… Он недоуменно пожал плечами.

Асна и Оско по возможности смыли с себя кровь, затем обвешались небольшим арсеналом награбленного оружия.

Прогулка по Нандзу ощущалась как что-то нереальное. Люди продолжали жить своими жизнями, продавать личи да соломенные шляпы и смеяться, не потревоженные кровью и смертью в шаге от них, разве что несколько обмолвились о «грохоте». Кейл мог думать лишь о том, как огромен мир. Где-то мог быть разрушен город, со всем ужасом и злом, которые этому сопутствуют. А где-то рядом всем было без разницы, пока это не влияло на цену риса.

И в чем твой смысл? Не было никакого смысла. Только прийти к Ли-йен и сказать «прощай», «спасибо», «мне жаль» и «я тебя не забуду». И ничего больше в целом мире.

У нее был выходной, и Кейл протолкался мимо двух удивленных девиц в ее общагу. Он взбежал по лестнице, перепрыгивая через две-три ступеньки зараз, пока не остановился у ее двери.

Ли-йен открыла ему, потирая глаза, одетая только в студенческий халат, плотно запахнутый спереди. Такая скромность, подумал Кейл, совсем не свойственна моему народу.

Ему нравились ее яркие платья, но еще больше нравилось видеть Ли-йен без них. Он зашел и поцеловал ее, прижимая к стене.

Они виделись почти каждую ночь с момента нападения на веранде, а может, и с того дня, как он поцеловал ее над святыми книгами Жу. Встречи в целом формальные и пристойные – в основном целомудренные. У них были правила. Ее талия оставалась прикрытой хотя бы одним слоем одежды, как и его тело. Но Кейл не возражал. Ну, разве что иногда, и справедливо сказать, что эти правила были ее, а не их. Но Кейл подчинялся, ведь это значило трогать и целовать ее, держать ее в своих объятиях по ночам, когда он пробирался к ней, и болтать как влюбленные.

Он понял, что у нее пожизненный долг перед империей, но она не рабыня. Выяснил, что она не знала своих родителей и с детства воспитывалась имперскими учителями. Узнал, что она может выйти замуж и выбирать различные роли по всей империи – при условии высоких отметок на экзаменах – и что она всегда хотела жить у моря.

Они даже говорили о будущем – о том, как могли бы проводить время вместе, когда окончатся занятия. Но теперь все это исчезло. Когда он прервал поцелуй, чтобы отдышаться, она следила за его лицом.

– Это приятный сюрприз, – сказала она, всматриваясь. – Что случилось?

Он понятия не имел, что сказать. В ее глазах уже выступили слезы, и Кейл беспомощно помотал головой.

– Мне нужно уехать, – сказал он. – Прямо сейчас.

Ли-йен обняла его, и долгие секунды они стояли, прижавшись друг к другу.

– Ты можешь вернуться?

– Я не знаю. Я ничего не знаю, кроме того, что не хочу покидать тебя.

Он снова поцеловал ее и почувствовал слезы на своих щеках, но ему было все равно.

– Я еду с Оско в Мезан, а затем домой в Пью. Мой народ… был атакован, я не знаю, как, почему или кем. – Он закрыл глаза. – И Амит мертв. Убийцы здесь, в академии. Только… только что.

Выздоравливая после покушения, Кейл наконец рассказал ей о своем «преподавателе языка», и оказалось, она знала его лично, по крайней мере немножко, так что Кейл понимал: смерть Амита причинит боль и ей.

Ли-йен покачала головой.

– Неужели нет другого способа? Не мог бы ты… пойти к Императору и… я не знаю, как-то с ним поработать?

Он искренне хотел бы этого. Хотел бы, чтобы все было так просто.

– Я не могу доверять ему сейчас. И он не друг моему народу, что бы он ни говорил.

Нет, это еще не все.

– И… каковы бы ни были мои «чудеса», я не могу позволить такому человеку, как он, понять их. Не первым. Смекаешь?

Она пожала плечами или кивнула, и он поцеловал ее снова, не желая ничего больше, чем бросить ее на кровать, сорвать с нее одежду и заняться с ней любовью сейчас, пока не стало слишком поздно и все не изменилось.

«Когда можешь есть, ешь», – услышал он голос Тхетмы в своей голове, но знал, что сейчас не тот момент – и что отныне такой момент никогда не наступит.

Он пытался остаться в настоящем, в объятиях Ли-йен, но не мог. Он думал, погибли ли его братья и рекруты, сражаясь за свой город, или они сейчас в море. Он гадал, мертв ли его отец. О боже, подумал Кейл, какова участь тети Кикай и Лани? Может, им лучше было умереть?

Покидая Шри-Кон, в глубине сердца он верил, что все образуется несмотря ни на что. Верил, что однажды им с Лани удастся снова быть вместе, что восторжествует любовь. Любовь глупца, подумал он, любовь мальчишки.

Сейчас Кейл не питал таких иллюзий. Он знал, что, скорее всего, никогда больше не увидит Ли-йен, но осознание делало это чувство слаще, даже когда у него перехватило дыхание и на глаза навернулись слезы.

Он целовал ее, они оба рыдали. Он поднес руки к ее лицу и волосам.

– Прощай, – сказал он, и ее губы беззвучно прошептали в ответ.

– Мне жаль, – добавил Кейл, потому что так оно и было, и умчался прочь.

49

Император Ижэнь Лувэй приказал своим телохранителям вынести поддоны для самоубийств. То есть это он их так именовал. Официально, с подачи отца Ижэня, они назывались Почетные Места и предназначались для «особых императорских гостей». Но Ижэнь принимал таковых, лишь когда бывал чем-либо огорчен, а последствием его огорчения была чья-либо смерть.

Его любимым аспектом Почетных Мест был страх. Они позволяли ему донести, не говоря ни слова: «Возможно, вам вскоре придется покончить с собой, очень жаль». Или – и тоже без слов: «Так много слуг должны кончать с собой, что у нас есть специальные тазы для сбора крови».

Как ни крути, ему нравилось быть практичным.

Начальник разведки Джун, два его наемных убийцы и юный Имперский Служитель вошли в гостевой зал правителя вместе с вооруженной охраной и заняли свои места со всем изяществом и достоинством, которых можно было ожидать. Каждый гость обязан был встать на колени в центре собственного таза – никакой подстилки, лишь тонкое металлическое днище. Что ж, таковы были предписания.

– Приветствую. Мои извинения за грубый характер приглашения, уверен, все вы очень заняты. – Ему нравилось указывать на опасность формальностями, и все четверо должным образом поклонились в своих тазах, послушно глядя на пол. – Мастер Джун, объясни, пожалуйста, почему мой любимый дядя мертв.

Такая прямолинейность, и столь молниеносная, являлась большим нарушением этикета. Ижэню следовало поинтересоваться, как у них дела и как протекают их дни, а также, вероятно, разъяснить причины их сегодняшнего присутствия. Но у него было великое множество дел, и он уже знал, что здесь произойдет.

Лицо Джуна покрылось бисеринками пота, шея над воротником постепенно краснела.

– Мой повелитель, беседа вашего дяди с принцем-еретиком Ратамой не увенчалась успехом. Как было поручено, этот слуга отправил людей понаблюдать и подготовиться к такому исходу. Однако принц имел телохранителей и совершил чудеса. В последовавшем столкновении советник Асан был убит.

Ижэнь кивнул, будто задумавшись, хотя, безусловно, уже знал все, что произошло, включая то, что Джун взял дело в свои руки и приказал убить Амита.

Правда, естественно, была в том, что он хотел смерти своего дяди и отправил старика в долгое, рискованное путешествие в Пью в надежде, что тот не переживет дорогу или по меньшей мере никогда не вернется. При этой мысли Ижэнь улыбнулся. Он уважал упрямого старого генерала – хитрого филина, завоевавшего его отцу империю. Но теперь время его истекло.

До сих пор слишком много стариков помнили прошлое – до сих пор поклонялись прошлому вместо нынешнего избранного сына Жу. В Амите видели сияющий маяк той былой славы – живую реликвию другого времени и другой империи. Сугубо из почтения Ижэнь терпеливо ждал, когда он умрет, но этот парень слишком подзадержался.

– Это ты приказал его убить, мастер Джун?

Краснота на шее мужчины растекалась, поглощая уши и щеки. Подобная прямота была неуважением за гранью приличия, а начальник шпионов являлся одним из самых могущественных людей в Наране. Уж конечно, он не привык, чтобы с ним так обращались. Но лгать непосредственно императору было бы немыслимо.

– Да, мой повелитель.

Ижэнь позволил нескольким секундам пройти в тишине. Такой оборот должен бы расстраивать, предположил монарх. Старейший из его родственников погиб, хладнокровно убит – человек, помогавший растить его, защищать его империю, обучавший его после смерти отца. Все наверняка ожидали, что император самолично придет в ужас, даже если верили, что, по его мнению, так будет лучше для Нарана. И он давным-давно научился подражать эмоциям низших людей, когда это было ему выгодно, поэтому он вложил толику гнева в свой голос. Толику негодования.

– Объясни.

– Этот… слуга подумал… решил…

Ха! Бедолага-то едва не обмочился!

– …мой повелитель, что это было бы в наилучших интересах империи. Я… я знал, что втайне вы этого желали, но из чувства чести не могли этого приказать. Поскольку мне не было строжайше воспрещено, я решил…

– Я должен прямо воспрещать моим слугам убивать членов моей семьи?

– Нет-нет, повелитель, конечно…

– Разве я приказал тебе совершить убийство советника Асана?

– Нет, мой повелитель, но я смиренно прошу…

– В таком случае обсуждать больше нечего. Благодарю тебя за службу, мастер Джун. Будь добр, присоединяйся к своим предкам.

Один из его телохранителей бросился вперед с церемониальным ножом и оставил тот рядом с поддоном. Честь и обычай строго воспрещали любое «содействие», когда человек добровольно отправлялся в мир духов. Путешествие надлежало совершать в одиночку, а иначе рискуешь отправиться не на те небеса или возродиться в теле низшего существа.

Но эта смерть была необходима. Ижэнь верил, что Джун лоялен, а его мотивы честны. Но действовать без распоряжений? Особенно в таком важном деле? По иронии, это было как раз то, за что выступал его дядя, – тот самый подход, который так хотел вытравить Ижэнь. Он переключил свое внимание на двух выживших убийц.

– Пожалуйста, изложите события в обсерватории.

Те изложили, и обстоятельно, хотя император, конечно, и так знал подробности. Он поблагодарил их за службу и тоже попросил их присоединиться к своим предкам. Они управились гораздо быстрее, истекая кровью в своих тазах, в то время как Джун все еще недоуменно пялился на нож. Славные парни, я обеспечу жизнь вашим детям и отправлю их в военное училище.

Поскольку начальник шпионов не испустил дух, Ижэнь решил еще раз использовать его напоследок.

– Мастер Джун, благодарю, что ты еще здесь. Даже сейчас ты угадал потребности твоего императора прежде него самого. Кем ты рекомендуешь заменить себя во главе Имперской разведки?

Мужик разевал рот, как рыба, вынутая из воды, но все же сумел назвать преемника, которого, как учел Ижэнь, выбирать не следует.

– Благодарю тебя. Продолжай, пожалуйста. – Он указал на нож, когда вперед выступили слуги, чтобы забрать и унести поддоны с трупами.

А теперь к девушке.

– Служительница Ли-йен. Я так понимаю, мой дядя попросил тебя соблазнить принца Ратаму, дабы гарантировать, что он останется в Нандзу. Смогла ли ты достичь успеха до этой… неприятности?

Девушка побледнела, но умудрилась хранить самообладание и воздерживаться от разглядывания других «гостей» на протяжении всего действа.

– Да, мой повелитель. Я так полагаю.

Ижэнь хмыкнул. Очень симпатичная девица, подумал он, вряд ли были сложности.

– И я так понимаю, он говорил с тобой перед отъездом. Что он сказал?

Она сделала глубокий вдох, и он понадеялся, ее не стошнит и она не хлопнется в обморок. И то и другое стало бы помехой.

– Он сообщил мне, что должен уехать. Сказал, что советник Асан был убит, а его родной город подвергся нападению какой-то неизвестной армии.

Ижэнь удивленно заморгал и понадеялся, что никто не наблюдает за ним слишком внимательно.

– И как принц Ратама получил эту информацию?

– Я… Мне так жаль, мой повелитель. Я не додумалась спросить.

Важно было только, правда это или нет.

Изменит ли это мои планы? Да, вполне возможно. Но обо всем в свое время.

– Он сказал тебе, куда собирался бежать?

Ее ответ прозвучал с запозданием, но впрочем, как и большинство предыдущих, и она была напугана.

– Да, мой повелитель. – Она больше ничего не сказала, и это порадовало монарха. Он не просил ее конкретизировать.

– Что сказал тебе принц?

Та же пауза, но это его больше не заботило.

– Напрямую в Пью, мой повелитель. Без промедления.

Он удовлетворенно кивнул. По крайней мере, этого он и ожидал, а его убийцы уже перекрыли все дороги и порты в направлении Юга. Солдаты прочешут города и поля, и мальчишку с друзьями поймают и по возможности приведут живыми. Сначала, конечно, Ижэню придется позволить другим людям раскрыть секреты этих чудес, если удастся. Определенно нельзя допустить, чтобы мальчишка находился в его присутствии, если боги Пью даруют своим избранникам силу убивать без оружия. Но не суть важно. После можно будет приказать этим людям отправиться в мир духов.

На острова будут отправлены священники для изучения местной религии. Если морских богов можно одолеть, Жу одолеет их и доставит их секреты домой, чтобы усовершенствовать их в Нандзу.

Тем временем Джун набрался-таки смелости, чтоб заколоть себя, но, по-видимому, оплошал с ударом и не попал прямо в сердце. Он застонал от боли и обмяк в своем чане. Ижэнь вздохнул. Если только этот бедолага не вытащит нож и не ударит снова или ему не посодействуют, он может протянуть еще долго.

– Спасибо, служительница Ли-йен, всё на этом. Возвращайся к своим занятиям, и благодарю тебя за службу.

Она встала на дрожащих ногах, явно ожидая смерти, и ее страх возбудил Ижэня, как ничто другое. Он частенько гадал, как бы вообще смог достигать сексуального наслаждения, родись он крестьянином. Что могут делать крестьяне, чтобы внушать страх? Да ничего.

Но возможно, родись он крестьянином, Бог сотворил бы его по-другому. Поистине, Жу есть мудрейший наставник людей, давая им только то, что они могут вынести, ну и потребные на это средства.

Ижэнь встал и махнул рукой своему личному помощнику:

– Мы подождем, когда мастер Джун присоединится к миру духов. Скажи моим наложницам, чтобы они приготовились, и приведи новых гостей к следующему бою курантов.

Дворцовые куранты звонили в соответствии с идеально выверенными свечами, или «палочками», отлитыми так, чтобы они таяли двадцать раз от восхода до восхода в самый длинный летний день. Очередное великое изобретение очередного прекрасного наранского ученого.

Камергер Ижэня поклонился и удалился. Он был внебрачным сыном могильщика-игромана, а стал величайшим Студентом Кафедры в целом поколении. Теперь он служил доверенным слугой самого могущественного человека в мире и жил в собственном дворце с персональными слугами. При мысли об этом Ижэнь улыбнулся. Воистину, нет под солнцем более великой земли, чем Наран, и нет более великого Бога, чем Жу Мудрый, Жу Отец.

Разворачиваясь, камергер кивнул Джуну в знак уважения к его финальному акту службы, затем вышел через свой занавес в сопровождении нескольких гвардейцев-евнухов.

Никогда не трать понапрасну ни еду, ни стояк, подумал Ижэнь, размышляя о мудрости этой пословицы, затем о судьбе Джуна с его наемными убийцами и о краткости жизни. Государь всего мира проигнорировал стоны начальника разведки и направился в Императорскую опочивальню в предвкушении собственных звуков наслаждения.

50

Хотя они передвигались по ночам, все равно пришлось убить пятерых человек – ну, во всяком случае, Асне и Оско. В такие моменты Кейл, как ему велели, прятался и получал указание не использовать свои чудеса, «если только у него не будет выбора», а его друзья припадали к земле, выжидали и перерезали глотки застигнутым врасплох разведчикам.

Кейлу эти враги казались обычными парнями, скорее всего из бедных семей, как его юнги на флоте, не имевшие других шансов, кроме как вступить в армию. Он знал, что они убили бы его, если бы могли, но не испытывал ненависти или гнева и все-таки считал, они заслуживали лучшего.

Мезан лежал к Юго-Востоку – и хотя сначала друзья отправились на Восток, а не напрямик до Пью (чего наверняка ожидал император), там были перекрытые дороги, охотничьи отряды и террор. Казалось, теперь путь свободен, но юноши все равно избегали открытых мест.

Дважды Оско притормаживал их, чтобы отправить домой сообщения с птицей. Полустанки, как он их называл, очевидно, разбросанные по всей империи силами сочувствующих фермеров, которые держали обученных почтовых голубей. Кейл с трудом верил, что подобное можно скрыть от имперских шпионов, но Оско заявил, что его народ издавна принял всякий обман как неотъемлемый атрибут войны и потому овладел им.

– Когда-то, – сказал он, – миром правили воины. А нынче купцы. Мы не изменились, и поэтому страдаем, но старые хитрости бывают полезны.

Они пробирались через почти заболоченные рисовые плантации, следуя грязевыми тропинками, отмахиваясь от комаров и следя за сельской местностью. Оско гнал их все дальше и дальше, и по мере продвижения Кейл на время забывал о своем горе в утомлении и заботах. За исключением разве что нескольких драгоценных секунд перед сном, когда даже его «костер» не мог затмить жестокость воображения.

– Если твоя семья мертва, разве это не делает тебя королем? – прошептал Оско однажды вечером, когда они проснулись.

– Да, возможно. – Кейл отвел взгляд, размышляя: Королем чего? Остался ли Шри-Кон, чтобы им править?

Он подумал о том, что его отец был коронован в шестнадцать лет. Был ли он когда-то таким же, как я? Просто мальчиком, выбиравшим наименее ужасающие ответы на множество жизненных проблем? Сделался ли он порочным, уже будучи королем? И как насчет «друзей» и врагов нашего города? Восстанут ли теперь другие острова? Попытаются ли нам помочь?

Если Шри-Кон в самом деле падет от рук врагов, торговля по всему побережью сойдет на нет. Да и у кого найдутся корабли, чтобы откликнуться? Без риса из Нонг-Минг-Тонга острова начали бы голодать. Конечно, они бы это поняли. Возможно, каждый остров заключит двусторонние сделки с Королем-Фермером, но цены взлетят и расцветет пиратство. А дальше – война, голод и всевозможные страдания по мере того, как будут утрачивать силу законы Фарахи. Другие прибрежные государства будут слишком напуганы, чтобы посылать свои корабли в недружественные гавани и моря, и вынуждены торговать по суше, доколе не установится мир. Но возможен ли он вообще? И что он будет значить?

– Кажется, ты поглощен мыслями.

За прошедшее с того дня в обсерватории время Кейл заметил: Оско пристально наблюдает за ним.

Ты не выведаешь мои чудеса посредством глаз, невесело подумал он.

– Я пытаюсь вообразить себе мир без Шри-Кона.

– И этот мир, – выражение бровей Оско осталось совершенно нейтральным, – он лучше или хуже?

Кейл взглянул в глаза мальчишки-воина, тяготясь блестящим за ними живым, полным энтузиазма умом.

– Хуже.

Оско пожал плечами, как будто и не думал о намеке, что было, конечно, не так. Некоторое время они молчали и все тем же быстрым темпом преодолевали многие мили сельской местности.

В попытке слиться с окружением Кейл засунул свою рясу в мешок и надел простые, из полосатого хлопка, рубаху и штаны, как у наранских крестьян. Эта одежка и украденные башмаки теперь покрылись коркой грязи, и, хотя он всю свою жизнь провел у моря, влажность и духота этой местности казались невыносимыми, а от пота грязь и ткань прилипали к его телу, как сукровица. А может, это и правда сукровица, осознал Кейл. Он стал таким чумазым, что больше не знал наверняка.

День за днем Оско вел их дальше, крал или находил для них припасы и, хотя стал таким же чумазым и подстраивался под каждый шаг товарищей, казался совершенно невосприимчивым к усталости. Ежевечерний ритуал с наступлением рассвета превращался в нытье Асны, и они шли еще несколько миль без остановок на перекус, пока, наконец, мезанит не кивал и Кейл не валился на землю там же, где стоял.

Сперва его ступни и ноги болели, горели и затем немели, и, лишь когда он останавливался, к ним возвращалась чувствительность. Затем боль взмывала по его спине к плечам и шее, и он слышал, как Оско шептал: «Пей» или «Ешь», накладывая ему скудной еды, пока не стемнело.

Но наконец террасные рисовые поля закончились. На смену рукотворным болотистым прудам явились пологие холмы с более редкими посевами, стадами животных и по-настоящему естественной жизнью. Люди стали более смуглыми, как Оско, их одежда – тонкой и некрашеной.

– Добро пожаловать в Мезан. – Оско выдохнул так, будто задерживал дыхание годами, и его брови расслабились. Тем не менее он вел Кейла и Асну быстро, избегая дорог, его глаза всегда были в движении, всегда наблюдали.

Даже здешние насаждения казались закаленными, практичными: растущие близко к земле – видимо, для получения влаги, – кривые и тощие, словно нацеленные лишь на выживание, нисколько не заботясь об эстетике. Кейл не увидел цветов на мезанских холмах. Только зеленые, коричневые и желтые кусты, состоявшие будто из одних корней, или пучки травы, торчащие между широких каменюк.

Большую часть дня они не встретили никаких признаков цивилизации, и ослабление напряженности из-за непосредственной угрозы дало больше времени подумать и поболтать.

– Я не убиваю на халяву.

Настроение и лицо Асны начали киснуть еще на болоте. Тогда Кейл намекнул, что мог бы провести свою жизнь в нищей безвестности, помогая простолюдинам Пью справиться с последствиями бед, от которых они пострадали, вместо того чтобы пытаться быть их королем.

– А больше я злюсь. – Наемник указал по сторонам, как будто источник его негодования должен был быть очевиден. – У козотрахов-горцев нет денег для Асны. – Он мельком взглянул на брови Оско. – Не сильно обижайся.

– Не сильно обижен, – брови Оско весело изогнулись.

– Да и вообще, как может Асна тратить деньги, когда чертов бабник-император злится? А?

Пускай и пошловато-грубый, вопрос на самом деле был своевременным. Несомненно, агенты Ижэня уже выяснили, кто такой этот кондотиец, и это могло усложнить дальнейшую жизнь в Наране.

– Мне придется идти назад к своим. – Асна попытался сплюнуть, но слюны не хватило. – Назад к лошадемордым бабам, мухам, поту и грязи! – Он пнул камень, но тот отказался сдвинуться с горки.

– Что именно ты хотел бы, чтоб мы сделали? – Оско воспользовался случаем, чтобы осмотреться с вершины холма.

– Сказали островной царице-рыболюбке быть мужиком! Быть царем! Вернуть дом, а после утопить Асну в золоте Фью!

Кейл закатил глаза.

– Вообще-то Пью. И как именно, по-твоему, я намерен это сделать? Мы втроем просто приплывем и скажем: «А вот и мы, Кейл – новый король, спасибо»? Там иноземная армия. Там, вероятно, хаос. Там сотня врагов, которые ненавидели моего отца, когда еще был мир!

– Ты, черт возьми, умеешь летать, островитянин, – веки Асны распахнулись, – умеешь давить людей воздухом и протыкать ледяным дождем, эх!

Кейл поморщился.

– Я не летал, я… реял, парил. И это не совсем воздух или дождь.

Асна ссутулил плечи и поднял руки вверх, затем огляделся вокруг, словно там были другие люди, которые могли с ним согласиться.

– Вы слышите глупость изо рта? Мне плевать, если врежешь невидимо, рыбий член-переросток! Сделай так опять во Фью! Сваргань белокожие лепешки! Готово!

Кейл покачал головой и повернул прочь, надеясь, что еще один день ходьбы положит конец этому идиотскому разговору.

– Мы на месте. – Оско ухмыльнулся с холма.

– Больше коз, другой друг? – Голос Асны перешел в крик. – Отлично. Просто здорово!

Мезанит проигнорировал его и – возможно, впервые – улыбнулся, оскалив зубы.

– Нет, не коз. Ну да, тут есть козы. Но, может, и ответы. – Он посмотрел в глаза Кейлу. – На обе ваши проблемы.

Асна и Кейл вместе взобрались на холм и обнаружили впереди обнесенный стенами город, почти бесцветный за исключением голубых крыш, раскинувшийся на равнинной местности между холмами. Очертания квадратных серых зданий, построенных идеальными рядами насколько мог видеть глаз, дрожали в знойном воздухе, а в центре высилась каменная крепость.

Кейл взглянул еще ниже – и замер. На траве у холма ждали в строю сотни солдат в железных нагрудниках и шлемах. По бокам они легко держали квадратные щиты, а над их головами щетинились копья.

– Я сообщил отцу о том, когда мы прибудем. Это его предложение поддержки в обмен на знание твоих чудес. – Оско оглядывал их с чем-то похожим на гордость. – Один батальон тяжелой пехоты. Лучшие воины в Мезане.

Кейл моргал, не уверенный, такой ли «помощи» он ожидал.

Оско сложил руки у рта и крикнул вниз:

– Тууууу-ии!

Подобные изваяниям солдаты в круглых шлемах ожили, топнули одной ногой и встали по стойке смирно. Их большие прямоугольные щиты выдвинулись вверх и наружу во все стороны, образовав сплошной квадрат. Все бойцы во внешнем фланге держали короткие колющие мечи, а длинные копья рядов в глубине торчали у них над головами, как иглы дикобраза.

– Как долго они так прождали? – спросил Кейл с некоторым трепетом.

– Весь день, островитянин. Сущий пустяк.

Один мужчина внизу что-то крикнул, и квадрат разделился на четыре части, копья и стрелы вылетели в никуда из центра каждого и почти мгновенно сменились крышей из щитов. Квадраты двинулись вперед, затем остановились, затем разошлись по сторонам, затем еще один окрик, и ряды перестроились. Бойцы по периметру отступили, другие вышли вперед, пустили еще больше стрел, затем сменились. Длинные копья опустились и выдвинулись наружу, пронзая невидимых атакующих над головами передних солдат. И все это совершалось так быстро, что было трудно даже понять, что происходит.

– Чтобы остановить атаку, островитянин. Враги попытаются перепрыгнуть через стены щитов, но не с копьями перед их лицами. – Кейл никогда еще не видел своего друга таким увлеченным, но тот отвел взгляд от пехотинцев. – Твоим людям нужна помощь. Да?

Кейл помолчал, но кивнул. Что еще он мог сделать?

– Так давай поможем им. Ты не хочешь быть королем, я понимаю.

Асна закатил глаза.

– Так давай с твоими чудесами и нашими воинами очистим твои острова от врагов, кем бы те ни были. А когда мы восстановим мир как при твоем отце, ты сможешь сделать королем нового человека. Любого, кого пожелаешь. Солдаты останутся служить ему, а ты вернешься, чтобы учить наш народ.

Верно, это не обязательно должен быть я. Очень умно, Оско. – Солдаты останутся? Разве у них нет семей? Разве они не захотят домой?

Оско свел брови.

– Эти люди с радостью умрут за их город. И с такой же радостью будут жить для них.

Кейл не видел, чем на такое возразить, зная только, что он этого не хотел. Но с другой стороны, кто еще мог бы освободить Шри-Кон, если не он сам и эта маленькая армия убийц? Разве не стоили сотни жизней того, чтобы спасти многие тысячи?

– Как мы доберемся туда? Как мы сможем пересечь Наран, а затем Нонг-Минг-Тонг, а затем море с таким количеством солдат незамеченными? И на каких кораблях?

Оско с шипением выдохнул сквозь зубы.

– Предоставь это мне. – Он встряхнул головой. – Эх вы, сынки торгашей, заморачиваетесь как старухи. Мы или победим, или умрем. Что с того?

С этим трудно поспорить.

Но все же категоричный настрой друга беспокоил Кейла. Он вдохнул и ощутил солнце и непостижимую энергию, таящуюся в мире за пределами человеческих глаз, а затем попробовал «расправить» свой ум и вообразить будущее. Даже если мы спасем мой город и объединим острова, что произойдет дальше? Не начнет ли какой-то другой амбициозный король войну снова? Изменится ли что-то в действительности?

Нет, скорей всего нет, решил он. Однако Пью было местом, где царил мир, и, вероятно, во власти Кейла это воссоздать. Может, новое благоденствие не продержится долго либо извратится и станет чем-то другим, но то уже будет не его рук дело.

– Ладненько. Я увидел достаточно. Мои чудеса для этих воинов и сопровождение в Пью. Я согласен.

По крайней мере, сыну генерала хватило такта изобразить радость и удивление, как будто он вовсе и не рассчитывал на подобный исход.

– И я прослежу, чтобы тебе заплатили, Асна. Шри-Кон – богатый город. Ну, по крайней мере, был таким. Как только мы окажемся там и установим мир, тебя хорошо наградят.

Опасный наемник отвесил свой нелепый поклон, и Кейл понадеялся, приманка сработает.

– Пойдем познакомимся с моим отцом? – Оско уже спускался с холма. – Должен тебя предупредить: он может затребовать одно из твоих представлений.

Кейл вздохнул, как раз этого и ожидая. Но он устал от болтовни. Устал торговаться и договариваться о наименее ужасном исходе в любой ситуации, чувствуя, как его снова принуждают к чему-то неподвластному его контролю – устал иметь дело с многочисленными амбициями других, казалось, только и знающих, что состязаться и губить чужие надежды. Мы все – ничто, разве вам непонятно? Есть только страдание и любовь, и то, к чему ведут все эти нити силы, а все остальное – иллюзия.

Мезанит увидел, что Кейл остановился, и принял заминку за несогласие.

– Я знаю, ты честный парень, и ты согласился, но ты должен показать моему отцу, чего будут стоить жизни его людей.

Этого не стоило говорить, но не важно. Кейл уже решил, что предъявить генералу. Он хотел сказать: «Думаешь, меня не волнуют жизни твоих людей? Они так же беспомощны, как и мой народ, – отправлены на смерть по воле „могучих господ“. И ради чего?» Но он промолчал.

Он сел на вершине холма и, полузакрыв глаза, потянулся к своему костру и черному холсту. Да, я научу твой народ моим чудесам, я согласился, но ты не управляешь мной и никогда не будешь. Я выдвину собственные условия и буду учить, кого сам захочу. Только хороших и мудрых – тех, кто решил жить рядом со своими товарищами, а не выше их. Я не буду учить юных солдат вроде тебя, Оско, жаждущих завоевать мир, или холеных сынков торгашей, жаждущих копить мировые богатства, пока их соседи голодают. Я буду учить только тех, кто любит, созидает, отдает и надеется. И сначала я научусь заглядывать в их души и видеть, что там есть.

Оско увидел, как он сел, и подумал, что понял его намерение:

– Не здесь, островитянин. Это должен видеть мой отец.

– Он увидит.

О да, где бы он ни был, он увидит.

Кейл высвободил свой дух, чтобы проникнуть так далеко, как только мог. Сначала – к городу, к теплу, движению и свету; затем выше, впитывая невидимыми пальцами энергию из ветра, и дальше, из толстого слоя хаотично клубящейся влаги; а затем вниз, где огромные глыбы земли толкались, как драчливые соседи, каждое движение – насмешка над «силой» людей.

Было ошибкой пытаться управлять такими вещами. Можно было лишь вообразить себе возможное и смиренно следовать отдельным нитям в гобелене творения. Позвольте показать вам, чему я научу их – этих беспомощных духов, которых все вы так легко сбрасываете со счетов, – и вы увидите, что ваше время кончилось.

Он открыл каждое «окно» в своем разуме. Он позволил своему невесомому телу вытолкнуться наружу и взмыть вверх на ветру, и увидел воинов, изумленно глазеющих снизу, но не удостоил их вниманием.

Сначала он спустился по одной из нитей вниз, и земля содрогнулась. Аккуратнее, пожалуйста, мы не должны наносить ущерб. Затем он расколол небо, и из спокойных облаков хлынула вода, окутав солдат внизу скользкой пеленой. Они закричали в тревоге и подняли щиты, заслоняясь от потоков ливня, но ветер и дрожь земли сбивали их с ног, и кое-кто спотыкался и падал.

Кейл потянул нити за облаками, чувствуя, как волосы на его теле встают дыбом, когда молнии вспыхивали и ударяли в него, безобидно потрескивая на коже, хотя и знал, что от этих разрядов люди могли сгорать заживо.

Он все тянул и тянул, не прекращая, с громом и светом, с нарастающим страхом и благоговением солдат. Он вообразил, как горожане останавливаются на улицах или смотрят и указывают из своих домов. Он позволил облакам вихриться и темнеть, отражая его собственный настрой и опасения за будущее, питая беспричинную надежду, что все наверняка может измениться, может улучшиться, если только достаточно людей в это поверит.

Почувствовав наконец, что окна в доме его духа закрываются, земля успокоилась и небеса очистились, Кейл мягко спланировал на землю, чтобы встать перед насквозь промокшими горцами.

Они вновь обрели равновесие и некое подобие спокойствия и порядка, и Кейл понадеялся, что не перепугал их настолько, чтобы они разбежались или пустили в него стрелы.

Рядом с ним уже был Оско, положив ладонь одной руки ему на спину и потрясая кулаком другой. Мужчины одобрительно взревели.

– Горе недругам Мезана! – воскликнул его друг на своем родном языке, понятном духу Кейла. Мужчины взревели громче и подхватили этот клич:

– Горе врагам Мезана! Горе недругам Мезана!

Кейл неприязненно смотрел на их восторг и ликование – их радость при виде жестокого будущего, в котором они снова будут гордыми хозяевами положения. Он почувствовал умиротворенность в своем теле, всегда сопровождавшую вылазки духа.

Оско все еще размахивал кулаком и кричал, а мысли Кейла отдалились, убегая от этого момента упоения силой и разрушением.

Его мысли вернулись к Лани и тете Кикай, все гадая, превратилась ли отныне их жизнь в нескончаемый кошмар изнасилований и унижения, – гадая, под силу ли будет даже магическим способностям и небольшой армии отборных фанатиков изменить ситуацию вовремя.

Путешествие в Пью займет месяцы. Ты должен сосредоточиться на настоящем и на том, что в твоей власти. Завтра есть завтра, и ты столкнешься с ним, когда оно наступит.

Кейл приветственно помахал солдатам: это было то, чего они ожидали, а он нуждался в них.

– Скажи отцу, что я желаю уехать немедленно. Мой народ ждет.

Оско ничуть не удивился, как всегда.

– Мы скажем ему вместе. Нам надо собрать припасы, и ты будешь вынужден остаться по крайней мере на ночь, островитянин.

Кейл ответил кивком, сознавая, что снова беспомощен. Когда воины наликовались вдоволь, Оско повел Кейла и Асну к Малвею – Голубому Городу, величайшему воинскому бастиону в мире, – с пятью сотнями телохранителей, шествующих за «Принцем-Чародеем». Так нарек его Оско на своем языке, обращаясь к мужчинам, а дух Кейла это услышал.

Всей своей волей Кейл прошептал тому Богу, который создал человека, магию и все остальное: Позволь мне избавить мир от королей и солдат, помочь тем, кого я люблю, а самому не стать как мой отец.

Он не знал, что из перечисленного – самое важное.

Эпилог

Лани держала на руках своего сынишку, зная, что если кто-то обмолвится чудовищам, кто она, ребенка убьют. Ее, вместе с другими гостьями и служанками дворца, втиснули в королевскую тюрьму. Всех преступников, содержавшихся там ранее, бледнокожие захватчики… устранили. Теперь окровавленные тела валялись по краям близлежащих залов.

Когда средь ночи произошло нападение, Лани с ребенком бодрствовали. Она отвергла предложение Тейна принять помощь кормилицы и, несмотря на усталость, наслаждалась тихой связью с младенцем. Она проснулась от его криков, дала ему грудь и любовалась в окно на реку Куби, чувствуя безмятежное счастье и надеясь, что Кейл получил ее письмо. Затем она уловила движение во тьме.

Прищурившись, она всмотрелась и увидела, как внутренний двор наводнили громилы в железных латах, а когда стражи попытались остановить их и погибли, она в ужасе бросилась прочь из комнаты.

С того момента прошло полночи, но Лани до сих пор была в неведении. Крепость Фарахи являла собой лабиринт из стен и солдат. Если эти чужаки преодолели флот, подумала она, внешние стены и столько гвардейцев без нашего ведома, что это означает?

Она убежала, хотя безопасных мест для нее не имелось. Любому королевских кровей было известно, что делали с пленными принцессами и наследниками.

Тейн забавлялся где-то политикой и не вернулся во дворец. Немногочисленные полусонные охранники Лани в любом случае были бесполезными, а где Фарахи, она понятия не имела.

Поэтому она схватила сына. Сглотнула подступившую к горлу тошноту и спряталась в помещении для слуг.

Но чужаки ворвались во дворец, как она и боялась, и обыскали его комната за комнатой. С распущенными волосами и в простой запачканной одежде принцесса лежала, дрожа, на чьей-то кровати, боясь, что ребенок заплачет и выдаст их. Обнаружив ее, незваные гости приняли Лани просто за очередную дворцовую служанку и молча препроводили в темницу.

«Мертв ли король? – гадала она. – А мой муж? Где все воины города? Кто эти мужчины и как им вообще удалось попасть во дворец?»

Свирепые с виду, почти белокожие налетчики, обнаружившие Лани, вели себя на диво галантно. Почти извиняясь. Когда они увидели ее, она закричала, и мужчины подпрыгнули и метнулись друг к другу – словно этот шум напугал их. Притронувшись к ней наконец, они только несильно схватили ее за руки. Хотя она сопротивлялась и ушибла локоть, в итоге они подняли ее и несли, как ребенка, видимо, стараясь не причинить вреда ее мальчику.

Ни одна из других женщин не выглядела пострадавшей. Мужчины принесли из кухни миски с рисом и кассавой, воду и ведра вместо горшков. Само собой, несмотря на такую галантность, женщины пребывали в страхе и говорили мало.

Лани поняла, что остальные узнали ее, и молилась, чтобы никто не пикнул. Было неясно, говорит ли кто-то из этих дикарей на островных языках, но лучше проявлять осторожность. Ее Тхао плакал, но вскоре притих и заснул, убаюканный теплом женских тел вокруг и относительной темнотой. Лани возблагодарила всех добрых духов, что успела его покормить.

– Они собрали всех мужчин и мальчиков. Я слышала… Я слышала их крики.

Слова исходили от маленькой младшей служанки, которую Лани не узнала. Говоря, она смотрела в никуда, ее бескровное лицо в свете факела казалось изможденным, пальцы снова и снова теребили сальные пряди волос. Остальные женщины молчали.

– Прын-цэса Ка-пуу-лии?

Женщины вздрогнули от мужского голоса снаружи решетки – он был почти мелодичный, однако глубокий и сильный, и Лани затаила дыхание. Она заметила, что другие девушки смотрят на нее, и едва не завопила. Затем она услышала шаги и увидела чернобородого хромого дикаря, который указывал в ее сто- рону.

Дверь открылась, и еще один громила шагнул внутрь и осторожно помог Лани встать. Ее ноги чуть не подкосились. Она попыталась оставить Тхао с кем-то из служанок, но мужчины жестом велели ей взять и сына.

Лани хотела заупрямиться, кричать, бороться, но это их не остановило бы. Она прижала Тхао к груди и попросила у своих предков силы. Я дочь Нонг-Минг-Тонга. Я не поддамся страху.

Она встретила взгляд странных, почти голубых глаз говорившего и вздернула подбородок. «Что ж, возьми нас, трус, – безмолвно сказала она ему, надеясь, что он понял. – Предай дитя мечу ради твоих господ, мясник».

Почти красивое лицо исказилось, и сукин сын улыбнулся. Он что-то сказал своим людям, и они засмеялись, и, хотя Лани говорила на нескольких языках, она не поняла эти странные, гортанные слова. Тем не менее она постаралась удержать их в уме. А еще подумала о том, чтобы броситься к ножу на бедре у дикаря и попытаться убить его, и стук ее сердца отдался в ушах. Тем самым ты не спасешь сына, а это единственное, что имеет значение. Вдруг они его пощадят, откуда тебе знать.

Лани перестала сопротивляться, и они вывели ее наружу, миновав зал с трупами, а после залитые кровью, безмолвные теперь коридоры, хранившие ее воспоминания о юности, и снова она могла только дышать и думать: Как такое стало возможно? Кто эти люди и откуда они взялись? Это же величайший дворец величайшего города в Пью!

Но она знала: ее сомнение ничего не меняло, это было правдой. Они здесь.

Мужчины сопровождали ее, приноровясь к темпу ее шагов. Хромающий варвар направлял, указывая, но не дотрагиваясь до нее, и поскольку она подчинялась, ее не трогали. Могут ли это быть наемники, завербованные моим отцом? Поэтому они такие учтивые? Но чего бы он добился заменой Фарахи? Они же союзники!

По направлению маршрута она вскоре поняла: ее ведут в тронный зал короля. Значит, их главарь мнит себя монархом? Как я могу на этом сыграть?

Ее сердце билось в такт шагам, и она пыталась успокоить свои нервы. Что бы ни было за этими дверями, ты не должна показывать страха. Ты дочь одного короля и жена другого. От твоих слов может зависеть жизнь твоего сына.

Голубоглазый пират подождал у входа, улыбаясь ей, словно в знак извинения, затем открыл двойные створки.

Лани была готова увидеть еще одного великана, замаранного кровью, – какое-нибудь порождение насилия, покрытое шрамами. Но увидела она такое, чего и вообразить бы не могла.

На престоле Алаку восседало чудище из детской сказки. В сравнении с ним трон казался стульчиком для младенца. Кожа создания была разрисована непрерывными цепочками синих и черных символов, а лысая голова – измазана кровью. Металл и кожа были обернуты вокруг его мощных груди и конечностей так же плотно, как женские шелка. Лани нашла его глаза, и они приковали ее внимание. Янтарные, почти золотистые, словно у кошки, они располагались на лице, казавшемся жестокой шуткой какого-то бога: невозможные изгибы и углы бледной плоти; холмы там, где следовало быть равнинам. Смотри ему в глаза и не отводи взгляд.

– Я Букаяг, сын Бэйлы. А ты – Лани из рода Капуле, принцесса с Севера.

Его голос был стихийным, глубоким и сильным, как море, а произношение слов – идеальным, как будто он родился на Островах. Вначале Лани не могла сообразить, что сказать, но великан опустил взгляд на ее спящего сынишку.

– Он малыш, – сказала она. – Он тебе не угроза.

На лице исполина не отразилось никакой реакции.

– Его отец не был мне угрозой, и все же я убил его.

Лани подавила рыдание за стеной воли. Вдруг это ложь, просто издевка – чтобы увидеть, как ты отреагируешь.

Она смотрела на мясника перед собой и не видела никакой насмешки, никаких эмоций, кроме гордости убийцы, описывающего свои «подвиги».

Итак, он мертв, но сейчас не время скорбеть по твоему другу, а время защитить твоего сына.

– Клянусь, этот мальчик не сын принца Тейна.

Великан пожал плечами.

– Мой народ безразличен к отцам. Тебе и твоему сыну не нужно бояться меня, принцесса. Во всяком случае пока. Я вызвал тебя не поэтому.

Она нервно ждала, слишком встревоженная, чтобы поверить ему, и слишком ошеломленная, чтобы думать наперед.

– Я привел тебя сюда, чтобы дать тебе выбор. Ты не дочь Островов, следовательно, ты мне не враг. А еще ты осталась без мужа. Я предлагаю тебе нового.

Мысли все не шли на ум. Лани хотелось только плюнуть ему в лицо, или с криком выбежать из зала, или и то и другое. Может ли все это быть дурным сном? И скоро я проснусь в своей постели от плача моего голодного малютки?

– За кого ты хочешь выдать меня замуж? – Голос едва ли звучал как ее собственный.

Заскрипело дерево, когда великан шевельнулся на крохотном троне; внезапно его лицо стало холодным, как горы ее родины.

– За себя.

Судя по тому, как он смотрел на Лани, монстр ожидал, что она придет в ужас.

– Но у тебя есть выбор, принцесса. У каждого должен быть выбор.

Она хотела спросить, но знала, что ответ ей не понравится.

– Ты можешь выбрать смерть, если желаешь, для себя и ребенка. Я не стану тебя винить. Все пройдет быстро и безболезненно.

Лани дышала и тянула время. Знакомый ход переговоров принес, по крайней мере, некое подобие спокойствия. Этот Букаяг непременно рассчитывал, что она будет парализована испугом, слишком потрясена и, возможно, наивна, чтобы понять, хочет ли он ее в жены, – что ж, это давало ей власть.

Вероятно, я смогу задержать его? Но с какой целью? Кто нанял этих людей и откуда они явились? Это действительно был мой отец? Или господин Санхэра? Наранский Император? Они пришли сами по себе? Возможно ли, что король Фарахи жив и в этот самый миг собирает армию для отвоевания дворца?

– Король Фарахи мертв, его армия разгромлена. Мой народ заново заселит эти земли, а править ими буду я. Как моя жена ты займешь почетное место в моем доме, а твоего сына я приму как своего. – Лани заморгала, вновь удивленная, и он усмехнулся.

– Не в пример твоему народу мы, аскоми, уважаем матерей – они правили нами много поколений. Ты будешь королевой моих приверженцев, Лани, ты станешь их богиней.

Все ее вопросы и мысли пришли одновременно, нечеткие и исковерканные страхом. Все это может быть ложью. Ну разумеется. Она никогда не слышала об «аскоми». И просто посмотри на них – да они вообще люди?

Но они не обидели женщин дворца, не только ее. Какие пираты и налетчики ведут себя столь сдержанно? Их поведение было галантным, незлобным. Они действительно боготворят женщин? Может, и так. А если верно это, возможно, и остальное тоже?

Лани заставила себя вновь посмотреть на монстра, от его жуткого лица до запятнанного кровью тела. Удастся ли ей приручить этого непроницаемого мужлана? Боги свидетели, он здоровенный! В нем, должно быть, семь футов росту! Смогут ли они вообще соединиться как муж и жена? Были ли они вообще одной породы? Не разорвут ли его сыновья ее лоно?

– Мне нужно время. Это слишком много. И слишком быстро.

– Тем не менее ты решишь сейчас, и мы поженимся сегодня днем. Или остается другой выбор.

Ее сердце забилось в груди еще быстрее. Сегодня днем?

Лани подумала о Кейле и возблагодарила богов, что его здесь нет – что он в безопасности где-то вдали и живет своей жизнью, а не стал еще одним трупом рядом с братьями. Она гадала, получил ли он ее письмо, не было ли оно перехвачено, не спешит ли он в этот самый миг обратно к ней. У нас было почти все, Кейл-че. Ты мог бы вернуться домой, и мы могли бы остаться вместе и растить нашего сына под защитой твоего брата. Возможно, мы были бы счастливы.

Но она знала, что это всегда было не более чем девичьей мечтой, и мысли принцессы вернулись к великану перед ней: толстым звеньям цепей, которые он носил как одежду, невероятно большому мечу около него, бесстрашным чуждым глазам. Даже если король жив, что может сделать его армия против таких созданий? Клянусь духами, они захватили дворец за одну ночь! Они прикончили его людей, как свиней! Кто вообще может остановить их, если не Фарахи? Иначе зачем было им нападать первыми?

– Я принимаю твое предложение.

Брови Букаяга приподнялись, и на мгновение он выглядел неуверенным, почти смущенным, как мальчишка, но это выражение быстро исчезло.

– Я доволен. – Он отвел взгляд, как будто не ожидал такого ответа. – Охранник проводит тебя в любую комнату, где пожелаешь остаться. Можешь взять себе одну служанку из тюрьмы. Я пришлю за тобой позднее.

– Сестра короля. Кикай. Она где-то у вас. Мне нужна она.

Ее «жених» сузил свои яркие глаза, явно снова застигнутый врасплох. Он выдержал паузу, прежде чем заговорить, и его речь была медленной.

– Очень хорошо, принцесса. Я приведу ее. Что-нибудь еще? – Эту последнюю фразу он произнес язвительно, но что с того.

– Мужчины, которые привели меня сюда. Они что-то сказали и засмеялись. – Лани повторила их слова так буквально, как только могла. – Что это значит?

Бледное лицо Букаяга слегка порозовело, что показалось напрочь несуразным и не к месту. Он прочистил горло.

– Они сказали, ты составишь мне прекрасную партию.

Она смотрела на него и заподозрила, что это не прямой перевод, но решила, что основной посыл передан верно.

– В таком случае осталось лишь одно. – Лани молилась, чтобы не переборщить, но крохотный след замешательства, который она увидела в лице варвара, подстегнул ее. – Я принимаю твое предложение, но у моего народа овдовевшей жене полагается траур по мужу. И до истечения этого срока я не могу за тебя выйти. Это было бы скандалом.

Его глаза вспыхнули, но он это проглотил.

Он что, испытал облегчение? Какой в этом смысл?

– Три месяца, – сказала Лани, прежде чем он успел спросить, и дыхание перехватило, хотя она отчаянно пыталась казаться бесстрашной. Он сверлил ее невозмутимым взглядом.

– Три месяца. Договорились. Но отныне ты будешь изображать королеву – если не в спальне, так в моем зале, на благо моих приверженцев.

Лани кивнула, стараясь оставаться хладнокровной. Затем, надеясь удивить его снова, она резко развернулась и направилась к выходу. Она почувствовала: стражник не решается остановить ее.

Тот поглядел на нее, затем на своего хозяина, и шагнул в сторону с легким кивком.

Ей удалось – ну, почти – спрятать окрыленно-перепуганную улыбку.

Если они боготворят собственных женщин, подумала она, пусть боготворят и меня тоже. Я притворюсь достойной невестой этому варвару и сделаю его моим защитником, клянусь жизнью моего сына.

Она остановилась, в последний раз оглянулась на громадного «короля» и взглядом сообщила ему, что действительно приняла эту сделку – что, как только они обвенчаются, она ляжет с ним как его жена, без страха. Она увидела его любопытство и похоть, как бы он ни пытался их скрыть, и узнала все, что ей нужно.

Благодарю тебя, Просветленный, за то, что он говорит на моем языке, и за его уродство, ибо это сделает мою привязанность снисхождением. И благодарю тебя за то, что смогу три месяца молиться о чуде и о его смерти.

Высоко держа голову, она вместе с Тхао покинула зал, убедившись, что покачивает бедрами. Я надеюсь, ты глупец, Букаяг, и надеюсь, эти островитяне дадут отпор и уничтожат тебя и твою стаю кровожадных псов. И хотя бы сейчас я надеюсь, Фарахи не умер и возглавляет свое войско, ибо мне хочется увидеть, что он с тобой сделает. Но в противном случае меня устроит роль богини.

Заметка от автора

Ты это сделал. Молодчина. Фэнтези-роман в двести с лишним тысяч слов закончен. Я лишь надеюсь, тебе понравилось читать его так же сильно, как мне – над ним работать. А впрочем, к черту, работать над ним было для меня чем-то вроде занозы в заднице – надеюсь, читать его тебе понравилось больше.

Если желаешь в числе первых узнавать, когда будет завершена следующая книга в серии, либо когда будет доступно еще что-то из того, над чем я работаю, лучше всего подписаться на мою электронную рассылку. Сделать это можно на моей личной страничке:

http://www.richardnell.com

Пребывание в этом престижном списке время от времени даже гарантирует бесплатные раздачи или, возможно, гневную философскую тираду в исполнении твоего покорного слуги. Моя жена добавляет: «Или детские фотки!», но, если по секрету, это вряд ли.

А еще на моем сайте ты найдешь большие, цветные, собственноручно составленные карты Шри-Кона и Страны Пепла, если тебе такое интересно. Ты же любишь рассматривать карты, я знаю.

И наконец, в завершение этой маленькой глупой заметки просто скажу: спасибо, дорогой читатель. Спасибо, что поддержал мое странное путешествие в мир уединения и фривольности, воображения и диковинок. Спасибо за то, что ты покровитель искусств, любитель фэнтези и тот самый чудак, который читает авторские послесловия в конце и без того уже непомерно толстых томов. Я твой фанат, взаимно.

Благодарности

Даже независимый писатель вроде меня обязан сказать спасибо множеству людей. Что касается многих великих писателей и первопроходцев в области писательства, без которых я был бы немым: снимаю шляпу перед всеми сразу. Вас так много, что не перечислить поименно. Особая благодарность Дереку Мёрфи за его чудесную обложку и множество полезных советов и уроков (погугли его, если ты и сам независимый писатель или хочешь им стать). Спасибо многочисленным друзьям и родственникам, которые потратили уйму времени, чтобы прочитать черновики и внести предложения. Спасибо моим многочисленным бета-читателям и рецензентам, которые выкроили время в своей напряженной жизни, чтобы помочь какому-то случайному парню. Вы также преподали очень хороший, вдохновляющий урок, который всем нам следует запомнить: никогда не стоит недооценивать щедрость незнакомцев.

Особенно хочу поблагодарить Бретта Хёрста, который неоднократно одолел эту громадину, и его маму Кристин Хёрст, которая фактически создала мой сайт. Вы невыразимо потрясающие. Спасибо Дафне Аркадиус за трафаретки для иллюстраций, значительно упростившие мое любительское составление карт. Спасибо редактору Дженнифер Шульц, которая предоставила особенно полезные отзывы (с ее услугами можно ознакомиться здесь: http://www.infinitereverie.com/). Спасибо замечательному писателю Артуру Слейду, который великодушно прочел несколько страниц и высказал свое ценное мнение в начале процесса. Невольное спасибо Стивену Макдональду за то, что не давал мне расслабиться. Спасибо моей жене Чериссе за то, что вытерпела это весьма непрактичное занятие, а также меня в целом. Спасибо Коллин Нелл, иначе известной как мама, за то, что поддерживала во мне жизнь. И, наконец, спасибо Роберту Неллу, также известному как папа, за бескорыстную (и постоянную) подработку в качестве неоплачиваемого редактора, за его огромную любовь к книгам и за то, что он читал мне Кольриджа.

Об авторе

Ричард Нелл встревожил семью и друзей, уволившись со своей настоящей работы в 2014 году, чтобы «заниматься писательством полный рабочий день». Он канадский автор фэнтези, живущий в одном из наиболее холодных и плоских мест на Земле вместе с ворчливой женой, которая следит, чтобы он не голодал.

Посетите его сайт: http://www.richardnell.com

Content

Ричард Нелл
Короли рая

Часть первая ПЕПЕЛ И ПЕСОК

Часть вторая Изгои

Часть третья Боги и короли

Эпилог

Заметка от автора

Благодарности

Об авторе