Чарльз Р. Кросс

Комната, полная зеркал: Биография Джими Хендрикса

© Анна Шабашова, перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Моему отцу,

который в детстве

читал мне «Принца Вэлианта»,

обняв за плечи

От автора

Биографы часто проводят часы на кладбищах, переписывая в блокноты эпитафии. Но вряд ли кто-то из них наблюдает за тем, как раскапывают забытое захоронение. В отличие от вашего покорного слуги во время создания этой книги. Обнаружение могилы матери Джими Хендрикса было самым пугающим открытием за те четыре года, что ушли на написание «Комнаты, полной зеркал». И очень неожиданным. Это стало возможным только потому, что я просто не мог поверить, что в Мемориальном парке Гринвуд нет точного места захоронения Люсиль Хендрикс Митчел. Я приставал к администрации кладбища до тех пор, пока они наконец не отправили работника, вооруженного лопатой и старой картой, на поиски полуразрушенного надгробия. Биографы, которые пишут об умерших, в каком-то смысле тоже раскапывают могилы, а затем, подобно доктору Франкенштейну, пытаются хоть ненадолго, но вернуть своих героев к жизни на страницах книги. Обычно наша цель – воскресить персонажа, а не искать останки и древние гробы. Невозможно подготовиться к моменту, когда ты стоишь в кладбищенской грязи и с ужасом наблюдаешь за тем, как смотритель втыкает в землю лопату, словно небрежный археолог.

Если в этом приключении и был смысл, то он заключался в том, что зарождение этой биографии произошло на том самом кладбище три десятилетия назад. Будучи фанатом-подростком, я пришел в Мемориальный парк Гринвуд в нескольких милях к югу от Сиэтла, чтобы отдать дань уважения одной из легенд музыки. Как и любой другой паломник, я прокручивал в памяти слова своих любимых песен: “Purple Haze”, “Wind Cries Mary” и “All Along the Watchtower”, блестящего кавера на Боба Дилана. Заслушанные до дыр альбомы The Jimi Hendrix Experience были саундтреком моей юности и юности всего поколения. Отец столько раз слышал “Electric Ladyland” через стену, что точно знал, в какой момент начать барабанить в мою дверь – до того, как Джими Хендрикс впервые нажмет на педаль фузз-бокса.

Тогда, стоя у могилы, я знал только несколько фактов из биографии Джими, но его жизнь была настолько скандальной и экстраординарной, что сразу же обросла мифами и легендами. Статьи 70-х годов, которые я читал ребенком, превращали Хендрикса в бога электрогитар, и этот культовый статус стирал в нем человека. Подобно плакату на моей стене, он стал флюоресцентным силуэтом с невообразимым афро на голове и свечением вокруг. Казалось, его нельзя познать, словно он пришелец с другой планеты. Отчасти эта загадочность была результатом его гениальной игры, которая и десятилетия спустя не имеет равных, отчасти – следствием тумана, который старательно напускала вокруг него звукозаписывающая компания.

Эта книга – результат четырех лет работы и 325 интервью, попытка взломать этот код и превратить флюоресцентный постер звезды в портрет живого человека. Хотя формально я начал работу в 2001 году, по сути, я создавал эту книгу где-то на подкорке сознания с того самого первого визита на кладбище в 70-е. Как писатель, специализирующийся на музыке Северо-Запада США, я всегда видел в биографии Джими Хендрикса тему, за которую однажды возьмусь, точно так же, как начинающий актер знает, что его ждет заветная роль в пьесе Шекспира.

Впервые я написал о Джими в начале 80-х годов, когда были предприняты первые попытки создать его мемориал в Сиэтле. Несмотря на великолепные идеи (предлагалось создать парк или переименовать улицу), проект пал жертвой кампании по борьбе с наркотиками «Просто скажи “нет”», которая развернулась в те годы. Один телевизионный комментатор утверждал, что любая дань памяти Джими – романтизация «наркомана». Истерия свела на нет все усилия, и в результате компромиссом стал именной камень с подогревом в зоне Африканской Саванны в зоопарке Сиэтла. Это побудило меня написать статью, в которой я называл этот камень расистским и ксенофобским свидетельством того, как игнорируется музыкальное наследие афроамериканской культуры в преимущественно белом Сиэтле. Мемориал в виде камня (я проверил, он стоит до сих пор, но уже без обогрева – он сломался) сделал могилу Джими Хендрикса еще более важной точкой паломничества: мало кто счел зоопарк уместным местом для оплакивания или почитания Джими.

С Элом Хендриксом, отцом Джими, я познакомился в конце 80-х – тогда я брал у него несколько интервью об истории и наследии его сына. Один из моих первых вопросов касался могилы Джими: «Почему на надгробии самого известного в мире гитариста-левши выгравирована гитара для правшей?» Эл сказал, что это была ошибка создателей монумента. Он был не из тех, кто вдавался в детали, особенно когда речь заходила о его покойном сыне.

Эл показался добрым человеком, он пригласил меня в свой дом – в некотором смысле придорожный мемориальный музей Джими. Ни один родитель не хочет хоронить ребенка, но Элу было предначертано судьбой пережить своего первенца на три десятилетия. Все стены в доме увесили золотые диски и фотографии Джими. Среди семейных снимков Джими в младенчестве или в армейской форме нашлось несколько изображений, которые можно встретить в любом фанатском коллаже 60-х: Джими сжигает свою гитару на сцене поп-фестиваля в Монтерее; Джими в белой тунике с бахромой на сцене Вудстока; Джими в бархатном костюме с бабочками на острове Уайт. На стенах было несколько фотографий брата Джими, Леона, и, как ни странно, гигантская картина покойной немецкой овчарки Эла. На стене в подвале висел знакомый плакат с флюоресцентным богоподобным Джими – такой же, как был у меня в подростковые годы.

Я так ни разу и не спросил у Эла Хендрикса о том, почему могила матери Джими была утеряна почти на пятьдесят лет, – Эл умер в 2002-м. За годы работы над «Комнатой, полной зеркал» как минимум пять героев моих интервью скончались, включая бас-гитариста The Jimi Hendrix Experience Ноэля Реддинга. Я разговаривал с ним дюжину раз, и мое интервью с Ноэлем за две недели до его внезапной кончины в мае 2003 года стало, по сути, последним разом, когда он рассказывал свою историю, – осознание этого отрезвляло. Несколько раз за время написания книги я чувствовал, что эпоха Джими постепенно исчезает, и ее недолговечность делала мое исследование еще более глубоким и всесторонним.

И все же во время многих бесед и во многих местах, которые я посещал, Джими Хендрикс казался живым, я почти ощущал его дыхание. На Джексон-стрит в Сиэтле, бывшем центре афроамериканской ночной жизни, среди витрин магазинов, что пятьдесят лет назад были клубами, в которых выступали такие таланты, как Рэй Чарльз, Куинси Джонс и Джими, еще были свежи в памяти воспоминания о той жизни. На пустыре вниз по улице от 23-й авеню стоит дом, в котором вырос Джими; его сохранили для потомков. Остановитесь у цветочного магазина на углу, и пожилые дамы за прилавком вспомнят Джими из начальной школы Лещи. В «Старбаксе» через дорогу каждое утро пьет кофе седой джентльмен, который однажды танцевал джиттербаг с Люсиль, матерью Джими. А в доме престарелых на углу в инвалидном кресле сидит 88-летняя Дороти Хардинг, она рассказывает о той дождливой ночи, когда Джими появился на свет, и о том, как была его няней.

В афроамериканском сообществе Сиэтла большинство знали и знают Джими Хендрикса как Бастера, по его семейному прозвищу. В этой книге его часто называют так, особенно члены его семьи. Я же взял на себя смелость писать так, чтобы избежать путаницы с Джимми Уильямсом, лучшим другом детства Джими, который часто появляется в истории. Хендрикс стал использовать написание «Джими» только в двадцать два года, но даже тогда он по-прежнему оставался Бастером для большинства знакомых из Сиэтла.

Поиски Бастера множество раз приводили меня на Джексон-стрит, а также в темные закоулки Лондона, Сан-Франциско, Лос-Анджелеса, Гарлема, Гринвич-Виллидж и еще десятков мест по всему земному шару. Я побывал в залитых пивом танцевальных клубах Северной Англии, где однажды выступали The Experience, и в сырых подвалах Сиэтла, где подросток Джими Хендрикс практиковался в игре на гитаре с соседскими мальчишками. Я был в пыльных архивах переписи населения и на кладбищах вроде Гринвуда, где наблюдал за тем, как лопата наконец попала в кирпичный надгробный памятник Люсиль Хендрикс, заросший землей на фут (примерно 30 см. – Прим. пер.). Когда земля упала с лопаты, место могилы матери Джими было найдено впервые за несколько десятилетий. Когда Леон, брат Джими, впервые увидел отметку, указывающую на место погребения матери, он зарыдал. Леон никогда не знал точного места захоронения.

В подвале была еще одна памятная вещь Джими Хендрикса, почему-то она стояла в углу среди других предметов, и обнаружить ее удалось бы только самым преданным фанатам. Это было зеркало размером два на четыре фута (где-то 0,6 х 1,2 м. – Прим. пер.), которое сделал Джими. Эл был не силен в датах, но Леон сказал, что брат создал его примерно в 1969 году. «Оно стояло в его квартире в Нью-Йорке, – вспоминал Леон. – Его отправили к отцу после смерти Джими». Внутри рамы находилось пятьдесят с лишним осколков, вставленных в глину ровно в том положении, в котором они остались бы в разбитом зеркале. Все осколки были направлены в центр, где находился невредимый круг размером с тарелку. «Это, – говорил Эл Хендрикс, доставая творение в духе Сальвадора Дали из шкафа, – «Комната, полная зеркал» Джими».

“Room Full of Mirrors” («Комната, полная зеркал») – название песни, которую Хендрикс начал писать в 1968 году. Он создал несколько набросков и записал пару дублей. Песня никогда не была официально выпущена при жизни Джими, но он собирался включить ее в свой четвертый студийный альбом. Эта песня дает понять, что Джими имел невероятное чувство самосознания и сверхъестественную способность выражать свои эмоции через музыку. В то время как публика на концертах Хендрикса шумно требовала его виртуозной игры на гитаре и хитов вроде “Purple Haze”, сам Джими больше тянулся к меланхоличным и задумчивым песням наподобие “Room Full of Mirrors” или исполнению блюзовых мелодий, на которых он вырос.

Песня “Room Full of Mirrors” рассказывает о человеке, который застрял в мире саморефлексии, настолько сильной, что она преследовала его даже во снах. Он смог спастись, лишь разбив все зеркала, и теперь, раненный осколками стекла, ищет «ангела», что подарит ему свободу. Помня о физическом воплощении этой идеи – разбитом зеркале, которое отец Джими держал в подвале, – нельзя не задуматься о том, насколько глубоким человеком был создатель этой песни, и не подумать о дне, когда Джими Хендрикс глядел на пятьдесят осколков собственного отражения в этом произведении искусства. «Всем, что я мог видеть, – пел он, – был я сам».

– Чарльз Р. Кросс

Сиэтл, Вашингтон

Апрель 2005

Пролог

Комната, полная зеркал

Ливерпуль, Великобритания

9 апреля 1967

«Я жил в комнате, полной зеркал,

Всем, что я мог видеть, был я сам».

Джими Хендрикс, “Room Full of Mirrors”

– Простите, парни, но я не могу вас обслужить. Правила, сами понимаете.

Эти слова сорвались с губ старого сварливого перечника за стойкой, чьи руки дрожали во время разговора. Сказав это, он тут же отвернулся и стал наливать пинту пива (около 0,57 л. – Прим. пер.) другому посетителю. Он бросил на них такой беглый взгляд, скорее окинул краем глаза, что двое мужчин, стоявших перед барной стойкой, понятия не имели, почему не могут выпить. Это было странно, потому что паб, в котором они оказались, был типичным английским пабом, готовым обслужить каждого: детей, пьяниц, что уже не держатся на ногах, сбежавших каторжников в кандалах. Главное, чтобы в руках у них был фунт стерлингов.

Одним из мужчин, которым отказали в обслуживании, был 21-летний Ноэль Реддинг, басист группы The Jimi Hendrix Experience. Ноэль родился в Фолкстоне, городе на юго-восточном побережье Великобритании, и провел всю свою жизнь в пабах среди раздраженных барменов. Ему никогда не отказывали при заказе напитка, разве что после закрытия. Но закрываться еще было рано, и Реддинг не мог понять, что заставило бармена так отреагировать. «Честно говоря, в какой-то момент я подумал, что этот малый ненавидит наш сингл “Hey Joe”», – вспоминал он годы спустя.

И у Ноэля, и у его компаньона, Джими Хендрикса, вокруг шей были обернуты фиолетовые шарфы, а на головах, подобно ореолу, громоздились кипы вьющихся волос. Ноэль носил ярко-фиолетовые расклешенные брюки, а Джими – обтягивающие штаны из винно-красного бархата. Еще Джими был одет в вычурную свободную блузу с пышными рукавами и оборками на груди, а поверх куртки был наброшен черный плащ. Так одевались лишь актеры исторических драм XVIII века и рок-звезды. Тем не менее и Ноэль, и Джими выглядели достаточно эпатажно в сотне других пабов, но их ни разу не выставляли за дверь. В Лондоне обычно было наоборот: как только их узнавали, с ними обращались как с особами королевских кровей, как с объектами обожания.

Великобритания определенно начинала влюбляться в Джими, которому в том году исполнилось двадцать четыре года. За шесть месяцев, что он прожил в Англии, он стал почетным гостем многих пабов, и даже любимый всеми Пол Маккартни однажды купил ему пинту пива. Джими наблюдал, как легендарные музыканты, которых он долгое время боготворил, – Эрик Клэптон, Пит Таунсенд и Брайан Джонс из The Rolling Stones – приняли его в свое ближайшее окружение не только как равного, но и как друга. Пресса трубила о нем как об одной из восходящих звезд рока, дав ему прозвища «Дикий человек с Борнео» и «Черный Элвис». Достать пинту пива между сетами, что они с Ноэлем сейчас и пытались сделать, было проблемно лишь тогда, когда их окружали многочисленные поклонники Джими. Как раз чтобы избежать толп фанатов, многие из которых считали Джими сексуально неотразимым, Ноэль и Джими остановили выбор на этом захолустном пабе. Они были в Ливерпуле, местные жители которого, естественно, славились своей верностью The Beatles, но все же отказ в обслуживании в заведении Великобритании оказался неожиданностью для восходящей суперзвезды. «Это был типичный английский паб, забитый работниками доков, владельцами магазинов и им подобными», – отмечал Ноэль.

Как позже рассказывал Джими, его первая мысль в тот день была о том, что его дискриминируют из-за цвета кожи. Как афроамериканец, живший на юге США, Джими прекрасно знал, каково это – когда тебе отказывают из-за расы. Он сталкивался с результатами всевозможных предрассудков: законами Джима Кроу[1], питьевыми фонтанчиками «только для белых» и прочими унижениями. Однажды в его доме в Нэшвилле разбили окна просто потому, что он был черным. Он провел три тяжелых года, выступая на площадках Chitlin’ Circuit[2], состоявших из дешевых забегаловок с музыкальными автоматами, ледников и баров, где ритм-н-блюз звучал в основном для афроамериканской публики. Чтобы попасть на эти концерты, странствующим чернокожим музыкантам приходилось заранее тщательно продумывать такие вещи, как поиск еды и использование туалета – элементарные удобства, в которых афроамериканцам было отказано в некоторых частях белых Штатов. Легенда соула Соломон Берк ездил в автобусном туре по Chitlin’ Circuit с Джими и вспоминал, как однажды группа остановилась у единственного ресторана в сельском городке. Зная по опыту, что это место не будет обслуживать афроамериканцев, за едой отправили белого басиста из группы сопровождения. До автобуса оставалось не больше десяти футов (примерно 3 м. – Прим. пер.), когда коробки с едой на вынос начали предательски выскальзывать из его рук. Джими выбежал, чтобы помочь. «Белые парни-управленцы увидели, кому на самом деле предназначалась еда», – вспоминал Берк. Вместе с Хендриксом он с ужасом наблюдал, как эти мужчины вышли из-за прилавка, размахивая топорами, словно оружием. «Они выхватили всю еду и бросили на землю, – рассказывал Берк. – Мы не сопротивлялись, потому что знали, что при желании они могли бы убить нас, ведь, вероятно, их защитил бы шериф».

В Англии Джими был свободен от большей части расовой дискриминации; он обнаружил, что классовая принадлежность и акцент были более очевидными социальными барометрами в британском обществе. В Штатах его раса была препятствием для карьеры, особенно когда он играл рок и R&B, а не общепринятые «цветные» направления. В Англии же цвет кожи и американский акцент были чем-то вроде диковинок. Как янки и афроамериканец, он был уникальным аутсайдером, и за этот статус его почитали. «Он был первым афроамериканцем, которого я когда-либо встречал, – вспоминал Ноэль Реддинг, – и уже одно это делало его интересным». Музыкант Стинг, подростком посетивший тур The Jimi Hendrix Experience 1967 года, позже писал, что этот концерт был «первым разом, когда я увидел чернокожего мужчину».

Вторая мысль Джими в тот день в ливерпульском пабе была о куртке. На нем был старинный мундир, свидетель славных дней Британской империи, который он купил на лондонском блошином рынке. Куртка была богато украшена: шестьдесят три золотые пуговицы на груди; сложная золотая вышивка на рукавах и спине; а роскошный воротник с меховой оторочкой делал любого, кто носил этот мундир, немного похожим на денди. «Эта куртка и раньше доставляла ему проблемы, – вспоминала Кэти Этчингем, бывшая в то время девушкой Джими. – Пенсионеры видели, как по улицам расхаживает экстравагантный негр в мундире, и прекрасно понимали, что он не был гусаром». Английские ветераны спешили высказать Джими свое недовольство. Очевидно, они не смотрели хит-парад Top of the Pops и понятия не имели, что перед ними рок-звезда. Впрочем, любые конфликты, вызванные курткой, быстро разрешались, как только вежливый Джими извинялся и упоминал, что он ветеран 101-й воздушно-десантной дивизии армии США. Этого было достаточно, чтобы заставить стариков замолчать и получить от них одобрительный хлопок по плечу. Даже в 1967 году большинство британцев помнили, как легендарная 101-я дивизия с бесстрашием настоящих героев десантировалась в Нормандию во время операции «Нептун».

В мундире Хендрикс и правда походил на героя. В нем было всего пять футов десять дюймов (около 178 см. – Прим. пер.), но люди часто считали его выше шести футов (около 183 см. – Прим. пер). Отчасти он казался выше из-за своего гигантского афро. Его худощавая, угловатая фигура в форме перевернутого треугольника только усиливала иллюзию; у него были узкие бедра, тонкая талия, но невероятно широкие плечи и руки. Пальцы были ненормально длинными и извилистыми и, как и все тело, насыщенного карамельного оттенка. Товарищи по группе в шутку называли его летучей мышью из-за того, что он любил зашторивать окна и спать днем, но это прозвище подходило ему и благодаря склонности носить плащи, которые делали его похожим на супергероя. «Когда мы шли по улицам Лондона, – вспоминала Кэти, – иногда люди просто останавливались и смотрели на него, как на привидение». У него были большие миндалевидные карие глаза, они блестели на свету. Джими сразу же стал фаворитом британских журналистов, но фотографы обожали его еще больше за модельную способность выглядеть сногсшибательно с любого ракурса. Его мягкие черты лица помогали каждому снимку с ним рассказывать историю. Даже на сдержанных газетных фотографиях Джими излучал сексуальность, казавшуюся опасной и экзотической.

Эта неземная красота ничего не значила для ливерпульского бармена с холодным взглядом, и Джими не получил ни пинты, несмотря на многочисленные вежливые просьбы и несколько банкнот на стойке. Джими мог бы сообщить старому джентльмену о своей массовой популярности, но у него заканчивалось терпение. Хотя его знали как тихого и хорошо воспитанного молодого человека, Джими обладал вспыльчивым характером, который иногда прорывался на волю, особенно после алкогольной подпитки. И да помогут небеса тому, кто оказывался на его пути, когда это случалось. «Когда он выходил из себя, он взрывался», – замечала Этчингем. К счастью, в тот день он еще не выпил, так что вероятность того, что старик за стойкой окажется на земле, уменьшалась.

В конце концов, немного заикаясь (эта особенность осталась с детства и проявлялась, когда он нервничал), Джими высказал бармену что думал. «Это… – начал он сердито, – это потому, что я черный?»

Бармен ответил быстро и уверенно: «Нет, ради бога, парни! Вы не читали табличку на двери?» И с этими словами старик схватил свое барное полотенце и раздраженно двинулся к другому концу бара.

Как только возможность расовой дискриминации отпала, к Джими и Ноэлю вернулись легкомысленное расположение и чувство юмора. Они посмотрели друг на друга, ухмыляясь, словно нашкодившие подростки, которые ждут, когда их шалость будет обнаружена. «Мы начали хохотать, – вспоминает Ноэль. – Мы понятия не имели, что сделали не так». Ноэль пошутил, что, возможно, в Ливерпуле нужно быть одним из Treegulls (такое прозвище он дал The Beatles), чтобы получить выпивку. Ноэль вышел на улицу, чтобы посмотреть на дверь; он увидел два объявления, прибитых канцелярскими кнопками. Наверху висела большая афиша выступления цирка через дорогу, а внизу была написанная от руки записка, объясняющая причину, по которой Джими и Ноэлю не разрешили посетить паб. Когда Ноэль увидел это второе объявление, у него начался приступ смеха, от которого он упал на землю. Ноэль подумал, что это история на века, над которой они еще месяцами будут смеяться во время туров. «Я не мог дождаться, когда мы расскажем об этом случае Митчу Митчеллу, – вспоминал Ноэль много лет спустя. – Он бы точно никогда не позволил нам забыть об этом дне». Когда он вернулся в паб, чтобы рассказать Джими о своем открытии, Ноэль обнаружил, что бармен и Джими кричат друг на друга.

«Я же сказал, что не могу вас обслужить! – упирался бармен. – У нас есть правила». Ноэль хотел было вмешаться, но бармен уже разгорячился, так что его тирада продолжилась: «Объявление на двери предельно ясно, и, если мы впустим кого-нибудь из вас, все чертово заведение будет заполнено такими, как вы. А так нельзя содержать паб, никак, наличие здесь цирка и так уже достаточно вредит бизнесу. Объявление предельно ясно гласит: “Клоунам вход воспрещен!”».

Ноэль вспоминал, что Джими потребовалось несколько секунд, чтобы осознать значение этих слов. Даже после того, как Ноэль прошептал Джими на ухо: «Неподалеку есть цирк, и этому парню не нужны здесь клоуны. Он думает, что мы клоуны», – Джими все еще казался озадаченным, почти ошеломленным. Постепенно эта шутка вселенной открылась Джими, и на его лице расплылась широкая улыбка. Его выгоняли из паба не потому, что он был черным, или носил военный мундир, или вел себя слишком возмутительно, или был одет как пират, или не был битлом в Ливерпуле, хотя в какой-то степени из-за этого и еще множества других причин.

Той весной Джими был самой яркой рок-звездой Великобритании; всего через два месяца он будет носить этот же мундир во время своего легендарного американского выступления на фестивале поп-музыки в Монтерее; после этого шоу он станет самым популярным музыкантом в мире. Почти два месяца спустя в тот же день Пол Маккартни протягивал Джими косяк после концерта в Лондоне, хлопал его по спине и говорил: «Это было чертовски здорово, чувак». Но в тот день в пабе родного для Маккартни Ливерпуля Джими так и не смог достать пинту лагера. Что бы он ни говорил, бармен не поверил, что перед ним стоит поп-звезда. Из разговора он понял лишь, что это клоун, который носит сценический костюм под названием The Experience. «А клоуны, особенно с афро, очень, очень плохи для бизнеса», – думал старик.

Глава 1

Лучше, чем прежде

Сиэтл, Вашингтон

январь 1875 – ноябрь 1942

«Дорогой Эл, поздравляю с рождением прекрасного сына. Мать и ребенок здоровы. Времена намного лучше, чем прежде. Люсиль передает привет».

Телеграмма Элу Хендриксу от Долорес Холл

Джими Хендрикс родился в 1942 году, на следующий день после Дня благодарения. Появление на свет здорового мальчика весом восемь фунтов одиннадцать унций (около 3,9 кг. – Прим. пер.) было воспринято всеми как настоящее благословение свыше. В телеграмме, которую отправила тетя малыша новоиспеченному отцу, была строчка: «Времена теперь намного лучше, чем прежде». Это утверждение могло бы стать эпиграфом к семейной истории Хендриксов, а в более широком смысле – и к истории афроамериканцев в Соединенных Штатах в общем. Условия жизни долгое время оставались плохими, но новое поколение могло надеяться на их улучшение и на то, что мир станет более справедливым. Родственники Джими с обеих сторон отпраздновали его рождение как новое начало. «Он был самым милым ребенком, которого вы когда-либо могли встретить, – вспоминала его тетя Долорес Холл. – Он был душкой».

Джими появился на свет в родильном отделении больницы округа Кинг, позже переименованной в Харборвью, в Сиэтле, штат Вашингтон. Оттуда открывался величественный вид на залив Пьюджет-Саунд. Сиэтл постепенно превращался в один из крупнейших американских портовых городов на Тихоокеанском побережье, и в 1942 году его население составляло 375 тысяч человек. В военные годы это был стремительно растущий город, верфи которого строили боевые суда. Компания Boeing производила здесь бомбардировщики Boeing B-17, впоследствии оказавшие влияние на победу антигитлеровской коалиции. В 1942 году фабрики работали круглосуточно, массовый приток рабочих расширил город и навсегда изменил расовый состав его населения. В переписи 1900 года в Сиэтле было только 406 чернокожих жителей, то есть меньше 1 %. За десять лет с 1940 по 1950 год из-за потребности города в рабочей силе и массовой миграции с Юга афроамериканское сообщество выросло до 15 666 человек, став крупнейшим расовым меньшинством Сиэтла.

Ни мать, ни отец Джими не были мигрантами, но Вторая мировая война все же сильно изменила их жизнь. На момент рождения Джими его отец, Эл, был 23-летним рядовым армии США, дислоцированным в военном гарнизоне Форт Ракер в штате Алабама. Эл попросил у командира отпуск по уходу за ребенком, чтобы посетить Сиэтл, но ему отказали и взяли под стражу. Начальство было убеждено, что он уйдет в самоволку, чтобы присутствовать при родах. Эл сидел за решеткой, когда получил поздравительную телеграмму от свояченицы. Позже он жаловался на то, что белым солдатам в подобных ситуациях давали отпуск, но его просьбы остались без внимания. Эл впервые увидел собственного сына, когда мальчику исполнилось три года.

Матери Джими, Люсиль Джетер Хендрикс, было всего семнадцать, когда у нее родился ребенок. По несчастливому стечению обстоятельств Люсиль узнала о беременности на той же неделе, когда Эла призвали. Свадьба состоялась 31 марта 1942 года в здании суда округа Кинг, ее проводил мировой судья. Молодожены прожили вместе всего три дня, прежде чем Эла отправили на фронт. В ночь перед отъездом они устроили вечеринку в Rocking Chair, клубе, в котором позже стал известным Рэй Чарльз. Люсиль еще не достигла совершеннолетия и не могла употреблять алкоголь, но барменов в военные годы это не особо волновало. Пара пила за неопределенное будущее и благополучное возвращение Эла со службы.

Тот факт, что Эл находился за три тысячи миль (около 4800 км. – Прим. ред.) от Люсиль, когда родился их первенец, нанес их браку глубокую рану, которая так никогда и не зажила. Разлука пары, впрочем, не была диковинным событием для неспокойных лет Второй мировой. Когда Япония напала на Перл-Харбор в декабре 1941 года, Сиэтл и другие города Западного побережья охватили паника и страх перед японским вторжением. Это безумие разрушило тысячи семей. За день до свадьбы Эла и Люсиль Сиэтл стал первым городом в стране, который насильно отправил американцев японского происхождения в лагеря для интернированных. В результате 12 892 человека из штата Вашингтон взяли под стражу. Среди них были и друзья семейной пары.

И все же отношения между Элом и Люсиль были напряженными не только из-за военного хаоса. Эл был низким, но привлекательным мужчиной. Люсиль, в силу своей юности, обладала необыкновенной красотой, благодаря которой обращала на себя внимание всех прохожих. Кроме физического притяжения друг к другу и общей любви к танцам, у них было мало общего для того, чтобы построить крепкий брак. Оба были выходцами из крайне нищих семей, и, уезжая из Сиэтла, Эл понимал, что в разлуке он мало чего сможет сделать для обеспечения жены и ребенка. Их роман развивался стремительно, а свадьбу пара сыграла в атмосфере бурного неодобрения семьи и друзей. Будучи беременным подростком, Люсиль столкнулась с серьезными трудностями в силу своего возраста, расы, социального класса и экономического статуса. Именно бедность Люсиль породила в ней глубокое недоверие к Элу, что позже заставило ее задаться вопросами о его преданности, верности и способности быть отцом.

Родословная была спорным местом генеалогического древа Хендриксов на протяжении веков. В тех немногих архивных записях, созданных белыми, история семьи была похожа на истории сотен других потомков рабов. Джими Хендрикса называют одним из первых чернокожих рок-музыкантов, популярных у белой аудитории, однако в нем была замешана кровь коренных американцев, африканских рабов и белых рабовладельцев.

Дедушкой Джими по материнской линии был Престон Джетер, родившийся в Ричмонде, штат Вирджиния, 14 июля 1875 года. Его мать была рабыней и, как многие бывшие рабыни в Ричмонде, после Гражданской войны продолжала вести хозяйство и работать по дому. Отец Престона был бывшим владельцем его матери, поэтому неизвестно, результатом чего было рождение мальчика – изнасилования или зачатия по обоюдному согласию, если такое вообще возможно в отношениях между рабыней и господином. В юности Престон решил покинуть Юг, после того как стал свидетелем линчевания. Он направился на Северо-Запад, где, как он слышал, условия для чернокожих были лучше.

В двадцать пять Престон приехал в Рослин, штат Вашингтон, небольшой шахтерский городок в Каскадных горах в восьмидесяти милях (около 129 км. – Прим. пер.) к востоку от Сиэтла. К сожалению, в Рослине он столкнулся с еще большим, чем на Юге, насилием по отношению к расовым меньшинствам. Оно было вызвано тем, что руководство шахты привлекло к работе афроамериканцев для подавления забастовки белых шахтеров. Шериф графства писал губернатору, предупреждая: «Население ожесточилось против негров… Я боюсь, что кровопролития не избежать». За этим сообщением последовала череда убийств на расовой почве. «Убийства – обычное дело», – замечал один из жителей города.

К 1908 году афроамериканцы стали если не полноправной, то хотя бы терпеливо принимаемой частью населения Рослина. На фотографии того года Престон запечатлен среди группы чернокожих шахтеров перед единственным салуном, который им было позволено посещать, – клубом для цветных Большого Джима Э. Шепперсона. Тем не менее уровень расизма оставался высоким, и, когда при обвале шахты погибли сорок пять человек, включая нескольких афроамериканцев, белые не позволили похоронить чернокожих жертв трагедии на городском кладбище. В результате в городе создали двадцать четыре разных кладбища, каждое из которых предназначалось для определенной этнической группы или братского ордена.

Спустя десять лет, проведенных в Рослине, Престон стал работать на шахте в Ньюкасле, штат Вашингтон. К 1915 году он обосновался в Сиэтле и стал садовником. Будучи в то время сорокалетним мужчиной, он лелеял надежду остепениться и жениться. Листая газету The Seattle Republican, он наткнулся на объявление молодой девушки, ищущей спутника жизни.

Этой девушкой была Кларисса Лоусон, бабушка Джими Хендрикса по материнской линии. Кларисса родилась в Литл-Роке, штат Арканзас, в 1894 году. Как и у многих арканзасских афроамериканцев, в ее родословной были как рабы, так и индейцы чероки. Кларисса рассказывала детям, что ее предки-чероки спасались от преследования правительства. Их укрывали рабы, а позже индейцы вступали с ними в смешанные браки.

У Клариссы было четыре старшие сестры, вместе они регулярно ездили из своего дома в Арканзасе в дельту Луизианы собирать хлопок. Во время одной из таких поездок Клариссу, которой тогда было двадцать лет, изнасиловали. Когда позже девушка обнаружила, что беременна, сестры решили увезти ее на Запад и спешно выдать замуж. Выбор пал на Вашингтон, после того как они услышали от железнодорожников, что в этом штате у чернокожих больше возможностей и свобод.

В газетном объявлении о поиске мужа не упоминалось о беременности Клариссы. Престон Джетер откликнулся на него, и, хотя он был на девятнадцать лет старше девушки, они начали встречаться. Когда сестры Клариссы стали торопить свадьбу и дали ему денег в качестве приданого, Престон заподозрил неладное и разорвал отношения. Кларисса родила ребенка, его отдали на усыновление. После этого ее сестры предложили Престону больше денег, если он возьмет в жены скорбящую по малышу Клариссу. Он согласился, и пара поженилась в 1915 году. Хотя брак продержался тридцать лет, вплоть до самой смерти Престона, необычные обстоятельства знакомства сделали отношения в браке напряженными.

Престон и Кларисса переехали на Северо-Запад, чтобы начать новую жизнь там, где темный цвет кожи доставлял меньше проблем. Сиэтл в какой-то степени подходил под это определение, ведь тут хотя бы не встречалось питьевых фонтанчиков, доступных только белым, как это было на Юге. Впрочем, на Северо-Западе афроамериканцы также сталкивались c дискриминацией, хоть и с менее явной, но все же ограничивающей возможности. В Сиэтле чернокожие жили в так называемом Центральном районе, площадью четыре квадратных мили (около 10 км². – Прим. пер.), в котором находились одни из самых старых и ветхих домов города. За пределами этого района домовладельцы редко сдавали жилье афроамериканцам, а во многих городках и поселках действовали законы, запрещающие продажу недвижимости не белым.

Несмотря на то что темнокожие были ограничены в выборе жилья, они смогли извлечь некоторую выгоду из этой фактической сегрегации Сиэтла. В Центральном районе они создали сплоченную общину, среди жителей которой процветали тесные соседские связи и гордость за свою этническую принадлежность. «Это было достаточно маленькое сообщество, поэтому даже если вы не знали какого-то человека, вы точно знали членов его семьи», – вспоминала Бетти Джин Морган, старожил района. Центр Сиэтла был также домом для коренных американцев, иммигрантов из Китая, Италии, Германии, Японии и Филиппин. Местные школы пестрели представителями разных национальностей. В районе проживало достаточно этнических и религиозных меньшинств, чтобы его стали считать центром мультикультурализма, уникального в те годы не только для Сиэтла, но и для всех Соединенных Штатов. Историк Эстер Холл Мамфорд назвала свою книгу об истории афроамериканцев в Сиэтле «Калебас», отсылая к традиции приготовления пищи в огромной кастрюле, достаточно большой, чтобы накормить всю деревню. Эта метафора прекрасно характеризует Центральный район Сиэтла в первой половине ХХ века, инклюзивный и независимый. Прочные социальные связи и теплое чувство равенства оказали сильное влияние на всех, кто в нем вырос.

У черного сообщества Сиэтла были собственные газеты, рестораны, магазины и, что самое замечательное, собственный район развлечений с центром на Джексон-стрит. В его ночных клубах и игорных домах выступали всемирно известные джазовые и блюзовые исполнители. Эта сцена принимала стольких звезд, что редактор одной газеты сравнил ее со Стейт-стрит в Чикаго и Бил-стрит в Мемфисе. Хотя Престон и Кларисса Джетер не были завсегдатаями клубов на Джексон-стрит, молодость их детей, а впоследствии и внука, Джими Хендрикса, пройдет на фоне этого красочного и яркого мира подполья.

Самой большой проблемой для чернокожих в Сиэтле был поиск достойной работы. Белое сообщество во многом толерантно относилось к афроамериканцам, однако темнокожим были доступны только профессии в сфере услуг: повар, официант, носильщик багажа и тому подобное. По знакомой схеме Престон Джетер стал портовым грузчиком на период забастовок (обычно эту работу выполняли только белые). Кларисса нашла место в качестве домашней прислуги. По переписи 1910 года, на этой должности работало 84 % афроамериканок в Сиэтле. Кларисса, как и большинство чернокожих матерей того времени, начала нянчить белых детей тогда, когда у нее родился собственный ребенок.

В течение следующих десяти лет у Клариссы родилось восемь детей, двое из которых умерли в младенчестве, а еще двое были отданы на усыновление. Люсиль, младшая из детей Джетер, родилась в 1925 году на восемь недель раньше срока. Из-за осложнений, вызванных опухолью, а также в результате послеродовой депрессии Кларисса осталась в больнице на шесть месяцев. Престону на тот момент было пятьдесят лет, он страдал от собственных проблем со здоровьем и не мог заботиться о семье, поэтому воспитанием девочки занялись три старшие сестры Люсиль – Нэнси, Гертруда и Долорес. Медсестры привезли ее домой в один из декабрьских дней, когда Сиэтл накрыла сильная метель. «Им пришлось очень осторожно подниматься с ней на холм перед нашим домом, – вспоминала Долорес Холл, которой в то время было четыре года. – Я взяла ее на руки, и медсестры сказали: «Будь осторожна, потому что это твоя новая сестра»».

В течение нескольких следующих лет Джетеры столкнулись со множеством трудностей. Из-за того что Кларисса постоянно попадала в больницу, страдая от проблем с физическим и психическим здоровьем, детей отправили под опеку к большой немецкой семье, жившей на небольшой ферме к северу от Грин-Лейка. В этом преимущественно белом районе их часто принимали за цыган, еще одно этническое меньшинство, которого избегал белый Сиэтл.

Когда Люсиль исполнилось десять, семья снова стала жить вместе в Центральном округе. В подростковом возрасте у Люсиль были удивительно красивые глаза и гибкое тело. «У нее были длинные густые темные волосы и красивая широкая улыбка», – вспоминала Лорин Локетт, ее лучшая подруга в младших классах средней школы. Престон и Кларисса особенно опекали дочку, и только в пятнадцать разрешили ей ходить на танцы. Симпатичная и жизнерадостная Люсиль уже тогда обращала на себя внимание. «Она была красивой девушкой и очень хорошо танцевала, – вспоминал Джеймс Прайор. – У нее были довольно светлая кожа и красивые волосы. Она могла бы сойти». «Сойти» в афроамериканском жаргоне означало кого-то с достаточно светлой кожей, чтобы можно было сойти за белого. Это была своеобразная афера, которая открывала дорогу к профессиям, недоступным большинству чернокожих. Даже в афроамериканском сообществе того времени более светлая кожа и прямые волосы считались признаком красоты, а Люсиль обладала и тем и другим.

По общему мнению, пятнадцатилетняя Люсиль была правильной и немного незрелой девушкой. Она была одарена музыкальным талантом и умела петь. Время от времени она участвовала в любительских конкурсах и в одном из них выиграла приз в пять долларов. Наибольшую радость ей приносил танец в клубе с хорошим партнером. Однажды ночью в ноябре 1941 года Люсиль остановилась у дома одноклассницы по пути на танцы в Вашингтон-холл. Ей только что исполнилось шестнадцать, и она училась в средней школе. Как и любая школьница, она с нетерпением ждала концерта, в тот вечер выступал легендарный джазовый пианист Фэтс Уоллер. У ее подруги гостил молодой человек из Канады. «Люсиль, – обратилась к ней одноклас-сница, – познакомься с Элом Хендриксом».

Глава 2

Ведро крови

Ванкувер, Британская Колумбия

1875–1941

«Она работала в месте под названием Bucket of Blood (англ. «Ведро крови». – Прим. пер.). Там всегда происходили драки и поножовщина. Это было неспокойное местечко».

Дороти Хардинг

Когда в конце 60-х годов к Джими Хендриксу пришла первая слава, его фамилию в газетах часто писали с ошибкой: «Hendricks» вместо «Hendrix». Хендрикс счел это элементом шоу-бизнеса, который коверкает имена. На самом деле фамилия семьи до 1912 года действительно была «Hendricks», пока его дед не сократил ее до «Hendrix».

Среди предков Джими по отцовской линии, также как и по линии матери, были рабы, рабовладельцы и индейцы чероки. Дед Джими по отцовской линии, Бертран Филандер Росс Хендрикс, родился в городе Эрбана, штат Огайо, через год после окончания Гражданской войны. Он был рожден вне брака от межрасовой связи его матери, бывшей рабыни, и белого торговца, который когда-то ею владел. Мать назвала его в честь рабовладельца, надеясь, что отец примет ребенка, но этого так и не произошло. Когда Бертран подрос, он устроился работником сцены в труппу варьете в Чикаго. Там он встретил Нору Мур, и они поженились. Прабабушка Норы была чистокровной чероки. Этот факт, наряду с родословной Джетеров, сделал Джими Хендрикса как минимум на одну восьмую коренным американцем.

В 1909 году Нора и Бертран приехали в Сиэтл. Их труппа, The Great Dixieland Spectacle, все участники которой были афроамериканцами, выступала на всемирной выставке Аляска – Юкон – Тихий океан в Вашингтонском университете. Пара провела в городе лето, а после переехала в Канаду – в Ванкувер, провинция Британская Колумбия, к северу от границы с Вашингтоном. Из-за небольшого спроса на черный театр-варьете Бертран стал зарабатывать разнорабочим и слугой. В Ванкувере этнических меньшинств было даже меньше, чем в Сиэтле, город был настолько белым, что это казалось странным. Пара поселилась в Стратконе, иммигрантском районе, который также был центром бутлегерства и проституции и назывался местными «квадратной милей греха».

За первые шесть лет брака у Норы и Бертрана родилось трое детей: Леон, Патрисия и Франк. В 1919 году у них родился четвертый и последний ребенок, Джеймс Аллен Хендрикс, отец Джими. При рождении у Эла, как его всегда называли, было по шесть пальцев на каждой руке. Мать сочла это дурным предзнаменованием. Она отрезала лишние пальцы натянутой шелковой нитью, но те снова отросли. Став взрослым, Эл иногда пугал друзей Джими, показывая им свои дополнительные миниатюрные пальцы с крошечными ногтями.

Как и все чернокожие канадские семьи той эпохи, Хендриксы пытались пробиться в условиях, в которых самые высокооплачиваемые рабочие места предназначались для белых. В 1922 году местное убийство вызвало волну антиафроамериканских настроений, и Бертран потерял работу уборщика туалета, одну из немногих профессий, доступных для всех рас. В конце концов его наняли стюардом на поле для гольфа, и он занимал эту должность до самой смерти в 1934 году.

Из-за смерти Бертрана и ранней гибели старшего сына Леона семья была вынуждена выживать на социальные пособия от Canadian Relief и в конце концов продать свой дом. Хендриксы переехали в ветхий дом нового бойфренда Норы на улице Ист-Джорджия. Именно там, в комнате, которую Эл делил со своим братом Фрэнком и пансионером, он и вырос. Одним из немногих удовольствий для него в тот период было прослушивание «Полуночной охоты» – радиошоу, в котором звучали главные хиты. В шестнадцать Эл пришел на выступление Дюка Эллингтона и во время танца его сфотографировал корреспондент Vancouver Sun. Увиденная фотография самого себя в газете была одним из немногих ярких воспоминаний из детства Эла.

Повзрослев, Эл стал регулярно участвовать в танцевальных конкурсах. Он всегда хвастался, что в те времена мог подбросить партнершу в воздух и эффектным движением протянуть ее между ног. Тем не менее в Канаде было так мало чернокожих женщин (встречаться с белой в Ванкувере для него было опасно), что Эл чувствовал себя брошенным на произвол судьбы. Он устроился на работу в ресторан Chicken Inn, в то время это место было центром черной культуры города. В перерывах между разносом блюд он исполнял танцевальные номера, его выступления регулярно срывали овации.

В восемнадцать Элу предложили драться за деньги. Он был коренастым и мускулистым, но даже когда он повзрослел, его рост составлял всего пять футов шесть дюймов (около 168 см. – Прим. пер.). Боксерский промоутер отвел его в Crystal Pool в Сиэтле, где Эл провел свой первый бой в полусреднем весе. Он дошел до финала, но проиграл, когда обнаружил, что обещанная зарплата была всего лишь уловкой. Хуже, чем поражение, был случай в отеле Moore, где ему и другому чернокожему боксеру сказали, что бассейн предназначен только для белых. Так что они просто наблюдали, как в нем плавали остальные члены команды.

Вернувшись в Ванкувер, Эл откликался на все предложения о работе. Он неоднократно пытался устроиться носильщиком на железной дороге, но ему говорили, что он слишком низкий, хотя никаких требований к росту не было. В конце концов он уехал из Канады в Сиэтл, надеясь, что там его шансы найти работу будут выше и что среди большего количества чернокожего населения он сможет найти девушку.

Он приехал в Сиэтл в 1940 году с 40 долларами в кармане. Его первая постоянная работа была в ночном клубе Ben Paris: он убирал со столов и начищал обувь. Наконец он устроился на чугунолитейный завод. Это был тяжелый физический труд, но за него хорошо платили. В то время Эл чувствовал себя счастливым лишь на танцполе, именно в танце он на время забывал обо всех тревогах. Обычно в клуб он надевал коричневый костюм зут в белую полоску, а поверх – бежевое однобортное пальто до колен. Он был одет в него и в ту ночь, когда впервые встретил шестнадцатилетнюю Люсиль Джетер.

Когда Люсиль познакомилась с Элом, она училась в девятом классе. Хотя она была красоткой, опыта в отношениях она не имела, Эл стал ее первым парнем. Его канадское происхождение интриговало Люсиль, но оно также сделало его чужаком для афроамериканского сообщества Сиэтла. «Люди в Сиэтле были заносчивы по отношению к выходцам из Канады», – вспоминала Долорес Холл. Отсутствие у Эла знакомых в Сиэтле оказывалось частой причиной для ссор. То, что у Люсиль было много друзей и она была невероятно красивой, вызывало у Эла приступы сильной ревности. «Эл был очень мускулистым парнем, – вспоминал Джеймс Прайор. – Из-за этого все держались от Люсиль подальше. У него был вспыльчивый характер, и он не боялся его проявлять. Если кто-то и бегал за ней, то уж точно не публично, потому что Эл убил бы всех ухажеров».

Эл и Люсиль сходили на несколько свиданий, после чего их отношения укрепила доброта девушки. Когда Эла госпитализировали с грыжей, Люсиль вызвалась волонтерить в больнице. После выписки Эл начал официально ухаживать за Люсиль, регулярно навещая ее родителей, как того требовали правила того времени. Родителям Люсиль Эл нравился, но они не воспринимали его всерьез, потому что считали, что их дочь еще слишком юна, чтобы иметь серьезные отношения с мужчиной.

Эл потерял работу литейщика, но устроился в бильярдную. Он расставлял шары, когда услышал, что японцы напали на Перл-Харбор. 22-летнего Эла точно призвали бы, поэтому с наступлением войны их с Люсиль отношения стали развиваться стремительнее. К концу февраля она забеременела, что можно считать своего рода подвигом, ведь Эл в тот период жил в общежитии, в которое не пускали женщин. Когда Люсиль рассказала о беременности родителям, они пришли в ярость. «В семье ее считали малышкой, никто этого не ожидал», – вспоминала Долорес.

Немного стесняясь, Эл сказал Джетерам, что женится на их дочери, но это не успокоило Престона, который безуспешно пытался отговорить Люсиль от брака. Пара расписалась в здании суда округа Кинг, а через три дня Эла забрали в армию. После его отъезда Люсиль, несмотря на то что была замужем и ждала ребенка, продолжала ходить в школу, успешно скрывая два этих факта от одноклассников. Она была настолько худой, что беременность стала очевидной лишь спустя месяцы; что до замужества, то Эл был слишком беден, чтобы купить ей кольцо. С ребенком на подходе и без средств к существованию Люсиль надеялась окончить среднюю школу. Но как-то днем, когда прозвенел звонок, она оставила свои учебники на парте и больше никогда за ними не вернулась.

В течение нескольких месяцев Люсиль продолжала жить в доме родителей, хотя их отношения и стали напряженными из-за ее положения. Джетеры испытывали финансовые трудности и жили на пособие, они были не в состоянии содержать безработную беременную дочь. В конце концов Люсиль устроилась официанткой в буйном клубе на Джексон-стрит. Ей приходилось лгать о своем возрасте, но в таких клубах, как печально известный Bucket of Blood, на законы никто не обращал внимания. В перерывах между разливом алкоголя Люсиль развлекала посетителей. «Она пела, – вспоминала Долорес Холл, – и мужчины оставляли ей чаевые, потому что ее голос был очень хорош».

Работая в Bucket of Blood, Люсиль стала частью того, что хипстеры называли «главным стержнем». «Этот термин использовался для описания места, где кипела жизнь и происходили все события, – объяснял Боб Саммеррайз, один из первых чернокожих диджеев Сиэтла, владевший музыкальным магазином по соседству. – Вы приезжали в новый город и первым делом спрашивали: «Где тут главный стержень?» Это было дикое место. Сутенеры, шлюхи, картежники, торговцы наркотиками, наркоманы – сюда приходили успешные черные «бизнесмены», чтобы развлечься или выпить». На углу Четырнадцатой авеню и Джексон-стрит однорукий газетчик по прозвищу Неспящий сутки напролет выкрикивал новостные заголовки. В этом районе всегда что-то происходило, и просто сказать, что вы направляетесь на Джексон-стрит, означало дать собеседнику представление не только о ваших намерениях, но и о вашей морали. Конечно, это была совсем другая сторона черной культуры. Она отличалась от церковной общины, в которой выросла Люсиль. Девушку быстро очаровали многочисленные экзотические клубы Джексон-стрит.

«Главный стержень» был по совместительству и главным центром ритм-н-блюза в городе. В клубах вроде Black & Tan, Rocking Chair и Little Harlem Nightclub процветал красочный и богатый тайный мир, неведомый большинству белых. Джимми Огилви, позже ставший фронтменом The Dynamics, посетил Джексон-стрит в подростковом возрасте и узнал, что белый цвет кожи не такая уж большая помеха, в отличие от неправильной одежды. «Все носили костюмы зут, широкополые шляпы и лакированные туфли, – вспоминал он. – В клубы пускали только тех, кто был одет должным образом. Владельцам было плевать на то, что ты белый; они просто хотели, чтобы ты выглядел модно и умел танцевать. Приходилось быть галантным и элегантным».

Для красивой шестнадцатилетней Люсиль Джетер-Хендрикс работа на Джексон-стрит стала событием, изменившим жизнь. Поначалу ей не хватало сноровки, но она схватывала все на лету. Долорес заметила, что работа «ожесточила» сестру, но также открыла перед ней новые горизонты. В «главном стержне» она чувствовала себя как рыба в воде, она знала его обывателей, а они знали ее, в то время как в более спокойном мире Центрального района, где жили родители, Люсиль больше никогда не чувствовала себя комфортно. С тех же пор она больше не ощущала уюта традиционного мира Эла Хендрикса, который уже тогда казался ей далеким воспоминанием.

В конце лета 1942 года беременность Люсиль стала заметна, поэтому она больше не могла работать. К осени она переехала к подруге семьи Дороти Хардинг. Хардинг была всего на семь лет старше Люсиль, но уже в одиночку воспитала троих детей (позднее у нее родятся еще шестеро). Она была одной из первых афроамериканок, работавших на верфи в Сиэтле – месте, которое до войны было закрыто не только для чернокожих, но и для женщин. Что еще более важно, мир Хардинг был чем-то средним между «главным стержнем» и Центральным районом. Она ходила в церковь каждое воскресенье, но любила музыку и мужчин – один из ее детей был результатом недолгой связи с певцом Джеки Уилсоном. Люсиль переехала к Хардинг на последних месяцах беременности. «Она называла меня своей тетушкой, – вспоминала Хардинг. – А я заботилась о ней».

Ненастной ноябрьской ночью, когда начались роды, Люсиль была у Дороти. Они поспешили в больницу, и девушка быстро разродилась. Ребенок появился на свет в 10:15 утра 27 ноября 1942 года. Все были убеждены, что мальчик был самым милым малышом, которого они когда-либо видели. Той ночью Долорес дала ему прозвище Бастер, в честь Бастера Брауна, героя одноименного комикса Ричарда Аутколда, а также названия бренда детской обуви. Позже говорили, что Джими получил это прозвище в честь Ларри Бастера Крэбба, актера, сыгравшего Флэша Гордона в обожаемом Джими киносериале. Сам Джими рассказывал эту версию истории, но он не знал, что это имя ему дали задолго до того, как он смог бы проскользнуть на утренний сеанс. На протяжении всей жизни большинство родственников и соседей из Сиэтла называли его именем озорного персонажа газетных комиксов.

Отчасти прозвище использовали, чтобы избежать официального имени, которое выбрала Люсиль: Джонни Аллен Хендрикс. Имя Джонни не было распространенным ни в ее семье, ни в семье Эла, поэтому оно всю жизнь заставляло Эла задаваться вопросом об отцовстве: он был уверен, что жена назвала сына в честь Джона Пейджа, портового грузчика, снимавшего комнату у Дороти Хардинг. Хардинг отрицала связь Пейджа с Люсиль до ее родов, но в какой-то момент их отношения явно получили развитие. Люсиль действительно могла назвать ребенка в честь Пейджа, но это также могло быть простым совпадением, поскольку имя Джон было самым популярным именем для мальчика в 1942 году. В любом случае никто не называл ребенка Джонни, даже сама Люсиль. Это было первым из трех официальных имен, которые Джими Хендрикс будет иметь в течение своей жизни.

Эл узнал о рождении сына из телеграммы от Долорес. Когда Люсиль наконец отправила Элу фотографию с ребенком, сидящим у нее на коленях, она подписала ее «Ребенок и я», не называя сына по имени. Другой снимок, который сделала Долорес, был подписан так: «Моему папочке с любовью, Малыш Хендрикс». На обороте Долорес написала: «Дорогой Аллен, вот, наконец, фотография твоего маленького мальчика Аллена Хендрикса. Ему ровно два месяца и три недели. Он выглядит вдвое старше, не так ли? Я надеюсь, с тобой все в порядке. Долорес Холл».

Эти фотографии матери с ребенком – одни из немногих сохранившихся снимков Люсиль. Одетая в пиджак и скромную юбку, без чулок, она позировала немного чопорно, плотно скрестив ноги, но в ее легкой полуулыбке читался сексуальный подтекст. Прямые волосы собраны в конский хвост, эта прическа в то время была более популярна среди школьниц, нежели у домохозяек. Она и ее пухлощекий ребенок отлично получились на снимке и смотрели в камеру одинаковыми темными миндалевидными глазами. Ни один солдат в вооруженных силах не смог бы смотреть на эту фотографию, не испытывая смеси гордости, возбуждения и сладостно-горькой тоски.

Вскоре после рождения сына Эла отправили в южную часть Тихого океана. Он был на Фиджи, когда получил первую фотографию своего ребенка. Большую часть пребывания в армии Эл провел вдали от боевых действий, поэтому у него было достаточно времени, чтобы подумать обо всем, что могло происходить в Сиэтле. В своей автобиографии «Мой сын Джими» Эл отметил, что после свадьбы Люсиль часто писала, но «после рождения Джими ей пришлось несладко». Прежде всего она столкнулась с финансовыми трудностями: когда она впервые получила армейское жалование Эла, Джими уже минул год. К середине 1943 года жизнь Люсиль усложнили и другие обстоятельства: в июне скончался ее отец Престон, из-за чего у и так беспокойной матери, Клариссы, случился очередной нервный срыв. Женщина временно покинула семейное гнездо, и пока она отсутствовала, дом сгорел дотла. Страховки не было, семейство потеряло все, что у них было, включая фотографии.

Весь следующий год Люсиль с ребенком вели кочевой образ жизни, переезжая от Дороти Хардинг в дом сестры Долорес и обратно. По правде говоря, ни у кого из них не было места ни для Люсиль, ни для ее сына. Девушка продолжала работать в ресторанах и клубах, а Дороти, Долорес и Кларисса поочередно присматривали за Бастером. «Сначала Люсиль даже не знала, как менять подгузник», – вспоминает Хардинг.

Подруга семьи Фредди Мэй Готье намекала на то, что периодически мать пренебрегала заботой о ребенке. В судебных показаниях Готье можно найти длинную историю о том, как однажды зимним днем Кларисса появилась в доме Готье с узелком в руках. «Это сын Люсиль», – объявила она. Готье, которой в то время было двенадцать, вспоминала, что малыш «был ледяным, его маленькие ножки были синими», а подгузник превратился в лед из-за мочи. Мать Готье обмыла ребенка, сделала ему теплую ванну и натерла кожу оливковым маслом. Когда Кларисса собралась уходить, миссис Готье объявила, что ребенок останется с ней до тех пор, пока мать не придет за ним лично. Когда Люсиль зашла за сыном, ей прочитали лекцию о правильном уходе за младенцем.

В конце концов отчаявшаяся от бедности Люсиль стала получать финансовую поддержку от разных мужчин, в том числе и от Джона Пейджа. Было ли это проявлением ее неверности по отношению к Элу, вынужденной мерой матери-школьницы на грани голодной смерти или комбинацией того и другого, неизвестно. В мрачные дни 1943 года еще не было понятно, как будет развиваться война и вернется ли домой кто-нибудь из отправленных на фронт юношей. Если Люсиль Хендрикс и изменяла своему оказавшемуся за океаном мужу, она была не единственной невестой военного времени, которая сбилась с пути. «Я думаю, она изо всех сил старалась дождаться его», – замечала Долорес. У Эла, конечно, было свое мнение на этот счет. «Думаю, Люсиль продержалась довольно долго, прежде чем начала развлекаться со своими подругами и другими мужчинами», – писал он в «Мой сын Джими». Эл жаловался, что его письма к Люсиль часто возвращались, а в тех редких случаях, когда она писала ему, обратным адресом жены были убогие отели.

Даже ближайшие родственники Люсиль беспокоились о благополучии ребенка и переживали из-за ее связи с Джоном Пейджем. Члены семьи были настолько обеспокоены, что консультировались у адвоката. Он сказал, что, если Пейдж заберет Люсиль из Вашингтона, они смогут предъявить ему обвинение в перевозке несовершеннолетней через границы штата. Услышав, что Пейдж увез Люсиль вместе с ребенком в Портленд в штате Орегон, родственники поехали следом на поезде и обнаружили Люсиль в местной больнице, она оказалась там после побоев. «С ней был Джими, – вспоминала Долорес. – Мы забрали их с сыном и отвезли домой». Так как на тот момент Люсиль было всего семнадцать лет, Пейджа арестовали, выдвинули обвинения в соответствии с положениями Закона Манна[3] и приговорили к пяти годам тюремного заключения.

Той весной Люсиль наконец начала получать военное жалованье Эла, что улучшило ее финансовое положение, но, похоже, так и не образумило ее. Забота о Бастере все чаще ложилась на плечи Долорес, Дороти и его бабушки Клариссы. Когда мальчику было почти три года, Люсиль и Кларисса отвезли его в Беркли, штат Калифорния, на церковный съезд. После Люсиль вернулась домой работать, а Кларисса решила навестить родственников в Миссури. Чтобы избавить ребенка от долгой поездки на Средний Запад, подруга по церкви, миссис Чемп, предложила временно забрать его к себе. У миссис Чемп была собственная дочь, маленькая девочка по имени Селестина. Годы спустя Джими Хендрикс часто вспоминал о доброте, которую Селестина проявляла к нему в детстве.

Забота миссис Чемп о ребенке должна была стать временной, но она затянулась, и вскоре в планах появилось неофициальное усыновление. Долорес регулярно переписывалась с миссис Чэмп и говорила той, что нужно написать Элу и сообщить ему о том, что ребенок живет в Калифорнии. Так Эл Хендрикс, находившийся за тысячи миль в Тихом океане, всего за несколько недель до своего увольнения получил письмо, в котором сообщалось, что сын находится на попечении незнакомки.

Глава 3

Умен не по годам

Сиэтл, Вашингтон

сентябрь 1945 – июнь 1952

«Он умен не по годам, и эти люди от него просто без ума».

Письмо Эла Хендрикса матери

Эл Хендрикс вернулся в Сиэтл на войсковом транспорте[4] в сентябре 1945 года. Когда корабль вошел в залив Эллиотт, Хендрикс показал приятелю на город и сказал: «Я живу прямо вон там». На самом деле он не знал, где будет жить. Он не был уверен и в том, что до сих пор женат. Он начал бракоразводный процесс, еще когда находился на флоте.

После увольнения с военной службы Эл переехал в дом своей свояченицы Долорес. Бастер в то время оставался в Калифорнии у миссис Чемп. Вскоре Эл отправился в Ванкувер, чтобы повидаться с семьей. Проведя там несколько недель, он вернулся в Сиэтл и получил в мэрии копию свидетельства о рождении своего сына, чтобы без проблем перевезти ребенка. Прошло два месяца с его возвращения, прежде чем он отправился в Калифорнию за сыном.

Первая встреча Эла с первенцем в доме у Чемпов прошла странно. В книге «Мой сын Джими» он написал, что, увидев сына, он испытал смешанные чувства: «Если бы это был новорожденный младенец, все было бы иначе. Ребенку исполнилось уже три года, он мог осознанно смотреть на мир и самостоятельно судить о нем». По крайней мере часть дискомфорта, испытанного Элом, была вызвана тем, насколько сильно сын напоминал свою мать. Это сходство, а особенно глаза, пора-зили Эла. Даже в широкой улыбке мальчика проглядывали черты Люсиль.

Чемпы попытались уговорить отца оставить Бастера с ними. Усыновление было бы легко организовать, а учитывая общую неопределенность, к такому решению Эла отнеслись бы с пониманием. Озадаченный, но переполненный отцовскими чувствами, Эл отправил письмо из Беркли своей матери Норе Хендрикс: «Бастер хороший и милый мальчик. Он умен не по годам, и эти люди от него просто без ума, все его обожают». Эл также писал, что миссис Чемп была ужасно расстроена от одной только мысли о потере мальчика: «Они так к нему привязаны и так его любят, а он уже привык к ним, так что жалко забирать ребенка. Но я тоже его люблю. В конце концов, это мой сын, и я хочу, чтобы он знал, кто его отец. Хотя он и так постоянно называет меня папой». В конце письма Эл отметил, что, если уедет из Калифорнии без мальчика, «никогда себе этого не простит». «Поэтому, когда уеду отсюда, возьму его с собой», – добавил он. Эл пообещал сыну, что тот увидит маму к Рождеству.

Если Джими Хендрикс и помнил о том, что чувствовал во время первой встречи с отцом, то никогда об этом не рассказывал. До этого Джими воспитывали исключительно женщины, он не знал никакой отцовской фигуры. Он привык к миссис Чемп и обожал Селестину. Когда в поезде по пути домой Эл пригрозил наказанием, Джими со слезами на глазах позвал Селестину – защитницу, которой уже не было рядом. Во время той поездки на поезде Эл впервые отшлепал сына. «Думаю, он немного тосковал по дому и поэтому плохо себя вел», – писал он позже.

В Сиэтле Эл и Джими поселились у Долорес в микрорайоне Йеслер Террас. Это был первый доступный для расовых меньшинств комплекс государственного жилья в США. Несмотря на бедность жителей, они составили сплоченное сообщество представителей разных культур. «В те дни это было хорошее место, – вспоминала Долорес. – Черных было немного, но все ладили». Бастер подружился со многими детьми, и так началось его мультикультурное воспитание.

Произошедший следом поворот событий удивил всех: вскоре после Эла и Бастера на пороге дома появилась Люсиль. Ее первые слова Элу были: «Это я». Впервые трое Хендриксов оказались в одной комнате. Воссоединение было одновременно и счастливым, и ставящим в тупик: Люсиль не знала, как ее встретят сын, которого она не навещала несколько месяцев, и муж, которого она не встречала больше трех лет. Бастер не знал, что и думать, впервые увидев своих родителей вместе. Эл не мог решить, выплеснуть ли весь свой гнев на Люсиль или заключить ее в объятия. Его поразила привлекательность жены: за три года разлуки она превратилась из юной девушки в красивую женщину. К концу дня Эл решил, что не стоит торопиться с разводом. Люсиль спросила его: «Хочешь продолжить?» На что Эл ответил: «Может, лучше начать все сначала». Фундаментом их отношений было физическое влечение. Именно оно неоднократно заставляло Хендриксов даже во времена супружеских ссор возвращаться друг к другу в объятия.

По всеобщему мнению, следующие несколько месяцев были самыми счастливыми в жизни семьи. Так как они жили с Долорес, расходы были минимальными. Эл продолжал получать небольшие армейские выплаты, поэтому они с Люсиль могли ходить на свидания почти каждый вечер. Долорес, будучи более консервативной, чем сестра, была прекрасной няней. Люсиль и Эл присматривали за ее детьми, пока она была на работе в Boeing, а затем Долорес присматривала за Бастером, пока муж и жена наслаждались своими снова вспыхнувшими чувствами. «Это был их медовый месяц, – вспоминала Долорес. – Они развлекались на Джексон-стрит».

Новоиспеченная семья даже отправилась в путешествие в Ванкувер. Ни Люсиль, ни Бастер до этого не встречались с матерью Эла, Норой, и Эл был рад похвастаться перед ней семейством. Бастер сразу же привязался к бабушке, это была первая из его многих поездок к ней.

В конце концов трезвенница Долорес устала от пьянства Эла и Люсиль. «Они напивались и веселились, а я нянчилась с детьми», – рассказывала она. Когда Люсиль пьянела, она становилась чрезмерно ласковой и эмоциональной. На Эла алкоголь действовал иначе: его характер ухудшался, а сам он становился угрюмым.

После того как Эл нашел работу на скотобойне, его зарплата позволила им снять комнату в отеле в районе Джексон-стрит. Спать приходилось на маленькой кровати, которую Эл делил с Люсиль и Бастером. Для приготовления еды использовали плиту с единственной конфоркой, а из мебели в их скромной комнатушке был только стул. Семья прожила в этом гостиничном номере несколько месяцев.

Именно во время пребывания в отеле, спустя год после возвращения из армии, Эл решил официально сменить сыну имя. В качестве первого имени он выбрал имя Джеймс, так как это было его собственное официальное имя, а в качестве второго – Маршалл, второе имя его покойного брата Леона. С этого момента знакомые звали мальчика Джими или Джеймсом, а семья – Бастером.

Жизнь в отеле вернула семью в среду, с которой Люсиль была прекрасно знакома, – район походил на тот, в котором она работала официанткой во время войны. Она знала многих людей, и во время простой прогулки по улице обязательно встречала пару знакомых. Эта популярность, с одной стороны, приносила Элу пользу, потому что он тоже обзаводился полезными контактами, но с другой стороны, была причиной его зависти. «Эл общался только с друзьями Люсиль, – рассказывала Долорес. – Своих друзей у него не было». Их район был одним из самых мультикультурных в городе, и среди друзей пары были китайцы, японцы, белые и несколько филиппинских семей. Тем не менее расизма в Сиэтле еще хватало: Эл вспоминал, что его лицензию моряка приостановили, так как лицензионный совет счел его «угрозой национальной безопасности» из-за небелых друзей.

В конце концов Эл получил лицензию торгового мореплавателя и устроился на корабль, направлявшийся в Японию. Он уплыл за тысячи миль, а когда вернулся через несколько недель, обнаружил, что Люсиль выселили из отеля. По словам Эла, менеджер отеля рассказал ему, что ее застали в номере с другим мужчиной.

Долорес с версией Эла не согласна. Что бы ни произошло на самом деле, это не помешало Элу немедленно забрать Люсиль. Таким образом, возникла закономерность: муж и жена регулярно расставались и снова сходились. «Это было похоже на цикл, – писал Эл в своей автобиографии. – Два-три месяца все было спокойно. Затем я думал: “О-о-о… скоро что-то будет”». Даже Джими заметил эту закономерность. Спустя много лет он рассказывал одному интервьюеру о бурных отношениях своих родителей: «Мать и отец постоянно расставались, – говорил он. – Я всегда должен был быть готов отправиться на цыпочках в Канаду». В Канаде он мог остановиться у своей бабушки Норы, но все же чаще его отправляли жить к бабушке Клариссе, Долорес или Дороти Хардинг в Сиэтле.

После того как весной 1947 года воссоединившаяся семья переехала в свою первую квартиру в микрорайоне Рейнир Виста, где проживала Дороти, последняя стала часто присматривать за Бастером. Рейнир Виста находился в долине Рейнир в трех милях (4,8 км. – Прим. пер.) к югу от Центрального района. Его в основном населяли пенсионеры из белых семей, но после войны в район начали массово переезжать афроамериканцы. Односпальная квартира по адресу: 3121, Орегон-стрит, была настолько мала, что Бастер спал в чулане. Это помещение становилось его убежищем всякий раз, когда родители ссорились. А происходило это все чаще.

Причиной большинства ссор были финансовые проблемы и жалобы Люсиль на то, что Эл зарабатывает недостаточно для того, чтобы содержать семью. Она грозилась пойти работать официанткой, но Элу такая перспектива не нравилась – он считал, что это поставит под сомнение его мужские качества. В основном он зарабатывал физическим трудом, но нигде не задерживался надолго. Воспользовавшись Законом о реинтеграции военнослужащих, предоставлявшим льготы ветеранам, он учился на электрика в надежде получить высокооплачиваемую профессию. Супруги выживали почти на девяносто долларов в месяц при арендной плате в сорок.

Люсиль привыкла к бурной жизни в «главном стержне», с которой резко контрастировал скромный семейный быт в Рейнир Виста. Эл возвращался с работы слишком измотанным, чтобы идти развлекаться, и обычно говорил жене идти без него. «Когда она возвращалась, – вспоминала Долорес, – Эл сидел, пил и злился. Их соседка рассказывала мне, что каждую ночь слышала их ругань и крики». Долорес говорила, что ссоры часто перерастали в драки, после чего у Люсиль появлялись синяки.

В начале 1948 года одна из их стычек была настолько серьезной, что, по словам Эла, после нее Люсиль на месяц съехала к филиппинцу по имени Фрэнк. По-видимому, это не было поводом для развода, ведь когда Люсиль вернулась домой, муж ее принял. Эл замечал в своей автобиографии: «Я не слишком ревнив, но из-за того, что вытворяла Люсиль, многие парни говорили: «Чувак, ты выдержишь?» Они говорили, что на моем месте уже давно бы прогнали ее». Эл поступал наоборот: когда она уходила, он, казалось, начинал желать ее еще больше. По словам Долорес Холл, Эл неверно принял дружбу Люсиль с мужчиной за любовные отношения. По словам Эла, жена, напротив, открыто изменяла ему. Вероятно, правда кроется где-то посередине. Но даже если только половина этих историй из автобиографии Эла правдива, он был первоклассным рогоносцем. Долорес утверждала, что ревность Эла была плодом его разгоряченного алкоголем воображения.

Но не все переживания Эла были иллюзорны. В том году Джон Пейдж вышел из тюрьмы и снова появился в жизни семьи, желая мести. «Он грозился убить нас всех», – рассказала Долорес. Пейдж пришел за Люсиль с пистолетом и клялся, что увезет ее в Канзас-Сити. Его прогнал друг семьи, у которого было оружие. «Джон Пейдж был полон решимости склонить Люсиль к проституции», – объясняла Долорес. Пейдж явно хвастался перед своими друзьям, что благодаря светлой коже Люсиль станет успешной проституткой. Долорес предостерегла сестру, чтобы та избегала Пейджа, но ответ Люсиль прозвучал наивно и даже халатно: «Мне до него нет дела, – ответила она Долорес, – но он всегда дает мне деньги и покупает модные подарки». Ситуация, по словам Дороти Хардинг, была «ужасной».

Пейдж не отступал. Однажды ночью, когда Эл, Люсиль, Долорес и другие члены семьи выходили из кинотеатра «Атлас», он выскочил и схватил Люсиль.

– Убери от нее руки! – крикнул Эл.

– Это моя женщина, – ответил Пейдж. – Меня не волнует, что ты ее муж. Тебя не было рядом – ты ничего не знаешь.

После этого двое мужчин подрались. Пейдж был крупнее Эла, но Эл имел опыт на ринге и нанес противнику первый удар, который ненадолго того оглушил. Драка продолжилась на улице, Эл сохранял преимущество. В конце концов толпа растащила мужчин, и Пейдж сбежал. Люсиль осталась с Элом, а Джон больше их не беспокоил.

Больше, чем ревность, масла в огонь подливал алкоголь, именно из-за него супруги чаще всего ссорились. «Когда они напивались, они ругались», – рассказывала Долорес. В их доме постоянно проходили вечеринки: «Когда у нас появлялся алкоголь, мы с Люсиль выпивали и к нам присоединялись другие люди, так что закатывалась вечеринка», – писал Эл в книге «Мой сын Джими». Эти вечеринки были настолько бурными, что и Долорес, и Дороти запретили детям посещать Хендриксов. Джими приходилось либо уходить из дома, либо сидеть в своем чулане и слушать пьяный шум снаружи. Долорес и Дороти заметили, что за тот год Джими стал более замкнутым. Когда его спрашивали, почему он такой тихий, он часто отвечал: «Мамочка и папочка вечно ругаются. Вечно ругаются. Мне это не нравится. Я хочу, чтобы они остановились». Когда начинались ночные ссоры родителей, Джими часто ретировался в дом Дороти Хардинг. Он был таким тихим, что Хардинг переживала, не болен ли он. «Он почти не говорил», – вспоминала она.

Когда Джими все-таки говорил, он слегка заикался. Нарушение речи прошло только в подростковом возрасте, но даже повзрослев, он начинал заикаться, стоило только занервничать. Он не мог выговорить имя Дороти, поэтому называл ее «тетя Дурти». Той осенью он начал посещать дошкольное учреждение и немного раскрепостился, но его часто дразнили за манеру говорить. Примерно в 1947 году ему подарили первую музыкальную игрушку – губную гармошку, – но он не проявил к подарку особого интереса и вскоре забыл о нем. Его любимой игрушкой была маленькая тряпичная собачка, которую сшила Долорес. На нескольких снимках того времени он сжимает мягкую игрушку так, будто держит в руках сокровище.

В спокойные времена даже Эл признавал, что Люсиль была хорошей матерью: «Люсиль прекрасно ладила с Джими, – писал он в своей книге. – Она тискалась с ним и много разговаривала, а он обнимал ее в ответ». У Джими было богатое воображение, он мог часами играть в одиночестве. С четырех до шести лет у него был воображаемый друг Сесса, его компаньон во всех начинаниях.

Летом 1947 года Люсиль снова забеременела. В книге, написанной пятьдесят лет спустя, Эл утверждал, что жена зачала ребенка в тот месяц, когда они были в разлуке. Долорес Холл была с этим не согласна. Она утверждала, что Эл и Люсиль тем летом были вместе, а с беременностью их отношения улучшились. Некоторые из друзей семьи рассказывали, что, несмотря на пессимистичную версию из автобиографии, Эл был в восторге оттого, что готовился снова стать отцом. «Он постоянно повторял, как счастлив, потому что сможет увидеть рождение своего ребенка, – рассказала Дороти Хардинг, – все-таки он был далеко от семьи, когда родился Джими».

Малыш появился на свет 13 января 1948 года. Эл назвал ребенка Леоном в честь своего любимого умершего брата. В свидетельстве о рождении отцом был записан Эл, и, как и любой новоиспеченный отец, он хвастался ребенком перед всеми. Долорес тоже лежала в больнице Харборвью (всего за два дня до рождения Леона появился на свет ее третий ребенок), их с Люсиль кровати стояли рядом в родильном отделении, и Долорес вспоминала, как сильно Эл переживал из-за Леона: «Он снял с него пеленку, осмотрел со всех сторон и сказал: “Я так рад, что у меня появился еще один сын. Теперь я знаю, как выглядят крошечные мизинцы на ногах, маленькие ступни, маленькие ручки”». Возможно, из-за собственного врожденного дефекта Эл постоянно пересчитывал пальцы на ногах и руках Леона.

С рождением Леона у семьи настали хорошие времена. Эл был так очарован сыном, что все в жизни казалось лучше. «Это было время, когда они прекрасно ладили, – рассказывала Долорес. – У Эла была хорошая работа, и ссоры, казалось, сошли на нет». Всем, включая Джими, сразу стало понятно, что Леон стал любимцем Эла. Джими говорил своему двоюродному брату Ди: «Папа и мама без ума от моего младшего брата; он им нравится больше, чем я».

Вскоре после рождения Леона семья переехала в квартиру с двумя спальнями в Рейнир Виста. Он все еще был маленьким, но, по крайней мере, у Джими и Леона появилась своя комната. В сентябре того года Джими пошел в детский сад – в пять лет десять месяцев. Он был немного старше остальных детей, но не сильно выделялся на их фоне. Каждый день после обеда, когда занятия заканчивались, он направлялся в большой лесной парк к западу от Рейнир Виста, там он сражался с воображаемыми ковбоями, представляя себя одним из индейских воинов, о которых узнал из рассказов бабушки Норы.

Всего через одиннадцать месяцев после появления на свет Леона Люсиль родила еще одного мальчика, которого Эл назвал Джозефом Алленом Хендриксом. В свидетельстве о рождении Эл был записан как отец, но в своей автобиографии отрицал отцовство. И все же на фоне долговязых и высоких Джими и Леона невысокий и коренастый Джо выглядел точной копией Эла.

Рождение Джо не было радостным событием для семьи. Он имел несколько серьезных врожденных дефектов, включая редкую особенность – двойной ряд зубов. Мальчик отличался косолапостью и заячьей губой, а одна из его ног была значительно короче другой. Зимой, когда родился Джо, Джими исполнилось шесть лет, и теперь в семье было трое маленьких детей, которых нужно было кормить. До самого развода Эл и Люсиль спорили о том, кто из них виноват в проблемах со здоровьем у Джо. Люсиль обвиняла Эла в том, что он толкнул ее, когда она была беременна, Эл же винил Люсиль в пьянстве.

Когда Джо подрос, стало очевидно, что потребуется серьезное медицинское вмешательство. Эл, боясь расходов, начал эмоционально дистанцироваться от сына и семьи. Что касается Люсиль, потребность Джо в заботе пробудила в ней материнский инстинкт, и женщина стала изучать варианты операции. Она часто возила Джо на автобусе в детскую больницу на северо-востоке Сиэтла. В то время этот путь занимал два часа в одну сторону. Она узнала, что государство готово оплатить большую часть медицинских расходов, но другую часть семье все равно придется взять на себя. Эл отказался. В том году он окончил курсы электрика, но смог найти только работу ночным уборщиком на рынке Пайк-плейс.

К июню 1949 года семья была на грани развала. У детей начались проблемы со здоровьем из-за недоедания. Джими и Леон выживали только благодаря тому, что ели у соседей. Эта привычка вскоре стала почти ежедневной рутиной. Эл принял решение отправить детей в Канаду, чтобы они какое-то время пожили с его матерью Норой. Из всех детей почти семилетний Джими был единственным достаточно взрослым, чтобы ощутить эмоциональную боль от очередной разлуки с родителями. Бабушка Нора была более надежным опекуном, чем Эл или Люсиль, но у нее хватало своих причуд. Она сурово наказывала детей (Джо рассказывал, что, когда он описал кровать, она жестоко его избила) и была активной сторонницей народной медицины. Джими наслаждался рассказами о предках чероки и ее молодости в труппе варьете.

Именно в Ванкувере Джими пошел в первый класс в сентябре 1949 года. Позже в интервью он рассказывал, что бабушка сшила ему «маленькую мексиканскую курточку с кисточками», из-за чего его дразнили другие дети. К октябрю Джими и его братьев отправили обратно в Сиэтл к Люсиль и Элу, дела которых наладились. Вскоре за этим последовал новый семейный разлад, и к осени 1950 года, когда Джими пошел во второй класс начальной школы Горация Манна, он временно жил у Долорес. Той осенью мальчику исполнилось восемь лет, а в семье Хендриксов появился еще один ребенок: Кэти Айра, родившаяся на шестнадцать недель раньше срока и весившая при рождении всего один фунт десять унций (около 730 г. – Прим. пер.). Но что самое страшное, вскоре обнаружили, что девочка родилась слепой. Какое-то время Кэти жила с семьей, но через одиннадцать месяцев после рождения была взята под опеку государства и передана в патронажную семью[5]. Эл отрицал свое отцовство, хотя малышка, как и Джо, была удивительно на него похожа.

Вторая дочь, Памела, родилась годом позже, в октябре 1951 года. У нее тоже были проблемы со здоровьем, хоть и не такие серьезные, как у Кэти. Эл снова отрицал отцовство, хотя и был указан как отец в ее свидетельстве о рождении. Девочку тоже отдали в патронажную семью, она поселилась по соседству и время от времени встречала родственников.

В сентябре 1951 года Джими пошел в третий класс начальной школы Рейнир Виста. Он снова жил со своими родителями, Леоном и Джо в их тесной квартире с двумя спальнями. Несмотря на семейную драму, Джими находил радость в любимых занятиях всех мальчишек: он читал комиксы, наслаждался походами в кино и рисовал машины в своем блокноте. Тем летом он отправил открытку бабушке Норе: «Как твои дела? У меня все хорошо. Как [мой двоюродный брат] и остальные? У них тоже все хорошо? Мы пошли на пикник, я съел слишком много, но пикник был хорошим. Было весело. Чик-чирик. С любовью, Бастер».

Вскоре дела в семье Хендриксов настолько испортились, что это отразилось даже на настроении Джими. В то время в семействе было трое детей (Джими, Леон и Джо; две девочки были отданы в патронажные семьи). Люсиль страдала от запоев, как и Эл, который снова не мог найти постоянный заработок. Хотя на семью свалилось множество трудностей, казавшихся неразрешимыми, именно проблемы, связанные со здоровьем Джо, стали последней каплей, разрушившей семью. Люсиль надеялась, что благодаря операции на ноге Джо, которому тогда было три года, сможет нормально жить. Но Эл был непреклонен: он много раз повторял, что не может позволить себе операцию. Люсиль уже отдала двух дочерей, лишиться еще и Джо, который жил с ними уже три года, не представлялось ей возможным. Супруга была уверена, что Эл принял такое решение из подлости и скупости. «Эл говорил, что не собирается тратить на ребенка такие деньги, – вспоминала Долорес, – даже если бы они у него были».

Поздней осенью 1951 года, когда Джими исполнилось девять лет, Люсиль ушла от мужа. Эл был убит горем, но позже рассказывал, что именно он бросил Люсиль. Впрочем, это не стало концом их отношений; даже развод не смог убить то невероятное влечение и не менее сильную ненависть, которые тянули их друг к другу. Официально супруги развелись 17 декабря 1951 года, но вскоре снова сошлись и так же быстро расстались. По решению суда опеку над Джими, Леоном и Джо получил Эл. На самом деле это была лишь формальность: юных Хендриксов воспитывали бабушки (Кларисса Джетер и Нора Хендрикс), тетя (Долорес Холл), подруга семьи Дороти Хардинг и соседи. В общем, с разводом для детей изменилось немногое.

Летом 1952 года Люсиль и Эл сошлись на достаточно долгий период, и это привело к тяжелому решению. Отказ Эла оплатить медицинские расходы на сына означал, что оставался лишь один способ обеспечить Джо необходимый уход – отдать его под опеку государства. Для этого Люсиль и Эл должны были отказаться от родительских прав на трехлетнего мальчика. Люсиль умоляла бывшего мужа передумать, а Долорес и Дороти предложили усыновить Джо. Но Эл наотрез отказался от всех предложений, опасаясь финансовых обязательств.

Джими и Леон заподозрили что-то неладное, когда увидели, как отец собирает вещи младшего брата и сажает его в одолженную машину. Долорес попросили присмотреть за Джими и Леоном, и они вдвоем помахали Джо на прощание. Леон вспоминал, как был озадачен происходящим. Джими тогда было почти десять, поэтому он, должно быть, ощутил глубокую скорбь от этой душераздирающей сцены.

Джо определенно помнил тот день. Во время поездки мать держала его на руках. «От нее так вкусно пахло, – вспоминал Джо, – как будто цветами». У больницы Люсиль вынесла Джо из машины и передала ожидающей медсестре. Он сел на бордюр с медсестрой и, когда мать залезла обратно в машину, начал плакать. «Мой отец, – вспоминал Джо, – даже не вышел. Он ни на секунду не заглушил мотор». Джо взобрался на колени медсестры и сидел там, пока родители уезжали. В последующие годы он часто встречал Джими и Леона в Центральном округе. Они всегда чувствовали нежность, видя его и вспоминая те три года, когда были одной семьей. Время от времени Джо даже сталкивался с Элом, но он больше никогда не видел Люсиль. Его последним воспоминанием о матери была рука, мелькнувшая в окне отъезжающей машины.

Глава 4

Черный рыцарь

Сиэтл, Вашингтон

июль 1952 – март 1955

«Сэр Говейн: Который рыцарь?

Принц Вэлиант: Черный Рыцарь. Кто он, сэр?

Сэр Говейн: Призрак».

Из фильма «Принц Вэлиант»

В День благодарения 1952 года Джими Хендриксу исполнилось десять лет. Хотя его родители официально были в разводе, они снова решили на время съехаться. Люсиль в тот момент была на шестом месяце беременности. Позже Эл, как обычно, отрицал отцовство. Малыша, родившегося 14 февраля 1953 года, назвали Альфред Хендрикс. Он был четвертым ребенком Эла и Люсиль с отклонениями в развитии, и его сразу же отдали на усыновление.

Во время беременности Люсиль жила с Элом, но вскоре после рождения сына она вновь съехала. «Когда мама возвращалась домой, по утрам нас будил запах жареного бекона и панкейков, – вспоминал Леон. – Мы вскакивали с криком: «Мама дома!» Но вечером родители пили и ругались, и мама уходила». В то время Люсиль оставалась у своей матери Клариссы, та жила неподалеку от пивоварни Рейнир. Леон и Джими тайком ходили к ней повидаться, и вскоре запахи пивоварни стали ассоциироваться у них с матерью. «Каждый раз, когда чувствую аромат хмеля, думаю о маме», – говорил Леон.

Хотя их финансовое положение было бедственным, как и у большинства детей из разведенных семей, мальчики манипулировали родителями в своих интересах. «В качестве наказания папа отправлял нас жить к матери, поэтому мы специально стали плохо себя вести», – рассказывал Леон. Наказанием Эла был ремень, или «порка», как он говорил. Когда эта мера не давала желаемых результатов, Эл отправлял детей к Люсиль. «Папа собирал наши маленькие сумки, клал в них зубные щетки и вещи, – вспоминал Леон. – Иногда мне кажется, что ему просто хотелось ненадолго избавиться от нас. Он вкалывал как проклятый. Он наказывал нас, грозя, что мы проведем выходные у мамы, но именно этого нам и хотелось». Много раз эти добровольные ссылки срывались: во время передачи детей Люсиль и Эл начинали ссориться, отец яростно хлопал дверью и забирал мальчиков домой. Чувствуя себя обманутыми, дети тайком пробирались к матери, за что Эл их наказывал. Он редко применял силу, когда был в трезвом состоянии. «Иногда отец так сильно напивался, – рассказывал Леон, – что забывал, за что именно нас бил». Когда Джими подрос, он начал сопротивляться этим поркам: мальчик хватал ремень и держал его, чтобы Эл не мог ударить. Чаще всего все эти попытки были тщетными. «Отец был сильным, – говорил Леон. – Одной рукой он держал нас, а другой бил».

В то время Эл работал во вторую смену на электростанции Сиэтла. Так как он воспитывал детей в одиночку, присматривать за ними после школы было некому, и часто во время смены ему звонили обеспокоенные соседи. Джими попадал в неприятности чаще, чем Леон, но большинство их проступков были несерьезными. «Соседи начали следить за нами, – вспоминал Леон, – он знали, что нас может забрать соцзащита». Работники отдела социальной защиты ездили на зеленых машинах, и Леон и Джими научились следить за этими автомобилями и убегать, как только они появлялись на горизонте. Мальчики старались не прогуливать школу, чтобы избежать лишнего внимания со стороны властей. «Они были неплохими детьми, – вспоминал сосед Мелвин Хардинг, – просто слегка дикими и потерянными».

Эл писал в своей автобиографии, что временами отдавал свою порцию мальчикам, чтобы прокормить их, но даже так еды не хватало. В доме было ужасно грязно, потому что Эл не успевал (или не хотел) убираться и стирать, он считал это женской работой. На короткое время у Эла появилась девушка, но она ушла после того, как поняла, что ее используют в качестве домработницы. Обычно к обеду Леон и Джими оказывались у соседей. «Мы с Джими настолько недоедали, что обычно воровали в продуктовом магазине. Джими поступал по-умному: открывал пакет с хлебом, доставал два ломтика и возвращал буханку на место. Затем он прокрадывался в мясной отдел и воровал упаковку ветчины, чтобы сделать сэндвич», – рассказывал Леон.

Весной 1953 года Эл устроился чернорабочим в городской департамент строительства, и состояние семьи улучшилось. Благодаря стабильному доходу он заплатил депозит в десять долларов и приобрел небольшой дом с двумя спальнями по адресу: 2603, Саут-Вашингтон-стрит. Семья вернулась в Центральный район и теперь жила всего в нескольких кварталах от Джексон-стрит. После переезда у Джими и Леона появился первый собственный дом с задним двором.

Территория размером в скромные девятьсот квадратных футов (около 84 м². – Прим. пер.) казалась мальчикам настоящим дворцом. Джими и Леон делили спальню, и вскоре после того, как они въехали, к ним присоединились племянница Эла Грейс Хэтчер и ее муж Фрэнк. «Эл попросил нас переехать к нему, чтобы приглядеть за детьми, – вспоминал Фрэнк. – Он просто был не в состоянии делать это самостоятельно. Он много пил, играл в азартные игры и часто даже не ночевал дома». На какое-то время Хэтчеры фактически заменили мальчикам родителей. Грейс стала одной из многочисленных материнских фигур в жизни братьев. Люсиль же навещала сыновей лишь изредка. Она кочевала из отеля в отель и заходила в гости несколько раз в месяц, но больше не присутствовала в жизни детей на постоянной основе.

В конце апреля Джими сменил место учебы. Теперь он посещал Лещи, самую интернациональную начальную школу в городе. В ней он познакомился с Терри Джонсоном, Пернеллом Александером и Джимми Уильямсом, которые стали его самыми близкими друзьями детства. «Мы как будто были отдельной семьей», – вспоминал Пернелл. Его воспитывала бабушка, миссис Мэй Джонс, которой было суждено сыграть важную роль в жизни всех мальчиков. «Каждый день мы завтракали в их доме перед занятиями, – вспоминал Джимми Уильямс. – Миссис Джонс любила нас с Джими до потери сознания».

Терри Джонсон вырос в набожной и дружной семье. Иногда Джими посещал с Джонсонами методистскую церковь Грейс, где впервые познакомился с госпелами. «Джими несколько раз приходил со мной, – вспоминал Терри. – Думаю, до этого он почти не ходил в церковь». Именно в то время завороженный пением хора Джими осознал силу живой музыки.

Его ближайшим другом был Джимми Уильямс, в семье которого было тринадцать детей. Джимми и Джими стали неразлучны, возможно потому, что оба были интровертами. Чтобы избежать путаницы в созвучных именах, они использовали прозвища: Джими называли Генри (сокращенно от «Хендрикс») или Бастером; Терри Джонсона – Террикинсом; а Джимми Уильямса – Картофельными Чипсами, в честь его любимого снека. Имя Пернелла настолько отличалось от их собственных, что ему прозвище не требовалось.

Во время летних каникул друзья купались в озере Вашингтон и ходили на дешевые утренние сеансы в кинотеатр «Атлас». Там Джими влюбился в киносериал «Флэш Гордон» и особенно в фильм «Принц Вэлиант», злодея в котором звали Черный Рыцарь. Джими и Леон часами фехтовали на метлах, изображая рыцарский поединок, они каждый раз спорили, кому достанется роль подлого Черного Рыцаря. Когда в семье появилась собака, ей дали кличку Принц в честь Принца Вэлианта.

Та же метла, что была оружием во время рыцарских турниров, превращалась в воображаемую гитару. Хотя раньше Джими не проявлял особого интереса к музыке, в 1953 году он начал следить за чартами и подыгрывать песням с радио, «играя» на метле, словно на гитаре. «Мы слушали “Хит-парад топ-10”», – вспоминал Джимми Уильямс. Им нравились популярные крунеры: Фрэнк Синатра, Нэт Кинг Коул и Перри Комо. Любимым музыкантом Джими в то время был Дин Мартин.

Почти каждый день после школы Джими слушал радио Эла и делал вид, что подыгрывает на метле. Эл, считавший, что метлу стоит использовать только по назначению, был не в восторге от этой затеи. «Джими дурачился, играя на метле, – вспоминал Леон. – Тут заходил отец, и Джими делал вид, что подметает. Отец выходил из себя, когда замечал солому на кровати».

Братья проводили лето, собирая бобы и клубнику на полях в двадцати милях (около 32 км. – Прим. пер.) к югу от Сиэтла. Работа предполагала ранний подъем, нужно было успевать на автобус до фермы. Эл будил их в 4 утра, и они шли в пекарню Wonder Bread, где работник, знакомый с Джими, угощал их вчерашними пончиками. Затем они добирались до промышленного района Сиэтла и садились на автобус. Оплата зависела от количества собранного урожая, поэтому они работали до тех пор, пока не зарабатывали себе на обед или не объедались клубникой. Время от времени они купались в реке Грин-Ривер, и однажды Леон чуть не утонул, его спас брат. «Я упал в канал, а Джими нырнул следом и вытащил меня», – рассказывал Леон. Много раз, возвращаясь ночью с полей, парни ели бургеры с кониной, которые стоили по десять центов. «Покупка гамбургеров была самым ярким событием за день. Потом мы шли домой и ждали папу, но он не всегда приходил».

Через год Грейс и Фрэнк были сыты по горло поведением Эла. Когда они съезжались, Эл обещал время от времени брать на себя готовку, но вскоре Хэтчеры обнаружили, что к своим обязанностям он относится недобросовестно. «Он просто подавал рис, бобы и сосиски, – рассказывал Фрэнк Хэтчер. – А мясо покупал самое дешевое». Устав от этого, Хэтчеры съехали, и мальчики снова остались наедине с отцом. Эл не доверял сыновьям ключи. Поэтому, чтобы попасть домой, Джими или одному из его друзей приходилось искать бар, в котором сидел отец, и забирать ключи лично. «Он постоянно ходил примерно в пять баров, – вспоминал Пернелл Александер. – Нужно было только выяснить, в каком из них он был в тот момент». Эл часто предпочитал Shady Spot Tavern на Двадцать третьей авеню и Mt. Baker Tavern на пересечении Двадцать пятой авеню и Джексон-стрит. Джими было достаточно заглянуть в окно, чтобы увидеть, сидит ли там отец. Много раз Джими и Леон отказывались от поисков Эла и ночевали у друзей.

Тем временем игра в кошки-мышки с департаментом соцзащиты продолжалась. К 1954 году из-за неоднократных жалоб соседей социальный работник начал наведываться к Хендриксам каждую неделю. Долорес Холл и Дороти Хардинг стали регулярно убираться в доме семейства и проверять, есть ли у детей чистая одежда, так что угроза временно миновала. Долорес вспоминала, как однажды вечером зашла в гости и обнаружила, что Эла нет дома, а мальчики пытаются приготовить себе ужин: «Джими жарил яичницу. Когда он увидел меня, то расплылся в широкой улыбке и заявил: “Я готовлю ужин!”» Многие обязанности по дому и забота о брате легли на плечи Джими, которому тогда не было и двенадцати лет. «Джими был защитником Леона, – вспоминал Пернелл. – Он делал все, что было в его силах, чтобы окружить брата заботой».

В конце концов социальные работники застали Эла врасплох, и никакие попытки тетушек навести порядок в доме не смогли скрыть его халатность по отношению к сыновьям. Элу дали выбор: или его детей отправляют на патронажное воспитание в приемную семью, или отдают на усыновление. Хотя мальчики существовали в суровых условиях, они не знали лучшей жизни и умоляли отца не бросать их. Эл принял решение, которое должно было все поменять: он заявил, что Джими уже взрослый и меньше нуждается опеке, поэтому остается с отцом. Леона, любимца Эла, согласно плану, следовало отправить в патронажную семью. Социальный работник согласился, но сказал, что младший сын должен уехать в тот же день. «Не забирайте его прямо сейчас, – взмолился Эл. – Завтра я сам отвезу его в новый дом». Это был один из немногих моментов, когда мальчики видели слезы отца. Социальный работник сжалился, и Леону дали отсрочку на день.

В ту ночь, которая, как они думали, должна была стать последней для троицы, Эл был необычайно ласков. Обычно высшим проявлением любви от него, на которое могли рассчитывать мальчики, было похлопывание по спине или рукопожатие. Больше всего им нравилось, когда Эл мягко тер их головы своими костяшками. От многолетнего физического труда пальцы Эла стали мозолистыми и грубыми, и, возможно, он думал, что костяшки приятнее его грубой ладони. Это был довольно странный способ выразить любовь, но Джими и Леон научились принимать эти краткие моменты единения и нежности. После ухода социального работника Эл провел большую часть ночи гладя детей костяшками по головам. Он будто бы верил, что прикосновения его грубых искалеченных рук были бальзамом от всей той боли, через которую прошли его сыновья, и от той, что ждала их впереди.

Весь следующий день братья были подавленны, однако перемена в их жизни оказалась гораздо менее драматичной, чем они ожидали. Приемная семья Леона жила всего в шести кварталах от их дома, поэтому они с Джими продолжили видеться каждый день. «Я либо шел к отцу играть с Джими, – вспоминал Леон, – либо Джими приходил ко мне. Мы никогда по-настоящему не расставались». Это подтверждает и Артур Уиллер, приемный отец Леона: «Джими проводил здесь все время. Он часто ужинал вместе с нами».

У Артура и Юрвилл Уиллер было шестеро собственных отпрысков, но они охотно открывали двери своего дома для нуждающихся, иногда беря под опеку до десяти детей. Они были набожными людьми и жили по учению Господа, обращаясь со всеми своими детьми, включая приемных, как с равными. Джими стал их неофициальным приемным ребенком. «Джими бывал в нашем доме чаще, чем у своего отца, – вспоминал Дуг Уиллер, один из сыновей семьи. – Много раз он оставался на ночь, чтобы позавтракать перед школой, иначе ему, возможно, пришлось бы остаться голодным». Джими и Леона поражало то, что на кухне Уиллеров всегда была еда, а на столе стояла ваза с фруктами. Джими часто вздыхал: «Хотел бы я жить здесь». По сути, именно это он и делал.

Несмотря на беспокойную жизнь, Джими стабильно посещал начальную школу Лещи. Он не показывал выдающихся результатов, но учился сносно и подавал надежды в искусстве. Он заполнял свой блокнот бесчисленными мальчишескими рисунками: летающими тарелками и гоночными болидами. Его так увлекло рисование автомобилей, что он отправил несколько эскизов новых моделей в Ford Motor Company. По настоянию Эла той осенью Джими записался в юношескую футбольную команду. Его тренером был Бут Гарднер, который несколько десятков лет спустя стал губернатором Вашингтона. «Он не был спортсменом, – вспоминал Гарднер. – Он был недостаточно хорош, чтобы начать карьеру». Также недолгое время Джими был членом 16-го отряда бойскаутов.

В 1955 году в интересе двенадцатилетнего Джими к музыке происходит еще один скачок. Это случилось после того, как он увидел Джимми Уильямса, исполняющего «Wanted» Перри Комо на школьном шоу талантов. «В тот день аплодисменты были громкими, – вспоминал Уильямс. – После шоу Джими подошел ко мне и сказал: “Вау, ты станешь звездой. Ты ведь будешь по-прежнему дружить со мной, когда станешь знаменитым?”. Во время этого выступления Джими – возможно, впервые в своей жизни – осознал силу сцены, которая способна превратить даже застенчивого мальчика вроде Джимми Уильямса в звезду. Этот урок Хендрикс запомнил надолго.

В Центральном районе Сиэтла есть множество семей, которые утверждают, что Джими регулярно ужинал и ночевал у них. В то время Джими почти не бывал в доме отца и из практических соображений жил за счет доброты других членов афроамериканского сообщества. Вклад Уиллеров и подобных им семей в благополучие Джими нельзя недооценивать, они в буквальном смысле помогли ему выжить.

Ни одна семья в те годы не сделала для Джими Хендрикса больше, чем Хардинги. Тетушка Дурти помогала Люсиль во время родов, меняла ему подгузники, когда он был младенцем, и постоянно заботилась о его благополучии. Джими называл Дороти тетей, но она была для него матерью в большей степени, чем любая другая женщина в его жизни, включая биологическую мать. Когда тетя Дурти долгое время не видела Джими, она разыскивала Эла и отчитывала его. Это происходило регулярно. Дороти была единственной женщиной, к критике которой Эл прислушивался.

Хардинг была матерью-одиночкой и работала на двух работах, чтобы обеспечить своих девятерых детей. В 1955 году она отрабатывала дневную смену клепальщицей в Boeing, а затем спешила домой, чтобы накормить детей, прежде чем отправиться на свою вторую работу в качестве домашней прислуги в богатой белой семье. У Хардингов была квартира с тремя спальнями в Рейнир Виста, и в течение двадцати пяти лет, что они там жили, Дороти спала на диване в гостиной, отдав спальни детям. Несмотря на все трудности, дети Дороти всегда были сыты и опрятны и каждое воскресенье посещали службу в католической церкви Святого Эдварда. Джими часто сопровождал их и, казалось, наслаждался этим ритуалом, потому что чувствовал себя частью настоящей семьи.

Мальчишки из семьи Хардингов стали защитниками Джими. «Из-за нас его никто не трогал, – вспоминал Мелвин Хардинг. – Он не был бойцом. Он был спокойным мальчиком, у него в арсенале была только улыбка, способная растопить сердце любого». Джими был замкнутым и всегда выглядел немного печальным. «Он был невероятно чувствительным, – отмечала Эбони Хардинг. – Он никогда не говорил, что скучал по маме или папе, но было видно, что он скучал. Джими много плакал».

В один из вечеров у Хардингов Джими произнес настолько пророческие слова, что все Хардинги, рассказывающие эту историю, верят в ее сверхъестественность. «Он сказал мне, – вспоминала Дороти Хардинг, – «Я уеду отсюда, далеко-далеко. Я стану богатым и знаменитым, и все будут мне завидовать». Он собирался покинуть страну и никогда не возвращаться. Я сказала ему, что он не может оставить меня здесь. Он ответил: “Нет, тетя Дурти, я возьму тебя с собой”. Все дети Хардинг рассмеялись над пафосом этой речи.

Еще одно пророчество прозвучало в сказках на ночь, которые дети рассказывали друг другу. Хотя Джими боготворил братьев Хардинг, большее влияние на его карьеру оказала Ширли. Она укладывала младших братьев и сестер спать: укрывала всех поудобнее, приглушала свет и садилась в коридоре между спальнями. Так начиналось ежевечернее представление: девушка рассказывала истории, или байки, как их называл Джими. Он обожал их, для него они были волшебным эликсиром.

В сказках на ночь всегда фигурировали три персонажа: Бонита, Одри и Рой. Их личности менялись каждую ночь, но имена оставались неизменны. «Ее истории были похожи на басни Эзопа, – вспоминала Эбони Хардинг. – В них всегда была мораль». Если кто-то делал что-то особенно доброе в тот день, Ширли рассказывала историю так, чтобы все понимали, что она об этом человеке. А если кто-то допускал оплошность, ребенок узнавал себя в образе Бониты, Одри или Роя и получал объяснение своей ошибки. Джими часто становился прообразом Роя. Уборка в доме Хардингов была нескончаемой рутиной, и Джими так часто брался за подметание кухни, что выделялся на общем фоне, став в рассказах «Роем, мальчиком-подметальщиком». В сказках Ширли Рой, Бонита и Одри переживали множество успехов и неудач, но ни одна из историй не принесла детям и Джими большей радости, чем сказка о том, как Рой прославился игрой на гитаре. «Рой стал богатым и знаменитым благодаря своей гитаре-метле, – рассказывала Ширли. – Люди приезжали отовсюду, чтобы послушать, как он играет. Он стал настолько богат, что разъезжал на длинном черном «кадиллаке». Он всегда был счастлив. У него было много денег, но он все равно убирался на кухне, подметал пол и мыл посуду». Здесь в сказке проскальзывала мораль: даже богатые и знаменитые мальчики должны не забывать подметать пол. «Рой был богат и знаменит, и у него был свой «кадиллак», – продолжала она, – он мог бы отправиться в любую точку мира. Но Рой был не таким мальчиком – он путешествовал по свету и всегда возвращался домой. Он приезжал в Рейнир Виста и сигналил, а дети сбегались и дарили ему свою любовь». Слушая сказку, Джими был уверен, что видит собственное далекое будущее, словно это сладкий сон.

Глава 5

Джонни Гитара

Сиэтл, Вашингтон

март 1955 – март 1958

«Герой: Меня зовут Джонни. Джонни Гитара.

Первый Плохой Парень: Это не имя.

Второй Плохой Парень: Орел – и я убью тебя; решка – и ты нам сыграешь».

Из фильма «Джонни-гитара»

Весной 1955 года Джими Хендрикс сфотографировался вместе со своим шестым классом начальной школы Лещи. Этот снимок сорока шести детей мог бы стать открыткой для Организации Объединенных Наций: в его классе одинаковое количество афроамериканцев, представителей европеоидной расы и американцев азиатского происхождения. «Это были идиллические место и время, – вспоминал Джимми Уильямс. – Как будто раса не имела значения. Мы чувствовали себя частью одного великого целого». Выражение лица Джими на фотографии говорит о том, что его забавляло, как все эти взрослые заставляли детей стоять смирно. Той весной Джими окончил Лещи на «удовлетворительно» и перешел в среднюю школу.

В его семье, впрочем, дела шли далеко не удовлетворительно. 30 марта 1955 года на слушании в здании суда округа Кинг – там же, где Эл и Люсиль когда-то поженились, – пара отказалась от своих родительских прав на Джо, Кэти, Памелу и Альфреда. Заседание было формальностью, поскольку дети уже давно воспитывались в приемных семьях, но тем не менее, подписывая постановление суда, Эл и Люсиль навсегда отказывались от «любых прав и интересов в отношении детей». Долорес Холл рассказала, что Люсиль была «морально уничтожена», когда признавала в суде свою материнскую несостоятельность. Это слушание также важно в свете последующих заявлений Эла Хендрикса о том, что он не был родителем этих детей: в суде он признал себя отцом всех четверых.

Слушание проходило в то время, когда ситуация в доме Джими пробила очередное дно. Эл потерял работу и задержал выплаты по ипотеке. Условия ухудшились настолько, что даже усилиями тетушек не получалось побороть грязь и запущенность их жилища. Зашедший к ним как-то тренер Бут Гарднер застал Джими одиноко сидящим в темноте. «Электричество отключили из-за долгов», – вспоминал он.

Беспризорный Джими бродил по окрестностям в любое время дня и ночи. Вскоре его знали почти все жители Центрального района, как знают бездомную собаку, бесцельно ходящую от дома к дому. И все же в блужданиях Джими проскальзывало детское любопытство. Прислушиваясь к звукам репетиций, он вскоре познакомился со всеми музыкантами в округе – он просто стучал в дверь, когда слышал, что в доме играет музыка. «Мой брат играл на клавишах, – вспоминал Сэмми Дрейн. – Однажды Джими услышал это и просто зашел в гости».

И все же странствующий образ жизни подростка был чреват определенными опасностями. Однажды Джими гулял в лесу с группой детей. Один из их соседей, мальчик с отклонениями в развитии, все время отставал от компании. Джими и остальные окликали его, чтобы он поторопился. После того как парень пропал из виду, ребята пошли обратно по его следам. Когда они обнаружили мальчика, то спугнули взрослого мужчину, который собирался его изнасиловать. Десять лет спустя Джими рассказал своей девушке, что сам в юности стал жертвой сексуального насилия. Он не вдавался в подробности, но сказал, что преступником был человек в форме. Этот случай сильно на него повлиял.

Тем летом департамент соцзащиты снова пригрозил судебным заседанием о передаче Джими в патронажную семью. В качестве компромисса отец разрешил Джими переехать к дяде Фрэнку – родному брату Эла, тот жил неподалеку. В доме дяди Джими познакомился с женщиной, которая стала для него очередной материнской фигурой, это была Перл, жена Фрэнка. Она командовала семьей, как сержант по строевой подготовке, но также окружала домочадцев любовью и готовила им домашнее яблочное варенье. «Мама объяснила мне, что Джими нужно было где-то остановиться, потому что Эл больше не мог о нем заботиться», – вспоминала Диана Хендрикс. Фрэнк работал в Boeing и получал приличный доход, так что еще одна тарелка за столом не разорила бы семейство. Для Джими же переезд означал переход в новую среднюю школу и разлуку со старыми приятелями. Осенью он пошел в седьмой класс Мини, а его друзья стали учиться в школе Вашингтона.

Эл устроился садовником и проработал на этой должности всю оставшуюся жизнь. Однако за стрижку газонов платили мало, поэтому он был вынужден делить жилье с другими людьми. Так с ним поселились Корнелл и Эрнестина Бенсон, они на некоторое время заняли бывшую комнату Джими. Эрнестина обнаружила, что Эл решил не обходиться взиманием арендной платы. Он также ожидал, что девушка будет выполнять работу по дому. Несмотря на то что Эл и Люсиль уже несколько лет были в разводе, он часто вспоминал бывшую жену. «Он называл ее пьянчугой, – рассказывала Эрнестина. – Причем иногда обзывал ее так, когда сам был пьян. Но именно так мужчины относились к женщинам в те дни. Мужчинам пить разрешалось, а женщин за это клеймили». Эрнестина вспоминала, что сам Эл пил неконтролируемо и временами терялся по дороге с работы. «Обычно он подходил к случайному зданию с оградой и, поскольку в его доме тоже были ворота, считал, что это его дом, – рассказывала она. – Он входил, садился на диван и спрашивал у жильцов: «Почему вы все здесь?» Они отвечали: «Мы живем здесь, в отличие от тебя». А потом вызывали полицию, чтобы выгнать его оттуда».

Эрнестина Бенсон привнесла в жизнь Джими кое-что хорошее: она была поклонницей блюза и привезла в дом большую коллекцию пластинок. Именно благодаря им Джими познакомился с творчеством Мадди Уотерса, Лайтнина Хопкинса, Роберта Джонсона, Бесси Смит и Хаулина Вулфа. «Я обожала свою коллекцию, и Джими тоже в нее влюбился», – вспоминала Эрнестина. Единственным инструментом Джими была его метла, но по мере того как он слушал эти блюзовые партии, его игра на воздушной гитаре становилась все более оживленной. «Он так усердно играл на этой метле, что на ней не осталось соломы», – отмечал Корнелл Бенсон.

В феврале 1956 года бесконечная череда злоключений Джими продолжилась. Фрэнк и Перл расстались и отправили его обратно к Элу. Бенсоны тоже съехали, так что какое-то время в доме жили только Эл и Джими.

Переезд к отцу позволил Джими перевестись в среднюю школу Вашингтона и воссоединиться со своими друзьями. Раньше он был неплохим учеником, но в тот год его оценки резко ухудшились. За первый семестр он заработал одну четверку, семь троек и одну двойку. Во втором семестре у него было три тройки, четыре двойки и два незачета. Директор школы Фрэнк Фидлер говорил, что Джими был частым посетителем его кабинета, но скорее из-за плохих оценок, чем из-за проблем с дисциплиной. «Он был не из тех, кто попадает в большие неприятности, – вспоминал Фидлер. – Но его учеба оставляла желать лучшего».

В сентябре 1956 года Джими не смог пойти в восьмой класс этой школы из-за семейных проблем. Банк забрал дом, и Джими с Элом переехали в пансион, которым управляла миссис Маккей. Джими снова пришлось сменить школу, и он вернулся в Мини.

У Маккей был парализованный сын, который когда-то играл на потрепанной акустической гитаре с единственной струной. Когда гитару решили выбросить, Джими убедил миссис Маккей продать музыкальный инструмент ему. «Она сказала, что отдаст гитару за пять долларов», – вспоминал Леон. Эл не захотел раскошеливаться, и в конце концов Эрнестина Бенсон дала Джими деньги на его первую гитару. Для окружающих это был бесполезный кусок дерева, но Джими превратил инструмент в свой научный проект: он экспериментировал с ладами, заставлял струну дребезжать и звенеть, изучал все способы, которыми гитара могла извлекать звук. Он создавал не музыку, а скорее шум. «У него была только одна струна, – вспоминала Эрнестина Бенсон, – но он действительно мог заставить ее говорить».

Теперь, изображая игру на гитаре, он хотя бы мог держать в руках настоящий инструмент. На утреннем сеансе в кинотеатре «Атлас» Джими увидел «Джонни-гитару» Николаса Рэя. За весь фильм актер Стерлинг Хейден, игравший главного героя, исполнил лишь одну песню. Большую часть времени акустическая гитара висела у него за спиной грифом вниз. Тем не менее этот образ произвел на Джими неизгладимое впечатление. «Он увидел этот фильм, и ему очень понравилось, как выглядел тот парень с гитарой за спиной, – вспоминал Джимми Уильямс. – Он стал носить свою гитару точно так же». Как и многие подростки, Джими видел в гитаре модный аксессуар. Несколько его одноклассников вспоминали, как он брал изувеченную гитару в школу, чтобы покрасоваться. Когда его просили сыграть, он отвечал, что гитара сломана. Он никогда не упускал ее из своего поля зрения и даже спал с ней на груди.

Летом 1957 года Джими было четырнадцать лет. Два события, произошедшие в течение следующих восемнадцати месяцев, запомнились ему на всю жизнь: он видел, как выступает Элвис Пресли и как проповедует Литл Ричард.

1 сентября король рок-н-ролла играл на стадионе Sick’s в Сиэтле. Билет за пятьдесят долларов был Джими не по карману, поэтому он смотрел шоу с холма с видом на стадион. Хоть Элвиса оттуда было не видно, Джими наблюдал за безумием шестнадцати тысяч фанатов, приветствовавших появление звезды на сцене. Элвис исполнил свои самые известные хиты и покинул сцену, прыгнув на заднее сиденье белого «кадиллака». Когда автомобиль выехал с поля, Джими увидел Короля, одетого в золотой костюм из ламе. Через два месяца после концерта Джими нарисовал в своем блокноте Элвиса с акустической гитарой в руках, а вокруг написал названия его главных песен.

В следующем году Леон, выполняя поручение своей приемной матери, заметил лимузин, из которого выходил Литл Ричард. Ричард пожал Леону руку и сказал, что будет проповедовать в местной церкви, – встреча произошла в тот короткий период, когда он отказался от рок-н-ролла в пользу Господа. Леон побежал разыскивать Джими, и тем вечером они вместе пошли слушать проповедь Ричарда. «У нас не было никакой приличной одежды, – вспоминал Леон. – Джими надел белую рубашку, но на нем были ужасно рваные теннисные туфли. Люди в церкви оглядывались на нас». Впоследствии Джими заявлял, что его «вышвырнули» из церкви за неподобающий внешний вид, но все было не так. Несмотря на неодобрительные взгляды прихожан, Джими и Леон сидели на скамье и как завороженные смотрели, как подпрыгивали уложенные в конский хвост волосы Литл Ричарда, когда он рассказывал о геенне огненной и ее муках. После проповеди мальчики встали в очередь к Ричарду, но, в отличие от присутствующих, они не хотели говорить о Библии – они хотели прикоснуться к первой знаменитости, с которой когда-либо находились в одном помещении.

В сентябре 1957 года Джими пошел в девятый класс. Главным событием года и, возможно, всей его жизни на тот момент была встреча с Кармен Гауди, его первой девушкой. Тринадцатилетняя Кармен была такой же бедной, как и он. «Если нам хватало денег на эскимо, это было великим событием, – вспоминала она. – Мы разламывали его пополам». В те немногие дни, когда подростки ходили на утренний сеанс, они могли позволить себе билеты только потому, что Кармен тратила на них деньги для воскресной школы. Большую часть времени они проводили, гуляя по улицам или парку.

Кармен тоже жила в пансионе, но даже на контрасте с ней Джими считался бедным. «В то время он носил маленькие белые мокасины из оленьей кожи, – рассказала она. – В подошве была дырка, поэтому он вырезал кусочки картона, чтобы ее заделать. Он так много ходил, что картон постоянно изнашивался. Тогда ему в голову пришла идея сделать запас картона и носить в кармане. Так что, если он шел пешком и картонка изнашивалась, он мог вытащить маленькую заготовку и положить ее в ботинок». Джими редко приносил в школу ланч, поэтому Кармен делилась с ним своим сэндвичем.

Чего у каждого из них было в избытке, так это мечтаний. Кармен хотела стать знаменитой танцовщицей. Главным желанием Джими была настоящая гитара. Кроме того, он собирался стать известным музыкантом. Это была своеобразная подростковая бравада, за которую могли высмеять одноклассники, но для Кармен и Джими она была основой отношений. «Мы называли это «притворством», – рассказала Кармен. – Мы подбадривали друг друга, не допуская и мысли о том, что мечты другого могут не сбыться».

У Кармен было еще одно преимущество, привлекавшее Джими: ее сестра встречалась с гитаристом. Джими крутился вокруг него, как будто он мог тоже научиться играть, просто наблюдая за чьей-то игрой. После этого Джими стал дополнять свою игру на воздушной гитаре звуками, которые издавал ртом. «Эти звуки были похожи на ноты, – сказала она. – Это немного напоминало скэт, но на самом деле он мог исполнять гитарное соло, не словами, а горловыми звуками». Что до пения, Джими считал, что у него плохой голос, поэтому, независимо от того, как часто Кармен убеждала его в обратном, он отказывался ей подпевать. Детское заикание прошло и проявлялось лишь когда он нервничал, что в их с Кармен отношениях происходило часто.

В том году многим соседским мальчишкам одного возраста с Джими стали покупать их первые инструменты. Пернелл Александер стал первым из его друзей, у кого появилась акустическая гитара (впрочем, ее вряд ли можно было назвать качественной из-за грифа шириной с бейсбольную биту). Чуть позже Пернелл приобрел электрогитару. Она была настолько популярной, что соседские мальчишки заходили к нему домой, чтобы просто на нее поглазеть.

Когда Джими наконец удалось обзавестись струнами для своей акустики и начать по-настоящему играть, он почувствовал облегчение. Впрочем, из-за искривленного грифа гитара была постоянно расстроена. Несмотря на это, он бренчал на ней постоянно или, по крайней мере, до тех пор, пока его не замечал Эл. Джими родился левшой, но отец настоял, чтобы он писал правой рукой. Эл считал, что это должно касаться и игры на гитаре. «Отец думал, что все левши от сатаны», – вспоминал Леон. Джими перенастроил гитару так, чтобы играть на ней левой рукой. В результате это приводило к почти комедийному ежедневному ритуалу: каждый раз, когда Эл приходил домой, Джими моментально переворачивал гитару, продолжая играть. «Он научился играть и левой, и правой рукой, потому что каждый раз, когда папа входил в комнату, ему приходилось переворачивать гитару и играть вверх ногами, чтобы на него не накричали, – рассказывал Леон. – Тот и так был недоволен тем, что сын все время играет, вместо того чтобы работать». При каждой возможности Эл заставлял Джими помогать косить газоны – младший Хендрикс старался избегать этого всеми способами.

Осенью того года Леон временно покинул патронажную семью, и трое Хендриксов снова оказались вместе в крошечной комнате пансиона. С появлением рядом младшего брата Джими стал веселее, чем обычно, а его оценки немного улучшились. Той осенью у него были тройки по английскому, музыке, естественным наукам и металлообработке, а по физкультуре по-прежнему была двойка. Но даже такие оценки были успехом, учитывая, что как минимум раз в неделю он прогуливал занятия – гулял по окрестностям, обычно с гитарой, привязанной к спине, как у Джонни Гитары.

Хотя Джими и Леон несколько месяцев не видели свою мать, они узнали от Долорес, что 3 января 1958 года Люсиль снова вышла замуж. После непродолжительного романа она связала себя узами брака с Уильямом Митчеллом, грузчиком на пенсии, который был старше ее на тридцать лет. По словам Долорес, несмотря на новый брак, Люсиль все еще иногда виделась с Элом, по крайней мере, когда они сталкивались в баре на Йеслер-уэй, в котором оба были постоянными клиентами. «Они сталкивались друг с другом в баре, и все начиналось по новой», – вспоминала Долорес.

Именно проблемы со здоровьем из-за алкоголя ускорили следующую встречу Люсиль с сыновьями. Осенью 1957 года она дважды попадала в больницу Харборвью с циррозом печени. В середине января 1958 года, только-только выйдя замуж, снова оказалась в больнице с гепатитом. Долорес отвела Джими и Леона навестить ее. Мальчики были шокированы увиденным: бледная и исхудавшая женщина в инвалидном кресле резко отличалась от того, какой они запомнили маму в их прошлую встречу. «Раньше она всегда выглядела величественно и эффектно, – вспоминал Леон. – Она носила украшения и приятно пахла. Но на этот раз все было иначе».

Люсиль несколько раз обняла и поцеловала мальчиков, а когда Джими и Леон вышли из комнаты, поговорила с Долорес наедине. «Знаешь, сестра, – сказала Люсиль, – я долго не проживу. Я люблю своих детей, хочу заботиться о них и быть хорошей матерью, но я не смогу. Я просто не смогу». Раньше Люсиль оставалась жизнерадостной независимо от того, как шли дела. Долорес была шокирована, услышав, как подавленна ее младшая сестра. «С тобой все будет в порядке, – сказала ей Долорес. – Ты просто береги себя». Состояние Люсиль и правда улучшилось, и на следующей неделе ее выписали из больницы, что вселяло надежду на то, что она идет на поправку.

Годы спустя Джими напишет свою самую автобиографичную песню “Castles Made of Sand” («Замки из песка». – Прим. пер.). В ней рассказывается о женщине в инвалидном кресле с «печалью в сердце». «Это песня о нашей матери», – рассказал Леон. Песня начинается с домашней ссоры, во время которой жена хлопает дверью перед пьяным мужем. В следующей строфе рассказывается о маленьком мальчике, который играет в лесу, притворяясь индейским вождем. В конце концов искалеченная женщина решает покончить с собой, бросившись в море. «Ты больше не сделаешь мне больно», – кричит она и прыгает. Она приземляется на «златокрылый» корабль. Джими заканчивает песню строками о неподвластности времени, используя образ замков из песка, смываемых в море.

Через две недели после той встречи с Джими и Леоном Люсиль умерла.

1 февраля Долорес узнала, что сестра снова попала в больницу: ей позвонила подруга Люсиль и сказала, что ту нашли без сознания в переулке рядом с баром на Йеслер-уэй. Вместе с Дороти Хардинг Долорес немедленно отправилась в больницу Харборвью, чтобы увидеть Люсиль. «Медсестры сказали, что не знают, что с ней, но уверили нас, что все будет в порядке, – рассказывала Долорес. – В ту ночь коридоры были переполнены раненными в перестрелках и поножовщинах, поэтому врачам было не до нее». После жалоб женщин Люсиль наконец отвели в палату. Они остались ждать снаружи, но, когда пришел врач, Люсиль уже скончалась от разрыва селезенки. «Они могли бы спасти ее, – сказала Долорес, – но не успели обнаружить внутреннее кровотечение».

В свидетельстве о смерти Люсиль причиной смерти указаны разрыв селезенки и кровоизлияние. В нем также описаны сопутствующие патологии в виде портальной гипертензии и портального цирроза печени. Это нарушения в работе воротной вены, которая доставляет кровь к печени. Ее может поражать цирроз – заболевание печени, вызываемое алкоголизмом. Однако даже у пациентов с длительным циррозом печени селезенка редко разрывается без травмы. Вероятно, Люсиль либо упала, либо ее ударили. В семье было много версий о том, что же случилось с ней за пределами бара, но подробности той ночи до сих пор покрыты тайной.

Друг семьи пришел в пансион, чтобы сообщить Элу новости. Джими, которому прошлой осенью исполнилось пятнадцать, подслушал разговор и начал рыдать. Леону было всего десять, и он был скорее ошеломлен, чем опечален. Тело Люсиль перевезли в похоронное бюро в Чайнатауне, Эл одолжил машину, чтобы отвезти туда детей. Однако у бюро он передумал и не разрешил мальчикам увидеть труп матери. Он заставил их остаться в машине, а сам отправился на последнюю встречу с Люсиль. «Эл был единственным мужчиной, которого она любила, – говорила Долорес. – Она встречалась с другими, но никогда никого не любила, кроме него».

Пока они сидели в машине, Джими плакал, а Леон сдерживался, думая, что боль уйдет, если он не проявит никаких эмоций. Когда Эл вернулся, он предложил каждому мальчику по глотку виски Seagram’s Seven из фляжки в его в кармане. Все трое Хендриксов сделали по большому глотку, и Эл отвез их домой.

Похороны проходили через четыре дня в протестантской церкви. На них присутствовали приехавшая из Ванкувера Нора и около двадцати друзей Люсиль. Похороны были назначены на два часа дня в воскресенье. Когда пришло время начинать, среди собравшихся были все, кроме Эла, Джими и Леона. Священник задержал службу, надеясь, что они просто опаздывают. «Если Эл не собирается приезжать, – думали родственники Люсиль, – то, по крайней мере, у него хватит совести привести мальчиков». Через два часа после запланированного времени церемония наконец началась. Мальчики так и не появились. «Мы ждали и ждали, – говорила Долорес, – но они не пришли».

В своей автобиографии Эл объяснил, что Джими хотел поехать на похороны, но у Эла не было машины, поэтому он дал Джими деньги и сказал: «Можешь сесть на автобус». Вместо этого Джими остался плакать в своей комнате. Леон вспоминал, что они оба хотели пойти, но отец не позволил.

Когда Дороти Хардинг встретила Эла в тот вечер, она дала ему подзатыльник. «Я ненавидела его за то, что он сделал, – вспоминала она. – Я сказала, что он будет жалеть об этом всю жизнь». Что важнее, Долорес указала Элу на то, что из-за его действий Джими и Леон тоже будут страдать всю жизнь. Эл бросил: «Ну, теперь-то в этом нет смысла, все кончено». Указывая на мальчиков, которые сидели в объятиях Дороти в соседней комнате, Долорес ответила: «Может быть, для тебя это так. Но для них ничего не кончено и никогда не будет».

Джими всегда был замкнутым, но после смерти Люсиль стал еще более отстраненным. В последующие годы он редко разговаривал с кем-либо, кроме самых близких друзей. «Он стал чрезвычайно чувствительным, – вспоминала Эбони Хардинг. – Ему было очень, очень грустно». Многие также замечали, что он стал равнодушным ко всему, как будто, пережив тяжелую утрату, почувствовал, что ничто вокруг не имеет значения. Эти эмоции переросли в черту характера, которую многие замечали в его взрослой жизни: вместо того чтобы планировать наперед, он проживал каждый день так, будто тот был последним. Он оставался мечтателем, но смиренно принимал неудачи в жизни, считая их неизбежными.

Смерть Люсиль навсегда изменила отношения Джими с Элом. Даже когда Джими не знал, где мать, она незримо присутствовала в его жизни и олицетворяла какую-то надежду на иную жизнь. Запрет отца присутствовать на похоронах нанес Джими глубокую рану. «Он так и не простил его за это», – сказал Леон. Джими редко говорил о смерти матери даже с самыми близкими друзьями. Кармен Гауди узнала о случившемся от одноклассницы, Джимми Уильямс – от Леона. В своих воспоминаниях Джими начал идеализировать умершую мать, и Люсиль все чаще становилась темой его стихов и первых песен, которые он начал писать той весной. Джими всегда интересовался научной фантастикой и космосом, но к этим мальчишеским увлечениям добавилось новое – ангелы. «Мама стала для него ангелом, – говорил Леон. – Он сказал мне, что был уверен, что она всюду следовала за нами».

Однажды ночью Долорес Холл услышала шум на своем крыльце. Она схватила фонарик и отправилась на разведку. Когда она осветила крыльцо, луч света выхватил круглое лицо Джими, он сидел на стуле в углу.

– Что ты делаешь здесь так поздно ночью, Бастер? – спросила она.

– Ничего, тетушка, – ответил он.

«Он как будто потерялся, – вспоминала Долорес много лет спустя. – Он был таким замкнутым в ту ночь. Я почти никогда не видела его таким».

Долорес попыталась подбодрить его.

– Может, зайдешь? – предложила она. – Я угощу тебя чем-нибудь вкусненьким.

– О, я просто смотрю на звезды, – ответил Джими. – Я зайду позже.

– Ты думаешь о маме? – спросила она.

– Как ты узнала? – удивился он. – Когда-нибудь я снова с ней встречусь, обязательно.

– Конечно встретишься, – ответила Долорес. – Мы все там встретимся.

Казалось, напряжение, так долго терзавшее Джими, на мгновение отступило и его черты смягчились. А потом, когда чары рассеялись, он снова заговорил как мальчик, который прочитал слишком много научно-фантастических комиксов и посмотрел слишком много серий «Флэша Гордона» в кинотеатре «Атлас».

– На днях я собираюсь астрально спроецировать себя в небеса, – похвастался он. – Я отправлюсь к звездам и луне. Хочу полетать и посмотреть, как там наверху. Хочу подняться на самый верх, – сказал он, глядя на тетю, – летя от звезды к звезде.

Глава 6

“Tall Cool One”

Сиэтл, Вашингтон

март 1958 – октябрь 1960

«Он так хорошо играл “Tall Cool One”,

будто был одним из The Fabulous Wailers».

Кармен Гуди

Весной 1958 года Джими и Эл покинули пансион и вместе с Корнеллом и Эрнестиной Бенсон переехали в дом с двумя спальнями в районе Бикон-Хилл. Леона снова отправили в патронажную семью, но в доме площадью менее пятисот квадратных футов (около 46,5 м². – Прим. пер.) по-прежнему ютились четыре человека – Эл, Джими, Корнелл и Эрнестина.

И все же для Джими этот переезд стал отдушиной. Хотя проживание на Бикон-Хилл отдалило его от Центрального района и друзей, он стал ближе к Хардингам. Кроме того, он вернулся к Эрнестине, которая готовила ему и окружала материнской заботой. И, конечно, не последнюю роль в его настроении сыграла коллекция блюзовых пластинок. Время от времени Эрнестина водила Джими в World of Music Боба Саммерайза, где позволяла ему выбрать пластинку. Легендарный магазин славился широким выбором пластинок с блюзом и R&B. В нем также можно было найти альбомы популярных белых исполнителей, но они хранились под прилавком. Саммеррайз вел радиошоу, в котором звучали последние новинки черной музыки, и Джими был его заядлым слушателем.

Той осенью Джими исполнилось пятнадцать, и его музыкальные вкусы начали созревать. Теперь, когда он приходил в гости к Пернеллу Александеру, мальчишки ставили пластинки Элмора Джеймса и пытались подыгрывать ему на гитарах. Через друга Пернелл раздобыл им билеты на концерт Литл Ричарда, который вернулся в мир рок-н-ролла. Они приехали спозаранку и смогли проскользнуть к местам у сцены. Во время концерта оба друга были настолько активны, что Ричард узнал их, когда друг Пернелла отвел их за кулисы после шоу. «Вы те мальчики, которые много танцевали!» – воскликнул он и похлопал их по спинам. На следующий день в школе Джими рассказал всему классу о своей встрече с Литл Ричардом, но мало кто поверил его удаче. Той осенью парни также увидели Билла Доггетта.

Джими никогда не брал уроков музыки, но учился у соседских детей. В первую очередь у Рэнди Бутча Снайпса. Бутч мог играть с гитарой за спиной, подражая Ти-Боуну Уокеру, и умел воспроизводить знаменитую походку Чака Берри. Много раз после обеда Джими сидел у ног Бутча, наблюдая за его игрой и пытаясь представить, что он может делать так же.

Оценки Джими продолжали ухудшаться, движения с гитарой стали единственным делом, в котором мальчик прогрессировал. Переезд означал перевод в новую среднюю школу – уже четвертую за три года. В табеле успеваемости Джими за девятый класс было три тройки и пять двоек. Единственной хорошей новостью было то, что он провалил всего один предмет – по иронии судьбы, это была музыка. Периодически он приносил свою гитару в школу, но, по-видимому, его игра не произвела особого впечатления на учителя музыки, поскольку тот посоветовал Джими подумать о других карьерных перспективах. Незачет по музыке был не оценкой его зарождавшегося таланта, а отражением той пропасти между его музыкальными интересами – блюзом, R&B, рок-н-роллом – и теорией, которую преподавали в школах в конце 50-х годов.

Неуспеваемость Джими отчасти была следствием плачевной посещаемости. Той весной он пропустил одиннадцать учебных дней и почти каждый день опаздывал. «Не могу сказать, было ли это из-за происходящего дома или же из-за отсутствия интереса к регламентированным занятиям, – говорил Джимми Уильямс. – Джими всегда был свободной духом натурой, и школа с ее рамками ему просто не подходила».

Оценки навлекли на мальчика величайший позор юности. Все дети, с которыми он рос в начальной школе Лещи, перешли в старшую школу, а Хендрикс остался в девятом классе на второй год. Он почти никому не рассказывал об этом и лгал, когда спрашивали, в какую старшую школу он будет ходить. Большинство знавших его взрослых называли Джими смышленым ребенком. На самом деле почти все его проблемы с учебой появились из-за того, что он не старался и пропускал занятия.

В тех частых случаях, когда Джими прогуливал школу, он походил на полицейского, совершавшего обход. Сначала он заглядывал к приемной семье Леона, затем заходил к Пернеллу, после навещал Джимми Уильямса и останавливался у Терри Джонсона. Он провожал Кармен домой после школы, даже когда сам пропускал занятия. Во время этих обходов он посещал дома многих музыкантов в надежде получить несколько советов по игре. «В то время парни были по-настоящему открытыми и могли запросто показать тебе риффы и поделиться своими приемами, – вспоминал барабанщик Лестер Экано. – Никто и подумать не мог, что на музыке можно будет заработать какие-то деньги, поэтому поделиться своими наработками с другими было скорее делом чести». Экано вспомнил, что любимыми гитаристами Джими в то время были Би Би Кинг и Чак Берри.

«Музыкальные» семьи были значимы не только для Джими, но и для многих начинающих музыкантов по соседству. Семья Льюисов – с сыном-клавишником Дэйвом Льюисом и отцом Дэйвом Льюисом – старшим – вдохновила многих. «В их подвале стояло пианино, и дверь всегда была открыта, – вспоминал Джимми Огилви. – Старший Дэйв умел играть на гитаре, и он всегда поощрял новичков. Он научил Рэя Чарльза и Куинси Джонса нескольким приемам». Семья Льюисов создала среду, в которой детям говорили, что творить – это здорово. Семья Холденов, с сыновьями Роном и Дейвом и отцом Оскаром, также давала такие уроки интересующимся. Во многом эта неформальная школа ритм-н-блюза, преподаваемого в подвалах и на задних крыльцах центрального Сиэтла, заменила Джими высшее образование.

Той осенью Джими исполнилось шестнадцать, и музыка стала важной частью его жизни. Он стал мастерски играть на своей акустической гитаре и больше всего хотел приобрести электронную модель. «Он был очарован электроникой, – вспоминал Леон. – Он переделал стереосистему и пытался превратить свою гитару в электро». Эрнестина Бенсон, видя, как растет интерес Джими к музыке, уговаривала Эла купить мальчику подходящий инструмент.

Учеба в школе по-прежнему оставалась проблемой. Даже после пересдачи прошлогодних предметов дела Джими шли плохо. Когда в декабре они с Элом снова переехали на несколько месяцев к Грейс и Фрэнку Хэтчерам, ему пришлось еще раз перевестись в среднюю школу Вашингтона. В весеннем семестре Джими снова провалился – на этот раз в математике, английском и черчении. Еще раз оставлять его на второй год было нельзя, поэтому его приняли в старшую школу, веря, что новая обстановка улучшит его оценки.

Отец и сын прожили у Хэтчеров недолго – последним быстро надоели проблемы Эла. «Эл был таким непоследовательным: пил, играл в азартные игры и возвращался домой когда заблагорассудится», – вспоминал Фрэнк Хэтчер. В апреле 1959 года Хендриксы снова переехали, на этот раз в район Фёрст-Хилл. Здание настолько кишело крысами, что Эл никогда не включал газовую плиту и не пользовался кухней. Дальше по улице работали проститутки. Дом находился напротив центра содержания под стражей несовершеннолетних, так что, возможно, это служило Джими напоминанием о том, чем все может закончиться.

Несмотря на ужасные условия жизни, именно в этой квартире исполнилась самая заветная мечта Джими: он получил свою первую электрогитару. Постоянно осаждаемый требованиями Эрнестины «купить мальчику гитару», Эл в конце концов сдался и приобрел ее в рассрочку в Myer’s Music. Там же он купил себе саксофон. Какое-то время оба Хендрикса устраивали джем-сейшены друг с другом. Но когда пришло время совершить следующий платеж, Эл вернул саксофон.

Электрогитарой Джими был белый Supro Ozark. Инструмент предназначался для правшей, но Джими сразу же перенастроил его под левую руку, но это все равно означало, что управление гитарой было обратным, и затрудняло ее освоение. Джими немедленно позвонил Кармен Гауди.

– У меня появилась гитара! – крикнул он в трубку.

– У тебя же уже есть гитара, – не поняла она.

– Нет, я имею в виду, настоящая гитара! – воскликнул он.

Он помчался к ее дому. Когда они шли к парку Мини, Джими буквально прыгал от радости с гитарой в руках. «Мы были настолько бедными детьми, что ничего не получали на Рождество, – рассказывала Кармен, – так что это было все равно что получить разом пять рождественских подарков. Видя его, вы не могли не порадоваться вместе с ним. Думаю, это был самый счастливый день в его жизни».

В парке Джими возился с гитарой и пробовал сыграть несколько приемов, которые выучил на акустике. После бесчисленных часов игры на воздушной гитаре его движения были настолько отточены, что он выглядел как профессиональный музыкант, даже несмотря на то, что его навыки были сырыми.

– Я буду твоей первой поклонницей, – объявила Кармен.

– Ты правда думаешь, что у меня будут поклонники? – спросил Джими. Она уверила его, что так и будет.

В отношениях они уже перешли к поцелуям, но оба еще осваивали это ремесло. Целуя Кармен, Джими обычно объяснял, что это был за поцелуй. «Это французский поцелуй, когда язык проникает в рот», – говорил он. Она вспоминала, что его поцелуи «были самыми сочными». В тот день в парке Кармен была расстроена тем, что Джими больше интересовала гитара, чем поцелуи. Конечно, это добавляло ему привлекательности в ее глазах. Это преимущество Джими со временем превратил в отточенное искусство.

Гитара стала смыслом его жизни. Джими поставил перед собой новую цель – найти группу. В течение следующих месяцев он играл практически со всеми соседями, у которых были музыкальные инструменты. В основном это были неформальные джем-сейшены, Джими играл тихо, поскольку еще не обзавелся усилителем. Если ему везло и кто-нибудь из старших музыкантов разрешал подключиться к своему оборудованию, он начинал бешено бить по струнам. Иногда ему удавалось пользоваться усилителем в школьном клубе. У него не было чехла для гитары, поэтому он носил ее либо в руках, либо в мешке из химчистки, что делало его больше похожим на бродягу, чем на виртуозного гитариста. Неся свою гитару в мешке, он напоминал главного героя “Johnny B. Goode” Чака Берри.

В то время Джими знал всего несколько риффов и ни одной композиции целиком. Кармен Гауди вспоминала, что первой песней, которую он научился играть от начала до конца, была “Tall Cool One” The Fabulous Wailers, возникшая под влиянием R&B гаражной рок-группы из Такомы, штат Вашингтон. На местном уровне они были известны тем, что были первой группой, сделавшей улучшенную аранжировку “Louie, Louie”.

Изначально Джими тянуло к поп-песням, популярным в то время. Он часто играл с Джимми Уильямсом, Уильямс пел, а Джими аккомпанировал ему грубоватыми аккордами на гитаре. «Мы играли то же, что и все, – вспоминал Уильямс. – В нашем репертуаре было много песен Фрэнка Синатры и Дина Мартина. Джими трудился над тем, чтобы подобрать ритм этих песен. Еще он обожал Дуэйна Эдди». Эдди, специализировавшийся на жизнерадостном рокабилли, стал первым настоящим кумиром Джими. Хендрикс быстро освоил “Forty Miles of Bad Road”, “Peter Gunn” и “Because They’re Young”. Джимми Уильямс прозвал его живым музыкальным автоматом за то, что он как будто схватывал песни на лету, разучивая по одной новой композиции в день. Когда он доходил до длинного соло, то играл его с невероятной экспрессией, не всегда уместной даже для песен Дуэйна Эдди. Тем не менее рок-н-ролл был лишь одним из многих увлечений Джими. Уильямс вспоминал, что любимой песней Хендрикса тем летом была песня Дина Мартина “Memories Are Made of This”.

9 сентября 1959 года Джими пошел в десятый класс старшей школы Гарфилд. Несмотря на то что он начал учиться на год позже сверстников, переход в старшие классы был для него важным событием. Гарфилд-Хай, расположенная в самом сердце Центрального района, была самой мультикультурной старшей школой Сиэтла и одной из лучших в городе. 50 % учеников были белыми, 20 % азиатами и 30 % темнокожими. Количество студентов тоже впечатляло: в год, когда Джими пошел в десятый класс, в школе училось 1688 подростков.

За первый семестр в Гарфилд-Хай Джими двадцать раз опаздывал на занятия, а его оценки практически не улучшились. Он настолько не проявлял интереса к учебе, что один из учителей написал о нем в характеристике «не ученик, а случайный зевака». Он ходил в школу в первую очередь потому, что в ней он мог общаться с Джимми, Пернеллом и другими друзьями из округи. Темой большинства их разговоров на задних партах была музыка. В столовой стоял музыкальный автомат, которым могли пользоваться ученики. Группы формировались как грибы после дождя, и из каждого угла доносились разговоры об их создании. Состав большинства групп был непостоянным, участники менялись в зависимости от того, кто был свободен в тот или иной вечер. Сидя на задних рядах на социологии, ученики обсуждали, кто будет басистом, и составляли список песен.

Первый концерт Джими состоялся в подвале синагоги Temple De Hirsch Sinai в Сиэтле, он играл с группой старшеклассников. Это выступление было его прослушиванием на роль гитариста тогда еще безымянной группы. «Во время первого сета Джими играл в своем стиле, – вспоминала Кармен Гауди. – Он бил по струнам с бешеной экспрессией, а когда все взгляды приковались к нему, стал играть еще более страстно». После перерыва группа вернулась на сцену без Джими. Гауди начала беспокоиться, что ему стало плохо: Джими так нервничал перед шоу, что она боялась, что его стошнит. Она обнаружила его в переулке за зданием. Джими выглядел настолько подавленным, будто был готов расплакаться в любой момент. Его выгнали после первого сета – выгнали из его первой группы в первый вечер его профессиональной карьеры. Вместо того чтобы пойти домой, он целый час просидел в переулке, горюя о крахе своей зарождающейся карьеры. Кармен осторожно намекнула ему на то, что, возможно, он мог бы играть чуть более традиционно, с меньшей экспрессией. Услышав это от своей девушки, Джими обиделся. «Это не в моем стиле, – насупился он. – Я так не играю». Главным беспокойством Кармен было трудоустройство Джими.

Вскоре после этого случая их отношения начали угасать, однако это произошло не из-за их разногласий. Кармен стали приглашать на свидания другие парни, и она не смогла перед ними устоять. «Мне действительно нравился Джими, – вспоминала она, – но у парней постарше были деньги и машины, чтобы возить меня куда захочется». Во время свиданий Кармен и Джими почти всегда гуляли в парке. Они часто проходили мимо драйв-ин-ресторана, наблюдая, как другие парочки потягивают кока-колу, тесно прижавшись друг к другу на переднем сиденье автомобиля. «Парни постарше могли купить мне гамбургер, а у Джими не было ни машины, ни денег, чтобы устроить настоящее свидание». Они продолжали дружить на протяжении всей старшей школы, но его «сочные» поцелуи остались лишь воспоминанием.

Первой полноценной группой Джими стали The Velvetones, созданные пианистом Робертом Грином и саксофонистом Лютером Раббом. «Мы были просто кучкой подростков, – рассказывал Лютер. – Наш состав постоянно менялся, но в нем всегда были четыре гитариста, два пианиста, пара валторнистов и барабанщик. Мы выступали в эпоху «ревю», когда каждое выступление сопровождалось танцами. Нам приходилось наряжаться и приклеивать блестки на брюки, чтобы они сияли».

The Velvetones не придерживались единого стиля. «Большинство наших песен были написаны для гитары и фортепиано, в них смешивались джаз, блюз и R&B», – вспоминал Пернелл Александер, гитарист группы. В типичном сет-листе Velvetones за джазовой классикой вроде “After Hours” следовали “Rebel Rouser” и “Peter Gunn” Дуэйна Эдди. Одним из фирменных номеров группы была инструментальная композиция Билла Доггетта “Honky Tonk”. «Эти песни стали стандартным репертуаром Джими», – отмечал Терри Джонсон. Поначалу Джими не был лучшим гитаристом в группе, но с каждым днем его навыки улучшались. От природы он был одарен очень длинными пальцами, которые позволяли ему захватывать разные ноты на грифе и дотягиваться до самых высоких, недоступных другим гитаристам. Этой способностью он пользовался на полную, активно добавляя в лады дополнительные ноты. Поскольку он был начинающим музыкантом, иногда результаты таких экспериментов резали слух, но неизменно привлекали внимание толпы. Во всяком случае, его игра бросалась в глаза.

Вскоре The Velvetones получили право еженедельно выступать в Birdland, легендарном клубе на пересечении Мэдисон-стрит и Двадцать второй улицы. Став приглашенным музыкантом, Джими начал зарабатывать по два доллара за выступление. Но главным преимуществом нового положения было то, что теперь он мог свободно посещать клуб и бесплатно слушать концерты других групп. Во время одного из таких визитов Джими убедил Дэйва Льюиса дать ему выступать с соло, пока Льюис с его группой бывали на перерывах. Эти десятиминутки славы позволяли Джими репетировать перед толпой и тестировать некоторые приемы в среде, в которой эксперименты не возбранялись. Как позже рассказывал Льюис, Джими часто удавалось шокировать взрослую искушенную аудиторию: «Он играл свою бешеную музыку, но люди не танцевали, а просто таращились на него».

По пятницам The Velvetones регулярно давали концерты в досуговом центре Neighborhood House в районе Йеслер Террас. Выступления в комнате отдыха благотворительного проекта едва ли можно было назвать гламурными, кроме того, за них не платили, но они дали Джими и его товарищам шанс активно экспериментировать. «Эти вечера напоминали сокс-хоп, – вспоминал местный музыкант Джон Хорн. – Действительно, некоторые приходили на них танцевать, но в основном слушателями были те, кто хотел стать музыкантами. Джими с группой играли R&B и немного блюз. Уже тогда за Джими было интересно наблюдать во время выступлений – того, как он переворачивал гитару и играл правой рукой, было достаточно, чтобы вы были им очарованы».

У Джими все еще отсутствовал усилитель, и он прекрасно понимал, что отец не поможет ему с покупкой. Эл жалел о том, что купил ему гитару, потому что считал, что тот тратит слишком много времени на музыку. Позже Эл писал, что поддерживал первые выступления сына, но все до единого товарищи Хендрикса по первым группам придерживаются противоположной версии. «Джими держал свою гитару в доме Пернелла, опасаясь, что она будет уничтожена, если он оставит ее у себя, – вспоминал Энтони Атертон из The Velvetones. – Его отец был категорически против музыкальной карьеры сына и запрещал репетировать». Каждый вечер группа помогала Джими тайком улизнуть из дома на репетицию или концерт. Несколько участников The Velvetones вспоминают, что несколько раз видели, как Эл избивал Джими в приступе ярости. «Эл был жестоким человеком, – рассказал Пернелл. – Отчасти это было чертой времени, тогда все мужчины были такими. Когда они не могли бить своих жен, выплескивали гнев на детей. На это было тяжело смотреть, это было просто отвратительно».

Участники группы знали, что в те редкие дни, когда Эл бывал дома, к двери нужно подходить на цыпочках. «Даже будучи подростком, я понимал, что мистер Хендрикс был нетипичным отцом, – вспоминал Атертон. – Я боялся его из-за ревущего голоса и того, как он обращался с собственными детьми. Любой, кто появлялся на пороге его дома с инструментом, попадал ему под горячую руку. Он часто говорил: “Положи эту чертову штуку на место, с ней ты не получишь ни гроша”».

Однажды вечером после концерта в Birdland Джими оставил свою электрогитару за кулисами клуба, возможно, подумав, что хранить ее там безопаснее, чем дома. На следующий день он обнаружил, что гитару украли. «Он был совершенно раздавлен, – вспоминал Леон. – Но думаю, еще больше его расстраивала необходимость рассказать обо всем отцу. Он знал, какая его ожидает взбучка». В тот момент казалось, что музыкальная карьера Джими окончена.

Осенью 1959 года Джими начал встречаться с Бетти Джин Морган, они познакомились в школе. Бетти выросла на Юге и имела сильный акцент, что было необычно для афроамериканцев Сиэтла. Из-за нехватки денег их свидания обычно сводились к прогулкам в парке Лещи. Родители Бетти были консервативны, поэтому каждый раз, когда Джими хотел сходить с ней куда-нибудь, он должен был лично спрашивать разрешения у ее отца. Джими нравились эти формальности. «Он был очаровашкой, – вспоминала Бетти Джин. – Родителям нравилась его вежливость. Мама очень вкусно готовила, и он обожал ее за это». Когда у Джими еще была гитара, он пытался произвести впечатление на Бетти, играя у нее на крыльце.

Той осенью Джими исполнилось семнадцать. По воспоминаниям его одноклассника Майка Тагавы, одежда Хендрикса устарела на пару лет: «Он носил черно-белую рубашку в полоску с поднятым воротником, черные брюки со стрелками, сужающиеся к лодыжкам, и ремень шириной в полдюйма [чуть больше 1 см. – Прим. ред.]. Такой образ можно увидеть в фильме “Бриолин”». В конце концов Джими устроился разносчиком газет в Seattle Post-Intelligencer, но всего через три месяца уволился.

Джими часто помогал отцу стричь газоны. Эл хотел, чтобы сын продолжил семейный бизнес и работал вместе с ним. «Когда Джими весь день трудился изо всех сил, он зарабатывал один доллар, – вспоминал Леон. – Джими ненавидел эту работу, она была очень тяжелой». Его друг Джимми Уильямс работал в продуктовом за пятьдесят долларов в неделю и пытался пристроить туда Джими. «Эти деньги круто изменили бы его жизнь, – вспоминал Уильямс, – но Эл сказал, что не может допустить, чтобы сын работал допоздна, потому что ему нужно учиться и ходить в школу. После этого ничего не изменилось, Джими по-прежнему редко появлялся на занятиях».

По мере того как соседские мальчишки становились старше, получали работу или уезжали из района, их дружбе приходил конец. Казалось, что Джими отставал от сверстников по всем фронтам и даже в отношениях с Бетти Джин продвинулся только до поцелуев. 31 декабря 1959 года он встречал Новый год с Джимми Уильямсом, играя “Memories Are Made of This” Дина Мартина. В полночь он поздравил Бетти Джин по телефону, но, учитывая, что она жила всего в нескольких кварталах, этот романтический жест вряд ли произвел на нее впечатление.

Если Джими в то время и спал с какой-то другой девушкой, он никогда не хвастался об этом перед друзьями. Джимми Уильямс и Пернелл Александер вспоминали, как однажды все вместе они должны были пойти на вечеринку, куда были приглашены взрослые девушки, имевшие богатый сексуальный опыт. Эта ночь, казалось, была идеальным шансом для Джими лишиться девственности. Пернелл во всем был опытнее своих друзей, поэтому, прежде чем войти в дом, он усадил Джими и Джимми на ступенях, как если бы был их старшим братом, и выложил карты на стол: «Родители этих девочек уехали, так что они захотят веселиться, возможно, всю ночь. Я надеюсь, вы знаете, что это значит и как нужно себя вести. У кого-то из вас уже был опыт с девушкой?»

Ни Джими, ни Джимми не ответили. По их молчанию и округленным глазам было очевидно, что опыта у них не было. «Ну, все, что от вас требуется, – выглядеть уверенно», – сказал Пернелл и зашел в дом.

Джими и Джимми не последовали за ним. Они остались на крыльце, глядя друг на друга и пытаясь собраться с духом. Для них секс прочно ассоциировался с нотациями о том, что будет, если девушка залетит. Тревогу усиливало и то, что некоторые из их друзей уже имели детей. Какое-то время они размышляли о том, сколько проблем добавит незапланированная беременность в их и без того непростую молодую жизнь. В то время им было по семнадцать, но они все еще были мальчишками. «Я не могу позволить себе, чтобы девушка забеременела», – обеспокоенно сказал Джими. Джимми Уильямс с ним согласился. В конце концов он встал и направился прочь. Джими поднялся и последовал за лучшим другом, так и не переступив порог того дома.

В конце концов Джими рассказал Элу о потере гитары и получил за это самый большой нагоняй в своей жизни. В течение нескольких недель Джими приходил в школу словно в воду опущенный.

До кражи электрогитары Джими начал играть в группе под названием The Rocking Kings. Как и The Velvetones, она состояла из старшеклассников, но они устраивали платные концерты на профессиональном уровне. Несмотря на то что в The Rocking Kings был отличный гитарист Джуниор Хит, Джими произвел на участников впечатление во время осенней «битвы групп», и ему предложили место. «Он казался праведником, – вспоминал барабанщик Лестер Экано, – не пил и не курил. На фоне других парней он был диким». Джими, возможно, и был аутсайдером в жизни, но стоило дать ему сцену с усилителем и прожектором, как он преображался. У The Rocking Kings был менеджер Джеймс Томас, который договаривался о концертах и пытался придать группе более профессиональный вид. Так, он требовал, чтобы все участники носили пиджаки. Для одного концерта Джими пришлось взять напрокат красный пиджак, и в итоге он отдал за аренду больше, чем выручил. Эл долго ему это припоминал.

После того как у Джими украли гитару, для The Rocking Kings он стал бесполезен, и в конце концов несколько участников решили помочь ему и скинулись на новый инструмент. Это была белая Danelectro Silvertone, купленная в Sears Roebuck за 49 долларов 95 центов. К электрогитаре прилагался усилитель. Как и раньше, Джими держал ее дома у друзей, чтобы не злить отца. Он покрасил ее в красный цвет и крупными буквами высотой в два дюйма (около 5 см. – Прим. пер.) написал «Бетти Джин» на передней панели. Его тетя заметила, что он мог бы назвать гитару «Люсиль» в честь матери, если бы это имя не занял Би Би Кинг.

Влияние Би Би Кинга было велико, и популярными номерами группы стали каверы на “Every Day I Have the Blues” и “Driving Wheel”. Сет-лист The Rocking Kings мог включать “C.C. Rider”, оригинальную R&B версию в исполнении Чака Уиллиса; аранжировку “The Twist” Хэнка Балларда, более медленную, чем хит The Chubby Checker; популярные песни вроде “Rockin’ Robin” или “Do You Want to Dance”; каверы на хиты The Coasters; “Blueberry Hill” Фэтса Домино; и почти всегда – песни Дуэйна Эдди и Чака Берри. Группа также исполняла собственные аранжировки популярных у местных “David’s Mood” и “Louie, Louie”. «Мы смешивали блюз, джаз и рок. Мы были готовы сыграть что угодно, что заставило бы людей танцевать», – вспоминал Экскано Экано. Выступления сопровождались необычным звуком его барабанов, он назвал его «слоп-битом». «В этом был дух шаффла, под нашу музыку было легче танцевать, – объяснил Экано. – Мы играли черную музыку, но на наши концерты приходили все».

В июне 1960 года Эл и Джими снова переехали, на этот раз в небольшой дом по адресу: 2606, East Yesler Way, всего в нескольких кварталах от школы Гарфилд-Хай. Джими окончил второй семестр с четверкой по искусству, двойкой по машинописи и незачетами по драме, всемирной истории и физкультуре. Он отказался от лингвистики, столярного дела и испанского языка, чтобы не провалиться. Терри Джонсон вспоминал, что Джими просто не хотел учиться, а когда получал незачеты, его самооценка подрывалась еще больше.

Когда в сентябре следующего года в Гарфилд-Хай снова начались занятия, Джими посещал школу весь месяц, но вскоре стало очевидно, что он не сможет ее окончить. Джими много раз грозили отчислением, если он продолжит пропускать занятия, однако он так и не взялся за ум. В конце октября 1960 года его официально исключили из рядов учеников Гарфилд-Хай. В школьном досье указано, что причиной отчисления было устройство на работу, но единственной его работой была должность гитариста в The Rocking Kings. «От выпуска из школы его отдаляла не пара-тройка проваленных предметов, он пропустил так много, что этот объем уже невозможно было наверстать. Кроме того, по законам того времени мы были обязаны исключить ученика при регулярных прогулах», – вспоминал директор школы Фрэнк Ханавалт. В том году учебу в Гарфилд-Хай бросили около 10 % старшеклассников.

Годы спустя, когда Джими стал знаменитым и начал мифологизировать свое прошлое перед доверчивыми журналистами, он рассказывал им байку о том, что учителя-расисты «выгнали» его из Гарфилд-Хай после того, как увидели держащимся за руки с белой девушкой в классе. Эта история – чистой воды вымысел: в школе межрасовые отношения не были чем-то неслыханным, а у Джими не было белой девушки, с которой он мог бы держаться за руки. Все, кто посещал Гарфилд-Хай в то время, говорят, что его единственной девушкой в школьные годы была Бетти Джин. С Джими училась белая Мэри Уилликс, которая быстро стала его близкой подругой, они часто говорили об НЛО, бессознательном и реинкарнации. Дружба Джими с Уилликс была платонической, белых подруг у него в принципе было не много. «Остальные [белые] ученицы едва знали, кто такой Джими Хендрикс», – отмечала Уилликс. Тем не менее их товарищество, наряду с многочисленными дружескими отношениями с музыкантами всех рас, которыми Джими обзавелся той осенью в Гарфилд-Хай и в Центральном округе, оставили на нем неизгладимое впечатление. «В Гарфилд-Хай Джими столкнулся с мультикультурализмом, и тот остался с ним на всю жизнь, – вспоминал Вилликс. – Это было действительно особенное место, оно оставляло свой отпечаток на каждом, кто там учился». Дружеские отношения, многие из которых стали возможны благодаря взаимной любви к музыке, оказали на Джими большее влияние, чем все то, чему он научился на занятиях.

Что касается поздней фантастической истории Джими о том, как его выгнали из-за воображаемой белой девушки, то даже слов о том, что Джими застукали в классе, было достаточно, чтобы вызвать ухмылку на лицах его друзей и одноклассников. Правда заключалась в том, что 31 октября 1960 года, в Хэллоуин, семнадцатилетнего Джими Хендрикса исключили за неуспеваемость.

Глава 7

Spanish Castle Magic

Сиэтл, Вашингтон

ноябрь 1960 – май 1961

«Spanish Castle был Вальхаллой эпохи рок-н-ролльных танцевальных выступлений Северо-Запада. Если выступали там, вы были на вершине».

Пэт О’Дэй, радиоведущий из Сиэтла

В тексте песни “Spanish Castle Magic” 1968 года Джими Хендрикс сообщал, что ему требовалось полдня, чтобы добраться до легендарного танцевального зала Spanish Castle (англ. «Испанский Замок»). На самом деле от Центрального района дорога занимала всего час езды на машине. Поездка в этот клуб, находившийся в Кенте, штат Вашингтон, стала поворотным для его карьеры путешествием: это был лучший танцевальный зал Северо-Запада и выступать в нем мечтал каждый местный музыкант. Хендрикс впервые побывал в Spanish Castle в 1959 году на выступлении The Fabulous Wailers, самой популярной местной группы того времени, и возвращался в него каждый раз, когда появлялась возможность. Построенный как бальный зал в 1931 году, Spanish Castle вмещал две тысячи человек. Название этого здания с оштукатуренными башнями и стильным неоновым интерьером было увековечено в истории музыки Северо-Запада в 1961 году, когда The Fabulous Wailers выпустили концертный альбом “At the Castle” (англ. «В Замке»). Радиоведущий Пэт О’Дэй застал большинство крупных концертов в клубе. «Spanish Castle был Вальхаллой эпохи рок-н-рольных танцевальных выступлений Северо-Запада, – рассказывал он. – Выступать на этой сцене мечтали все местные группы».

Джими впервые сыграл на сцене Spanish Castle в конце 1960 года, когда The Rocking Kings выступали на разогреве у другой группы. Само выступление не было выдающимся, так как участники сильно нервничали, но вскоре The Rocking Kings стали получать неплохие заказы. Они сыграли на фестивале Seafair в Сиэтле и заняли второе место в любительской битве групп всего штата.

Хотя большинство посетителей Spanish Castle составляли белые, клуб был расово интегрированным, и на его сцене многие белые местные музыканты играли R&B и джаз. «Сцена Северо-Запада находилась под сильным влиянием афроамериканской культуры, – вспоминал Ларри Кориелл, начавший свою карьеру в группе The Checkers, популярной в Spanish Castle. – Оригинальность музыки Северо-Запада была частично обусловлена географической изолированностью Сиэтла. Из-за этого популярным направлением стал грязный R&B The Wailers, The Frantics и The Kingsmen».

Фирменной песней региона стала “Louie, Louie”, она звучала практически на каждом выступлении любой группы. Ее текст, возможно, и был неразборчив, но мощный ритм, позаимствованный у оригинала Ричарда Берри, написанного почти в афрокарибском калипсо, был определенно танцевальным. «Грязный» звук, который упоминал Кориелл, отчасти был следствием низкочастотного оборудования и высоких уровней громкости, но отчасти и результатом преднамеренного эксперимента. «Мы вырезали конусы динамиков, накрывали их полотенцами и втыкали зубочистки в вуферы, чтобы звук стал грубым», – вспоминал Джерри Миллер, позже игравший с The Moby Grape. Примерно в это же время Джими начинает экспериментировать с дисторшеном: как-то раз он уронил усилитель и обнаружил, что толчки искажают звучание его электрогитары.

Ни одной группе этот «грязный, но крутой» звук не удавался лучше, чем The Fabulous Wailers из Такомы. Несмотря на то что все участники группы были белыми, The Wailers создали собственное инновационное R&B-звучание, а их гитарист Рич Дангель оказал огромное влияние на Джими. По воспоминаниям Дангеля, как-то раз Джими подошел к нему после концерта в Spanish Castle и похвалил его игру. «Он был застенчивым парнем, но явно пытался мне польстить, – рассказывал Дангель. – Он сказал, что, если нам когда-нибудь понадобится еще один гитарист, он готов занять эту позицию». На первый взгляд предложение было нелепым, но это прекрасный пример того, как Джими пытался себя продвигать. В Spanish Castle выступало не так много афроамериканских гитаристов, и Джими, несомненно, выделялся на общем фоне.

Есть легенда о том, как Джими слонялся за кулисами Spanish Castle. Чаще всего ее рассказывал Пэт О’Дэй: «Рядом все время околачивался один чернокожий парень. Он подходил ко мне и очень вежливо говорил: “Мистер О’Дэй, если у кого-нибудь сломается усилитель, у меня в багажнике есть запасной, он очень хороший. Но я дам его только при условии, что тоже смогу сыграть”». В то время выход из строя усилителя был обычным делом. Джими использовал легкий шантаж: если хотите получить мой усилитель, дайте мне играть. Хотя в этой истории, возможно, есть доля правды – позже О’Дэй продвигал The Jimi Hendrix Experience, и они с Джими с теплом вспоминали времена Spanish Castle, – она, безусловно, преувеличена, поскольку в то время единственным усилителем Джими был Silvertone, который ни один музыкант не отважился бы назвать «очень хорошим». По воспоминаниям Сэмми Дрейна, друга Джими, у одного из соседей был древний «Меркурий», им они иногда пользовались, чтобы добраться до клуба. «Когда Джими писал эту строчку о езде в полдня, он имел в виду, что машина постоянно глохла, и иногда дорога и правда занимала полдня», – рассказывал Дрейн.

Ненадежные автомобили были бичом The Rocking Kings. Например, однажды группу пригласили на хорошо оплачиваемый концерт в Ванкувере, но их машина сломалась перед канадской границей. В качестве награды за усилия группа получила только оплату проезда на автобусе обратно в Сиэтл. После этого провального недотура группа в первоначальном составе распалась. Менеджер Джеймс Томас переформировал ее и поставил Джими на более важную позицию бэк-вокалиста. В то время Джими редко пел, утверждая, что его голос слишком слабый. Томас переименовал группу в Thomas and the Tomcats и стал фронтменом. В такой конфигурации группа дала несколько концертов в небольших городах вдали от Сиэтла, но проблемы с машинами продолжали преследовать музыкантов. За одно из шоу на востоке Вашингтона они получили тридцать пять долларов – это означало, что Джими заработал примерно шесть долларов за выходные. Сельской публике понравилась группа, особенно запомнилось соло Джими в песне Эрла Кинга “Come On”, которая стала кульминацией выступления Tomcats. По дороге домой группа находилась в приподнятом настроении, пока не попала в метель к востоку от Сиэтла. «Было около четырех утра, – вспоминал Лестер Экано. – Мы сидели в стареньком «Студебеккере» Джеймса Томаса 1949 года выпуска. Все устали, поэтому решили затормозить и немного поспать, надеясь, что за это время снегопад прекратится». Когда они проснулись два часа спустя, метель переросла в снежную бурю, и все испугались, что замерзнут насмерть, если не поедут дальше. Стоило машине съехала с дороги, как она попала в кювет и перевернулась, за рулем был Экано. Никто не пострадал, но все были сильно напуганы.

Однако Джими был не только напуган. Он заявил, что его уже тошнит от ночных поездок на разваливающихся машинах. «С меня хватит этого дерьма», – сказал он ошеломленным коллегам по группе, лег на землю и стал делать снежных ангелов. Остальные поплелись вверх по дороге в поисках эвакуатора. Когда они вернулись час спустя, Джими все еще лежал в снегу, его голову накрывало пальто, и он казался безжизненным. «Честно говоря, мы испугались, что он замерз до смерти», – вспоминал Экано. Когда Лестер подошел к Джими, чтобы проверить пульс, Хендрикс вскочил и закричал: «Попался! Меня так просто не убить!»

К весне 1961 года почти все друзья Джими окончили школу. Варианты трудоустройства для молодых афроамериканцев обычно ограничивались сферой услуг, но даже в ней многие профессии были недоступны, например работа продавцом в универмаге. С 1950-х годов чернокожие в Сиэтле могли покупать одежду в универмагах в центре города, но им не разрешалось примерять ее. Имея ограниченные перспективы, несколько друзей Джими, включая Терри Джонсона и Джимми Уильямса, присоединились к вооруженным силам. Так поступало большинство чернокожих парней после выпуска.

Из-за того что Джими бросил школу, его карьерные перспективы были еще хуже, чем у окружающих. У него не было никакого опыта работы, за исключением игры в группах и помощи отцу со стрижкой газонов. Когда той весной его спрашивали, есть ли у него работа, он всегда отвечал, что его работа – Tomcats. У него за душой не было ничего, кроме гитары и усилителя, но этих сокровищ было достаточно, чтобы он мог мечтать о карьере гитариста. Когда Hank Ballard and The Midnighters приехали в город с гастролями, Джими достал бесплатный билет и сидел на шоу с гитарой на коленях. После концерта он пристал к гитаристу, чтобы тот научил его лизам, и ходил за ним по пятам, пока тот не сдался. Джими начал всерьез продвигать себя; возможно, ему не хватало финансовых ресурсов, но амбиций и напористости было предостаточно. Тем не менее даже во время самых кассовых выступлений Tomcats Джими зарабатывал меньше двадцати долларов в месяц, и большая часть заработка уходила на покупку снаряжения и сценической одежды. Юридически Джимми был совершеннолетним, но он все еще зависел от своего отца.

Примерно той же весной Джими встретился с другой местной восходящей звездой: Брюсом Ли. «Это произошло в боулинге Imperial Lanes на авеню Ренье», – вспоминал выпускник Гарфилд-Хай Денни Розенкранц. В то время Ли был известен своими демонстрациями карате и склонностью затевать драки на парковке боулинга. Джими пришел, чтобы поддержать друга, – у него самого не было денег на участие в турнире, – так что, вероятно, с будущей легендой боевых искусств его не объединяло ничего, кроме рукопожатия в боулинге.

Отношения Джими с отцом оставались непростыми. Эл считал, что его сын ленив, и теперь, когда Джими стал, по сути, мужчиной, Эл начал критиковать его еще больше. «Отец думал, что идея Джими стать музыкантом была дерьмовой, – вспоминал Леон. – Он буквально говорил, что музыка – это проделки дьявола». Эл по-прежнему хотел, чтобы старший сын работал садовником вместе с ним, а Джими ненавидел тяжелый физический труд, и мысль о том, чтобы стать помощником отца, его ужасала. Совместный труд не сближал отца и сына, и Джими жаловался, что за всю его помощь Эл платил ему всего доллар. Они с Леоном пародировали хриплый голос отца, говоря: «Вот тебе доллар». Весной 1961 года клиент Эла заметил, как тот бьет Джими. Джими упоминал об этом инциденте в интервью 1967 года: «Он ударил меня по лицу, и я убежал». По воспоминаниям Леона, даже когда Джими было восемнадцать лет, Эл продолжал пороть его ремнем.

Бедность Джими бросалась в глаза даже участникам The Rocking Kings, хотя никто из них не был выходцем из привилегированных слоев общества. Терри Джонсон работал в закусочной прямо напротив Гарфилд-Хай, и Джими часто заглядывал к нему за бесплатной едой. Благодаря Терри Джими узнал, что после закрытия ресторан выбрасывает непроданные бургеры или картофель фри. Даже когда на смене был не Терри, Джими заходил в закусочную перед закрытием и спрашивал, есть ли у них еда, которую собираются выбросить. Сначала сотрудников ошеломляло, что парень, которого они знали по школе, попрошайничал, но вскоре они поняли, насколько плачевным было его положение, и начали ежедневно собирать для него кулек непроданных гамбургеров. Иногда парню удавалось забрать домой с полдюжины бургеров, но чаще всего он быстро съедал все, что ему давали, прямо на парковке, как голодный дикий зверь. Пока он ел, он смотрел на школу, в которую когда-то ходил.

Джими продолжал встречаться с Бетти Джин Морган, хотя редко мог позволить себе сводить ее куда-нибудь, кроме парка. Тем не менее той весной Джими сделал ей предложение. Его поступок был неожиданным, ни Бетти Джин, ни ее родители никогда не рассматривали его кандидатуру всерьез. «Мама сказала, что мне придется подождать до окончания школы, а выпуститься я должна была только в 1963 году», – вспоминала она. Хотя Джими нравился ее родителям, по всей вероятности, они надеялись, что он хотя бы устроится на работу, прежде чем предлагать союз их дочери.

Разговоры о браке прекратились после того, как Джими попал в поле зрения полицейского управления Сиэтла. 2 мая 1961 года его арестовали за езду на угнанной машине. Его отвезли в центр содержания несовершеннолетних, тот самый, что находился через дорогу от квартиры, в которой он жил всего год назад. Когда Эл пришел внести за сына залог, Джими сказал ему, что не знал, что машина была украдена, и что в момент ареста она была припаркована. Эл написал в своей автобиографии, что дело быстро уладили и Джими не пришлось отбывать никакого срока. Полицейские протоколы рассказывают другую историю: так как это было его первое правонарушение, Джими провел за решеткой один день, но всего через четыре дня его арестовали еще раз за езду на другой угнанной машине. Произошедшие друг за другом аресты не были аргументом в пользу снисхождения. Следующие восемь дней Джими провел под стражей. На этом наказание не закончилось: Джими предстояло судебное заседание, на котором его бы официально осудили, ему грозил серьезный срок.

В то время полицейское управление Сиэтла регулярно критиковали за чрезмерное преследование темнокожих мужчин. «Копы останавливали тебя, даже если ты просто шел по улице», – вспоминал Терри Джонсон. В 1955 году мэр Сиэтла создал комиссию для расследования чрезмерной жестокости полиции в Центральном округе. В отчете о результатах расследования были приведены распространенные среди полицейских убеждения: «Все негры носят ножи» и «Любой негр за рулем «кадиллака» – либо сутенер, либо наркоторговец». Джими клялся, что не угонял ни одну из машин и не знал, что они были в угоне, тем не менее ему грозило до пяти лет тюремного заключения по каждому из уголовных обвинений.

Хотя Джими был мечтателем, даже его буйное воображение не могло придумать сценарий, при котором он смог бы зарабатывать на жизнь в качестве музыканта в Сиэтле. Он уже задумывался о том, чтобы пойти в армию, а с приближением даты суда начал рассматривать этот вариант более серьезно, поскольку прокуроры часто скашивали срок за военную службу. Ранее той весной вместе с Энтони Атертоном Джими предпринял попытку вступить в военно-воздушные силы. «Как только они нас увидели, сразу же сказали, что мы не подходим физически, потому что не сможем выдержать перегрузки», – вспоминал Атертон. Вероятнее всего, причиной отказа был цвет кожи молодых людей, в то время в ВВС было мало афроамериканских пилотов.

После этого выбор Джими пал на армию. Он отправился в военкомат и спросил, могут ли его зачислить в 101-ю воздушно-десантную дивизию. Он читал о ней в учебниках по истории и нарисовал в своем блокноте знаменитую нашивку «Кричащий орел». «Он продолжал говорить, что собирается купить себе одну из этих нашивок», – вспоминал Леон. Джими так прикипел к этой нашивке, поскольку она наделяла владельца определенными характеристиками. Этот знак отличия и мужественность, что он символизировал, манили юношу, детство которого прошло в неполной семье.

На слушании 16 мая 1961 года Джими представлял государственный защитник. Прокурор согласился на условный двухлетний срок при условии, что Джими пойдет в армию, однако судимость внесли в его личное дело. На следующий день Джими подписал контракт на трехлетнюю службу в армии. 29 мая он должен был сесть на поезд в Форт-Орд, штат Калифорния, чтобы начать базовую подготовку. При определенном стечении обстоятельств он смог бы стать членом легендарной 101-й воздушно-десантной дивизии, той самой, что десантировалась с парашютом за линией фронта во время высадки в Нормандии. Если не брать в расчет несколько поездок в Ванкувер в детстве, Джими никогда не выезжал за пределы Сиэтла больше чем на двести миль (около 322 км. – Прим. пер.). Кроме того, он еще ни разу не летал на самолете, не говоря уже о том, чтобы прыгать из него с парашютом.

В ночь перед отъездом в базовый лагерь Джими дал последний концерт с Tomcats. Они выступали на фестивале под открытым небом на Мэдисон-стрит, на сцене прямо напротив клуба Birdland, где почти три года назад Джими начал свою карьеру с The Velvetones. На последнее выступление старшего брата с группой пришел Леон, Бетти Джин Морган тоже была там. После концерта Джими подарил Бетти Джин дешевое кольцо со стразами, сказав, что оно обручальное. Но еще больше к Бетти Джин его привязал другой шаг: он попросил подержать у себя дома его любимую гитару до тех пор, пока он не сможет за ней послать.

То выступление пришло посмотреть несколько сотен человек, включая нескольких школьных друзей Джими и приятелей по соседству, которые знали его те восемнадцать лет, что он прожил в Сиэтле. Среди них была и Кармен Гауди, которая пришла на концерт с новым бойфрендом. Между Кармен и Джими не было никакой вражды, она не испытала сладкой тоски, снова увидев его на сцене. И все же Кармен была одной из немногих, кто видел его первый публичный концерт в подвале синагоги. Она не могла не заметить, как сильно улучшилась его игра за такой короткий срок. Теперь в его движениях сквозила уверенность, и хотя его соло все еще были слишком кричащими, он играл с таким щегольством, что неизменно привлекал внимание зрителей. «Он все еще был дикарем, когда дело доходило до игры, – вспоминала Кармен. – Но он был хорош. Он был очень хорош».

На следующий день Джими сел на ночной поезд до Калифорнии. 15 лет назад он совершил точно такое же путешествие со своей бабушкой Клариссой в Беркли. В три года поезд казался ему захватывающей волшебной машиной, но повзрослевший Джими ощутил одиночество еще до того, как поезд тронулся со станции. Он провел всю свою юность в нескольких минутах ходьбы от нее, но теперь поезд уносил его на юг, прочь от того единственного места, которое он называл домом.

Глава 8

Дикий брат

Форт Орд, Калифорния

май 1961 – сентябрь 1962

«Она действительно милая женщина и, полагаю, хорошая мать, но, как ты говоришь, она не может устоять перед «диким братом» свободы».

Джими Хендрикс в письме к своему отцу

31 мая 1961 года Джими Хендрикс прибыл в Форт-Орд в штате Калифорния, где начал проходить базовую подготовку в Сухопутных войсках Соединенных Штатов. При зачислении на службу он запросил назначение в 101-ю воздушно-десантную дивизию. Окончательное решение должны были принять только после прохождения солдатами подготовки. Как позже рассказывал Джими, он выбрал воздушно-десантную службу из-за того, что опасность прыжков из самолетов возмещалась щедрой премией в пятьдесят пять долларов в месяц. Это была значительная сумма для парня, который вряд ли заработал столько за всю свою жизнь. Он также подумывал о вступлении в ряды рейнджеров – еще одна чрезвычайно трудная специальность. По данным его военного досье, через месяц после зачисления на службу он весил 155 фунтов (70 кг. – Прим. пер.) и имел рост пять футов десять дюймов (около 177 см. – Прим. пер.). Годы спустя Джими скажет в интервью, что сразу же возненавидел армию, но некоторые из его писем домой противоречат этому утверждению. По крайней мере, поначалу он наслаждался условиями службы, которые регламентировали, когда вы едите, во что одеты и что делаете каждую минуту дня. Для того, кто все детство и юность был предоставлен самому себе, этот строгий армейский распорядок стал приятной переменой. Как минимум, Джими теперь ел три раза в день – чаще, чем когда-либо в жизни.

За первые шесть месяцев службы Джими отправил Элу десятки писем. Изначально он писал домой, чтобы занять денег. Он сетовал на то, что жалование задерживается и не покрывает его основные потребности. Но вскоре темы переписки расширились и стали включать его тоску по дому и планы на будущее. Частые и пространные письма Джими к Элу наполнены светлой печалью и задумчивостью. Джими не нужна была особая причина, чтобы писать, – однажды он написал отцу просто для того, чтобы сообщить ему, что потерял билет на автобус. Эл тоже писал в ответ, но его послания были более короткими и менее регулярными. Эта переписка была важна для обоих мужчин, она – самое глубокое проявление близости из всех, что когда-либо разделяли отец и сын. Несмотря на свое одинокое детство, Джими вырос хрупким человеком, мало что видевшим в жизни. Пребывание вдали от друзей и семьи смягчило его чувства к дому. Несмотря на многочисленные недостатки своего отца, Джими любил Эла и чувствовал, что его любят в ответ. Их взаимная привязанность была более очевидна в письмах, чем в общении, когда они жили вместе.

Первое письмо Джими написал всего через пять дней после своего прибытия в Форт-Орд. Оно содержало просьбу одолжить денег («пожалуйста, если можешь, пришли мне несколько долларов как можно скорее»), а также длинный список расходов («набор для обуви – 1 доллар 70 центов; два замка – 80 центов каждый»). В письме он также описал свои первые впечатления от армии: «Мы должны прибираться в казармах перед тем, как ложимся спать. Я просто хотел сказать тебе, что я жив и здоров. Пока армия не так уж плоха. Тут сносно, бывают и хорошие, и плохие дни. Все, понимаешь, все мои волосы остригли, и я должен бриться каждый день». У восемнадцатилетнего Джими только недавно появилась растительность на лице, так что бритье было для него в новинку. В письме он пытался звучать позитивно, однако его тоска по дому читалась между строк. «Я здесь около недели, но кажется, что прошел месяц. Время тянется довольно медленно».

В течение следующих двух месяцев Джими писал домой как минимум раз в неделю. Изначально ему сказали, что распределят в Форт-Ли, штат Вирджиния, в школу машинописи, но приказ так и не вышел, и он получил желанное назначение в 101-ю воздушно-десантную дивизию. 4 августа базовая подготовка закончилась, ему присвоили звание рядового. За месяц до этого Джими сфотографировали в армейской форме, и он разослал эти снимки вместе с радостными новостями отцу, Долорес Холл, Дороти Хардинг и Бетти Джин Морган, с которой тоже поддерживал регулярную переписку. Расстояние лишь распалило его чувства к девушке. Он держал ее фотографию рядом с койкой и продолжал говорить о женитьбе. Джими даже писал матери и бабушке Бетти Джин – скорее всего, так он пытался понравиться будущим родственникам, но верно и то, что он был настолько одиноким, что любая ответная весточка поднимала ему настроение.

Меньше чем через два месяца после своего отъезда Джими попросил Эла прислать ему электрогитару, оставленную в доме матери Бетти Джин. Инструмент пришел в часть 31 июля, по случаю такого благословенного события Хендрикс написал отцу шестистраничное письмо. Это была не просто благодарность отцу за очень важную для него посылку. Джими начал с извинений за то, что не сразу ответил на последнее письмо Эла: «Мы провели неделю на полевых учениях, у меня закончились марки и бумага». Джими написал, что гитара «была усладой для глаз», она заставила его думать об отце и доме. Он жаловался на восьминедельные учения и на то, что начальство пригрозило ему увеличить срок службы на год.

Эл недавно расстался со своей девушкой Виллин, и Джими воспользовался случаем, чтобы поделиться своими мыслями о характере подруги отца. «Она действительно милая женщина и, полагаю, хорошая мать, но, как ты говоришь, она не может устоять перед «диким братом» свободы, – писал он о Виллин. – Если бы только она поняла, что ты был лучшим вариантом из всех, что у нее были или могли бы быть. Я знаю, что она все еще любит тебя, потому что она говорила мне о том, что ты ей действительно небезразличен, достаточно часто, чтобы убедить меня. А в таких вопросах нужно постараться, чтобы сделать это, как, например, было с Бетти».

Джими писал, что армейская жизнь не сильно изменила его личность, но он научился убираться в казармах. Еще он писал, что с нетерпением ждет возможности увидеть новую стереосистему Эла и что во время визита домой планирует привезти сделанные на базе снимки. Он обещал приехать в субботу вечером, если успеет на самолет. Письмо заканчивалось самыми милыми строчками об отце из всех, что он составлял раньше: «Пока ты рядом, у меня все идеально, потому что ты мой дорогой папа, и я всегда буду любить тебя… всегда… Со всей любовью в мире Дорогому Старому Папе от твоего любящего сына Джеймса».

В конце он нарисовал свою гитару Danelectro (он будет делать так в большинстве писем на протяжении следующих нескольких лет). В письме Джими сослался на предстоящий недельный отпуск, надеясь, что сможет прилететь в Сиэтл. Отпуск отменили, и неделю спустя он написал еще одно письмо и сообщил, что все еще ждет официального приказа. «Одни ждут два, три, четыре дня, – писал он, – другие ждут неделями или даже месяцами… Из-за этого кажется, что ты тратишь время впустую, хотя эти дни считаются». Под «считаются» Джими подразумевал, что каждый день приближал его к окончанию трехлетней службы. Он служил всего два месяца и уже считал дни до дембеля. То письмо завершалось хорошими новостями: «Я получил квалификацию снайпера, у меня второй по величине результат стрельбы из винтовки М-1». Как Джими удалось совершить этот подвиг, неизвестно: он был ужасно близорук. Армейский врач занес его плохое зрение в досье и прописал ему носить очки, но Джими отказался.

1 сентября Джими наконец получил разрешение на недельный отпуск. Он взял свою гитару и отправился в Сиэтл. Билет на самолет был Джими не по карману, так что он поехал на автобусе. Это означало, что четыре из семи дней его отпуска будут потрачены на путь туда и обратно. В Сиэтл он прибыл свежевыбритым и одетым в парадную форму; на рукаве был синий шнур пехоты за прохождение дополнительной подготовки, на который он поспешил обратить внимание. «В этой форме он выглядел таким красивым, – вспоминала его двоюродная сестра Ди Холл. – Он гордо демонстрировал ее всем».

Воссоединение Джими с Элом и Леоном вышло эмоциональным. Эл был горд видеть Джими в форме. Он заметил, что за время службы сын повзрослел. Леона тоже восхитил вид старшего брата, а еще больше поразило то, что тот дал ему пять долларов на карманные расходы. Джими навестил тетю Долорес, Дороти Хардинг и нескольких старых друзей, но самой долгожданной была его встреча с Бетти Джин. С ней он провел большую часть своего отпуска. С ней и ее родителями. «Он сказал родителям, что собирается жениться на мне, как только я окончу школу, и что я буду невестой военного», – вспоминала Бетти Джин. В свой последний день в Сиэтле Джими подарил ей шелковую наволочку, которую привез из Калифорнии. Он сказал, что спал на ней каждую ночь, думая о любимой, хотя вряд ли солдату была бы позволена такая роскошь. На наволочке он написал: «Люблю вечно, всегда твой, Джеймс Хендрикс, 7 сентября 1961 года».

В сентябре Джими и Бетти Джин писали друг другу почти ежедневно. Когда он пропустил несколько писем, она обвинила его в измене. «Ты дурачишься с кем-то там на стороне… Тебе лучше оставить этих чокнутых черных девушек в покое и ответить мне, или можешь вообще больше не приезжать». После пары таких гневных писем Джими пожаловался Элу, что эмоции его девушки «меняются [в одном письме] по два или три, а иногда и по четыре раза». Джими не улучшил свое положение в глазах Бетти Джин, когда написал ей, что ее подарок на день рождения придет с опозданием, потому что ему не хватает денег.

На Хэллоуин вышел долгожданный приказ: Джими назначили в 101-ю воздушно-десантную дивизию в Форт-Кэмпбелл, штат Кентукки. Он немедленно сообщил об этих прекрасных новостях всем своим адресатам. У Эла тоже были хорошие новости: он написал, что Леон вернулся из приемной семьи и теперь они живут вместе. Джими ответил, что очень рад узнать о воссоединении брата и отца и что он осознал, каково это – быть одиноким: «Вот что я чувствую, когда думаю о тебе, об остальных и о Бетти». Письмо Джими заканчивалось обещанием сделать все, что в его силах, чтобы семья им гордилась. «Я сделаю так, чтобы все Хендриксы с гордостью могли носить нашивку «Кричащий орел»»[6].

8 ноября он прибыл в Форт Кэмпбелл и сразу же отправил письмо отцу. В конце он как обычно поместил рисунок своей гитары, но добавил к нему маленького парашютиста. Он писал:

«Что ж, вот я и здесь, там, куда так хотел попасть. Я служу в 101-й воздушно-десантной дивизии…. Это довольно тяжело, но я не могу жаловаться и не жалею об этом [решении]… до сих пор. На третий день мы прыгали с 34-футовой (примерно 10-метровой. – Прим. пер.) вышки. Было даже весело… Я поднимался на нее по лестнице не спеша, просто расслабившись. Три парня подали в отставку, когда оказались на вершине. Уволиться можно в любое время, они взглянули вниз и подали в отставку. И это заставило меня задуматься во время подъема. Но я твердо решил, что не уйду сам, что бы ни случилось».

Как только Джими забрался на вышку, тренер по прыжкам пристегнул к нему ремень безопасности и толкнул вниз. Джими написал, что трос «щелкнул, словно хлыст», и он приземлился на песчаную дюну.

«Это был новый опыт. В течение двух недель каждый твой день состоит только из физических тренировок и издевательств, но только в школе прыжков ты попадаешь в настоящий ад. Они доводят тебя до СМЕРТИ… Вас нагружают до потери сознания, и половина парней увольняется. Так отделяют мужчин от мальчиков. Я молюсь, чтобы на этот раз я остался на стороне мужчин».

В клубе Форт-Кэмпбелла можно было взять напрокат музыкальные инструменты и усилители, поэтому Джими репетировал в нем, когда не был занят службой или написанием писем. Однажды в начале ноября он упражнялся в игре на гитаре, и его случайно услышал проходящий мимо военный.

Когда Билли Кокс услышал музыку, он подумал, что она напоминает «комбинацию Бетховена и Джона Ли Хукера», и был заинтригован. Кокс вырос в Питтсбурге и играл на бас-гитаре в нескольких группах. «Я никогда не слышал подобного, – вспоминал Кокс. – Я вошел и представился. Вот так быстро все и произошло». Кокс взял бас-гитару и начал джемовать с Джими. Между ними сразу же завязалась крепкая дружба, которая продлится почти десять лет.

С появлением первого товарища по службе и по музыке интересы Джими изменились. Он все еще был зациклен на нашивке «Кричащего орла» и буквально в следующем месяце пошел в школу прыжков, но они с Коксом сразу же сформировали группу из пяти человек с тремя другими солдатами. У них не было названия, а состав постоянно менялся, но по выходным они играли в клубах базы. Какое-то время они выступали как трио вместе с барабанщиком. В этой связке Джими и Билли поделили вокальные обязанности, и поскольку Кокс не был сильным певцом, временная группа стала первой попыткой Джими стать фронтменом. Ему все еще не нравился собственный голос, но из-за необходимости он начал петь.

Форт-Кэмпбелл находился на границе Теннесси и Кентукки, в шестидесяти милях (около 97 км. – Прим. пер.) от Нашвилла. В соседнем Кларксвилле, штат Теннесси, было несколько клубов для военнослужащих. Один из них, Pink Poodle, стал постоянным пристанищем Джими. Посетителями были исключительно афроамериканцы; на Юге Джими впервые столкнулся с настоящей расовой сегрегацией. Хотя официально армия была смешанной, солдаты социализировались по расовому признаку, и за пределами базы большая часть общества была закрыта для чернокожих. Даже музыка определялась расой, поскольку чернокожие южане в основном интересовались блюзом и R&B. Виртуозные риффы Джими из “Louie, Louie” были здесь нежелательны. Кокс вспоминал, что тогда Хендрикс глубоко заинтересовался Альбертом Кингом, Слимом Харпо, Мадди Уотерсом и Джимми Ридом, легендами блюза, которые начинали свою карьеру в этом регионе.

Той зимой Джими наконец-то прыгнул из самолета. Позже в интервью он описывал волнение, которое испытывал. «Первый прыжок был действительно незабываем, – рассказывал он NME. – Вы сидите в самолете, некоторые вообще никогда раньше не летали. Некоторых рвало». Джими не сказал интервьюеру, что первый прыжок был сопряжен для него и с первым полетом. Он говорил о своем восхищенииуслышанными тогда звуками («самолет летит «ррррррр»; «шшшш» пролетает воздух мимо ушей»). Он даже одолжил фотоаппарат, чтобы запечатлеть несколько прыжков. На обороте одного снимка другого солдата он написал: «Незадолго до приземления; когда он приземлился, он со шлепком ударился о землю».

Жизнь парашютиста сопряжена с определенным риском, и Джими боялся, что его парашют может не раскрыться. В меньшей степени его пугала возможность отправиться на поле битвы. В длинном письме, которое он отправил своей тете Долорес в январе, Джими писал: «Я служу в лучшем подразделении: 101-м воздушно-десантном. Это самая крутая дивизия в мире. Если где-нибудь возникнут проблемы, мы отправимся туда одними из первых». В 1962 году, когда Джими отправил это письмо своей тете, возрастала напряженность вдоль корейской границы, а в Восточной Европе и на Кубе вырисовывались возможные места будущих боевых действий. Конфликт в Юго-Восточной Азии усиливался, и вскоре американские войска отправили участвовать в войне во Вьетнаме. На фоне всего этого к началу 1962 года Джими начал задаваться вопросом, стоят ли того дополнительные пятьдесят пять долларов.

Армейское жалованье Джими было первой (и единственной) регулярной зарплатой в его жизни. В январе его повысили до рядового первого класса, и он выполнил все требования, чтобы получить свою нашивку 101-й дивизии. Как только Джими приобрел все нашивки «Кричащий орел», которые нужно было отправить семье, у него впервые в жизни появились лишние деньги. В свои письма Бетти он начал вкладывать сберегательные облигации на двадцать пять долларов, которые, по его мнению, должны были показать ее родителям, что он может содержать семью. Он заплатил за съемку в фотостудии и отправил снимки Бетти Джин. На одной фотографии Джими позировал в своей униформе на фоне тропического пейзажа. Он отправил ее вместе со стихотворением под названием «Милая». «От того, кто всегда будет по-настоящему любить тебя», – подписал он снимок. Весной 1962 года он несколько раз писал Бетти, предлагая оплатить дорогу к нему, если она согласится выйти замуж. «Он хотел увезти меня в Кентукки, – вспоминала она. – Он прислал кольцо с бриллиантом в качестве помолвочного и сказал, что уже купил обручальное».

Но все попытки Джими ускорить свадьбу провалились – родители Бетти Джин настаивали на том, чтобы их дочь сначала окончила школу. Все эти отказы от его предложений руки и сердца лишь сильнее раззадоривали Хендрикса. Возможно, его действия являлись отражением его глубоких чувств к Бетти Джин, или, возможно, это была отчаянная попытка спастись от одиночества.

К марту 1962 года главным увлечением Джими стала группа, и даже Бетти Джин заметила перемену в его письмах. Зимой отец прислал ему гитару, и, вместе с инструментом и нашивкой с кричащим орлом на форме, от первоначального очарования воздушно-десантными войсками не осталось и следа. По мере того как рос его интерес к собственной музыкальной группе, его уважение к армии, столь сильное прежде, уменьшалось. «Они не позволяли мне заниматься музыкой», – рассказывал Джими журналистам несколько лет спустя. Он научился обращаться с несколькими видами оружия, но с гитарой в руках он чувствовал себя в большей безопасности; он все еще спал, положив ее на грудь. Его товарищи по отряду считали это странным, по этой причине он выделялся из массы окружающих и был одиночкой.

Только во время выступлений бок о бок с Билли Коксом он чувствовал себя в своей тарелке. Теперь у группы было название, The Kasuals, и они постепенно становились популярными в этом районе. По выходным они давали концерты в Нашвилле и даже на военных базах Северной Каролины. Джими довольно быстро обнаружил, что на расово сегрегированном Юге афроамериканские группы могли выступать только перед чернокожей аудиторией. «Он писал мне о том, что ему пришлось нелегко, – рассказала Бетти Джин. – В Теннесси он столкнулся с расовыми предрассудками, которых никогда не встречал в Сиэтле, в том числе в музыкальном бизнесе». Однако недостатка в клубах многочисленное чернокожее население Юга не испытывало. В то время Джими также стал встречать намного больше доступных афроамериканок, чем в Сиэтле. Стройный и эффектный на сцене, он впервые в жизни увидел, что пользуется успехом у женщин.

Поскольку популярность группы у местных только возрастала, The Kasuals стали получать множество предложений о гастролях. Единственная загвоздка состояла в том, что Джими и Билли были штатными солдатами. Кокс, по крайней мере, был близок к завершению службы, но Джими не мог уйти в самоволку: за это его бы ждал тюремный срок. К апрелю он отслужил только десять из запланированных тридцати шести месяцев, но жизнь на военной базе стала для него невыносимой. 2 апреля он явился в медчасть и заявил, что хотел бы поговорить с психиатром о серьезной проблеме. Джими рассказал ему о том, что у него стали появляться сексуальные фантазии о соседях по казарме. Доктор посоветовал ему больше отдыхать.

В апреле и мае его визиты к психиатру стали регулярными. Джими сказал врачу, что у него появилась зависимость от мастурбации. Однажды его даже застали за ней в казарме (по всей вероятности, он намеренно все подстроил). Он заявил психиатру, что влюблен в одного из своих товарищей по отделению. Потом сказал, что не может заснуть из-за кошмаров. Потом заявил, что часто мочится. Наконец, сказал, что похудел на пятнадцать фунтов (около 7 кг. – Прим. пер.) из-за любовной тоски по товарищу по отряду. Этими сфабрикованными признаниями Джими затеял опасную игру: если его отчаянный гамбит провалится и он не добьется увольнения, его ждет остракизм со стороны всех военнослужащих. Ни один солдат не хотел прослыть геем в гомофобной армейской среде. Даже простого проявления слабости или желания уйти было достаточно для того, чтобы тебя избили в казарме, или, как говорили, пригласили на «вечеринку под одеялом», а иногда это служило даже поводом для шальной пули. Возможно, именно в попытке доказать, что он сходит с ума, Джими продал гитару солдату из своего подразделения.

Наконец, 14 мая капитан Джон Халберт провел полное медицинское обследование Джими. Тщательное обследование проводилось и до зачисления в армию, тогда единственной проблемой, занесенной в его карту, было заикание в прошлом. Теперь, заполняя ту же форму, Джими отметил семь различных заболеваний, начиная от болей в груди и заканчивая гомосексуализмом. В медицинской карте Джими капитан Хэлберт напечатал: «гомосексуализм; мастурбация; головокружение; боль и давление в левой части груди; потеря веса; частые проблемы со сном; личные проблемы». Хэлберт пропустил один момент в анкете самого Джими: когда он вступил в армию, то указал в графе профессии «школьник», хотя не посещал школу уже год. После более чем годичной службы в армии его профессия изменилась на «музыкант».

В конце концов армия сдалась. Хэлберт рекомендовал уволить Джими из-за его «гомосексуальных наклонностей». Джими никогда не говорил об этом обмане даже близким друзьям. Когда его спрашивали о причине увольнения из армии, он всегда рассказывал историю о том, как сломал лодыжку во время своего двадцать шестого прыжка из самолета. «Каждый раз, когда меня осматривали, я ужасно стонал, так что мне наконец поверили, и я вышел на волю», – сказал он одному журналисту. На концерте The Kasuals в июне его сфотографировали с перебинтованной лодыжкой. Была ли травма еще одной уловкой, неизвестно, но в его армейских медицинских документах перелом лодыжки не упоминается.

Последняя зарплата Джими включала премию за двадцать один неиспользованный день отпуска. Первоначально его план состоял в том, чтобы поехать в Сиэтл, жениться на Бетти Джин и найти работу. «И вот я стоял за воротами Форт-Кэмпбелла на границе Теннесси и Кентукки со своей маленькой спортивной сумкой и тремя-четырьмя сотнями долларов в кармане, – рассказывал он в интервью Rave в 1967 году. – Я собирался вернуться в далекий Сиэтл… Затем подумал, что загляну в близлежащий город Кларксвилл, переночую там, а на следующее утро поеду домой…»

В Кларксвилле он зашел в джаз-клуб и выпил. Затем выпил еще. «В тот день я чувствовал себя по-настоящему великодушным, – говорил он. – Вероятно, я раздавал деньги всем, кто их просил». Несколько часов спустя он вышел из бара и пересчитал свои сбережения. У него осталось шестнадцать долларов, на поездку в Сиэтл этого не хватало. Первой мыслью Джими было позвонить отцу и попросить денег на проезд: «Но я догадывался, что бы он сказал, узнав, что я потерял почти 400 долларов всего за один день. Нет, это было исключено. “Все, что остается, – подумал я, – это взять гитару и попытаться найти какую-нибудь работу”». Джими вспомнил парня из отряда, которому продал свою гитару. Он пробрался обратно на базу, попросил свою Бетти Джин обратно и, потратив почти три месяца на то, чтобы освободиться от армии, закончил тем, что снова поспал на своей старой койке.

Билли заканчивал службу через три месяца. Их с Джими план состоял в том, чтобы Хендрикс околачивался в Кларксвилле до дембеля приятеля, а потом они бы явили себя миру. Их группа время от времени давала концерты по выходным, но Джими выживал, ночуя у друзей или у девушек, которых встречал в клубах. Так он будет время от времени делать в течение четырех последующих лет. Тем летом у него завязался роман с местной по имени Джойс, по всей вероятности, с ней был его первый сексуальный опыт. Когда в сентябре 1962 года Кокса наконец освободили, они какое-то время жили втроем в крошечной квартирке.

Отношения Джими с Джойс положили конец его фантазиям о женитьбе на Бетти Джин. В том месяце он написал Бетти Джин, что не планирует возвращаться ни в Сиэтл, ни к ней. Та немедленно вернула ему по почте обручальное кольцо. И как только одержимость идеей женитьбы исчезла, Джими начал познавать прелесть мира плотских утех. Пройдут годы, прежде чем он снова заговорит о том, чтобы остепениться и провести жизнь с одной женщиной.

Гитара Бетти Джин тоже была изгнана. Вместе с Билли Коксом Джими купил новую Epiphone Wilshire в музыкальном магазине Кларксвилла. А инструмент, который Джими лелеял и любил так сильно, что спал с ним каждую ночь, он продал в местный ломбард.

Глава 9

Охотник за головами

Нашвилл, Теннесси

октябрь 1962 – декабрь 1963

«Он был похож на охотника за головами. Джими всегда стремился заполучить лучших».

Гитарист Джонни Джонс

После того как в сентябре Билли Кокс закончил служить, они с Джими смогли полностью посвятить себя музыке. Первая возможность подвернулась после того, как Хендрикс встретил в баре Кларксвилла парня, занимавшимся подбором музыкантов для клуба в Индианаполисе. «Джими постоянно встречался с людьми, – вспоминал Кокс. – Мне же всегда приходилось напоминать ему, что никому не понравится коллектив из одних чернокожих. Кто-то должен был мыслить рационально». Однако в этот раз Кокс согласился на предложение Джими. В итоге они поехали в Индианаполис на стареньком плимуте 1955 года выпуска, который не мог давать задний ход.

Приехав, они обнаружили, что клуб не нанимает полностью черные группы. На бензин до дома денег не хватало, поэтому они отправились на поиски работы в более дружелюбные к афроамериканцам места. В тот день в баре George’s на Индиана-авеню, в самом сердце Индианаполиса, должна была проходить «Битва групп». Они приняли в ней участие, сыграв кавер на “Soldier Boy” группы The Shirelles, и заняли второе место. «Мы могли бы даже одержать победу, но The Presidents больше нравилась местным девушкам», – вспоминал Кокс.

Второе место не принесло им никаких денег, но выступление Билли и Джими было настолько впечатляющим, что гитарист The Presidents Альфонсо Янг решил покинуть свой коллектив и присоединиться к Коксу и Хендриксу. Они создали новую группу под названием The King Kasuals. Джими стал фронтменом, Кокс – басистом, Янг – ритм-гитаристом, а Гарри Батч– Элор – вокалистом. Янг умел играть на гитаре зубами, и в каждом сете обязательно отводилось место для его стоматологического соло. Джими не впервые видел этот гитарный трюк – Бутч Снайпс из Сиэтла исполнял его с апломбом, – но это был первый раз, когда его превзошел в игре участник его собственной группы. Но Джими схватывал на лету: он смотрел за выходками Янга на сцене и вскоре освоил его стиль.

Группа переехала в Кларксвилл и стала дважды в неделю выступать в клубе Del Morocco в Нашвилле. В другие вечера они выступали в любом пабе, придорожном кафе или бильярдной, где их принимали. Это была первая попытка Джими стать профессиональным музыкантом. Вскоре он обнаружил, что даже при наличии свободного времени, которое он был готов посвятить карьере, и отсутствии отвлекающих факторов вроде учебы или армейской службы он зарабатывал не больше, чем с Velvetones в школьные годы. Какое-то время он был настолько беден, что ему приходилось делить односпальную кровать с Альфонсо Янгом в съемной квартире. «Иногда Джими приглашал девушку на ночь, и мы спали на той кровати втроем. Никакого секса не было, мы просто спали», – вспоминал Янг.

Той осенью девушки были главным достижением Джими. За Джойс последовала Флоренс, за ней Верделл и бесчисленное множество других. Джойс продержалась дольше всех и даже зашла в отношениях с Хендриксом так далеко, что отправила его отцу их совместную фотографию, сделанную в декабре 1962 года. На фотографии Джойс смотрит в объектив, в то время как Джими, обняв ее одной рукой, явно пялится на кого-то другого. В узком галстуке, белой рубашке и пиджаке он выглядел жизнерадостным и изысканным. Его волосы достаточно отросли после армии, поэтому в течение нескольких следующих лет он носил «конк», версию прически «марсель», ставшую знаменитой благодаря Литл Ричарду.

Джими был необычайно красив и воспитан, говорил тихо и вдумчиво, был явно талантлив и, конечно же, не имел ни гроша за душой. Своей нуждой он пользовался на полную, женщины не могли устоять перед желанием спасти несчастного. Его природная застенчивость, бывшая недостатком в школьные годы, в R&B клубах, где мужчины открыто демонстрировали свои сексуальные желания и редко сдержанно ухаживали за девушками, стала преимуществом. Джими был чутким, и эта чуткость делала его сексуальным. Редкая женщина, которую он встречал, не хотела завести с ним роман, по-матерински накормить, одеть и уложить в постель. Идиллия продолжалась несколько недель, пока спасительница не обнаруживала, что ее бедный птенчик на самом деле прожженный Ромео, у которого, по всей вероятности, на примете уже была другая сердобольная Флоренс Найтингейл.

Подружки Джими в то время были исключительно чернокожими, потому что тогда даже из-за флирта с белой женщиной тебя могли убить. Нашвилл был тем самым местом, где в музыкальных магазинах пластинки делились на «кантри» и «расовые», и это деление распространялось на все сферы жизни. Хотя расизм в Теннесси был менее выражен, чем в Миссисипи, где даже в 1962 году линчевание не являлось чем-то неслыханным, афроамериканцы жили в отдельном мире. Школы и дома были сегрегированы, а столовые стали общими только после масштабной сидячей забастовки за гражданские права. Джими попал в очень замкнутый круг, поскольку проводил большую часть времени в трех или четырех местных клубах, доступных для чернокожих. Когда группа отправилась в турне, ему еще раз напомнили о цвете кожи: многие заправочные станции на юге не разрешали чернокожим пользоваться туалетами. Годом ранее Медгар Эверс начал бойкотировать такие станции – его убили в июне 1963 года за активизм. Однако Джими не был ни активистом, ни чернокожим сепаратистом. Как и всегда, в центре его внимания была только музыка, и она, по его мнению, не имела цвета. В том году у белой аудитории стал популярен серф, Джими нравилось практиковать его на гитаре, но товарищи по группе подняли на смех его предложение включить подобную ересь в сеты.

Игра на гитаре была главным занятием в жизни Джими в том году. Он репетировал дни напролет, ложился спать с гитарой на груди, а проснувшись, снова начинал репетировать. Пытаясь выкроить еще больше времени для тренировок, он иногда покупал дешевые наркотики, чтобы не спать всю ночь. Тогда Джимми стал регулярно употреблять запрещенные вещества. Амфетамин стоил недорого и бодрил лучше кофе. Среди музыкантов была распространена марихуана, но Джими она была не по карману.

Из-за одержимости гитарой в Кларксвилле Джими дали прозвище Шарики (англ. Marbles). Его называли так потому, что люди думали, что от чрезмерной практики он сошел с ума – шарики за ролики заехали. Гитара стала продолжением его тела, Билли Кокс заметил, что за пять лет Джими сыграл столько раз, сколько многие не играют и за двадцать пять. Альфонсо Янг вспоминал, что Джими тренировался по дороге на концерт, затем по пять часов играл на сцене, а потом продолжал тренироваться по дороге домой. С ним всегда была гитара, этой странной одержимостью инструментом Джими напоминал великого саксофониста Джона Колтрейна, который тоже часто практиковался во время перерывов на сеты. Однажды Джими даже пошел с гитарой в кинотеатр, не в силах расстаться с ней на пару часов, чтобы посмотреть фильм.

Практика постепенно начала приносить плоды, благодаря врожденным способностям и невероятно доскональному изучению каждой особенности инструмента игра Джими развивалась. Товарищи по группе шутили, что он смог бы играть с завязанными глазами, вверх ногами и с гитарой за спиной. Фактически к 1962 году Джими был способен на все это одновременно.

Но все же одно дело практиковаться в игре, а другое – зарабатывать на жизнь как музыкант. Джими считал, что его положение улучшит работа в студии, поэтому, когда в ноябре того же года Билли Кокса пригласили на студийную работу, тот потащил Джими с собой. Они должны были записать сессию для Frank Howard & the Commanders на лейбле King Records в Нашвилле. Джими разрешили внести свою лепту, но продюсер счел его стиль настолько возмутительным, что в конце концов отключил его микрофон. Стиль Джими в то время был диким. Долгие тренировки и необычайно длинные пальцы позволяли ему играть с виртуозной легкостью, но ему не хватало собственного отличительного, индивидуального почерка, который подчеркивает величие гитариста.

Лучшим гитаристом в Нашвилле считали Джонни Джонса из The Imperials. Джими познакомился с Джонсом, еще когда служил в армии. Тогда The Imperials выступали по вторникам в Кларксвилле. «Он был всего лишь ребенком, – вспоминал Джонс, – но, похоже, у него была цель. Он сидел прямо перед сценой и смотрел, как я играю». Во время одного из перерывов Джими подошел и попросил подержать гитару Джонни, пока группа отдыхает. Он пообещал сидеть перед сценой и не портить инструмент. Джонс согласился, и на следующей неделе Джими попросил Джонса не выключать усилитель во время перерывов. Чтобы отвязаться от приставаний Джими, Джонс оставил усилитель включенным. Так что в перерывах Джими тихо бренчал на гитаре, скорее пытаясь раскрыть секрет звучания Джонса, нежели желая развлечь толпу.

После переезда в Нашвил Джими старался посещать все выступления The Imperials в надежде перенять что-нибудь у Джонса. Хендрикс выбрал замечательного наставника: в свои двадцать шесть Джонс учился игре у преемников Роберта Джонсона. «Моя гитара уже говорила, – рассказывал Джонс. – А когда твоя гитара говорит, это значит, что ты уже пишешь письмо и тебе недостает только знаков препинания». Джонс провел некоторое время в Чикаго и учился у Фредди Кинга, Мадди Уотерса, Ти-Боуна Уокера и Роберта Локвуда – младшего. Возможно, еще важнее было то, что он вырос в сельской нищете Дельты и перенес этот непростой жизненный опыт в свою игру. «Джими слушал пластинки, но никогда не встречал никого, кто выбрался из грязи, как я, – говорил Джонс. – Чтобы стать настоящим блюзовым артистом, ты должен быть побитым жизнью и одновременно веселым и энергичным. Джими этого не хватало. Он не мог заставить струны рассказывать историю, чтобы играть в стиле фанк».

Хендрикс понравился Джонсу, они стали друзьями. Множество вечеров после концертов они провели на переднем сиденье машины Джонса, пока Джими задавал вопросы об игре на гитаре. «Он был аналитиком, – рассказал Джонс, – но ему просто не хватало жизненного опыта, чтобы понять блюз». Благодаря Джонсу той осенью Джими познакомился с двумя своими главными кумирами: Би Би Кингом и Альбертом Кингом. «Вы бы видели, как загорелись глаза Джими, когда вошел Би Би, – вспоминал Джонс. – А если бы вы увидели Джими рядом с Альбертом Кингом, вы бы точно подумали, что он на седьмом небе от счастья». Джими засыпал Альберта Кинга вопросами о его стиле игры и о том, как ему удается сгибать струны горизонтально. Большинство молодых гитаристов просто сказали бы Кингу, что он невероятно хорош, Джими же хватало дерзости спросить, как именно он стал так хорош. Среди блюзменов было сильно развито соперничество, и мало кто отважился бы задавать такие вопросы или демонстрировать собственную неопытность. Удивительно, но многие из этих уважаемых игроков настолько не видели в Джими угрозы, что с радостью делились с ним профессиональными секретами, свято веря в то, что этот тощий неотесанный мальчишка никогда не сможет развиться настолько, чтобы бросить им вызов.

Джими, однако, имел большие амбиции и веру в себя. Он стал музыкальным каннибалом, который усваивал разные стили игры гораздо быстрее, чем предполагали его учителя. Той осенью он бросил вызов своему наставнику Джонни Джонсу в соревновании, которое они в шутку назвали «охотой за головами». Подстрекаемый своим другом Ларри Ли, Джими втащил тяжелый усилитель в клуб, где выступал Джонс. Ли с порога стал задирать Джонса: «Мы идем за тобой, старик. Тебе лучше хорошо играть». Джими был менее хвастлив в своих угрозах: «Это та самая ночь». Джонс сказал им «валяйте» и отправил на сцену.

В самом начале битвы стало ясно, что Джими слабее. Его усилитель был не таким мощным, как усилитель Джонса (урок, о котором Джими нескоро забудет), а его игре, несмотря на техническое мастерство, все еще не хватало глубокого тона, который Джонс довел до совершенства. Аудитория смеялась над некоторыми соло Джими, они были очевидной попыткой скопировать Би Би Кинга. Первенство осталось за Джонсом, а Хендрикс понуро покинул сцену. Позже Ларри Ли отругал его за плохое выступление: «Что, черт возьми, это было? Он тебя просто уничтожил». Манера речи Джими всегда отличалась от того, как говорили сверстники, и его ответ прозвучал в духе ученого, которому не удалось доказать теорему: «Я пытался понизить тон Би Би Кинга, но эксперимент не удался». Джими сражался с Джонсом еще несколько раз, но так и не смог его превзойти. «Он пришел в поисках перестрелки, – смеялся Джонс, – но сам получил пулю». Эти неудачи сыграли важную роль в становлении Джими Хендрикса; множество гитаристов могли быть подражателями Би Би Кинга, но Би Би Кинг был только один.

В декабре Джими сдался. Заказов на выступления The King Kasuals не становилось больше, и он чувствовал, что стоит на месте. Он занял денег, чтобы купить билет на автобус до Ванкувера, и провел некоторое время у своей бабушки Норы. То, что его выбор пал на Ванкувер, а не на Сиэтл, многое говорило о его натянутых отношениях с отцом и желании избегать Бетти Джин. Хотя Сиэтл находился всего в нескольких часах езды, Джими так и не заехал туда, пока жил у бабушки. Вместо этого он связался с Бобби Тейлором и The Vancouvers. «Они играли в духе Motown, – вспоминал Терри Джонсон, который стал играть с ними год спустя. – В их звучании присутствовало немного серфа и гаражного рока». Хендрикс занял позицию ритм-гитариста, в то время как Томми Чонг, позже игравший в Cheech and Chong, был соло-гитаристом.

Джими проводил 1962 год, выступая с группой в ночном клубе Ванкувера под названием Dante’s Inferno. The Vancouvers были талантливой группой, но Джими волновало то, что их аудитория почти вся была белой. Вскоре он почувствовал то же, что и его отец около двадцати пяти лет назад: ему хотелось оказаться в месте, в котором он не воспринимался бы странным. Через два месяца Джими сел на поезд, идущий на юг, и направился обратно в дельту Миссисипи. Он искал «грязь», о которой говорил Джонни Джонс.

Выросший в Сиэтле Джими почти не знал традиционную южную кухню, соул. Но всякий раз, навещая бабушку Нору, когда-то работавшую поваром в Vancouver’s Chicken Inn, он питался основными блюдами этой кухни: ел листовую капусту, кашу из кукурузной муки, свиные рульки, мясо сома, потроха, кукурузный хлеб, хаш и пирог со сладким картофелем. Каждый год Нора проводила церковный сбор средств, для которого готовила традиционные деликатесы. «Раньше я устраивала обеды с читтерлингами, – рассказала она однажды в интервью. – Они распродавались как горячие пирожки, ох, от них голова шла кругом». Центральным блюдом благотворительных обедов были читтерлинги, или читлинги – блюдо из свиных кишок. Чтобы правильно его приготовить, требовалось больше пяти часов. Когда Нора ставила кишки на плиту, вокруг собирались голодные соседи.

В знак уважения к этому деликатесу южной кухни дорогу, объединявшую афроамериканские клубы Юга, назвали Chitlin’ Circuit (англ. «Цепь читлингов»). Маршрут начинался в нью-йоркском концертном зале «Аполло», проходил через театр Говарда в Вашингтоне, округ Колумбия, а затем охватывал небольшие места в сельской местности. «В Chitlin’ Circuit входили практически любые места, в которых можно было играть для чернокожей аудитории, – объяснял легенда блюза Бобби Раш. – Это могли быть придорожная закусочная, точка для барбекю, бильярдная или бар».

С 1963 по 1965 год местами обитания Джими Хендрикса были заведения Chitlin’ Circuit. Играя с The King Kasuals или, как это чаще случалось, в других группах в качестве наемного бэк-музыканта, Хендрикс вскоре почувствовал, что побывал во всех придорожных дансингах и закусочных от Вирджинии до Флориды и Техаса. Даже с ежедневными выступлениями зарабатывать на жизнь было трудно, но все же то время преподнесло Джими действительно бесценные уроки. Он научился взаимодействовать с публикой и делать шоу, чтобы выживать во время гастролей. Он убедился в том, что гастролирующий музыкант должен не только играть, но и развлекать аудиторию: если люди не включены в выступление, оно им не понравится, насколько бы аутентичной ни была музыка. С каждым проходящим концертом Джими больше узнавал о традициях Дельты, а его собственная игра становилась все более зрелой.

В феврале того же года King Kasuals изменили конфигурацию, чтобы добавить секцию духовых. «Мы хотели устроить “шоу”», – объяснял Альфонсо Янг. Термин «шоу» использовался для больших групп в стиле ревю, которые были в моде в то десятилетие. Многие зрители на Chitlin’ Circuit ожидали большего, чем просто музыка: ночное представление могло включать комедию, живой театр и пантомиму. The Kasuals добавили ведущего Рэймонда Белта, тот открывал их шоу, изображая комика Момса Мэбли. Группе приходилось соответствовать, и переиграть комика было непросто.

Хендрикс уже был блестящим игроком, но в Chitlin’ Circuit зрители требовали от музыкантов быть артистами, поэтому он поставил свой первый «номер». Джими начал играть на гитаре, держа ее за спиной, что, как он видел, делал Ти-Боун Уокер, и подражал Альфонсо Янгу, играя зубами. Билли Кокс купил Джими пятидесятифутовый (пятнадцатиметровый. – Прим. пер.) удлинитель для гитары, благодаря которому Хендрикс мог играть на танцполе, а иногда и на улице. Сценическое взаимодействие Джими с Альфонсо Янгом стало больше походить на дуэль гитаристов, что делало их сет еще более захватывающим. Кроме того, Джими последовал совету Янга и во время перерывов стал выходить к аудитории, вместо того чтобы репетировать. «Он был застенчив, – вспоминал Янг. – Я сказал ему остаться на сцене и пообщаться с аудиторией, познакомиться с толпой, поговорить с ней. Так привлекали фанатов, чтобы те приходили к тебе вечер за вечером». Вскоре Джими обнаружил, что общение с аудиторией – неплохой способ знакомиться с девушками.

The Kasuals играли по Теннесси, Кентукки, Арканзасу и Индиане, но даже когда у них появилась большая группа поклонников, было ясно, что их успех ограничен. По сути, они были группой, исполнявшей хиты R&B исключительно для чернокожей аудитории, так что их известность имела определенный потолок.

Большинство участников группы работали на полставки, чтобы выжить. Джими был исключением – он отказался от всех возможностей дневного заработка в пользу гитары. С точки зрения музыкального развития решение было похвальным, но приводило к тому, что Джими приходилось жить за счет щедрости других. Когда владелец клуба предложил The Kasuals бесплатное место для ночлега, они ухватились за этот шанс, но вскоре обнаружили, что в нем был подвох. В их первую ночь в доме кто-то выстрелил в окно. От соседей они узнали, что предыдущий жилец был афроамериканцем, которого судили за убийство белого. И все же они остались. «Нам больше некуда было идти», – объяснял Янг. До этого Джими спал на стройке и уходил рано утром, до прихода рабочих.

Хотя Джими никогда не ходил на работу, он брался за многие побочные музыкальные проекты. Он выступал в качестве бэк-гитариста с Карлой Томас, Томми Такером, Слимом Харпо, Джерри Батлером, Марион Джеймс, Чаком Джексоном и Соломоном Берком. Ни одна из этих подработок не была долгой – в основном они ограничивались несколькими концертами в Chitlin’ Circuit, – но они давали ценный опыт. Джими брался за каждую независимо от того, сколько платили. В каждом туре он учился чему-то новому.

Тур с Соломоном Берком – самый заметный из тех, что были у Хендрикса в 1963 году. Легенда соула, проповедник и по совместительству гробовщик Берк весил внушительные двести пятьдесят фунтов (около 113 кг. – Прим. пер.) и обладал не менее внушительным голосом. К тому же он уже записал два хита, попавших в топ-40. Все это делало Берка первой настоящей звездой, у которой Джими был бэк-гитаристом. «У меня был сингл «Just Out of Reach (Of My Two Open Arms)», Джими играл его так хорошо, что вы могли расплакаться», – вспоминал Берк. Конкретный тур, к которому присоединился Джими, представлял собой феерию из пяти актов, в которой принимали участие Берк, Отис Реддинг, Джо Текс, Шугар Пай Десантос и комик Пигмит Маркум. Даже среди этого звездного состава Джими выделялся как один из лучших гитаристов, хотя его броскость резко контрастировала с Берком. «Джими мог прекрасно отыграть пять концертов, – рассказывал Берк, – а на следующем начать выкидывать безбашенные трюки, которых не было в песне. Я не мог этого вынести». Одной ночью во время тура Берк обменял Хендрикса, как обменивают бейсболистов, на двух трубачей Отиса Реддинга. Джими продержался в группе Реддинга меньше недели, прежде чем его уволили по той же самой причине. «В итоге мы оставили его на обочине», – вспоминал Берк.

За тем увольнением последовали новые. Джими занял место бэк-гитариста Marvelettes, успешной группы Motown. У них был совместный тур с Кертисом Мэйфилдом, чей плавный стиль игры стал одним из величайших гитарных достижений Хендрикса. Однако, когда Джими случайно уничтожил один из усилителей Мэйфилда, его снова уволили. Многие увольнения Джими были довольно драматичными: когда сорвалось короткое сотрудничество с Бобби Уомаком, брат Уомака выбросил гитару Джими из окна автобуса, пока тот спал. Джими был в ужасе, гитару пришлось одалживать.

Когда Джими оказывался в затруднительном положении, он обращался за помощью к Билли Коксу. Билли всегда был готов забрать его с пустынной железнодорожной станции или из придорожного кафе. Он вел себя так, как если бы был его старшим братом. Что до настоящих родственников, Хендрикс продолжал поддерживать с ними связь, но его корреспонденция домой была лаконична и обычно ограничивалась открытками из городов, в которых он бывал. «Дорогой папа, – написал он в марте, – несколько слов, чтобы ты знал, что я добрался до Южной Каролины». Той весной он отправил Элу фотографию The Kasuals и написал на обороте: «Мы одна из лучших ритм-н-блюзовых групп в Нашвилле». Учитывая, что музыкальная сцена Нашвилла в первую очередь была представлена кантри, это не являлось слишком большим бахвальством.

К осени 1963 года Джими гастролировал с несколькими лучшими группами страны, и его интерес к King Kasuals заметно угас. В конце концов Kasuals нашли ему замену. Тем временем Джими отправлялся в любое турне, в которое его могли нанять. Во время одного тура с Великолепным Джорджем Джими обнаружил, что выступал на разогреве у Сэма Кука и Джеки Уилсона. В другом туре он был на разогреве у Литл Ричарда. После того шоу Джими джемовал с группой Литл Ричарда, той самой группой, за которой он с благоговением наблюдал подростком в Сиэтле. Тогда он понял, что его собственная игра усовершенствовалась настолько, что теперь он мог с легкостью играть с кумирами детства. Осознание этого укрепило его растущее убеждение в том, что он способен достичь большего, чем игра в кавер-группе в Нашвилле.

Когда музыкальный промоутер предложил ему работу в Нью-Йорке, Джими с радостью ухватился за эту возможность. Он попытался убедить своих товарищей по The Kasuals присоединиться к нему, но никто не захотел рассмотреть это предложение. Билли Кокс был слишком практичен и все еще надеялся, что The Kasuals оставят свой след в Теннесси. Альфонсо Янг выслушал обещания Джими о славе и богатстве, но обеспокоился тем, что Хендрикс все чаще употреблял амфетамины. Янг относился к наркотикам с отвращением.

В ноябре того года всего за неделю до убийства Джона Кеннеди Джими исполнился двадцать один год. Месяц спустя он отправился в Нью-Йорк на автобусе. Он снова нес гитару на спине в стиле, которому научился, наблюдая за Джонни Гитарой в детстве. На автобусной станции один из его товарищей по группе подарил ему бежевое пальто для нью-йоркской зимы; пальто, выданное Джими в армии, единственное, что у него было, в утонченном Нью-Йорке выглядело бы неуместным. Его вещи уместились в маленькую спортивную сумку. Он сел в заднюю часть автобуса, как по-прежнему должны были делать афроамериканцы на Юге, и достал свою гитару для публичной практики. Его попутчики должно быть услышали нечто, что согрело бы душу любому любителю блюза, оказавшемуся поблизости. Помимо быстрой игры и умелой техники, в его звучании появился первый намек на тон, родившийся за почти три года страданий на Юге. Этот блюзмен на заднем сиденье автобуса начал звучать как Джими Хендрикс.

Глава 10

Мир Гарлема

Нью-Йорк, Нью-Йорк

январь 1964 – июль 1965

«“Мир Гарлема” – так мы называли черную музыкальную сцену. Еще мы использовали это понятие в более широком смысле для описания девушек, сообщества, звуков… Позже возник клуб с таким названием».

Танде Ра Алим, друг Джими

Джими впервые оказался в Нью-Йорке в начале 1964 года. Проведя большую часть своей жизни в Сиэтле, где было не так много чернокожего населения, он восхищался динамичностью Гарлема, в котором проживало более полумиллиона афроамериканцев. Как в творческом, так и в политическом плане этот район в то время был настоящей культурной столицей черной Америки. Джими поселился в отеле на 125-й улице, где можно было снять номер за двадцать долларов в неделю. Он решил оставить свой след в этом мире.

Вскоре Джими обнаружил, что предложения о работе, которое привело его в Нью-Йорк, больше нет. В этом городе он никого не знал, поэтому стал ходить по клубам вроде Small’s Paradise и Palm Café в поисках работы сайдменом. В течение первого месяца жизни в Нью-Йорке Джими принял участие в конкурсе, который проводился по средам в театре «Аполло», и занял первое место, выиграв двадцать пять долларов, но победа быстро сменилась глубоким разочарованием: она не открыла дорогу к новым рабочим местам. Несмотря на огромный масштаб музыкальной сцены Нью-Йорка, попасть на нее было непросто. Хендрикса часто не пускали в клубы. Он ожидал, что город будет более открытым, чем Нашвилл, но гарлемская сцена показалась ему ужасно узкой, на ней принимались только R&B, джаз и блюз, при этом стиль исполнения должен был строго соответствовать стилю мастеров-предшественников. «Чернокожие из Гарлема не хотели слышать никакого рок-н-ролла, и в клубах существовал определенный дресс-код, – вспоминал Тахарка Алим. – Если ты не выглядел или не звучал соответствующе, тебя сторонились. По сравнению с остальным городом Гарлем был похож на совершенно другую планету. Мы назвали его сцену «Мир Гарлема», потому что на ней был сосредоточен весь наш мир».

Вскоре после приезда в Нью-Йорк Джими познакомился с Литофейн Приджен, его первой гарлемской девушкой. Фейн, как ее называли, была красивой афроамериканкой, выросшей на улицах и в девятнадцать лет уже бывшей завсегдатаем главных заведений Гарлема. «Фейн была суперпродвинутой групи[7], – рассказывал Тахарка, ставший впоследствии ее мужем. – Она видела Отиса Реддинга и Джеймса Брауна, она знала всех этих парней». Некоторые называли ее «Фейн из Аполло», потому что она часто бывала за кулисами знаменитого концертного зала. На первом свидании Фейн привела Джими на ужин к своей матери. Та любила готовить, а почти голодавший от бедности Хендрикс очень нуждался в еде. Позже Фейн напишет в статье для The Gallery, что познакомилась с ним на оргии, не объясняя при этом, как он смог получить приглашение на такое экзотическое мероприятие. Приджен считала Хендрикса на удивление старомодным: из-за его рассказов о своей бывшей подружке Бетти Джин.

Пара поселилась в отеле «Сейфер», а позже переехала к матери Фейн. В статье для The Gallery Фейн писала, что их отношения с Джими были основаны на сексе: «Мы все время проводили в постели. Он напоминал заготовщика бревен из Миссисипи, набрасывающегося на тарелку с листовой капустой и кукурузным хлебом после десяти часов на солнцепеке. В постели он был таким же изобретательным, как и на сцене, и раз за разом выходил на бис». По словам Приджен, сексуальный аппетит Джими был неутолим: «Порой мне казалось, что еще чуть-чуть – и он разорвет меня пополам». Для Фейн соперницей была не женщина, а гитара, потому что единственной страстью в жизни Джими, сопоставимой с его страстью к сексу, была любовь к игре. Пара часто ссорилась не только по этому поводу, но и из-за других причин. В одном письме, написанном Джими во время редкого гастрольного тура, он умолял девушку не слушать тех, кто оговаривал его: «Не слушай ниггеров на улицах». Еще одна ссора завязалась после того, как Джими однажды отказался пойти с Фейн на свидание. «Ты знаешь, как я ненавижу выходить на улицу, когда мои волосы выглядят не так, как надо», – объяснил он. Джими был одержим своей прической и убивал часы на то, чтобы его кудри выглядели правильно. В то время волосы были для него единственным источником тщеславия: его одежда могла быть жалкой, обувь – потрепанной, а одолженное пальто могло едва согревать, но прическа должна была быть идеальной.

Хотя Джими был без ума от Фейн, многие девушки стремились с ним познакомиться, в том числе подружка Приджен. Желая переключить любовный интерес подруги, Фейн устроила ей двойное свидание с Тахаркой Алимом. Вечер вышел менее романтичным, чем она думала: Тахарка пришел со своим близнецом Танде-Ра. Алимы, которых все называли просто близнецами, родились и выросли в Гарлеме и обладали той уличной жесткостью, которой не хватало Джими. «Он сразу же нам понравился, – вспоминал Танде-Ра. – Несмотря на юный возраст, он был очень проницательным». К концу вечера Джими потчевал Фейн, ее подругу и Алимов историями о своих гастролях на Юге. Спустя месяц после приезда в Нью-Йорк у него появился первый гарлемский фан-клуб.

Алимы были музыкантами, но свернули с этого пути и стали торговать наркотиками. Они работали на Толстяка Джека Тейлора, который управлял звукозаписывающей компанией, но зарабатывал на наркотиках, он был главой одного из крупнейших наркокартелей в городе. Как и на Джексон-стрит в Сиэтле, в музыкальных клубах Гарлема процветали наркоторговля, проституция и азартные игры. Джими прекрасно знал об этом мире, но сталкивался с ним в меньших масштабах. В отличие от Сиэтла, в Гарлеме все эти занятия были неразрывно связаны с музыкальной сценой и представляли собой один крупный бизнес. «Толстяк Джек был похож на персонажа Чарльза Диккенса, – замечал Тахарка. – Он устраивал лучшие вечеринки с самыми красивыми людьми, но, конечно же, у этих мероприятий была и темная сторона. В то время мы думали, что это выход из нищеты».

Джими был самым бедным среди выступавших на сцене, и Толстяк Джек предложил ему сбывать наркотики. Джими устоял перед этим искушением и остался непоколебим в своей вере в то, что его единственным призванием в жизни должна быть музыка. Позже в одном из интервью он рассказал о том, что думал о работе вне музыкальной сферы: «Мне говорили, что если я не найду работу, то просто умру с голоду. Но я не хотел устраиваться на работу, которая не была связана с музыкой. Я пробовал сделать это неоднократно, какое-то время даже перегонял автомобили, но с каждой работы увольнялся через неделю». Эта преданность Джими мечте о сцене вдохновила Алимов отказаться от сбыта наркотиков ради музыкальной карьеры. Тем не менее, с точки зрения этики, позиция Джими была как минимум противоречивой: какое-то время он жил с Алимами, и его ни капли не смущал тот факт, что аренда оплачивалась деньгами с продажи наркотиков. Преданность музыке была для него возможна только благодаря покровительству со стороны других, и он этим охотно пользовался. Когда дело касалось сексуальной морали, Джими тоже не был пуританином. Одной из первых работ, которую он получил в Нью-Йорке, были гастроли со стриптизершей по имени Пантера. «Она исполняла эротические танцы со змеей, мы исколесили с ней весь штат, иногда к нам присоединялся Джими и играл на заднем плане», – вспоминал Танде-Ра Алим.

Больше всего на свете Джими хотел принять участие в гастрольном туре известной группы. Благодаря связям Фейн однажды вечером он отправился в «Аполло» на встречу с Сэмом Куком, одним из ее бывших бойфрендов, и попросил его о работе. У Кука уже был гитарист, но эта попытка вдохновила Джими пробовать еще. Удача улыбнулась ему в феврале 1964 года, когда он услышал, что The Isley Brothers ищут нового гитариста. Его первая встреча с этими музыкантами состоялась 9 февраля 1964 года в их доме в Нью-Джерси. В тот вечер The Beatles выступали на «Шоу Эда Салливана». Джими и Айсли вместе смотрели историческое выступление, не подозревая, что это событие навсегда изменит Америку и сделает рок-н-ролл главным музыкальным жанром во всех чартах.

К началу марта Джими стал участником The Isley Brothers. Его первая студийная запись была для проходной песни “Testify”. За весенний тур он объездил все Восточное побережье по Chitlin’ Circuit и даже побывал на Бермудах. Летом, когда группа вернулась в Нью-Йорк, Джими записал с ней несколько синглов, включая “The Last Girl”, за бэк-вокал в которой отвечала молодая Дионн Уорвик. The Isley Brothers были одной из крупнейших R&B-групп той эпохи, но позже Джими жаловался на строгие требования, которых они придерживались как в музыке, так и в одежде. «Я должен был им соответствовать, – рассказывал он в интервью 1967 года. – Мы носили белые костюмы, одинаковые лакированные туфли и одинаковые прически, нам запрещалось выходить на сцену в другом виде. Если у вас были разные шнурки, вас штрафовали на пять долларов. Боги, как же меня это все утомляло!» The Isleys предпочитали ревю-шоу, Джими отводили место в заднем ряду переполненной сцены и давали всего лишь двадцать секунд на соло в каждом сете. Он научился наслаждаться этими секундами славы и использовать их на полную, но на протяжении большей части выступления его не только никто не видел, но и никто не слышал. Когда группа приехала в Нашвилл, Джими уволился и ненадолго присоединился к туру Великолепного Джорджа Оделла.

Как-то раз в свой выходной в Мемфисе Джими отправился в Stax Records. Руководимый наивностью и дерзостью, он вошел через главный вход и заявил, что является гастролирующим гитаристом и надеется встретиться с легендарным Стивом Кроппером. Это был первый раз, когда Джими не взял с собой гитару, возможно, решив, что ему пока не хватает мужества, чтобы принести свой инструмент в гости к Стиву Кропперу. Секретарша сказала Джими, что Кроппер занят и ему следует вернуться позже. Джимми ответил, что позже его не будет в городе.

Кроппер действительно был занят, когда к нему заглянула секретарша и сообщила, что с ним хочет встретиться молодой парень. Гитарист попросил отослать гостя и продолжил работать. В шесть вечера он закончил дела и вышел из студии. Подошедшая секретарша сказала: «Тот парень все еще здесь». Джими ждал Кроппера весь день. «Я понятия не имел, кто он такой, – вспоминал Кроппер, – но решил с ним встретиться». Хендрикс показался ему неожиданно вежливым, к тому же он прекрасно знал всю дискографию Кроппера. Когда гитарист спросил Джими о его карьере, тот скромно ответил: «Я немного играю на гитаре в Нью-Йорке и в паре других мест». Кроппер спросил, работал ли Джими над какими-нибудь сессиями, и тогда Хендрикс назвал ему свои партии для The Isley Brothers и рассказал, что играл в “Mercy, Mercy” Дона Ковея, которая стала первой записью с участием Джими, попавшей в топ-40. Кроппер был впечатлен: «Ты участвовал в ее записи? Это одна из моих любимых песен. Рад познакомиться».

Довольный тем, что у него есть молодой поклонник с очевидным талантом, Кроппер пригласил Хендрикса на ужин. «В итоге я вернулся с ним в студию, – вспоминал Кроппер. – Мы проговорили несколько часов, и я показал ему парочку риффов». Джими использовал гитару Кроппера, чтобы показать лик из “Mercy, Mercy”.

Для любого профессионального музыканта Кроппер был идеальным образцом для подражания: он был не только успешным сессионным музыкантом, исполнявшим аутентичный благородный блюз, но и автором “Green Onions”, главного хита его группы Booker T. & the M.G.’s. Хендрикс был удивлен, обнаружив, что Кроппер белый. Как и многие поклонники, Джими думал, что так на гитаре может играть только чернокожий. В каком-то смысле они оба были аутсайдерами, пытавшимися бросить вызов общепринятым представлениям о белой и черной музыке.

Когда дело доходило до создания музыки и обмена опытом, оба говорили на одном языке. Той осенью Джими исполнилось двадцать два, и после целого года ежедневных ночных выступлений его игра стала взрослее. Это слышалось во вступительном риффе в “Mercy, Mercy”: он не был подражанием Би Би Кингу или кому-либо еще. «В нем была фанковость, – вспоминал Кроппер. – В этом риффе было что-то особенное».

Гитара Джими начинала говорить.

Опоздав на отправление Великолепного Джорджа, Джими застрял в Канзас-Сити. Он стал ждать, когда через город проедет очередной тур, словно пассажир, ждущий следующего автобуса на остановке. Через неделю его наняла уже другая группа. «У меня не было денег, так что та работа стала способом попасть обратно в Атланту», – объяснял позже Джими в интервью. Он провел с группой несколько недель, но ее название неизвестно – он играл с таким количеством групп, что просто не мог запомнить все названия.

Тем летом в Атланте Джими сидел в ресторане со своей гитарой, и к нему подошел человек. «Я спросил, играет ли он», – вспоминал Глен Уиллингс из The Upsetters, группы Литл Ричарда. Джими ответил, что играет и ищет работу. Тогда Уиллингс отвел его на прослушивание к Литл Ричарду, который тут же его нанял. Мы никогда не узнаем, напоминал ли Джими Литл Ричарду о том, что посещал его проповедь, встречался с ним за кулисами в Eagles Auditorium в Сиэтле и играл в более ранней версии его группы. Однако странно, что, перед тем как официально принять на работу 22-летнего Джими, Ричард попросил Бамса Блэквелла из Сиэтла позвонить Элу Хендриксу и получить его одобрение. «Бамс… позвонил Элу Хендриксу, чтобы узнать, может ли его сын присоединиться к нам, – рассказывал Ричард писателю Чарльзу Уайту. – Эл сказал Бамсу, что Джими просто боготворит меня и с радостью съест десять ярдов дерьма, лишь бы присоединиться к моей группе». Литл Ричард говорил, что в то время Джими играл блюз в духе Би Би Кинга. Позже он попытался приписать к своим заслугам интерес Джими к смешению рока и блюза. Ричард также считал, что именно он повлиял на движения Джими на сцене, на его стиль одежды и даже на усы. Ричард славился хвастовством, но в этих словах была доля правды – он был новатором, исполнителем, непохожим ни на кого, и этим в той или иной степени вдохновил многих музыкантов, чье взросление пришлось на ту эпоху.

The Upsetters были самой известной бэк-группой из всех, с которыми Джими доводилось играть. Тем не менее работа почти не приносила ему творческого удовлетворения, Джими считал Ричарда помешанным на контроле, тот определял даже то, где должны стоять участники его группы. Хотя толпы сходили с ума, когда Ричард исполнял хиты вроде “Tutti Frutti” и “Good Golly, Miss Molly”, одни и те же аккорды, повторяемые ночь за ночью, не составляли для Джими особого труда. Когда месяц спустя турне добралось до Нашвилла, Джонни Джонс, бывший наставник Хендрикса, заметил, что эта работа ему не подходит. «Его игра становилась все лучше, он привлекал все больше внимания, но я знал, что он не задержится у Ричарда надолго, – вспоминал Джонс. – Джими был симпатичным, а Литл Ричард никому не позволял быть красивее него».

Несколько случаев во время работы Хендрикса с Ричардом легли в основу его любимых историй, которые он будет с удовольствием рассказывать спустя годы, подражая пронзительному голосу Ричарда. Одна из них была о ночи, когда уставший от одинаковой одежды группы Джими надел атласную рубашку. После концерта руководитель группы отругал его за дерзость и оштрафовал. «Я Литл Ричард! – вопил он, снова звуча как проповедник. – Я единственный Литл Ричард! Я Король рок-н-ролла, и только мне позволено быть красивым! Сейчас же сними эту рубашку!»

В канун Нового, 1964 года The Upsetters получили редкий выходной в Лос-Анджелесе. Джими коротал вечер в клубе «Калифорния», наблюдая за ревю Айка и Тины Тернер, когда заметил двадцатилетнюю Розу Ли Брукс, певицу из женской группы. Он сказал ей: «Ты похожа на мою мать». Несексуальные, но, несомненно, правдивые слова. Роза Ли действительно имела поразительное сходство с Люсиль. Посреди ночи они поцеловались, а позже отправились за бургерами в Tiny Naylor’s. У Брукс была «Импала» с откидным верхом. Пока они катались, Джими сидел на заднем сиденье и играл на гитаре, выглядя, словно почетный гость на параде. Еще позже они пошли в его отель. «Мы праздновали Новый год всю ночь напролет, до самого рассвета», – вспоминала Брукс.

Большую часть вечера Джими жаловался на Литл Ричарда. Ему не нравилось унизительное обращение, сексуальные домогательства и шаблонная музыка, которую вынуждали играть каждую ночь. «Я предпочитаю Кертиса Мэйфилда». Он сказал ей, что он начинающий автор песен и работает над материалом для будущей сольной карьеры. Они шутили о создании дуэта. «Мы собирались стать еще одними Микки и Сильвией или Айком и Тиной», – рассказывала Брукс. Хит Mickey & Sylvia “Love Is Strange” был одной из любимых песен Джими.

На той неделе Джими посетил несколько концертов Брукс, и на одном из них встретил Глена Кэмпбелла. Брукс была удивлена, что Джими знал все студийные сессии Кэмпбелла и называл себя поклонником его работы с Beach Boys. Помимо сексуальности, в Брукс Джими привлекало еще и то, что ее мать владела рестораном. Брукс утверждала, что однажды Литл Ричард предложил паре заняться сексом у него на глазах, но Джими отказался.

19 февраля Джими сообщил отцу, что он в Лос-Анджелесе. Открытка содержала примечательную информацию: теперь Джими был известен под именем Морис Джеймс. Это был первый псевдоним из тех, что он использовал в течение следующих трех лет. Откуда взялось «Морис», неясно, но он сказал Розе Ли, что «Джеймс» было данью уважения великому гитаристу Элмору Джеймсу. Смена имени, возможно, означала, что Джими собирался покинуть группу Литл Ричарда, чтобы начать сольную карьеру. Если план был таким, то он не особо удался. После того как Джими ушел из The Upsetters в марте того года, он стал работать с Айком и Тиной Тернер. Айк рассказывал, что Джими пробыл с ними недолго, до тех пор, пока его кричащий стиль не стал «настолько изощренным, что перешел все границы дозволенного». Хендрикса снова быстро уволили, и он вернулся к Литл Ричарду.

В начале марта Роза Ли Брукс записала песню под названием “My Diary” и пригласила Джими сыграть на гитаре. В записи также участвовал Артур Ли, который называл себя первым чернокожим хиппи, и эта совместная работа стала началом долгой дружбы между ним и Джими. В то время Ли знали только как чудака, который разгуливал по Голливуду в одном ботинке и солнцезащитных очках, не дающих ничего увидеть, однако позже он выпустил несколько оригинальных психоделических альбомов со своей группой Love. Та запись трио включала две песни, в которых была заметна гитара Джими. Би-сайд, “Utee”, был довольно проходным, но “My Diary” доказывала, что Джими был достойным учеником Кертиса Мэйфилда и мог создать гитарное соло, которое некоторые ошибочно принимали за соло его учителя. Песня какое-то время звучала на радио Лос-Анджелеса, но хитом не стала.

Хотя Джими вернулся к Литл Ричарду, они по-прежнему часто конфликтовали. Перед апрельским концертом в Хантингтон-Бич Джими заставил Брукс завить ему волосы и назло Ричарду надел на сцену женскую блузку и шляпу c широкими полями. Кроме того, Хендрикс исполнил все запрещенные Ричардом сценические трюки. «Он играл зубами, за головой, крутил гитару, – вспоминала Брукс. – Все в том клубе с ума посходили». Литл Ричард пришел в бешенство и отказался платить Хендриксу за концерт.

Джими должен был зарабатывать у Ричарда около двухсот долларов в месяц, что было неплохо для бэк-музыканта, но из-за всех штрафов его реальная зарплата редко достигала этой отметки. После концерта в Вашингтоне он опоздал на автобус, а когда догнал группу, то понял, что его положение в ней под угрозой. Позже Джими настаивал на том, что уволился сам, но тур-менеджер и по совместительству брат Ричарда Роберт Пениман рассказывал писателю Чарльзу Уайту другую историю: «Я уволил Хендрикса… Он был чертовски хорошим гитаристом, но не ладил с дисциплиной. Он всегда опаздывал, много флиртовал с девушками и все в этом духе».

Что касается Розы Ли Брукс, Джими пообещал ей, что вернется в Лос-Анджелес после того, как покинет группу Литл Ричарда. Но как только он вернулся в Гарлем, Лос-Анджелес показался ему ужасно далеким. Той осенью Брукс получила от Джими письмо с просьбой прислать ему денег, чтобы забрать гитару из ломбарда. Джими часто кормил этой байкой сердобольных девушек в надежде получить денег, эта жалобная просьба неизменно затрагивала струны сердца каждой, кто знал, как сильно он любил свой инструмент. Даже брошенная Брукс, от которой он уехал за три тысячи миль, не смогла устоять перед подобным призывом. Роза Ли отправила Джими сорок долларов вместе со своей фотографией. «Я просто не могла вынести мысли о том, как он будет там без гитары», – вспоминала она. О Джими она больше не слышала.

Глава 11

Воздушные замки

Нью-Йорк, Нью-Йорк

июль 1965 – май 1966

«Я строил воздушные замки и мечтал, что 1966-й станет годом, когда со мной произойдет что-нибудь хорошее».

Джими Хендрикс в интервью Open City

Летом 1965 года Джими Хендрикс вернулся в Нью-Йорк. В то время он или ночевал у Фейн Приджен и близнецов Алим, или снимал номера в дешевых отелях неподалеку от Таймс-сквер. Покинув группу Литл Ричарда, Джими в течение месяца выступал на курорте в Нью-Джерси с The Isley Brothers. Ему уже осточертела жизнь бэк-музыканта, поэтому он задумался о том, чтобы сменить профессию. Летом 1965-го он предпринял первую попытку стать студийным музыкантом. Джими никогда не говорил, как на это решение повлияло знакомство со Стивом Кроппером, но, вероятно, влияние этой встречи оказалось значительным.

В июле Джими предложил свою кандидатуру в качестве сессионного музыканта ряду звукозаписывающих компаний. Он начал писать песни, и, хотя его навыкам все еще не хватало практики, передал несколько черновиков, включая по крайней мере одну демо-кассету, Джагги Мюррею из Sue Records. Sue специализировались на жанре R&B, в 1962-м они выпустили ставшую хитом “I’ve Got a Woman (Part 1)” Джимми Макгриффа. Песни Хендрикса не заинтересовали Мюррея, но студия предложила ему занять должность гитариста. Джими подписал двухлетнее соглашение, даже не прочитав документ. Но, возможно, вскоре он передумал, так как несколько следующих месяцев Мюррей не получал от него никаких вестей. Как и многие молодые музыканты, Джими считал, что заинтересованности продюсера в нем вполне достаточно. Вскоре у лейбла возникли финансовые проблемы, и контракт с Хендриксом так и не заключили. Тем летом он все же нашел кое-какую студийную работу: его нанял мистер Уигглз, лидер одной R&B-группы, чтобы Джими записал серию синглов для лейбла Golden Triangle. «Его игра на гитаре больше напоминала пронесшийся ураган», – вспоминал Уигглз. Как и многие студийные сессии Джими той эпохи, эта работа осталась без кредита – на пластинках с частотой 45 оборотов в минуту редко указывалось что-то, кроме имени исполнителя.

В письме отцу от 8 августа 1965 года Джими упомянул о смене карьерного пути: «Я начинаю все сначала. Если играешь за спиной у других людей, не сможешь стать настолько же известным, как если бы выступал один под своим именем. Но я выбрал путь бэк-музыканта, чтобы предстать перед публикой и посмотреть, как другие ведут бизнес, а главное, чтобы понять, как все устроено и кто есть кто в индустрии. Когда я выпущу собственную пластинку, я уже буду знать нескольких человек, которые помогут с ее продажей». Он похвастался Элу, что тот, возможно, скоро услышит его на радио: «На всякий случай, через три-четыре месяца ты можешь услышать мою запись, знаю, она ужасна, но не спеши стыдиться, а подожди, пока придут деньги». Джими подписал письмо как Морис Джеймс, но у него уже появились такие сценические псевдонимы, как Джимми Джеймс и Джимми Джим. Эти постоянные смены имени вызвали большую путаницу, и, если его целью было создание прочной репутации, множащиеся псевдонимы слабо помогали делу. Тем не менее эти изменения отражают главную черту характера Джими: он переизобретал свой образ каждый раз, когда менялись его интересы в музыке, моде или культуре. Именно благодаря этому хамелеонскому умению позже, уже став звездой, Джими будет казаться таинственным и загадочным. Однако в начале карьеры, еще не имея базы поклонников, которых надо было удивлять, эта особенность характера мешала их привлечению.

К октябрю 1965 года «Морис Джеймс» проживал в «Америке», дешевом отеле в центре города. Как-то раз в октябре в вестибюле «Америки» Джими встретил Кертиса Найта из The Squires. Хотя Найт был гитаристом и лидером группы, большую часть своих денег он зарабатывал на сутенерстве. «Он был сутенером с собственной группой», – вспоминал Лонни Янгблад, еще один музыкант на сцене. Найт предложил Джими присоединиться к The Squires, и тот согласился. По словам Найта, в том месяце Джими подумывал о том, чтобы бросить музыку, и в очередной раз заложил свою гитару, чтобы оплатить аренду. Найт одолжил Джими свою гитару и сообразил, что может контролировать Хендрикса, пока тот играет на одолженном инструменте. В течение следующих восьми месяцев Найт будет использовать Джими в качестве основного участника своей группы. The Squires значительно уступали группам, с которыми раньше играл Джими, но имели одно важное преимущество: Найт поставил Джими в центр внимания и пообещал сделать его звездой. К 1965 году он выпустил несколько синглов, но ни один из них не попал в чарты. Даже энергичное соло Джими не помогло их первой совместной сессии – кавер-версии “Like a Rolling Stone” Боба Дилана, переделанной в “How Would You Feel”.

“How Would You Feel” записывалась для продюсера Эда Чалпина, руководителя PPX Productions. Продавая быстрые кавер-версии американских хитов на зарубежных рынках, Чалпин стал успешным владельцем лейбла. Он рыскал по американским чартам, и, когда песня начинала набирать обороты, спешно выпускал кавер-версию для зарубежных рынков. Поначалу Чалпин не видел в Джими ничего примечательного, потому что тот не умел читать ноты. Тем не менее, после того как Чалпин услышал его игру, он понял, что у парня есть талант, и 15 октября 1965 года заключил с ним контракт на запись и продюсирование.

В контракте, который Джими снова подписал не читая, говорилось, что он должен будет «записывать, играть и/или петь исключительно для PPX Entertainments Inc. в течение трех лет». Также указывалось минимальное время для записей – три сессии в год. В качестве компенсации Джими получал бы 1 % от всех выпущенных им пластинок, а эксклюзивные права на все его произведения принадлежали бы PPX. Указанный размер денежной компенсации был стандартным во многих музыкальных сделках, и по сути, Джими не получал аванса, но право на получение 1 % от дохода с розничной продажи будущих пластинок в то время считалось щедрым роялти.

Контракт заключили в кафе неподалеку от студии PPX. «Хендрикс был счастлив подписать его, – вспоминал Чалпин. – Он знал, что ни один бэк-музыкант никогда не получает гонорар, я же предлагал ему хороший гонорар без каких-либо вычетов. И он знал, что станет артистом. Если бы его песня стала хитом, он получил бы роялти». Чалпин был достаточно прозорлив, чтобы знать волшебное слово, способное заманить Джими: артист. Одна только мысль о том, что он артист, а не запасной музыкант, могла ввести Джими в сомнамбулический транс. «Он был так счастлив стать самостоятельным артистом, что подписал бы что угодно», – отмечал Чалпин.

За следующие восемь месяцев Джими сыграл на двух десятках студийных сессий и, как позже определил суд, поучаствовал в записи тридцати трех песен. Поскольку певец из Кертиса Найта некудышный, большинство треков были примечательны только гитарными соло Джими. Возможно, лучшее, что можно сказать о студийной работе Хендрикса с Найтом, – это то, что в студии Чалпина Джими изучил основы записи и наложения звука. “No Such Animal” – один из немногих выдающихся треков, в создании которых он принимал участие. Отчасти это заслуга его бодрого соло, но во многом это результат отсутсвия в песне вокала Найта.

Чалпин организовал, возможно, одну из самых странных записей за всю карьеру Хендрикса: сессию для актрисы фильмов категории В Джейн Мэнсфилд. Больше всего Мэнсфилд была известна своим необычайно большим бюстом. Можно только гадать, что подумал Джими, узнав, что его карьера студийного музыканта свелась к созданию атмосферы для записи, на которой Мэнсфилд поет песню “As the Clouds Drift By”.

Кертис Найт и The Squires регулярно выступали в клубах Нью-Йорка, например в Purple Onion и Ondine’s, но у них никогда не было большого числа поклонников, и Джими зарабатывал очень мало. С другой стороны, плюсом было то, что The Squires не ездили в турне и играли только в Нью-Йорке. На нескольких выступлениях Джими даже успел спеть несколько песен. Однако предоставленная Хендриксу творческая свобода ограничивалась тем, что The Squires исполняли исключительно каверы. Джими развлекался как мог: например, каждый вечер он играл какой-нибудь хит вроде “In the Midnight Hour” Уилсона Пикетта, добавляя в него новые гитарные партии, чтобы зрители, регулярно посещавшие выступления группы, каждый раз могли услышать что-то уникальное. Джимми делал это исключительно ради собственного удовольствия – в то время у The Squires было не так уж много постоянных слушателей.

Обнаружив, что его заработка недостаточно, чтобы выжить, Джими отправился в турне с Джоуи Ди и The Starliters и отыграл пятьдесят восемь концертов за шестьдесят дней. Эта работа стала для него настоящим прорывом, поскольку The Starliters были успешны, а их “Peppermint Twist” в то время стала главным хитом. «Прослушивание Джими проходило в моем гараже в Лоди, штат Нью-Джерси, – вспоминал Джоуи Ди. – Мы наняли его сразу же, потому что он был великолепным гитаристом». The Starliters – первая расово интегрированная группа, к которой присоединился Джими после отъезда из Сиэтла. Их песни звучали по-рок-н-ролльному. Турне в основном проходило по городам Северо-Востока, но затронуло пару мест Юга, где Джими обнаружил, что играть в расово смешанной группе даже сложнее, чем состоять в коллективе из чернокожих. Они спали в отелях для черных, которые порой находились в пятидесяти милях (около 80 км. – Прим. пер.) от места проведения концерта, ели не в зале, а на кухне, сидя на мешках из-под муки, поскольку трем чернокожим участникам не были рады в большинстве мест. Пребывание Джими в The Starliters доказывало существованиеи белых музыкантов, которые были готовы отстаивать гражданские права коллег. «Много раз мне предлагали заплатить за турне больше, если я не возьму в него чернокожих музыкантов, но я отказывался», – рассказывал Джоуи Ди. Из-за того что группа была расово смешанной, на многих площадках музыкантам не разрешалось покидать закулисье в перерывах между сетами. Во время тура The Starliters выступали перед десятитысячной аудиторией, это было самое большое количество зрителей, которое доводилось видеть Джими.

Возможно, из-за их общего бремени расовых предрассудков The Starliters были очень сплоченной группой, и Хендрикс быстро завоевал расположение участников. «Сначала он был застенчив, – вспоминал Дэвид Бригати. – Но вскоре раскрылся и стал рассказывать дикие истории из его туров с The Isleys и Литл Ричардом». Джими также рассказал историю о гастролях с Джеймсом Брауном и о том, как однажды прервал Крестного отца соула и Браун ударил его и уволил.

Так как The Starliters исполняли танцевальные композиции, у них не было иного выбора, кроме как играть свои хиты нота в ноту, не добавляя к ним ничего нового, тем не менее каждый вечер, когда Джими давали соло, он играл, закинув гитару за голову. Кроме того, во время тура Хендрикс впервые со времен средней школы Гарфилда и нескольких концертов на военных базах выступал перед белой аудиторией. «В некоторых городах на наших концертах была сплошь белая толпа», – сказал Бригати. К своему изумлению, Джими обнаружил, что стал объектом пылких взглядов молодых девушек, прижимавшихся к сцене. Это удивило Хендрикса, в то время он не чувствовал себя особенно красивым. «У Джими было много прыщей, – вспоминал Танде-Ра Алим. – Это делало его еще более замкнутым». Молодые белые поклонницы помогли Джими стать более уверенным в себе, и он начал хвастаться своим женским фан-клубом перед товарищами по группе. «В нем было что-то такое, что притягивало девушек словно магнитом», – говорил Бригати.

Однажды в Буффало три женщины из Восточной Индии переспали с Джими, заявив, что у него лицо индуистского бога. Они познакомились с ним в отеле и даже не были поклонницами группы. Во время одной из остановок тура одна белая любительница острых ощущений переспала с Бригати, а после стала рассказывать ему о своих фантазиях о межрасовой связи. Она предложила позвонить другим участникам группы. Бригати позвонил. «Я не успел встать с кровати, как один парень лег на нее сверху», – рассказывал он. Впрочем, Джими сразу остановился и очень вежливо спросил, может ли сначала снять свои ковбойские сапоги. Бригати вышел из комнаты и вернулся два часа спустя. Женщина была одна. Она сказала, что это был «величайший день» в ее жизни.

Секс в дороге стал неотъемлемой частью жизни Джими во время гастролей, но даже этого было недостаточно, чтобы удержать его интерес к The Starliters. Позже он сказал N.M.E., что уволился после того, как ему «надоела зарплата мятными конфетками», но, должно быть, он понял, что игра с группой не приближала его к мечте о выпуске собственных пластинок. В том туре он отпраздновал свой двадцать третий день рождения. Когда 1965 год сменился 1966-м, он признался нескольким друзьям, что мечтал о том, как наступивший год изменит его жизнь. «Я строил воздушные замки и мечтал, что 1966-й станет годом, когда со мной произойдет что-нибудь хорошее, – рассказал он одному репортеру. – Звучит немного глупо, но это чистая правда».

Но судьбоносные изменения задерживались – в начале 1966 года Джими вернулся к прежней рутине. Он играл с The Curtis Knight и The Squires, пытался время от времени устраивать студийные концерты и задавался вопросом, на что будет есть. Его романтическая жизнь была не менее туманной, поскольку его главная гарлемская подружка Фейн Приджен вышла замуж за Тахарку Алима. Джими все еще жил с парой в их квартире, но из-за сложившейся ситуации Фейн чувствовала себя некомфортно. «Фейн не понимала, как я могу разрешать ему оставаться с нами после того, как мы поженились», – вспоминал Тахарка. Он рассказал, что однажды ночью они с Фейн поссорились, думая, что Джими не было дома: «Она хотела, чтобы я от него избавился, но я попросил ее позволить Джими с нами». Позже они узнали, что Джими подслушал их разговор.

Узнав, что скоро может оказаться на улице, Джими переехал в дешевый отель. 13 января он отправил Элу открытку с изображением Эмпайр Стейт Билдинг. «В этом большом обшарпанном Нью-Йорке все так себе, – написал он. – Здесь происходит все плохое». Из-за просроченной аренды ему грозило выселение, и он часто оставался без еды. Если в его ситуации и было какое-то утешение, то оно заключалось в строчке, которой он завершил свою открытку отцу: «Скажи Бену и Эрни, что я играю блюз так, как они НИКОГДА не слышали». Его хвастовство предназначалось Эрнестине Бенсон, которая благодаря своей обширной коллекции пластинок познакомила Джими с блюзом. Фраза «здесь происходит все плохое» могла быть цитатой из одной из классических песен, но также свидетельством его внутреннего и творческого сдвига. Ужасные условия, в которых Джими провел 1965 год, – бедность, сегрегация, с которой он столкнулся в поездках на Юг, одиночество, – сделали этот год одним из самых трудных в его жизни со времен смерти матери. Но этот хаос помог ему стать более зрелым артистом, придал ему немного «грязи», пафоса, который, по словам Джонни Джонса, был необходим каждому великому исполнителю. Джими не просто играл блюз, он проживал его.

Спасение пришло в лице The King Curtis и The All-Stars, они искали гитариста на замену для выступления в Small’s Paradise в Гарлеме. Small’s положил начало карьере органиста Джимми Смита и принимал у себя всех выдающихся афроамериканских музыкантов того времени. Малколм Икс однажды работал там официантом. «Тогда Джими был бесстрашным. Неважно, насколько плохой была твоя жизнь в Гарлеме, ты обязан был соблюдать определенные условия, – отмечал Тахарка Алим. – Можешь быть бедным сколько хочешь, но тебе лучше одеваться как все остальные, выглядеть как все остальные, ходить как все остальные и говорить как все остальные». Большую часть ночи Джими провел на задворках как часть ритм-секции. Моментом истины стало его первое соло, тогда он и засиял. Его не затмило даже то, что среди The All-Stars были будущие легенды: барабанщик Бернард Красавчик Парди и гитарист Корнелл Дюпри. Выступая с выдающимся гитаристом, Джими научился не только играть в дуэте, но и создавать «более смазанную», как выражался Дюпри, музыку, добавляя в игру больше чувства и души. Джими быстро освоил репертуар группы. «За все мои годы я никогда не видел, чтобы другой гитарист так быстро схватывал материал», – вспоминал Бернард Парди.

Следующие несколько месяцев Джими играл и записывался с The King Curtis, но также время от времени выступал с The Squires. Несмотря на это, он все еще с трудом платил за еду и аренду. Той зимой Диана Карпентер познакомилась с Джими в кафе «Ветчина и яйца» на углу Бродвея и 52-й улицы. Она заметила его, потому что в тот холодный день на нем была тонкая куртка без подкладки. «Он стоял так, что я могла видеть дырку в подошве его обуви», – вспоминала она. Чтобы сидеть в ресторане, нужно было заплатить как минимум пятьдесят центов за стакан воды – это было все, что стояло на столе перед Джими.

Карпентер было шестнадцать, она сбежала из дома и работала проституткой. В ресторан она пришла со своим сутенером. Когда она собиралась уходить, Джими выдал: «Ты такая милая!» ее шокировало то, что у него хватило наглости заговорить с ней в присутствии сутенера, тот обиделся, велел Джими заткнуться и вытащил девушку из ресторана. Несколько недель спустя Джими снова столкнулся с Дианой, теперь она была одна, и у них завязались отношения.

Поначалу ее профессия была для Джими скорее преимуществом, чем проблемой, и, возможно, даже чем-то вроде фетиша. Она зарабатывала гораздо больше, чем он, и даже после целого дня работы все еще была готова удовлетворить его сексуальное влечение. «Он был очень активен, – вспоминала она. – Мы занимались сексом два-три раза за ночь». Карпентер была светлокожей афроамериканкой, и Джими сказал ей, что она похожа на его мать, – либо это был его любимый подкат, либо его больше всего привлекали женщины, похожие на Люсиль. Карпентер работала только днем (по ее мнению, это был самый простой способ избежать ареста), поэтому вечером она была свободна и посещала многие его шоу. «Он всегда жаловался, что Кертис Найт задолжал ему денег, – рассказывала Карпентер. – Но даже если бы Кертис заплатил ему, этих денег не хватило бы Джими, чтобы покрыть арендную плату». Некоторые думали, что Хендрикс был сутенером Карпентер, но, хоть он и жил за ее счет, сутенером не был.

Даже с ее доходом у них не было лишних денег. Однажды вечером, когда они прогуливались по 5-й авеню, Джими попросил ее выбрать украшение, которое она хотела бы получить, когда он разбогатеет. Диана указала на огромный драгоценный камень. «Однажды я куплю его», – заявил он. Одной из их частых тем для разговоров было то, насколько богатым и знаменитым он станет. «Насколько богатым?» – спрашивал он. «Очень-очень богатым и очень-очень знаменитым», – отвечала она. Иногда этот разговор имел более мрачную тональность. «Если я не стану богатым и знаменитым через год, я сойду с ума», – заявил он однажды. В фантазиях Джими нарастало отчаяние, как будто они могли испариться, если не осуществятся в ближайшее время. Он часами репетировал, каждый раз таща одолженный усилитель через четыре квартала от ближайшего клуба к отелю, так как не мог позволить себе проезд на такси.

Однажды Джими пришел домой и обнаружил, как один из клиентов Карпентер душит ее на кровати. Он схватил мужчину и вышвырнул его из комнаты, но инцидент плохо сказался на работе девушки. На той же неделе Диана была арестована, посажена в тюрьму и отправлена на автобусе на Средний Запад. Она сбежала и вернулась к Джими, который в слезах сказал ей, что боялся, что его выходка ее погубила. Он также однажды расплакался, когда она рассказала о пережитом в детстве сексуальном насилии. Джими сказал ей, что сам был жертвой подобного, хотя и не вдавался в подробности, за исключением того, что это произошло, когда он был маленьким.

В начале мая Карпентер обнаружила, что беременна, и по настоянию Джими перестала работать на улицах. Его единственным доходом были случайные концерты, и к концу весны они начали воровать продукты, чтобы выжить. Однажды, когда Хендрикс и Карпентер распихивали по карманам украденное, их заметил владелец магазина и погнался за ними с бейсбольной битой. Им пришлось пробежать несколько кварталов, чтобы оторваться от погони, они едва спаслись. Джими часто злился: «Нужно менять это дерьмо, я так больше не могу. Я не хочу умереть собачьей смертью». Диана втайне вернулась к проституции, чтобы заработать немного денег. Когда Джими вскрыл обман, он ударил ее ремнем. «Мы оба знали, что в то время я была беременна, – сказала она. – Это был единственный раз, когда он так себя вел». После того как он ударил ее, он начал выкрикивать то, что она никогда не слышала из его уст. «Когда я говорю тебе что-то сделать, ты делаешь это! – проревел он. – Тебе нравится быть упертой? Я тебе покажу, что значит быть упертой. Я тебе покажу, где козам рога правят». Обычно Джими никогда так не говорил и не поступал. Эти озлобленность и гнусность, вырывавшиеся из-под контроля, потрясли Диану до глубины души.

С этого момента отношения пары ухудшились. Когда Карпентер предложила разориться на утренний показ фильма Ланы Тернер «Мадам Икс», Хендрикс пришел в ярость, решив, что это фильм о проституции. В ответ девушка хлопнула дверью и нашла на улице клиента. Тот оказался полицейским под прикрытием, и Карпентер немедленно арестовали. Выяснив, что она несовершеннолетняя, полиция предложила ей выбор: три года тюрьмы или билет на автобус к родителям. Беременная, голодная и беспокоящаяся за здоровье своего будущего ребенка, девушка выбрала билет на автобус. В феврале 1967 года она родила дочь Тамику, которая весила менее пяти фунтов (около 2,3 кг. – Прим. пер.). Из-за срока беременности и того факта, что ее клиентами в основном были только белые, Диана была убеждена, что ребенок от Джими. Она понятия не имела, на какой адрес ему написать: они останавливались в стольких дешевых отелях, что она отказалась от мысли когда-либо снова встретить его.

Возможно, роман с Карпентер отвратил Джими от мысли о проститутке в качестве подружки, но между этими женщинами и его прошлым была бесспорная связь: дешевые отели и непредсказуемая и тяжелая жизнь напоминали о годах его юности. Может быть, такой образ жизни и не был тем, чего Джими хотел, но он хорошо понимал устройство вещей, и в этом смысле так было удобнее.

Сразу после ухода Карпентер, а возможно, и раньше, он начал встречаться со своей первой белой девушкой, Кэрол Широки. Она тоже была проституткой, хотя ее корректнее было бы назвать девушкой по вызову. Это были короткие и бурные отношения. Кэрол купила Джими новую гитару, чтобы помочь ему освободиться от ярма Кертиса Найта, и Джими часами перенастраивал лады – это была гитара для правой руки, а он менял ее под левую.

Через Широки Хендрикс познакомился с Майком Куаши, артистом из African Room на 44-й Западной улице, который был известен под именем «Король пауков». В 1961 году Куаши попал на обложку журнала и познакомил Америку с лимбо[8]. Он был ростом шесть футов два дюйма (около 188 см. – Прим. пер.), но мог с легкостью проскользнуть под перекладиной в семи дюймах (около 18 см. – Прим. пер.) от земли. Куаши встретился с Джими в гостиничном номере Широки. Увидев гитариста с розовыми и желтыми бигудями в волосах, Куаши подумал, что Хендрикс сутенер. Он травил Джими истории о вуду, но тот был таким тихим и замкнутым, что это сбивало весь позитивный настрой. «Он был очень подавлен, – рассказывал Куаши, – говорил о своей депрессии, разочаровании и тревоге. Ему было нелегко». Некоторые приемы, которыми Джими позже эпатировал мир, – ношение шарфов, игра на коленях и использование пиротехники – он скопировал у Куаши. Джими попробовал кое-что из этого безумия с The Squires, но особой реакции у публики это не вызвало.

После одного особенно невыносимого выступления с The Squires Джими написал стихотворение о своей неудовлетворенности. В нем подробно рассказывалось о том, как так называемые друзья интересовались только его возмутительным чувством стиля, «они не пытались понять, о чем я думаю». В то время у него было так мало друзей, что его истинными близкими стали товарищи по группе. Он так и не закончил стихотворение и не положил его на музыку. Как и многие произведения той эпохи, это была просто идея, набросанная на клочке бумаги и засунутая в гитарный футляр. Название этого стихотворения могло бы охарактеризовать причину как прошлых, так и будущих внутренних страданий Хендрикса: «Мои друзья по стилю оказались моими врагами по мысли».

Глава 12

Мой трудный ребенок

Нью-Йорк, Нью-Йорк

май 1966 – июль 1966

«На меня нахлынул калейдоскоп фантастических образов; чередующиеся, пестрые, они расходились и сходились кругами и спиралями, взрывались фонтанами цвета, перемешивались и превращались друг в друга в непрерывном потоке. Особенно примечательно было то, как каждое слуховое ощущение вроде звука дверной ручки или проезжающего автомобиля трансформировалось в зрительное… Насколько мне известно, человечество не знало никакого другого вещества, которое бы так сильно воздействовало на психику при чрезвычайно низких дозах, которое бы вызывало такие сильные изменения в человеческом сознании и его восприятии внутреннего и внешнего мира».

Альберт Хофманн[9], «ЛСД: Мой трудный ребенок»

Кареглазая исполнительна фолка из Миннесоты и ЛСД появились в жизни Джими Хендрикса в одну ночь в конце мая 1966 года. И девушка, и психотропный наркотик оказали невероятное влияние на карьеру музыканта. Этот «дуэт» помог Джими явить миру свое скрытое раньше внутреннее «я» и навсегда изменил его судьбу. Как только изменения, вызванные реакцией этих двух новых переменных, вступили в силу, вся его прошлая жизнь с вечным прислуживанием Литл Ричарду и танцами в костюмах во время R&B-ревю превратилась в далекие и неприятные воспоминания. Это был следующий этап его постоянного переосмысления собственного «я», и этот новый образ оказался самым мощным и долговечным.

Сначала он встретил девушку. Двадцатилетняя Линда Кит работала моделью, она была невероятно красивой и считалась полной противоположностью Джими: еврейка из Великобритании, состоятельная, образованная, постоянная участница лондонской тусовки. Возможно, самое сильное впечатление на Хендрикса произвело то, что ее парнем в то время был Кит Ричардс из The Rolling Stones. Кит начала встречаться с Ричардсом в 1963 году и видела, как The Rolling Stones рождались. В каком-то смысле она была приближена к «королям» британской музыки. Через месяц The Rolling Stones должны были приехать в США в рамках своего весьма ожидаемого тура 1966 года. Линда прилетела чуть раньше, чтобы поближе познакомиться с клубной сценой Нью-Йорка. Будучи помешанной на музыке, она любила блюз и путешествовала с коробкой своих любимых пластинок. Красивая, умная и разбирающаяся в музыке – одно ее присутствие сводило мужчин с ума и заставляло их выворачивать шеи ей вслед.

Это произошло и в тот вечер в конце мая, когда она вошла в клуб Cheetah, в котором Джими давал очередной унылый концерт с Кертисом Найтом и The Squires. Всю ту весну Хендрикс клялся, что навсегда покинет группу, и в конце концов сдержал это обещание – именно то выступление было его последним с The Squires. Неудивительно, что он хотел уйти – клуб был почти пуст.

Cheetah располагался в здании, в котором когда-то находился один из самых известных бальных залов Нью-Йорка начала века. Клуб открылся в апреле 1966 года как утонченное ночное заведение с пятнистыми гепардовыми обоями, но ему еще предстояло завоевать популярность. Вдоль одной стороны зала тянулся бар, а артисты играли на сцене шириной пятьдесят футов (15 м. – Прим. пер.). По воспоминаниям Линды, в помещении, которое могло бы вместить две тысячи посетителей, в тот вечер было меньше сорока человек. Поначалу она не обращала особого внимания на группу, но потом заметила гитариста. «Наблюдение за тем, как его руки двигались вверх и вниз по грифу гитары, по-настоящему завораживало, – вспоминала она. – У него были такие удивительные руки. Меня гипнотизировала его игра».

Линда была подругой известного гитариста, а не скаутом, но сразу же увидела в Джими одаренного музыканта. Наблюдая, как он играет перед крошечной и неблагодарной толпой, она испытала острое чувство несправедливости. «Он был блестящим гитаристом и блестящим блюзовым музыкантом, – вспоминала она. – Он явно был звездой, но видеть его в такой группе и в таком странном месте казалось неправильным». Когда сет закончился и Джими стал потягивать напиток за барной стойкой, Линда с подругами пригласили его за свой столик и стали осыпать комплиментами. Джими не привык к такому вниманию со стороны умопомрачительно красивых моделей. Можно только гадать, каким было выражение его лица, когда Линда сообщила ему, что она девушка Кита Ричардса и что ее парень скоро приедет в город.

Линда с друзьями остались на последний сет. Когда выступление закончилось, они пригласили Джими в свою квартиру на 63-й улице. Они говорили о музыке, политике и, неизбежно, о наркотиках. Одна из подруг Линды была заядлой наркоманкой, она предложила Джими попробовать немного кислоты. У Хендрикса никогда раньше не было опыта с психотропными веществами. «Нет, я не хочу никакой кислоты, но я бы попробовал немного этого ЛСД», – ответил он невозмутимо, не подозревая, что «кислота» – это уличное название ЛСД.

До 1966 года эксперименты Джими с наркотиками были ограничены его экономическими обстоятельствами, поэтому в основном он употреблял марихуану, гашиш, дешевые спиды и изредка кокаин. «На Манхэттене самыми популярными наркотиками в то время были кокаин и марихуана, – рассказывал Тахарка Алим. – Тогда никто в Гарлеме не употреблял кислоту». Некоторые афроамериканцы воспринимали ЛСД как «белый» наркотик. Позже Джими пытался уговорить своего друга Лонни Янгблада отправиться с ним в трип. «Джими говорил обо всем том дерьме, которое у тебя в голове, о паутине образов, о том, как эта дрянь прочищает разум», – вспоминал Янгблад. Лонни прочитал Джими лекцию о вреде ЛСД и о том, что из-за наркотика он может начать думать как белый. «Это были наркотики для белых богатых детишек, – сказал Янгблад. – Мне не нужны были никакие трипы и галлюцинации. У меня были жена, ребенок, машина и квартира».

Доктор Альберт Хоффман открыл диэтиламид лизергиновой кислоты в 1938 году, исследуя гриб спорыньи. В 1943 году он случайно принял дозу и сразу же заметил галлюциногенный эффект. Позже он описал свой первый трип в книге «ЛСД: Мой проблемный ребенок»: «Я лежал в состоянии, похожем на сон, с закрытыми глазами (дневной свет казался неприятно ярким), передо мной проплывал непрерывный поток фантастических картин, необычных форм с интенсивным калейдоскопом цветов». В 40-е Sandoz Pharmaceutical занималась продажей ЛСД, рекламируя его как лекарство от всего – от алкоголизма до шизофрении. Официальное распространение препарата прекратилось в августе 1965 года, после того как его использование без рецепта широко распространилось и вызвало споры. Когда Хендрикс впервые попробовал ЛСД, это еще было легально (в США наркотик стал незаконным в 1967 году).

Доктор Тимоти Лири, один из первых ученых, исследовавших эффект ЛСД, в основном на себе, заявлял, что «настрой» и «обстановка» трипа были так же важны, как и дозировка наркотика. «Настрой» – это образ мыслей человека, «обстановка» – среда, в которой использовалось вещество. Декорации первого кислотного трипа Джими Хендрикса не могли быть идеальнее: он был в модной квартире с красными стенами с леопардовыми вставками и слушал блюзовые хиты Кинга, а его самого осыпала комплиментами умная британская модель, знавшая, кто такой Роберт Джонсон. Такая обстановка опьяняла и без наркотиков.

Позже Джими рассказал другу, что во время своего первого кислотного трипа он посмотрел в зеркало и подумал, что стал Мэрилин Монро. После мая 1966 года он решил почаще смотреться в это зеркало. До конца его жизни диэтиламид лизергиновой кислоты стал линзой, через которую проходила большая часть создаваемой им музыки. Это не значит, что он постоянно сочинял и играл под кайфом, но, как только он вошел в мир ЛСД, психоделическое мышление повлияло на его игру, его музыку и тексты. Джими уверял близких, что он играл цветами, а не нотами, и что он «видел» музыку в своей голове. Его описание творческого процесса зловеще походило на то, как доктор Хоффман описывал свой первый кислотный трип: «Каждое слуховое ощущение… трансформировалось в зрительное».

Наркотики были не единственной вещью, преобразившей Джими в тот вечер. За две недели до этого Боб Дилан выпустил альбом “Blonde on Blonde”, и у Линды Кит имелся экземпляр. Джими был не только кислотным девственником, но и не слышал последнюю пластинку Дилана. Вероятно, он уже находился под кайфом, когда Дилан запел “Everybody must get stoned” (англ. «Все должны накуриться») в песне “Rainy Day Women #12 & 35”, открывавшей сборник. Позже Джими назвал “Blonde on Blonde” своим любимым альбомом Дилана. Первое знакомство с “I Want You”, “Stuck Inside of Mobile with the Memphis Blues Again” и скорбной “Sad Eyed Lady of Lowlands” во время трипа произвело на Джими впечатление.

Позже Линда называла этот вечер «ночью волшебства». Журналисты были неправы, считая, что тогда она переспала с Джими. «Я встречалась с Китом. Я была девушкой из среднего класса и разделяла ценности среднего класса». И все же вечер был интимным в каком-то новом для Джими смысле. Линда говорила с ним о его главных увлечениях, музыке и гитаре, но не так, как другие девушки. В конце концов подругам Линды надоели разговоры о том, какой блюз лучше – Дельты или Чикаго, – и они ушли спать в другую комнату. Джими и Линда остались в гостиной и не спали всю ночь (целомудренно, как утверждала она).

Линду удивило то, насколько открытым и в каком-то смысле наивным был Джими, говоря о своей карьере. Он был явно разочарован своим положением, но в отличие от мачо-гитаристов не стыдился открыто это обсуждать. Когда в какой-то момент Джими стал накручивать волосы на розовые пластиковые бигуди, которые носил в футляре для гитары, Линда была шокирована тем, что он завивался перед людьми, которых считал изысканными и утонченными.

Их объединяла бешеная любовь к блюзу. Линда хорошо разбиралась в этом исконно американском жанре и, словно в доказательство этого, достала из своего дорожного чемодана несколько малоизвестных пластинок. Она поставила “Little Bluebird” Джонни Тейлора, “Yours Truly” Снукса Иглина и еще несколько других редких блюзовых синглов, многие из которых входили в личную коллекцию Кита Ричардса. Когда все пластинки были прослушаны, они снова и снова возвращались к “Blonde on Blonde”, как будто этот альбом просто нельзя было оставить в покое. Джими признался Линде, что он поклонник Дилана, и они оба согласились, что альбом был гениальным. Джими всю ночь аккомпанировал проигрывателю на своей гитаре. «Тот концерт был самым особенным из всех, что только можно себе представить, – вспоминала Линда. – Я ставила пластинку, и он либо подыгрывал ей, либо играл собственную интерпретацию. Я как будто посетила приватное выступление».

В ту ночь они говорили и о создании музыки. Джими сказал, что написал несколько мелодий, исполнил набросок “Red House” и несколько песен, которые позже войдут в альбом Are You Experienced. Его выступление произвело на Линду большое впечатление, и она стала засыпать нового знакомого вопросами о том, почему он проводил так много времени в турах как бэк-гитарист. Она задала очевидный вопрос: «Почему ты играешь с Кертисом Найтом?» На это Джими прямолинейно ответил: «У меня нет собственной гитары». Непонятно, купила ли к тому моменту Кэрол Широки обещанную ему гитару. «Может быть, он использовал меня, чтобы заполучить инструмент получше, но я слабо в это верю», – сказала позже Линда.

Девушка пообещала Джими подарить ему гитару. Она уже стала его преданной поклонницей и была готова на все, чтобы помочь. В какой-то момент Хендрикс сказал Линде свое настоящее имя. Она поинтересовалась, почему он не поет. «Ну, знаешь, я не особо хороший певец», – ответил Джими. Еще с младших классов, когда он сравнивал себя с друзьями, он чувствовал, что его голос был слабым. Однако благодаря Бобу Дилану и другим похожим на него популярным певцам он начинал думать иначе. «Сейчас людям не нужно, чтобы ты хорошо пел, они не хотят, чтобы ты хорошо пел, – писал он отцу в том году. – Им нужно, чтобы ты был небрежным и чтобы в песне был хороший ритм. Вот что я собираюсь попробовать. Вот в чем деньги». Несмотря на эти мысли, он оставался неуверенным в себе и спел всего несколько песен с Кертисом Найтом.

«Ты точно хороший певец», – ответила Линда Кит, несколько часов слушавшая, как он поет во время импровизированного концерта в гостиной. И, как будто этого было недостаточно, чтобы убедить Джими, на проигрывателе заиграл Боб Дилан. Слова стали больше не нужны. С размытой обложки “Blonde on Blonde” на них смотрел тощий парень в длинном пальто с буйной гривой волос на голове. От Джими его отличал только цвет кожи.

Интерес к Бобу Дилану появился у Хендрикса за пару лет до той ночи с Линдой Кит, “Blonde on Blonde”, в которую Джими смог поверить в собственный голос и его творческие амбиции укрепились. Из-за этого восхищения, которое некоторые называли одержимостью, Джими часто попадал в неловкие ситуации. По воспоминаниям Фейн Приджен, в 1965 году, к ее неудовольствию, Джими потратил последние несколько долларов на “Highway 61 Revisited” Дилана. До этого Джими принес “Blowin’ in the Wind” диджею гарлемского клуба. Тот знал о Дилане и неблагоразумно согласился поставить пластинку. Разъяренная толпа выгнала Джими из клуба с криками: «Убирайся и забери с собой свою деревенщину!»

Вскоре после того, как Джими услышал “Blonde on Blonde”, он купил песенник Боба Дилана. Поскольку Хендрикс не знал нотной грамоты, его, должно быть, привлекли тексты песен. Он всегда носил сборник с собой, часто это была единственная вещь в его дорожной сумке. Когда в начале 1966 года он встретил музыканта Пола Карузо, первым делом тот спросил: «Как тебе удалось сделать прическу под Боба Дилана? Добиться этого белого афро?» Может, Джими и пришлось использовать бигуди, но у него была прическа Дилана.

Позже Хендрикс утверждал, что познакомился с Диланом в 1966 году в клубе Kettle of Fish на Макдугал-стрит. Единственным комментарием Дилана об их отношениях была заметка для музейной выставки 1988 года: «Я был немного знаком с Джими до того, как он стал большой звездой, после этого почти не видел его».

Отчасти Линда Кит привлекала Джими тем, что была первой женщиной в его жизни, которая тоже обожала Боба Дилана. За первую встречу они полностью истощили эту тему для разговора, обсудив все что только можно. Линде было интереснее узнать о личной жизни Джими, и в какой-то момент она спросила, есть ли у него девушка. «Много», – ответил он, хотя единственным именем, которое он назвал, была «тетя Фейн», с которой, по его словам, он обедал раз в неделю в центре города. Он не упомянул ни Кэрол Широки, с которой, по всей вероятности, жил в то время, ни Диану Карпентер, которая ждала от него ребенка.

Спустя две недели Боб Дилан все еще занимал все мысли Джими. В один из вечеров Хендрикс столкнулся с музыкантом Ричи Хейвенсом в клубе Cheetah. В тот вечер Джими играл с Карлом Холмсом и The Commandeers, еще одной второсортной R&B-группой. Хейвенс был настолько впечатлен его игрой, что спросил его, где он научился так владеть инструментом. В конце концов их разговор зашел о Дилане, и Хейвенс сказал, что в его собственном сете есть кавер на песню “Just Like a Woman”. Джими захотел побывать на его выступлении, и он спросил у Ричи, где тот играет. В ответ Хейвенс начал рассказывать о кофейне в Гринвич-Виллидж. Несмотря на то что Джими жил в Нью-Йорке уже два года, у Хейвенса сложилось впечатление, что он только приехал, ему пришлось объяснять, как добраться до места его выступления. Перед расставанием Хейвенс записал названия нескольких клубов Гринвич-Виллидж, включая Café Wha?

Café Wha? находилось на пересечении Макдугал-стрит и Минетта-стрит, в самом сердце Гринвич-Виллидж. Клуб больше напоминал пещеру: он занимал темный подвал с земляными стенами в альковах. Он был известен тем, что в нем работала официанткой Мэри Трэверс, перед тем как начать играть в “Peter, Paul and Mary”, и что пару лет назад в нем выступал Боб Дилан. У заведения не было лицензии на продажу спиртных напитков, поэтому его основными посетителями были толпы подростков, белые, как и выступавшие в нем группы. Летом Café Wha? работало с десяти утра до двух ночи. Плата за обслуживание не взималась в течение недели, но посетители должны были покупать по одному напитку за набор; обычно это был стакан газировки с лаймом за семьдесят центов. Музыкальные коллективы играли пять сетов, за которые им платили в общей сложности шесть долларов. Именно в этом неприглядном месте Джими начал делать первые шаги к преобразованию своего карьерного и жизненного пути.

Той весной Хендрикс начал исследовать Гринвич-Виллидж, предприняв несколько вылазок в апреле и мае. Пол Карузо прекрасно помнил, как впервые увидел Джими, идущего по Макдугал-стрит: «Он выглядел нелепо. На нем были полосатые брюки, рубашка-калипсо с огромными пышными рукавами и кудряшки в духе Литл Ричарда». Джими выглядел пиратом из Гарлема, которого нелегкая занесла в мир битников, богемы и радикалов Гринвич-Виллидж. В 1966 году контркультурное движение только начало расцветать, и район стал одним из его главных центров. В мужскую моду вошли длинные волосы и бусы, стали популярны эксперименты с наркотиками, а существовавшие прежде семейные ценности и представления о сексе подвергались сомнению. Джими не вписывался в мир Гарлема, но в Гринвич-Виллидж он, к своему удивлению, обнаружил, что его эпатаж не только не вызывал недоумения у окружающих, но и активно поощрялся.

Сложно сказать, когда Джими впервые оказался в Café Wha?. Точно известно лишь то, что он вернулся в клуб в понедельник, когда проходило прослушивание с открытым микрофоном. В тот день в зале сидела Дженис Харгроув – ее парень работал посудомойщиком, а сама она позже стала хостес. «Любой мог встать к микрофону и попробовать что-нибудь исполнить, – вспоминала она. – Большинство исполнителей были так себе. Но когда начал играть Джими, все, кто был в клубе, все пятнадцать человек, были совершенно потрясены». Хендриксу не хватало материала, поэтому он исполнил несколько каверов, но сделал центральным элементом выступления свои гитарные соло. Менеджер клуба с радостью предложил ему работу. Забыв от переполнявших его эмоций о горьком опыте или искренне считая, что это безопасно, Джими оставил свою гитару на ночь в клубе. Нетрудно догадаться, что инструмент в очередной раз украли.

Вернувшись на следующий вечер и обнаружив пропажу своей гитары, Джими пришел в ярость. Владельцы клуба опросили всех сотрудников, но безрезультатно. Хендриксу пришлось одолжить инструмент для своего первого выступления. «Кто-то дал ему гитару для правой руки. Не колеблясь, Джими перевернул ее и начал играть, – рассказал Харгроув. – Мы были ошеломлены. Он сделал это без малейшего промедления; он просто перевернул инструмент и начал играть. Он играл на чужой перевернутой вверх ногами гитаре так же хорошо, как на своей собственной». Джими пригласили выступить и на следующий вечер.

На той же неделе, покупая новую гитару в магазине Manny’s Music, Джими встретил пятнадцатилетнего Рэнди Вулфа, сбежавшего из дома в Нью-Йорк. Хендрикс похвастался, что у него был сольный концерт, и пригласил Вулфа в свою группу. Кроме того, он пригласил работника магазина Джеффа Скунса Бакстера стать басистом (позже он будет играть в The Doobie Brothers). Так за один поход в магазин Джими встретил двух незнакомцев и тут же создал группу.

Они назвались Jimmy James and the Blue Flames, потому что у Джуниора Паркера была группа под названием The Blue Flames. Иногда по настроению он называл ее The Rain Flowers. Вскоре после начала сотрудничества с Café Wha? Хендрикс решил изменить написание своего имени на «Джими» – по его мнению, это выглядело более экзотично. Фамилии и псевдонимы артистов писались мелом на черной доске, так что смена имени не требовала никаких усилий. Состав The Blue Flames не был постоянным, и поскольку двух участников звали Рэнди, Джими называл Вулфа Рэнди Калифорния (позже это стало его сценическим псевдонимом), а второго Рэнди – Рэнди Техас. Внешний вид и игра Джими настолько перетягивали на себя всеобщее внимание, что многие посетители едва ли замечали остальных участников группы. «В то время у Джими было не так уж много собственных песен, – вспоминал Танде-Ра Алим. – В итоге он стал исполнять каверы, но изменял их в своем духе». Рэнди Калифорния сказал, что тем летом группа сочинила всего четыре оригинальные песни и единственной оставшейся в репертуаре Джими стала “Mr. Bad Luck”, позже она превратилась в “Look Over Yonder”. Некоторые утверждают, что в то время Джими играл ранние версии “Foxy Lady” и “Third Stone from the Sun”, но если это и было так, то они были скорее редкими исключениями, чем основным сетом.

Вместо собственной музыки Джими исполнял каверы вроде “Killin’ Floor” Хоулина Вулфа или “Like a Rolling Stone” Боба Дилана, накладывая на них свой уникальный отпечаток. «Мы играли популярные в то время песни, но Джими всегда расширял их своим звучанием, – вспоминал барабанщик The Blue Flames Дэнни Тейлор. – Мы исполняли “House of the Rising Sun”, “Hang On Sloopy”, “Midnight Hour”, “Knock on Wood” и “Mercy, Mercy”». В репертуаре вечерних выступлений было больше R&B и меньше рока. Часто каверы были длиннее оригиналов: например, кавер на “Summertime” длился почти двадцать минут. Еще одной изюминкой была переработка “Wild Thing”, которая тем летом была главным хитом всех чартов. Версия Троггса длилась две минуты сорок две секунды, но Джими мог растягивать мелодию до двенадцати минут, каждый раз играя песню по-разному. Освободившись от ограничений Chitlin’ Circuit, Джими часто смешивал блюзовую гармонию и рок-прогрессии или вставлял дикие рок-соло в середину блюзовой классики. Многие блюз-гитаристы сгибали и искажали струны для получения дополнительного тона, и Джими тоже стал использовать этот прием в своих песнях. Он искажал музыку и тем самым наполнял любые исполняемые произведения своим собственным индивидуальным звучанием.

В июне 1966 года Джими начал экспериментировать с грубоватым фуззом, который изготовил для него участник The Fugs. Это приспособление располагалось между гитарой и усилителем, искажая и сгущая звук: из-за фузза легкая струна казалась тяжелой, а тяжелая – похожей на удар кувалды. Этот психоделический звук в сочетании со сгибом струн и помехами от перегруза усилителя очень напоминал «грязный» звук Северо-Запада, который Джими слышал в Spanish Castle. К 1966 году техническое мастерство Джими было настолько развито, что он мог быстро осваивать новые эффекты, превращая их в музыку. Его владение этими примитивными электронными устройствами было настолько велико, что вскоре его умениями восхищалась целая толпа гитаристов. «Это было потрясающе, – вспоминал барабанщик Дэнни Тейлор. – Визг, который он мог издавать с помощью этой гитары, был настоящим произведением искусства».

Выступления The Blue Flames оказались интересными даже для тех, кто был равнодушен к электрогитарам. Впервые в жизни получив полную свободу и возможность руководить собственной группой, Джими использовал каждый сценический прием, почерпнутый при работе с Литл Ричардом, Соломоном Берком, Джеки Уилсоном, Джонни Джонсом и другими звездами, для того чтобы создать афроамериканское шоу для белой аудитории. Позаимствовав шарфы и украшения из лимбо Майка Куаши, Джими начал одеваться эпатажно и экзотично. Как только шоу начиналось, он показывал на сцене все трюки, которые только знал: он играл на гитаре зубами, держа ее за спиной, под ногами, сексуально прижимая к телу – и все это, сохраняя темп песни. Он взял лучшее из выступлений Chitlin’ Circuit и отполировал его для белой аудитории Café Wha?. Если бы он попытался провернуть все это в Нашвилле или Гарлеме, его бы подняли на смех, настолько его шоу выбивалось из существовавших в то время канонов. Но летом 1966 года белые ребята с Лонг-Айленда, околачивавшиеся возле Café Wha? приняли его с восторгом. Тем летом в тусклом подвальном клубе Нью-Йорка под влиянием ЛСД и лимбо, а также при поддержке Линды Кит и новых друзей из Гринвич-Виллидж на свет появился тот самый Джими Хендрикс, о котором позже узнал весь мир. 1 июля клуб наградил Джими повышением зарплаты – теперь он зарабатывал десять долларов за ночь.

Глава 13

Черный Дилан

Нью-Йорк, Нью-Йорк

июль 1966 – сентябрь 1966

«Из-за прически мы все называли его Черным Диланом. Увидев ее однажды, вы уже не смогли бы ее забыть. Он как будто специально завивал свои волосы так, чтобы они выглядели точь-в-точь как у Дилана».

Эллен МакИлвейн

The Blue Flames выступали в Café Wha? в течение нескольких недель. Было бы преувеличением сказать, что за это время они собрали армию поклонников, однако они действительно смогли обрести нескольких преданных фанатов и привлечь внимание многих музыкантов Гринвич-Виллидж. Однажды Ричи Хейвенс пригласил Майка Блумфилда, считавшегося лучшим гитаристом Нью-Йорка, посмотреть на выступление группы. Выйдя из клуба после шоу, Блумфилд заявил, что больше никогда в жизни не возьмет в руки гитару. «Хендрикс прекрасно знал, кто я, и в тот день он уничтожил мою репутацию у меня на глазах, – рассказывал Блумфилд одному интервьюеру. – Взрывались водородные бомбы, запускались баллистические ракеты – я не могу описать словами звуки, которые он извлекал из своего инструмента в тот вечер. Я и подумать не мог, что [электрогитара] Stratocaster может выдавать все эти звуки… Никогда не пойму, как ему это удалось». Верный данному слову, Блумфилд не появился на своем следующем запланированном выступлении, и его пришлось заменять Ричи Хейвенсу.

Реакция Блумфилда – яркий пример того, какое впечатление производила игра Хендрикса на других гитаристов: казалось, что его талант сводил на нет их собственные способности, будто своей игрой он что-то делал с ними. Они принимали его успех близко к сердцу, и его восходящая звезда вызывала у них не только восхищение, но и зависть. Даже репетиции Джими стали привлекать фанатов. Гитарист Баззи Линхарт однажды попал на репетицию, на которой Джими, по сути, отыграл целое шоу для горстки гитаристов. «Он выступал, несмотря на то что его единственными зрителями была горстка музыкантов, – вспоминал Линхарт. – Он мог подкидывать гитару в воздух и все равно продолжать играть на ней – гитара возвращалась к нему как по волшебству». Впервые в жизни Джими другие благоговели перед ним, и он с наслаждением купался в лучах всеобщего внимания.

В это время Линда Кит пыталась найти продюсера, который восхищался бы Джими так же, как местные гитаристы. Она пригласила Эндрю Лоуга Олдхэма, менеджера The Rolling Stones, на шоу в Café Wha? надеясь заинтересовать его в подписании контракта с Хендриксом. Линда попыталась осторожно «продать» ему Джими, но Олдхэм оказался не заинтересован. «Меня больше беспокоил не потенциальный контракт, а то, в каких отношениях она находилась с Джими, – вспоминал Олдхэм. – Было очевидно, что она знала его, и знала очень близко. Но она была девушкой моего ведущего гитариста, и именно поэтому я беспокоился. Глубоко в душе мне действительно понравилась игра Хендрикса, но я чувствовал, что от него будут неприятности, а их у меня и так было достаточно». По воспоминаниям Олдхэма, в тот вечер Джими несколько раз обращался к Линде со сцены. Это вызвало у менеджера тревогу: он думал о том, что могло бы произойти, будь в клубе Кит Ричардс. «Кит был из тех, кто буквально мог убить позволившего себе слишком многое в общении с его девушкой», – рассказал Олдхэм.

Линда вспоминала ту ночь по-другому и утверждала, что Олдхэм просто не оценил Хендрикса по достоинству и не видел дальше его одежды из комиссионного магазина. «Эндрю думал, что Джими ужасен, – говорила она. – Да, у Джими был ужасный внешний вид, а для Эндрю имидж стоял на первом месте. Он просто не разглядел Джими как следует». Возможно, на провал Хендрикса отчасти повлияло и то, что на той неделе он весь покрылся прыщами.

Не сдаваясь, Линда попыталась снова, на этот раз связавшись с Сеймуром Стейном из Sire Records. Стейн был впечатлен увиденным и особенно оригинальными песнями Хендрикса, но вечер был испорчен, когда Джими начал в отчаянии бить свою гитару о сцену. Линда запаниковала – возможно, потому, что эту гитару она стащила у Кита Ричардса (к счастью, починить ее оказалось несложно). Следующий визит Стейна закончился громкой ссорой между Линдой и Джими. На переговорах о сотрудничестве был поставлен крест.

Тем летом в отношениях Линды Кит с Китом Ричардсом начался разлад. На то было много причин, но одной из них была ревность Ричардса к Хендриксу. Линда заверяла, что никогда не состояла в серьезных романтических отношениях с Джими из-за того, что тот не мог остепениться. «Я говорила ему, что, если он хочет быть со мной, ему придется отказаться от всех других девушек, – рассказывала она. – Я поставила ему что-то вроде ультиматума, и он выбрал остальных. Полагаю, я была одной из немногих женщин, кого не устраивала такая позиция. Его подружкам отводилась второстепенная роль, они все обеспечивали его чем-нибудь: деньгами, едой или другими женщинами».

Линду поражало то, как Джими умудрялся жонглировать своими многочисленными девушками. Каждая из них верила в то, что именно она была для него единственной. «Он выстраивал какие-то особенные отношения с женщинами, – замечала она. – Каждая, кто говорит, что была любовью всей его жизни, вероятно, и была ею в какой-то момент. Или, по крайней мере, так он им всем говорил». По воспоминаниям Линды, однажды она заглянула к Джими в гостиницу и увидела его спящим в окружении семи женщин. Вероятно, они были проститутками, но это зрелище все равно производило впечатление. Джими утверждал, что тяга к другим женщинам была частью его «натуры». Линда обижалась на то, что он упорно отказывался от моногамии, а Джими, как ни странно, обижался на то, что от него требовали верности. Более того, его это оскорбляло. Джими всячески избегал прямых конфликтов с Линдой и предпочитал уклоняться от обсуждения неудобных тем. Именно так и продолжались их отношения: он тосковал по ней и хотел быть вместе, но не мог отказаться от других женщин.

Несмотря на распутство Джими, Линда трудилась изо всех сил, чтобы сделать его всемирно известным музыкантом. Немногим посчастливилось иметь такого целеустремленного помощника. Однажды она даже привела The Rolling Stones на одно из его выступлений в Ondine’s, клубе в центре города. Одним своим появлением на чьем-нибудь концерте британская группа могла привлечь внимание прессы к другим музыкантам. Однако о том визите СМИ не узнали, а само выступление не впечатлило группу. Большую часть ночи они провели, танцуя или отбиваясь от фанатов. Единственным, кто обратил внимание на Джими, был Кит Ричардс – он не мог не обратить внимание на прохвоста, о котором так много говорила его девушка.

Справедливости ради, в тот вечер The Blues Flames не выкладывались на полную: клуб Ondine’s по сути, был танцплощадкой. The Blues Flames больше привлекала снисходительная публика Гринвич-Виллидж. Джими никогда не пытался играть в Гарлеме, полагая, что там не оценят их смесь рока и блюза. Он неоднократно приглашал своего друга Лонни Янгблада посмотреть выступления The Blues Flames, но понимал, что тот был слишком далек от музыки. «Джими начал зависать с белыми детьми, с этими фриками, – вспоминал Янгблад. – Он играл мне свои песни и хотел, чтобы мы записали их вместе, но мне они казались странными». Хендрикс повторял Янгбладу, что с правильной группой «они стали бы королями Café Wha?», но друга это не очень интересовало, так что он вернулся «в свой женский оазис в Small’s Paradise».

На протяжении месяцев Джими разрывался между двумя музыкальными субкультурами: строго следовавшему традициям R&B центрального Гарлема и вольной смесью фолка и рока, процветающей в Гринвич-Виллидж. Благодаря своему исключительному таланту он чувствовал себя одинаково комфортно в обоих мирах, но прекрасно знал, что оба этих музыкальных мира не должны пересекаться. «Если бы он пришел с музыкой Гринвич-Виллидж в Гарлем, его бы подняли на смех», – заметил Тахарка Алим. Алимы были одними из немногих чернокожих друзей Джими, ходившими на его выступления в Гринвич-Виллидж. «Тогда-то с ним и произошло откровение, – рассказал Танде-Ра. – Это было его художественным прозрением». Как и большинство крупных событий в карьере Джими, скрещение жанров произошло случайно. Он не стремился смешивать блюз, рок-н-ролл и R&B, просто его творческое воображение было настолько ярким, что смешение жанров было неизбежно. Уникальный звук, который он создал тем летом в подвале клубов Гринвич-Виллидж, – в некотором смысле результат случайности, но случайности блестящей и визионерской.

Линда Кит чувствовала, что потерпела неудачу с Эндрю Лоугом Олдхэмом, Сеймуром Стейном и The Rolling Stones. «Я хваталась за каждую возможность, – рассказывала она. – Я начала сомневаться в себе и думать, что сошла с ума». Их с Джими спасителем стал Брайан Чез Чендлер, басист The Animals. The Animals были успешной британской группой, восемь их песен входили в чарт топ-40, а их хит 1964 года “House of the Rising Sun” возглавлял чарты по обе стороны Атлантики. В 1966 году после окончания турне по США Чендлер планировал покинуть The Animals и искал потенциальные возможности для продюсирования. Хотя ему было всего двадцать восемь, на тот момент он уже десять лет работал в одной из крупнейших рок-групп в мире и умел чувствовать будущие хиты. Тем летом он услышал версию “Hey Joe” Тима Роуза и решил непременно найти подходящего исполнителя для кавера на эту песню в Англии.

Ночью 2 августа Линда столкнулась с Чендлером возле клуба. «Я никогда раньше толком не общалась с Чесом, хотя знала, кто он такой», – вспоминала она. Чендлера было трудно не заметить: его рост составлял шесть футов четыре дюйма (около 193 см. – Прим. пер.), а телосложение было шахтерским – именно такое будущее ждало его до того, как он открыл для себя мир музыки. Линда сказала Чесу, что в Гринвиче есть гитарист, которого ему стоит послушать. Они назначили встречу на следующий день.

Когда Чендлер и Линда пришли в Café Wha? на дневное шоу, внутри сидело две дюжины подростков, потягивающих дешевый лимонад с лаймом. Одетый в костюм Чендлер выделялся на общем фоне. «Он был одет лучше, чем остальные посетители, поэтому было очевидно, что он менеджер», – вспоминал Дэнни Тейлор, участник группы Джими. Хендрикса предупредили, что среди зрителей будет Чендлер, и он показал свое лучшее выступление. По воле судьбы, Джими тоже недавно открыл “Hey Joe” Тима Роуза и включил песню в сет. Когда он начал играть ее, Чендлер пришел в такой восторг, что пролил на себя молочный коктейль. «Я сразу подумал, что он лучший гитарист, которого я когда-либо видел», – вспоминал Чендлер в фильме о Джими Хендриксе.

После сета трое сели за столик, и Чендлер представился. Он расспрашивал Джими о “Hey Joe” и о том, как он придумал свои гитарные партии для этой песни. Эта счастливая случайность – их общая любовь к “Hey Joe” – стала фундаментом для их творческого сотрудничества. За время разговора Чендлер узнал о годах, проведенных Джими на гастролях с Литл Ричардом и The Isley Brothers, и убедился, что у Хендрикса есть задатки настоящей звезды. «Я просто сидел и думал про себя: «Где-то должен быть подвох, кто-то наверняка подписал с ним контракт много лет назад», – вспоминал Чендлер в интервью много лет спустя. – Я просто не мог поверить, что никто не добрался до этого парня». Джими рассказал о Джагги Мюррее и контракте с Sue Records, и Чендлер сказал, что попробует с этим разобраться. О контракте с Эдом Чалпином и PPX Джими упомянуть забыл или промолчал намеренно.

Чендлер спросил, как Джими относится к тому, чтобы переехать в Англию – там, по его мнению, Хендрикса ждал успех. Позже Джими всегда говорил, что сразу же согласился с этой идеей, но многие вспоминают эту историю иначе: переезд в Англию сначала напугал гитариста. Он так мало знал об этой стране, что спросил, будет ли его гитара работать на английском электричестве. Тем не менее в конце встречи мужчины заключили джентльменское соглашение. Чендлеру предстоял еще месяц гастролей по США с The Animals. Он заверил Джими, что после тура вернется, чтобы уладить все детали.

Если Хендрикс и воспринимал предложение Чендлера всерьез, то не подавал виду в разговорах с друзьями или в своей работе в течение следующего месяца. Он продолжал играть в Гринвич-Виллидж с мыслью о том, что, возможно, подпишет контракт в Штатах и выпустит пластинку. Пройдет пять недель, прежде чем Джими подаст заявление на загранпаспорт. Тем временем у него появлялось все больше поклонников в Гринвич-Виллидж.

Привлечь внимание других музыкантов было несложно. В самом разгаре концерта к Джону Хэммонду – младшему подбежал друг и сказал, что парень через улицу играет песни из недавнего альбома Хэммонда. Это был “So Many Roads”, который тот записал годом ранее вместе с будущими суперзвездами: Робби Робертсоном, Левоном Хелмом и Гартом Хадсоном, позже вошедшими в The Band, а также с Чарли Масселуайтом и Майком Блумфилдом. Придя в клуб, Хэммонд был поражен, обнаружив, что Джими играет Робертсона лучше, чем сам Робертсон. После сета Хэммонд представился. «Джими сказал мне, что он родился в Сиэтле. Он был очень открытым, дружелюбным и талантливым, – вспоминал Хэммонд. – Любой, кто слышал его музыку или видел, как он играет, понимал, что он станет звездой, это было очевидно». Между ними завязалась дружба, и Хэммонд согласился принять Джими в свою группу на две недели в Café Au Go Go. На той же неделе Хэммонд устроил Хендриксу встречу со своим знаменитым отцом. Джон Хэммонд – старший, контракты с которым уже подписали Билли Холидей и Боб Дилан, а позже и Брюс Спрингстин, стал еще одной акулой индустрии, упустившей Джими Хендрикса.

Хотя Café Au Go Go вмещало всего двести человек, это был главный клуб Гринвича, в котором выступали многие музыканты. В группе Хэммонда Джими вернулся на позицию бэк-гитариста, но во время сета ему предоставили соло. Музыкант Кирнан Кейн был одним из двадцати зрителей первого шоу Джими в Au Go Go. «То, что он вытворял с этой Strat[coaster], просто сводило с ума, – вспоминал Кейн. – В его игре было много элементов шоу, но было и содержание, и оно подавалось таким образом, что захватывало все твое внимание». Когда Кейн вернулся на следующий вечер, зал был достаточно пуст, чтобы он мог занять то же место, что и накануне, – прямо перед Джими.

В ту неделю хедлайнером в клубе была Эллен МакИлвейн, она сразу же подружилась с Джими. Он уже был звездой начала концерта, но у него хватило наглости спросить, может ли он присоединиться к группе МакИлвейн во время выступления. Она была так ошарашена, что согласилась. В теории Джими должен был быть бэк-гитаристом, но ему удалось превратить все выступление в собственное шоу, и в тот вечер он завоевал множество поклонников. «Он просто сразил всех, – отмечал Билл Донован, работавший в то время в клубе. – Он играл с гитарой у себя за спиной и проделывал все трюки, что украл у Ти-Боуна Уокера. Мы думали, это он их изобрел, никто из присутствовавших не понимал, что это часть афроамериканской традиции, уходящей корнями в 1920-е годы». Армия фанатов постепенно росла, как и репутация Джими.

И все же, когда на следующей неделе в Au Go Go пригласили настоящего блюзового исполнителя, Джими пережил унижение, сравнимое с его поражением в Нашвилле. Решив воспользоваться тем же способом, с помощью которого он пробился в группы Хэммонда и МакИлвейн, Джими спросил, может ли сыграть с легендарным игроком на губной гармошке Джуниором Уэллсом. В середине сета Уэллс объявил толпе: «Я слышал, у нас в зале есть настоящий дикарь, который очень хочет сыграть». Когда Джими поднялся на сцену, Уэллс удалился в гримерку. Озадаченный Джими сыграл с группой три песни, ожидая возвращения Уэллса. Вернувшись, тот начал выкрикивал оскорбления в адрес Джими: «Маленький грязный ублюдок! Не смей красть мою группу!» Уэллс столкнул Джими со сцены. Сначала Джими выглядел смущенным, как будто ждал, что Уэллс вот-вот объявит, что это розыгрыш. Но когда стало очевидно, что это не шутка, лицо Джими стало пепельно-серым. «Он был раздавлен, – сказал Билл Донован. – Я думал, он расплачется. После этого мы не видели его пару дней».

МакИлвейн была одной из немногих музыкантов в Гринвиче, знавшей Джими еще во времена, когда он играл в полностью черной группе. «Я видела его в Атланте с Кингом Кертисом, – вспоминала она. – Из-за прически мы называли его Черным Диланом». МакИлвейн спросила своего менеджера, не хочет ли он работать с Хендриксом. Тот ответил: «Не стоит приглашать его в свою группу, он черный». Хотя Гринвич был одним из самых прогрессивных мест в Соединенных Штатах, музыкальному бизнесу было еще далеко до расового равенства. Однажды в клубе Au Go Go выступала афроамериканская соул-ревю-группа. В тот вечер Джими с Эллен вместе смотрели выступление. Белые гринвические хипстеры встретили шоу без особого энтузиазма. Хендрикс повернулся к МакИлвейн и сказал: «Они никогда раньше не видели соул-группу». В тот вечер он получил важный урок: чтобы добиться успеха у белой аудитории, необходимо соблюдать баланс. Если в его выступлениях будет слишком много «шоу», он потеряет зрителей. Перед сидящей белой аудиторией витиеватые танцевальные па в духе The Isley Brothers выглядели слишком нелепо. В то же время Джими нужно было несколько таких приемов, чтобы дать публике немного «шоу»: будь ты белым или черным, для успеха у аудитории было недостаточно быть просто талантливым гитаристом. Ему нужно было быть ярким, но не карикатурным. Даже сексуальность на сцене должна была быть умеренной, а не комичной. Во время одного из концертов с МакИлвейн, другой участник группы, смеясь над гитаристом, выстрелил тюбиком зубной пасты между ног Джими во время его соло.

К августу Джими удалось получить двухнедельную бронь в Au Go Go для The Blue Flames. Теперь ему не нужно было блистать позади Хэммонд или МакИлвейн – сцена была полностью в его распоряжении. Услышав от Баззи Линхарта, что время от времени в Au Go Go заглядывал Боб Дилан, Джими стал каждый вечер всматриваться в лица аудитории, надеясь увидеть лицо своего кумира. Однажды вечером в крошечной раздевалке клуба он задал Биллу Доновану вопрос, который был почти детским для тех, кто жил и работал в Гринвиче. «Этот Боб Дилан сводит меня с ума. Ты когда-нибудь слышал о нем?» – поинтересовался Джими. «Э-э, да, слышал», – ответил Донован. Затем Джими выступил с двадцатиминутной лекцией о величии альбома Blonde on Blonde.

Линда Кит регулярно посещала концерты Джими. К концу августа она бросила Кита Ричардса. В отместку он позвонил родителям Линды и сказал им, что их примерная дочь связалась в Нью-Йорке с «черным наркоманом». Отец Линды не обратил внимания на то, насколько абсурдным было то, что именно Кит Ричардс обвинял Джими в наркомании. Родитель пришел в ужас. Ричардс рассказал ему, где найти Линду и ее предполагаемого любовника. Мистер Кит нанял адвоката и немедленно назначил над Линдой судебную опеку. Затем он полетел в Нью-Йорк, чтобы вернуть ее домой.

Мистер Кит отправился искать свою дочь в клубе Au Go Go как раз в тот вечер, когда там играл Джими. Вероятно, это был не первый случай, когда Джими сталкивался с обеспокоенными отцами непослушных дочерей, но это точно был первый раз, когда отцом девушки оказался настоящий британский джентльмен. Один из доверенных лиц предупредил Джими и Линду, что мистер Кит собирается ворваться в раздевалку. Джими повернулся к зеркалу и пригладил волосы. «Я хорошо выгляжу?» – спросил он. По воспоминаниям Линды, это был пример его легкомыслия в по-настоящему опасной ситуации. «Как будто пригладив свои растрепанные волосы, этот сумасшедший стал бы выглядеть приемлемым ухажером в глазах моего отца, пожилого еврея и к тому же британского джентльмена», – сказала она. Отец забрал Линду из клуба и увез обратно в Англию. Она не видела Джими в течение двух месяцев, но писала ему.

В начале сентября Чес Чендлер вернулся в Нью-Йорк. На той неделе у Джими не было никаких клубных выступлений, так что даже найти его стало непростой задачей. Позже Чендлер рассказывал, что провел четыре дня, прочесывая убогие отели Мидтауна. Когда он нашел Джими, мужчины организовали несколько встреч, на которых обсудили свою стратегию по продвижению музыканта, известного тогда под псевдонимом Джими Джеймс.

Хотя Чендлера называли менеджером Джими, с самого начала он работал вместе с Майклом Джеффри, менеджером The Animals, вскоре ставшим и менеджером Хедрикса. В то время как Чес был общительным человеком и большую часть своих дел вел в пабах за кружкой пива, Джеффри был замкнутым интеллектуалом и мало кому открывался. Хотя Джеффри был почти на фут (около 30 см. – Прим. пер.) ниже Чендлера, за темными очками, которые он постоянно носил, скрывалась зловещая сила. Раньше он работал на британскую разведку, и некоторые считали, что ему доводилось убивать людей. Скорее всего, эти слухи были преувеличением, но Джеффри не пытался их развеять. Подобно многим влиятельным рок-менеджерам – от Питера Гранта из Led Zeppelin до Альберта Гроссмана, бывшего менеджером Боба Дилана, – в деловых отношениях Джеффри извлекал пользу из страха.

Иммиграционные законы в Британии были строгими, и даже для того, чтобы Джими попал в страну, требовались документы, подтверждавшие его прошлое. У него их не было, поэтому документы пришлось создавать из воздуха. Они подделали переписку, которая доказывала бы, что в Великобританию его пригласил промоутер. За несколько сотен долларов от Джеффри Чендлер выкупил Хендрикса у Джагги Мюррея из Sue Records и аннулировал его контракт. Кроме того, им нужно было забрать из Сиэтла свидетельство о рождении Джими и привести в порядок его историю прививок. Всеми этими вопросами занимался Джеффри, он умел обходить правила с помощью пары телефонных звонков.

Главной заботой Джими по-прежнему оставалось музыкальное направление, в котором могла бы развиваться его карьера, – вопрос, которого Чендлер старался избегать. Джими ошибочно предполагал, что Чес был заинтересован во всей группе Джими, тот заверил, что с этим щекотливым вопросом они разберутся позже. Джими хотел, чтобы в поездке его сопровождал Рэнди Калифорния, и даже добился разрешения от его отчима. Но было ясно, что пятнадцатилетний беглец из дома не сможет получить паспорт. Джими предложил и другим участникам The Blue Flames присоединиться к нему. «Джими спросил, не хочу ли я поехать с ним, – рассказывал барабанщик Дэнни Тейлор, – но я не хотел застрять в Великобритании». Это беспокоило Джими. Билли Коксу он тоже предложил присоединиться к нему. Билли вежливо отказался, но пожелал Джими удачи.

Приближалось время принятия решения, а у Хендрикса все еще оставались сомнения. Однако в Нью-Йорке его удерживало так мало вещей, что переезд не казался большим риском. Позже он рассказывал, что думал так: «Что ж, буду голодать там, точно так же, как голодал в Америке». Хендрикс и Чендлер провели последнюю встречу, на которой Джими высказал все свои последние сомнения. «Какой смысл мне приезжать в Англию в качестве гитариста? – спросил он Чендлера. – У вас там есть Эрик Клэптон и Джефф Бек, вам не нужен еще один гитарист». А затем добавил: «Если вы можете гарантировать, что познакомите меня с Клэптоном, я приеду в Лондон». Чендлер ответил, что это единственное, что он может гарантировать: он позаботится о том, чтобы Джими встретился с Эриком Клэптоном. Вылет назначили на 23 сентября.

Джими никогда не любил прощания. Он обошел своих друзей, посетил Фейн Приджен, Кэрол Широки, Алимов и Лонни Янгблада. Также он занял у них денег. Он сказал, что уезжает ненадолго, выпустит пластинку и скоро вернется в Штаты. «Для тех, кто вырос в Гарлеме или даже Сиэтле, Англия была похожа на другую планету», – вспоминал Танде-Ра Алим. Отцу Джими не позвонил и не написал. К 1966 году его переписка с Элом сократилась до минимума, к тому же тот вряд ли поддержал бы идею переезда в другую страну ради музыкальной карьеры.

Вечером 23 сентября 1966 года Джими сел на рейс Pam Am в международном аэропорту имени Джона Ф. Кеннеди. Впервые в жизни он сидел в первом классе – конечно же, билет оплатил Майкл Джеффри. Из багажа у Джими были только гитара и небольшая сумка со сменной одеждой, его розовыми бигуди для волос и баночкой крема от прыщей. Остальное имущество – пару предметов одежды – он оставил у друга. Он был настолько разорен, что перед отъездом в аэропорт зашел в Au Go Go в надежде занять немного денег у кого-нибудь из группы Джона Хэммонда. Барабанщик Чарльз Отис дал ему сорок долларов – это были единственные деньги, которые лежали в кармане у Джими, когда он сел в самолет.

Глава 14

Дикарь с Борнео

Лондон, Великобритания

сентябрь 1966 – ноябрь 1966

«Ты должна спуститься и посмотреть на парня, которого привез Чес. Он похож на дикаря с Борнео».

Ронни Мани о Джими

Джими Хендрикс впервые ступил на британскую землю в субботу, 24 сентября. Его самолет приземлился в Хитроу в девять часов утра. Законодательство Великобритании запрещало иностранцам эмигрировать в Великобританию для работы, поэтому, чтобы не создавать проблем, гитару Джими через таможню пронес один из участников The Animals. Несмотря на эту небольшую хитрость, Тони Гарланду, сотруднику пресс-службы офиса Майкла Джеффри, встретившего их в аэропорту, пришлось потратить два часа на то, чтобы оформить разрешение на работу Джими. «Чтобы его впустили в страну, мне пришлось сочинить историю о том, что он знаменитый певец, приехавший в Англию за своими гонорарами», – вспоминал Гарланд. В конце концов Джими дали недельную визу и разрешили въезд.

По дороге из аэропорта они заехали в дом Зута и Ронни Мани в Фулхэме. Зут был лидером успешной группы, а его жена вертелась в музыкальных кругах, так что Чесу не терпелось похвастаться своим новым «проектом». Сначала Джими хотел сыграть несколько песен на своей Strat, подключившись к стереосистеме Мани, но у него ничего не вышло. Тогда он стал играть на акустической гитаре. В подвале дома Мани жил гитарист Энди Саммерс, который несколько лет спустя будет играть в The Police. Поднявшись на шум вечеринки, он пришел в благоговейный трепет от виртуозности Хендрикса. В тот день он стал одним из первых многочисленных фанатов Джими в Великобритании.

В комнате наверху после бурной ночи спала двадцатилетняя Кэти Этчингем. Это была привлекательная кареглазая девушка, которая работала парикмахером и подрабатывала диджеем на полставки. До этого она встречалась с Брайаном Джонсом из The Rolling Stones, Китом Муном из The Who и несколькими другими рок-звездами. Ронни Мани попыталась разбудить ее, чтобы рассказать о новой музыкальной сенсации, сидевшей в гостиной. «Я смутно помню, как кровать дрожала от шума снизу, – вспоминала Этчингем. – Ронни трясла меня и повторяла: “Кэти, проснись! Ты должна спуститься и посмотреть на парня, которого привез Чес. Он похож на дикаря с Борнео”». Впоследствии «дикарь с Борнео» стало одним из прозвищ Джими в прессе: лондонские таблоиды окрестили его так из-за цвета кожи и неряшливого внешнего вида. Все это было так необычно для музыкальной сцены Лондона, что Джими в каком-то смысле воспринимался как новая диковинная разновидность человека. Повсюду расхаживавший с ним Чендлер напоминал антрополога, гордо хваставшегося своим открытием. Несмотря на то что прозвище, несомненно, было расистским и его бы никогда не использовали по отношению к белому музыканту, Джими оно нравилось. Оно превращало его в загадочного чужестранца, и Хендрикс надеялся развить этот образ. Газеты окрестили его Мау-Мау, и это тоже вызвало бурную полемику, важную для привлечения внимания к новому артисту в медиа.

В то утро Этчингем слишком устала после ночной вечеринки, чтобы смотреть на так называемого дикаря. Но вечером она пошла выпить в Scotch of St. James и увидела Джими на сцене. Посетителями клуба в основном были музыканты и представители индустрии. Джими, как обычно, попросился на джем, и ему сразу же позволили сыграть. В Лондоне его расовая принадлежность была не бременем, а преимуществом: на сцене было так мало чернокожих музыкантов, а в зрительном зале было так много поклонников американского блюза, что ему сразу же оказывали доверие.

Когда Джими начал играть (по воспоминаниям посетителей, это были в основном блюзовые мелодии), в клубе воцарилась тишина. Толпа наблюдала за происходящим в каком-то общем немом восторге. «Это было просто потрясающе, – вспоминала Этчингем. – Мы никогда не видели ничего подобного». Одним из многих музыкантов, собравшихся в клубе в тот вечер, был Эрик Бёрдон из The Animals. «Он был поразительно хорош, – рассказывал он. – Его игра заставляла тебя замереть и просто наблюдать». Благодаря сочетанию блюзовой классики со своими гитарными трюками Джими сразу же покорил аудиторию.

Чес пригласил Этчингем в кабинку, в которой он сидел с несколькими молодыми женщинами, среди которых были Ронни Мани и Линда Кит. Несмотря на то что он был воодушевлен откликом аудитории, его беспокоило, что это выступление нарушало условия временной визы Джими. «Я уберу его со сцены, – объявил Чендлер. – Он не должен работать, даже если ему не платят». Джими стащили со сцены и в конце концов усадили в кабинку рядом с Линдой Кит.

Когда Линда отлучилась на минутку, Джими начал подкатывать к Кэти Этчингем. И тут вернулась Линда. По версии Кэти, дальше события разворачивались драматично: «Линда сказала Ронни кое-что неприятное обо мне, и завязалась драка. Стол был сделан из сланца, и на нем стояла бутылка виски. Ронни подняла бутылку, разбила ее о стол, и приставила зазубренный край к подбородку Линды. Все это произошло за считанные секунды». По воспоминаниям Этчингем, Чес запаниковал. Он не хотел, чтобы Джими оказался в эпицентре драки, и настоял, чтобы Кэти отвезла его на такси в отель. Линда Кит назвала эту историю нелепой и утверждала, что ничего подобного не было. Будь все так, Джими бы еще много лет смаковал рассказ о том, как из-за него подрались две английские «цыпочки».

И все же в тот вечер точно произошло как минимум одно драматическое событие: выходя из клуба и не подозревая об отличии британской схемы движения от американской, Джими чуть не угодил под колеса такси. «Мне удалось схватить его за воротник и оттащить назад, поэтому такси просто слегка задело его», – вспоминала Этчингем. В отеле Джими и Кэти отправились в бар, где Джими предложил ей зайти к нему в номер. Этчингем, считавшая Джими красивым и обаятельным, была не против. Они встречались на протяжении следующих двух лет, и Кэти стала одной из его постоянных подружек. Важнее всего было то, что благодаря своим связям Кэти познакомила Джими с британским музыкальным миром. Вскоре ее друзья, среди которых были участники The Who, The Rolling Stones и многих других групп, стали друзьями ее нового бойфренда.

Джими пробыл в Англии меньше двадцати четырех часов, но уже успел покорить ключевой сегмент лондонской музыкальной сцены и найти себе девушку. Он всегда мастерски подстраивался под меняющиеся обстоятельства окружавшей его действительности, но то, как круто изменилась его жизнь всего за один день в Англии, должно быть, удивило даже его самого. События того дня прекрасно показывают, насколько личная жизнь и карьера Джими зависели от, казалось бы, случайных событий. Следующие два года прошли по той же схеме. Все, что еще когда-то казалось таким труднодостижимым, – привлечение внимания к своей музыке, попытка заработать денег на жизнь – в один миг стало настолько легким, что казалось предопределенным. Двадцать три года своей жизни Джими провел в попытке найти свое место в мире, в котором чувствовал себя изгоем. За один-единственный день в Лондоне ему показалось, что вся его жизнь изменилась навсегда.

С точки зрения истории рок-н-ролла, Джими Хендрикс не мог выбрать лучший момент для того, чтобы приехать в Лондон. Жанр возник в США, и, как считается, первой рок-н-ролльной песней была “Rocket 88” Айка Тёрнера, которую Джими выучил во время своей недолгой работой с Айком и Тиной Тёрнерами. Однако в 1966 году именно Лондон стал главной культурной столицей мира. Приезд Хендрикса пришелся на самый разгар шестидесятых годов – расцвет фотографии, кино, искусства, театра и музыки. В апреле 1966 года журнал Time выпустил статью «Свингующий Лондон», благодаря которой вся планета узнала о том, что город стал законодателем мировых культурных тенденций. По мнению Джими, самым очевидным признаком лондонского «молодежного чуда», как окрестил его Шон Леви, была мода. В Лондоне царила свобода: мужчины носили длинные волосы, а женщины – короткие юбки. Две главные «свингующие» субкультуры, модники и рокеры, превратили сам акт одевания для концерта в политическое высказывание.

К 1966 году сила британского культурного вторжения в США пошла на спад, однако английские альбомы по-прежнему доминировали в мировых чартах, а The Beatles оставались самой популярной группой по обе стороны Атлантики. «До The Beatles никто и подумать не мог, что у рок-н-ролла есть будущее, – отмечал Вик Бриггс из The Animals. – Все думали, что будут играть пару-тройку лет, а потом найдут настоящую работу. Но The Beatles изменили все: люди начали строить настоящую карьеру в музыке». Лондон был переполнен ночными клубами, концертными площадками и пабами, и одно только наблюдение за передвижениями The Beatles, которых Мик Джаггер окрестил «четырехголовым монстром», стало ежедневным развлечением.

В первую неделю пребывания в Лондоне у Джими было две главные цели: создать группу и получить разрешение на работу, чтобы остаться в стране. Чендлер собирался представить Хендрикса британской публике в качестве американского блюзмена, специально приехавшего из Штатов. Чтобы план сработал, нужно было добиться того, чтобы Джими получил официальное приглашение от лондонских клубов: тогда разрешение на работу стало бы необходимостью. «Чес мог добиться этого только при помощи Майкла Джеффри», – заметил Эрик Бердон. Джеффри знал, за какие ниточки дергать и каких правительственных чиновников подкупать. У него были связи с букерами, управлявшими британской клубной сетью. Некоторые смутно намекали на то, что он был связан с организованной преступностью. «В те времена весь бизнес в Англии строился на подобных манипуляциях. Казалось, будто всем заправлял Фрэнк Синатра»[10], – рассказывал Бердон.

По правде говоря, Джеффри больше напоминал Джеймса Бонда, чем Синатру: он говорил шепотом и носил пальто из верблюжьей шерсти. Джеффри начал свою карьеру в музыкальном бизнесе с управления клубом A Go Go в Ньюкасле. «Уже тогда он виртуозно морочил людям голову», – вспоминал Бердон. Свой первый контракт с The Animals он подписал на страховые деньги, которые получил после того, как клуб, в котором он работал, таинственным образом сгорел дотла. Именно тогда он и познакомился с Чесом. Тот говорил с сильным ньюкаслским акцентом, известным как джорджи, в то время как Джеффри был типичным лондонским кокни, знавшим к тому же несколько языков, включая русский. Хотя в шестидесятые годы в Лондоне постепенно стирались классовые различия – во многом это было заслугой социальной революции, – Чес происходил из рабочего класса, в то время как Джеффри принадлежал к обедневшему высшему. Несмотря на происхождение, Джеффри был не против бросить вызов условностям: чтобы сбить с толку аудиторов налоговой службы, он вел бухгалтерские книги на русском языке.

Офис Джеффри и Чеса располагался в районе с низкой арендной платой. Он занимал верхний этаж в перенаселенном здании по адресу: Джеррард-стрит, 39. Район в основном населяли представители «периферийных» профессий: их соседями были фотографы и художники, а в трех домах от их офиса жил автор порнографических произведений. Джеффри предпочитал вести дела в офисе, в то время как Чендлер обычно околачивался в пабе за углом.

Первым участником новой группы Джими стал Ноэль Реддинг, двадцатилетний гитарист, ранее игравший в Loving Kind и Lonely Ones. Это были малоизвестные группы, но они были хорошей школой. Ноэль пришел на прослушивание на должность гитариста в The Animals и увидел объявление «требуются музыканты» в Melody Maker. «Чес спросил, умею ли я играть на басу, – вспоминал Ноэль. – Я ответил, что не умею, но хотел бы попробовать». В тот день Реддинг впервые в жизни взял в руки бас-гитару и джемовал с Хендриксом. Они сыграли “Hey Joe” и “Mercy, Mercy”. После джема Джими хотел поговорить с Ноэлем, и тот предложил наведаться в паб. В тот день Джими впервые в жизни попробовал английский биттер. Потягивая пиво, он сказал Ноэлю, что своими вьющимися волосами напомнил ему Боба Дилана. Любой, кто был хоть чем-то похож на Боба Дилана, располагал к себе Джими, так что благодаря волосам Ноэль получил место басиста. Как и многие решения в жизни Хендрикса, этот поступок был импульсивным, но музыкантом всегда руководила интуиция. Ноэль согласился при условии, что ему заплатят десять шиллингов на обратную дорогу. Впоследствии Реддинг стал отличным басистом, но на протяжении нескольких лет он будет лелеять мечту о том, чтобы стать гитаристом группы. Из-за этого в их с Джими отношениях всегда была конкуренция, порой не только музыкальная, но и личная – когда они оба хотели переспать с одними и теми же поклонницами.

Примерно на той же неделе группа обрела название. По словам Ноэля, назвать ее The Jimi Hendrix Experience (англ. «Опыт Джими Хендрикса») придумал Майкл Джеффри. «Мы все подумали, что это странно и дико, но в то время мы действительно были опытом, событием», – рассказывал Ноэль.

Прослушивания продолжались, но Чендлер и Джими разошлись в своем видении того, как должна быть устроена группа. Из-за того что Хендрикс провел большую часть своей карьеры в больших группах в стиле ревю, он был убежден, что The Jimi Hendrix Experience должна состоять из девяти человек, включая традиционную для R&B духовую секцию или как минимум саксофониста. По мнению Чендлера, группа должна была быть меньше: во-первых, это было дешевле, а во-вторых, он хотел, чтобы ее главной звездой был Джими. В своем стремлении к большой группе Джими зашел так далеко, что даже связался со своим старым другом-соседом Терри Джонсоном и попросил его присоединиться к будущему коллективу. «В то время я служил, но ему все равно удалось разыскать меня. Ему нужен был органист», – вспоминал Джонсон. Терри сказал, что он только заступил на службу в армии и ему предстоит еще четыре года служить в ВВС. То, как ответил на это Джими, говорит многое о том, как он сам относился к военной службе: «Есть лазейки, чтобы избежать службы. Просто скажи им, что ты гей». Джонсон сказал Хендриксу, что из-за такой выходки его могут убить. Терри не решился рисковать, и Джими вернулся к прослушиваниям английских кандидатов.

Чендлер связался с Брайаном Оже, возглавлявшим The Brian Auger Trinity, блюзовую рок-группу с сильным джазовым влиянием. Возможно, он сделал это, чтобы удовлетворить желание Джими иметь в группе клавишника. Его предложение было довольно радикальным: «У меня есть потрясающий гитарист из Штатов. Я думаю, было бы идеально, если бы он стал фронтменом вашей группы». Чендлер хотел, чтобы Оже уволил собственного гитариста-фронтмена Вика Бриггса и, по сути, передал свою группу Джими. Оже ничего не знал о Джими Хендриксе и, оскорбленный этим предложением, отказался. Тогда, пойдя на попятную, Чендлер спросил, может ли Джими хотя бы поджемовать с The Trinity на их выступлении в тот вечер. Оже согласился.

Вик Бриггс, гитарист The Trinity, настраивал оборудование для концерта, когда в клуб зашел Чендлер и спросил, сможет ли Джими присоединиться к их выступлению. Как истинный джентльмен, Бриггс согласился и даже предложил Джими гитару, хотя у Джими была своя. Бриггс играл на одном из первых усилителей Marshall. Эта экспериментальная модель имела четыре шестидюймовых динамика – их было мало, но они оказались достаточно сильными, чтобы выдать мощнейший звук. Когда Джими подключил свою гитару к усилителю, он, к большому удивлению Бриггса, вывернул громкость на максимум. «Я никогда не ставил [громкость] выше пяти», – вспоминал он. Заметив полный ужаса взгляд Бриггса, Джими сказал: «Не волнуйся, чувак, я сбавил звук на гитаре». Джими прокричал четыре аккорда Брайану Оже и начал играть.

Звук, который он выдал, был такой волной дисторшена и искажений, что одного этого было достаточно для того, чтобы все в клубе повернули головы к сцене. В этот момент родился великий роман Джими с мощными усилителями Marshall. То, с какой легкостью Джими давались сложные партии, ошеломило всех присутствующих. «У всех просто отвисла челюсть, – вспоминал Оже. – В игре английских гитаристов вроде Клэптона, Джеффа Бека и Элвина Ли вы слышали влияние других музыкантов: в Великобритании было множество последователей Би Би Кинга, Альберта Кинга и Фредди Кинга. Джими отличался от них тем, что ни за кем не следовал, – он играл что-то совершенно новое». Теперь Джими занимал то же положение, что когда-то занимал Джонни Джонс на клубной сцене Нашвилла: его сразу же считали главным, победителем в каждой музыкальной схватке.

В субботу, 1 октября, Эрик Клэптон и его группа Cream давали концерт в Политехническом институте в центре Лондона. За несколько дней до этого Чес столкнулся с Клэптоном и сказал, что хотел бы познакомить его с Джими. Встреча с Клэптоном была тем самым обещанием, которое Чендлер дал Джими перед их отъездом из Нью-Йорка. Клэптон упомянул о концерте в Политехе и предложил Чендлеру привести своего протеже. Скорее всего, Клэптон имел в виду, что был бы рад просто познакомиться с Джими, но Хендрикс пришел на встречу со своей гитарой. Первую половину выступления Чендлер, Джими и их девушки стояли в зале. Во время перерыва на сет Чендлер поднялся на сцену и, подозвав Клэптона, спросил у него, сможет ли Джими немного поджемовать. Просьба была настолько нелепой, что никто из The Cream – ни Клэптон, ни Джек Брюс, ни Джинджер Бейкер – не знали, что и ответить. До этого никто никогда не отваживался просить поджемовать с ними – большинство слишком пугала их репутация лучшей группы в Британии. Наконец Джек Брюс прервал повисшее молчание: «Конечно, он может подключиться к моему бас-усилителю». Джими подключил свою гитару к запасному каналу. «Он поднялся [на сцену] и сыграл просто убийственную версию песни Хаулина Вулфа “Killin’ Floor”, – вспоминал Тони Гарланд, бывший в тот вечер среди зрителей. – Я вырос с Эриком и знал, что он был большим поклонником Альберта Кинга, у которого была более спокойная версия этой песни. Однако, когда Джими начал играть свою версию, она оказалась примерно в три раза быстрее версии Альберта Кинга. Видели бы вы, как отвисла челюсть Эрика – он не знал, чего ждать дальше». Позже Клэптон вспоминал этот вечер в интервью Uncut: «Я подумал: “Боже мой, это как если бы [Джордж] Бадди Гай играл под кислотой”».

Пересказывая позже свою версию того легендарного дня и описывая реакцию Клэптона, Джек Брюс обратил внимание на граффити «Клэптон – Бог», популярные в то время в Лондоне: «Должно быть, Эрику было трудно с этим справиться. Он был «Богом», а тут появляется этот незнакомец и оставляет от него один пепел». Джефф Бек, еще один из самых популярных гитаристов Лондона, был в клубе в тот вечер и тоже увидел предупреждение в выступлении Джими. «Даже если оно было бы дерьмовым, а оно не было, оно попало бы в прессу», – заметил он позже. Джими пробыл в Лондоне всего восемь дней, а уже встретил Бога и сжег его дотла.

Казалось, что в ту осень Джими поймал удачу за хвост: во время одного из его клубных джемов среди зрителей был французский певец Джонни Холлидей. Его так впечатлила игра Хендрикса, что он предложил тому выступать на разогреве во время двухнедельного тура по Франции. Чендлер мог только мечтать о таком дебюте. Ради тура им нужно было найти временного барабанщика. Чендлер позвонил Джону Митчу Митчеллу, недавно покинувшему группу Джорджи Фэйма, и пригласил его на прослушивание. Митчеллу было всего двадцать, но у него за плечами был большой опыт гастролей и студийных сессий. Митч был невысоким, пять футов семь дюймов (около 170 см. – Прим. пер.), но был отличным барабанщиком и после двух прослушиваний парень получил работу. Начиная с их первых репетиций в качестве трио, The Jimi Hendrix Experience были на удивление громкими. Во время одной из таких репетиций в дверях студии появилась знакомая фигура и попросила их играть потише – ею оказался композитор Генри Манчини.

Прежде чем отправиться во Францию, все три участника подписали контракты с Чендлером и Джеффри. По их условиям Чендлер и Джеффри получали 20 % от всего дохода; группа получала 2,5 % авторских роялти от продаж. Джими также подписал отдельное соглашение с Чендлером, по условиям которого Чендлеру отходила половина авторских прав Джими на песни, написанные им в течение шести лет. В качестве аванса группе полагалась зарплата в 15 фунтов в неделю. Эти контракты были очень выгодны для руководства, в будущем они сделают менеджеров в разы богаче самих музыкантов. Однако в то время никто не мог сказать, заработает ли группа хоть шиллинг. Большинство неизвестных новых коллективов с радостью ухватились бы за такие условия и были бы счастливы получать любую зарплату. Чтобы оплатить снаряжение группы и дорожные расходы, Джеффри занял денег у своих родителей, а Чендлер продал свои бас-гитары. В случае если группа когда-либо заработает серьезные деньги, участники согласились переводить их через подставную компанию Yameta, зарегистрированную на Багамах. Джеффри успешно использовал этот метод, чтобы избежать уплаты налогов с большей части доходов The Animals, но даже Чес Чендлер у него за спиной жаловался, что многочисленные офшорные компании приносили больше денег самому Джеффри, потому что делали невозможным точный учет доходов.

Джими, однако, был более чем доволен своими пятнадцатью фунтами в неделю. Как обычно, он подписал контракты с Джеффри и Чендлером, даже не прочитав их, – его мысли занимали только наличные, которые он получал авансом. Эти деньги он поспешил потратить на обновление гардероба в нескольких лондонских модных бутиках с необычными названиями вроде «Бабушка отправляется в трип» (Granny Takes a Trip) или «Я был камердинером лорда Китченера» (I Was Lord Kitchener’s Valet). Эти магазины специализировались на винтажной одежде. Заходя в «Бабушку», посетители проходили мимо огромного портрета Сидящего Быка[11], а над входом висела цитата Оскара Уайльда: «Каждый должен быть произведением искусства или носить на себе произведение искусства». Эти слова глубоко запали в душу Джими. Он сменил свое потрепанное нью-йоркское пальто на богато украшенный старинный военный мундир времен Британской империи. Кроме того, он купил несколько пар ярких вельветовых брюк разных цветов. Хотя Чендлер попытался убедить его купить костюмы из мохера, Джими заявил, что покончил с этим стилем и больше к нему не вернется. Благодаря совершенно возмутительному выбору одежды впервые в своей жизни Джими оказался не позади модной волны, а в ее авангарде. Вокалист Терри Рид вспоминал, что одежда Джими была главной темой для обсуждений среди других музыкантов: «Еще до того, как мы узнали его имя, мы называли его “тот парень, который выглядит так, будто надел на себя весь женский гардероб”». Выросший в заштопанных обносках мальчик внезапно превратился в законодателя моды и стал одним из первых мужчин, распробовавших «винтажный шик».

В вельветовых брюках, военной куртке, гигантской черной ковбойской шляпе и с огромной копной волос на голове, Джими, просто идя по улице, заставлял прохожих оборачиваться. «Люди останавливались и смотрели ему вслед, – вспоминала Этчингем. – Не потому, что знали его, а потому, что он очень странно выглядел». Сама Этчингем одевалась по последней моде и шла в ногу с современными трендами. Вместе с красавцем Джими в его старинной военной одежде они были настоящим зрелищем. Время от времени Джими и Кэти делали покупки в элитном универмаге Selfridges, чем вызывали шепот и недовольное фырканье у покупателей. Отчасти такую реакцию вызывало то, что межрасовые отношения все еще не были распространенным явлением, но в основном главной причиной был причудливый внешний вид Джими.

Джими и Кэти сразу съехались, но он с трудом мог оплачивать их номер в отеле. Как-то раз Этчингем столкнулась в клубе с Ринго Старром и пожаловалась ему на стесненные обстоятельства. Ринго предложил им пожить в его квартире с двумя спальнями, которой он не пользовался. Так Джими и Этчингем переехали на Монтегю-сквер, 34, вместе с Чесом и его девушкой. Менеджер и музыкант обычно редко становятся соседями по квартире, но случай Джими и Чендлера наводит на мысль о том, что в то время Чес играл отцовскую роль в жизни Хендрикса. Что до настоящего отца, Джими месяцами не писал Элу, а когда попытался дозвониться, обнаружил, что тот переехал. От Эрнестины Бенсон Джими узнал, что Эл снова женился и что его новой мачехой стала японка Аяко Джун Джинка, имевшая пятерых детей.

Наконец Джими дозвонился до Эла. В своей автобиографии Эл написал, что во время этого телефонного звонка сын рассказал ему о группе и жизни в Англии, а Эл, в свою очередь, поведал Джими о том, что женился и планирует усыновить одного из детей Джун. Но со слов и Джими, и Кэти Этчингем, разговор проходил совсем по-другому. «Джими позвонил за счет собеседника, и Эл был взбешен тем, что ему придется тратить деньги, – вспоминала Этчингем. – Джими говорил ему об Англии, но Эл не верил». Сам Джими позже рассказывал: первое, что спросил Эл, услышав, что сын в Лондоне, было: «У кого ты украл деньги, чтобы заплатить за перелет?» Наконец Джими передал телефон Кэти, надеясь, что ее акцент сможет убедить его отца в том, что он не врет о своем местонахождении. «Мистер Хендрикс, это правда, Джими здесь, в Великобритании», – сказала Этчингем. Ответ Эла был для нее такой неожиданностью, что она помнила его даже спустя десятилетия. «Скажи моему мальчику, чтобы он писал мне письма. Я не собираюсь платить ни за какие звонки», – с этими словами Эл повесил трубку. Джими взглянул на Кэти и сказал: «О чем он думает, усыновляя чужих детей, если не может позаботиться даже о своих собственных?»

В четверг, 13 октября, The Jimi Hendrix Experience отыграли свое дебютное шоу в театре Новелти во французском городе Эврё. Сет продлился всего пятнадцать минут, так как группа выступала на разогреве у Джонни Холлидея. Это было довольно странное сочетание: Холлидея часто называли «французским Элвисом» – его стиль был гораздо ближе к Пресли, чем к утонченному блюз-року, в котором пытались играть The Experience. Тем не менее выступление группы было настолько коротким, что им просто не хватило времени, чтобы произвести на публику хоть какое-то впечатление, хорошее или плохое. The Jimi Hendrix Experience сыграли “Hey Joe”, “Killin’ Floor” и несколько каверов. Французская газета назвала Джими «плохой смесью Джеймса Брауна и Чака Берри, которая в течение четверти часа корчила гримасы на сцене и играла на гитаре зубами». По воспоминаниям Ноэля, в тот день группа была неслаженной и недостаточно подготовленной. «Петь для Джими все еще было в новинку. Мы едва знали друг друга», – рассказывал он.

Несколько дней спустя короткий тур отправился в Париж на шоу в «Олимпии». Из-за популярности Холлидея билеты были распроданы, и зал заполнили две с половиной тысячи фанатов. В лайн-ап также входили The Trinity Брайана Оже. «Если вы не нравились французской публике, вас могли закидать помидорами, – вспоминал Оже, – но если вы заставляли их полюбить себя, фанаты буквально сходили с ума». Группа исполнила примерно тот же сет, что и во время дебюта, но на этот раз звучала более уверенно и добавила в репертуар потрясающую кавер-версию “Wild Thing” от Джими. Это было первое по-настоящему великолепное шоу The Jimi Hendrix Experience, и французов оно покорило. «Джими с легкостью поставил зал на колени», – вспоминал Вик Бриггс. План Чендлера начинал работать: по крайней мере во Франции нашлась аудитория для такой смеси блюза и рока.

Спустя неделю после шоу в Париже и месяц после приезда Джими в Великобританию Чендлер отвел группу в студию, чтобы записать их первый сингл “Hey Joe”. Для би-сайда Джими предложил записать “Mercy, Mercy”, но Чендлер ответил, что если он хочет зарабатывать деньги на музыке, ему придется сочинять песни самостоятельно. Хотя как автор Джими все еще чувствовал себя неуверенно, при поддержке Чендлера он написал свою первую полноценную песню “Stone Free” за один вечер. Позже Чендлер вспоминал, что просто посоветовал Джими игнорировать свое чувство неуверенности, и этого хватило, чтобы помочь его зарождавшемуся умению писать песни. “Stone Free” (англ. «Совершенно свободен») была довольно простой композицией с правдивым текстом о том, что Джими не хочет быть привязан ни к одной женщине, а следовательно, он «совершенно свободен».

Первое упоминание Джими в британской прессе появилось в журнале Record Mirror 29 октября: «Чес Чендлер подписал контракт и привез в нашу страну 20-летнего негра по имени Джим Хендрикс, который, помимо всего прочего, играет на гитаре зубами и в некоторых кругах считается главным претендентом на звание «следующей большой шишки»». В этом первом пресс-релизе неправильно написали имя Джими, неверно указали его возраст, назвали негром и отметили в основном только гримасы и трюки на сцене. Хотя статья была полна ошибок, она привела Джими в восторг. Он хранил вырезку в своем бумажнике, как сокровище. Журналист Кит Олтэм довольно точно заметил: «Это кажется нелепым, но на раннем этапе карьеры все эти гримасы и трюки были необходимы для рекламного продвижения. Чтобы вас заметили, нужно сначала привлечь внимание СМИ». Джими с наслаждением демонстрировал британцам весь свой арсенал броских сценических трюков. Он упивался вниманием, которое они привлекали, но быстро начал уставать от их выполнения вечер за вечером.

Следом The Jimi Hendrix Experience отправились в Германию, в Мюнхен, где Джеффри договорился о четырех вечерних выступлениях в клубе Big Apple. Из Мюнхена Джими отправил открытку отцу: «Дорогой папа, хоть я и потерял адрес, чувствую, что должен написать до тех пор, пока не уехал слишком далеко. Сейчас мы в Мюнхене; мы приехали из Франции, из Парижа и Нанси. Сейчас мы играем в окрестностях Лондона. Вот где я в эти дни. У меня есть своя группа The Jimi Hendrix Experience, и примерно через два месяца выйдет наша пластинка Hey Joe. Надеюсь, эта открытка дойдет до тебя. Обещаю написать нормальное письмо. Думаю, что дела налаживаются».

По условиям Big Apple группа давала по два концерта за ночь. С каждым выступлением толпа становилась все больше, а энтузиазм зрителей рос. «Тогда мы все впервые были уверены, что скоро произойдет что-то грандиозное. Мы чувствовали, что стояли на пороге успеха», – вспоминал Ноэль Реддинг. Благодаря длинному гитарному шнуру Джими ходил по залу во время игры. Возвращаясь на сцену, он бросил гитару перед собой и сломал гриф. Расстроенный повреждением и зная, что покупка нового инструмента обойдется ему в двухмесячную зарплату, Джими схватил гитару за гриф, поднял ее над головой и с неистовой яростью сломал о сцену. Возможно, это было единственное движение за вечер, которое не было отрепетировано заранее или сделано ради удовольствия публики. Тем не менее после концерта зрители аплодировали как безумные и стащили Джими со сцены. Увидев такую реакцию, Чендлер тут же решил, что на следующих нескольких шоу Джими должен снова сломать гитары. Уничтожение инструмента стало практически постоянной частью выступлений Хендрикса, вдобавок к этому трюку прибегали, когда другие не могли возбудить толпу. Часто ночь за ночью разбивалась и латалась одна и та же гитара. Для Джими это стало отдушиной и способом выплеснуть наружу скопившиеся за много лет гнев и отчаяние. Мальчик, который так долго ждал первую гитару, теперь яростно уничтожал ее на сцене.

Глава 15

Чувство свободы

Лондон, Великобритания

декабрь 1966 – май 1967

«Мы не хотим относиться ни к какой категории. Если у нашей музыки и должно быть какое-то название, то пусть это будет «чувство свободы». Это смесь рока, сумасшествия, блюза и рейва».

Джими Хендрикс в интервью The Record Mirror

В ноябре того года Джими Хендриксу исполнилось двадцать четыре. Это был первый день рождения, который он отпраздновал как восходящая звезда. Несмотря на растущую популярность, он по-прежнему носил в подошве ботинка скомканную долларовую купюру – напоминание о годах бедности. Первоначально, еще во времена Chitlin’ Circuit, это был серебряный доллар, но он потратил его и поэтому перешел на бумажный. Много раз он тратил этот последний доллар, чтобы выпутаться из передряги, а позже клал на его место новую банкноту. В Великобритании он сменил доллар на фунт и переместил тайник из ботинка во внутреннюю сторону полей шляпы. Он сказал Кэти: «Тот, кто когда-то был без гроша в кармане, всегда будет помнить о тех временах».

К ноябрю пресс-агент Тони Гарланд начал писать первую официальную биографию Хендрикса для прессы и был поражен, когда Джими, перечисляя места работы, назвал ему все легендарные R&B-группы. Гарланд вспоминал, что в какой-то момент они слушали пластинку Кинга Кертиса на стерео, и Гарланд спросил Джими, не знает ли он, кто был гитаристом. «Это я, мать твою», – ответил Джими с широкой ухмылкой на лице. Гарланд опасался, что если в биографии будут перечислены все те группы, с которыми играл Джими, журналисты подумают, что это ложь.

Верь биографии или нет, но даже ботинки на ногах Джими ярко говорили о долгих годах изнурительной борьбы. «Вы бы видели подошвы, они были полностью стоптаны», – заметил Гарленд. Его обувь была не только старой, но и решительно устаревшей с точки зрения моды. «Он носил остроносые черные ботинки с молниями по бокам», – рассказал Ноэль Реддинг. Некоторые думали, что неуклюжая походка Джими была связана как раз с изношенной обувью, но даже после того, как он купил пару стильных кубинских ботинок одиннадцатого размера, с квадратными носками, его косолапость никуда не исчезла. «Глядя на его походку, можно было сказать, что в детстве он носил обувь неправильного размера и из-за этого стал косолапить. Когда он шел, его стопы как будто соединялись в треугольник», – заметил Эрик Бёрдон.

На самом деле многое в Джими было треугольным: его шаркающая походка, при которой пальцы обеих ног были направлены внутрь; его V-образное телосложение с широкими плечами, которые внизу завершались невероятно тонкой талией; даже то, как он обычно шел по улице с двумя другими участниками The Experience на буксире: троица неизменно выстраивалась в треугольник – Джими шел впереди, а Ноэль и Митч замыкали строй. В какой-то момент облик троих участников группы начал сливаться в единое целое: они придерживались одного стиля в одежде, носили одинаковые прически, если бы не цвет кожи (Ноэль и Митч были настолько бледными, что их кожа казалась полупрозрачной), их вполне можно было принять за братьев. На их необычный внешний вид отчасти повлияли модные британские дизайнеры, стиль которых скопировал Джими, но по большей части он зависел от самых случайных факторов, которые могли вдохновить Хендрикса в тот или иной день. Джими был лидером не только в группе, но и в моде: когда он перешел на расклешенные брюки, Митч и Ноэль последовали его примеру. У Ноэля были вьющиеся волосы, и он отрастил кудрявое афро, оно было даже больше, чем у Джими; Митчу пришлось сделать перманентную завивку, чтобы добиться того же результата. В их внешнем облике больше всего выделились прически, и по мере того, как их афро отросли, трое мужчин стали напоминать кукол с большими кудрявыми головами. «Из-за всех этих волос их головы казались такими же широкими, как и туловище», – вспоминал Эрик Бердон. Огромная копна волос выглядела особенно эффектно при софитах, и фотографы редко упускали возможность подчеркнуть их афро на снимках. Участники The Jimi Hendrix Experience были не просто фотогеничны – они выглядели божественно.

Благодаря концерту в клубе Bag O’ Nails Джими дал свое первое интервью – изданию The Record Mirror. «Великобритания превосходна», – говорил Джими в статье, озаглавленной «Мистер Феномен». Он рассказал журналисту, что предпочел бы, чтобы к музыке его группы не применяли никаких жанровых ярлыков, но если уж какое-то название было необходимо, то он предпочел бы, чтобы это было «чувство свободы». По его словам, музыка группы – это «смесь рока, сумасшествия, блюза и рейва». Во время интервью с The Jimi Hendrix Experience в основном говорил Джими, но время от времени Ноэль и Митч вставляли шутливые замечания. Ноэль был самым большим шутником из этой троицы, но все они беззаботно относились к тому, что были рок-звездами. Джими подначивал Ноэля пародировать Питера Селлерса, в то время как сам часто подражал Литл Ричарду. Благодаря общему гастрольному и студийному опыту группа сдружилась, но, как и с любой дружбой среди коллег, то, что Джими был главным, бросало тень на их отношения. Самые тесные отношения у Джими были с Ноэлем, но даже тому часто казалось, что Джими пересекает черту, указывая группе, что играть. Поскольку обо всем заботились менеджеры, пребывание в группе мало чем отличалось от того, с чем они познакомились в подростковом возрасте. Больше всего участников объединяли юмор и мальчишеские шалости и, конечно же, общая гордость за музыку, которую они создавали. «Какое-то время нам казалось, что мы втроем бросили вызов всему миру», – вспоминал Ноэль.

Джими познакомился с The Who во время осмотра студии звукозаписи. «Он выглядел очень неопрятно и совершенно меня не впечатлил», – вспоминал Пит Таунсенд. В тот день Кит Мун, барабанщик The Who, находился в скверном расположении духа и все время кричал: «Кто впустил сюда этого дикаря?» Таунсенд дал Джими несколько советов о том, где купить усилители, но в душе недоумевал, зачем этому янки нужно первоклассное оборудование.

Несколько дней спустя, впервые увидев выступление Джими, Таунсенд наконец осознал, из-за чего была вся шумиха. «Я сразу же стал его фанатом, – вспоминал Таунсенд. – Я был на всех первых лондонских концертах Джими, их было около шести». Это были выступления в клубах Blaises, Upper Cut, Ram Jam, Speakeasy, 71⁄2 и Bag O’ Nails. Хотя это были небольшие площадки и ни за один из концертов не заплатили больше двадцати пяти фунтов, вокруг группы был такой ажиотаж, что Джими рекламировали как самого популярного гитариста в Лондоне. Участники известных групп, в том числе The Rolling Stones и The Beatles, приходили на его концерты, чтобы познакомиться. С Брайаном Джонсом из The Rolling Stones Джими познакомился еще в Нью-Йорке, но теперь Джонс стал его самым большим помощником: он приглашал других звезд прийти посмотреть на его игру. Джими, раньше восхищавшийся всеми этими легендами, теперь наблюдал за тем, как его собственные кумиры становились его фанатами.

После одного из концертов Эрик Клэптон пригласил Джими в гости. Тот пришел с Кэти Этчингем. Хотя атмосфера была дружелюбной, ни Эрик, ни Джими не были особо разговорчивы, и в итоге большую часть вечера беседу поддерживали их подруги. Несмотря на уважение, которое каждый гитарист испытывал к другому, у двоих мужчин было настолько разное происхождение и прошлое, что их единственной точкой соприкосновения была общая любовь к блюзу. «Это была очень неловкая встреча, – вспоминала Кэти Этчингем. – Они оба благоговели друг перед другом, и нам пришлось строить весь разговор вокруг музыки». Уходя несколько часов спустя, Джими сказал Кэти: «Это было тяжело».

В декабре в Лондон приехал Литл Ричард, и Джими сказал Кэти, что они должны навестить легендарного певца. Кэти нарядилась в платье, а Джими надел свою лучшую одежду, в том числе винтажный военный мундир. Их радушно приняли в отеле, Ричард был очень рад увидеть Джими. Беззаботную атмосферу вечера омрачило лишь то, что Хендрикс попросил Ричарда отдать ему пятьдесят долларов, которые тот был ему должен за работу в группе. Ричард отказался платить, настаивая на том, что Джими лишился зарплаты из-за опоздания на автобус. Джими нуждался в деньгах, но одна только возможность предстать перед Ричардом в качестве лидера группы заставляла его насладиться сладким чувством мести.

Хотя Джими ушел без денег, по дороге домой у него было приподнятое настроение. Легкое расположение духа улетучилось, когда их с Кэти окружили семь полицейских. Озадаченные Хендрикс и Этчингем никак не могли понять, в чем провинились, они даже было подумали, что полицию оскорбила их межрасовая пара. Затем один полицейский крикнул: «Ты хоть понимаешь, что наши ребята погибали в этой форме?» Он имел в виду старинный мундир Джими. Хендрикс ответил, что не хотел никого обидеть. Ветераны и раньше приставали к нему из-за куртки, и он каждый раз успокаивал их, говоря, что он ветеран 101-й воздушно-десантной дивизии. Хотя позже Джими считали контркультурным революционером, он всегда питал большое уважение к военным. Он даже изучил историю своего мундира и обнаружил, что этот фасон носили не солдаты передовой, а те, «кто ухаживал за ослами». Он попытался объяснить это сотрудникам полиции, но один из полицейских продолжал настаивать на том, что носить мундир, который мог носить погибший солдат, приравнивается к государственной измене. В ответ Джими недоуменно спросил: «Разве люди умирали в парадном мундире Ветеринарного корпуса Королевской армии?» Полицейский подумал, что Джими издевается, и заставил его снять форму. Полицейские сказали Хендриксу, что, если снова увидят его в мундире, он будет арестован. Пока они уходили, Джими пристыженно стоял, держа сложенный мундир в руках. Как только стражи правопорядка скрылись из виду, он надел его обратно и пошел домой.

Хотя слава Джими в музыкальном мире продолжала расти и он был знаменит среди гитаристов, вопрос о том, мог ли он на самом деле зарабатывать какие-либо деньги, оставался открытым. Ответ на него полностью зависел от того, насколько хорошо “Hey Joe” зарекомендует себя в качестве первого сингла. Группа начала записывать альбом еще до контракта со звукозаписывающей компанией. Если бы “Hey Joe” провалилась, шансы на выход альбома были бы равны нулю. Decca Records и по крайней мере два других лейбла отклонили демо-версию “Hey Joe”. В конце концов Чендлер убедил Кита Ламберта и Криса Стэмпа, менеджеров The Who, подключить Джими к их новому альбому для Track Records. Компания договорилась о выступлении группы по телевидению с песней “Ready, Steady, Go!”. В то время телевидение было одним из немногих средств массовой информации, с помощью которого о группе могла узнать вся Великобритания. Выступление The Experience вышло в эфир 16 декабря 1966 года, в день выхода сингла, и песня сразу же стала хитом.

Успех был не совсем естественным. Хотя сингл занял четвертую строчку в чартах, менеджеры The Jimi Hendrix Experience сыграли не последнюю роль в искусственном завышении его рейтинга. «Они ходили по музыкальным магазинам и скупали все диски, просто чтобы продвинуть сингл в чартах, – рассказывала Этчингем. – Это называется пэйола. Я и сама приобрела несколько пластинок». По воспоминаниям Этчингем, день, когда сингл достиг 6-го места в чартах, был одним из немногих, когда она видела Джими прыгающим от радости: «Он сказал что-то вроде: “Фантастика! Пойдем праздновать в паб!”». Чендлер воспользовался случаем, чтобы пошутить: «Джими, тебя ждет награда – две недели с Кэти в Южной Африке». В то время в Южной Африке из-за их межрасовых отношений Кэти и Джими могли арестовать или сделать что похуже.

Чтобы отпраздновать это событие, Джими выпил пинту пива в пабе. Он редко употреблял алкоголь в США, но в Великобритании он его распробовал. Он также начал постоянно курить, часто закуривая вторую сигарету еще до того, как докурил первую. Наркотики, в особенности гашиш, тоже были обычным явлением британского музыкального бизнеса. У Майкла Джеффри Джими научился своему любимому трюку: он высыпал табак из сигареты, засыпал гашиш, а затем снова набивал табак и закручивал папиросу. Благодаря таким «сигаретам» Джими мог без опаски курить траву в общественных местах. Однажды во время бэкстейджа он курил сигарету с гашишем, разговаривая при этом с полицейским.

В то время ЛСД только начинал распространяться в Лондоне, поэтому поначалу он не был частым гостем в гастрольном фургоне The Experience. Группа отдавала предпочтение дешевым спидам, которые не вызывали эйфории, но помогали не спать всю ночь, чтобы выступать или записываться. Той зимой The Jimi Hendrix Experience отыграли множество концертов по всей Англии, пытаясь собрать деньги на оплату студии. Для них не было чем-то необычным отыграть шоу в городке в нескольких часах езды к северу от Лондона, а затем поспешить обратно в город, чтобы провести студийную сессию в середине ночи, когда время стоило дешевле. «Часто мы играли в Манчестере, а затем ехали обратно в Лондон. Мы возвращались около трех утра и записывали треки, – вспоминал Реддинг. – В пять мы ложились спать, а на следующее утро вставали только для того, чтобы снова отправиться на север дать очередной концерт. Ночью мы возвращались в Лондон и продолжали запись. Именно так мы записывали свой первый альбом».

В тот день, когда The Experience сыграли “Hey Joe” для “Ready, Steady, Go!”, они отправились в студию CBS и записали “Red House”, “Foxy Lady” и “Third Stone from the Sun”. Звуковик студии Майк Росс был ошарашен, когда их роуд-менеджер занес четыре сдвоенных блока усилителей Marshall, что означало в общей сложности восемь динамиков. Он спросил Джими, дать ли каждому из них микрофон для записи, но Джими сказал поставить один микрофон на расстоянии двенадцати футов (около 3,7 м. – Прим. пер.). Как только группа начала играть, Россу пришлось удалиться в комнату управления из-за оглушительной громкости. «Это было самое громкое, что я когда-либо слышал в той студии. От такого звука ушам было больно», – вспоминал он.

“Red House” была одной из многих песен, над которыми Джими работал в течение года. Как и для большей части материала, который в конечном счете использовали в его дебютном альбоме, фрагменты этой песни Джими исполнял еще в Нью-Йорке. В январе 1967 года, движимый отчаянной необходимостью быстро закончить альбом, Джими писал почти по песне в день. Той зимой ему казалось, будто песни просто приходили к нему в голову, почти бессознательно. Однако “Red House” (англ. «Красный дом») отличалась от других. Своими корнями она уходила в прошлое Джими. Хотя основная тема 12-тактового блюза стара так же, как и сам блюз, – возлюбленная разлюбила певца и ушла – Джими сказал Ноэлю, что это песня о его старой школьной девушке Бетти Джин Морган. Бетти Джин была первой любовью Джими, и у нее действительно была сестра, как у женщины из текста песни. Однако дом Бетти Джин был коричневым, а не красным. Джими уже был достаточно опытным автором песен, чтобы понимать, что название “Brown House” звучало бы хуже. Тем не менее слова и название вряд ли имели значение: благодаря блестящему гитарному соло “Red House” стала первой классической блюзовой композицией Джими.

О таинственной музе Джими и о том, как музыка проходила через все сферы его жизни, ярче всего говорит создание песни “The Wind Cries Mary”. 10 января Джими давал интервью Melody Maker в своей квартире. В тот вечер Этчингем решила приготовить что-нибудь на ужин, и Джими стал ругаться на ее стряпню. Обычно она шутила на эту тему и огрызалась в ответ: «Или ешь, или умирай с голоду». Готовка Кэти была частой причиной их ссор, но в этот раз ссора вышла из-под контроля. «Я очень разозлилась, начала швырять кастрюли и выбежала вон», – вспоминала Кэти. Вернувшись на следующий день, она обнаружила, что Джими написал “The Wind Cries Mary”. Мэри – второе имя Кэти Этчингем.

Запись этой песни далась Джими так же просто. У них оставалось двадцать минут до конца сессии, и Чендлер почти в шутку спросил Хендрикса: «Ну как, у тебя есть еще что-нибудь?» Джими показал только что написанную песню, и группа выучила ее на месте. «Мы даже не репетировали, – сказал Ноэль. – Джими сыграл основные аккорды для “The Wind Cries Mary”. Как бывший гитарист, я быстро схватывал их на слух. Мы почувствовали пульс песни и сразу же ее записали. Мы не торопились, но вроде как знали, что должны быстро с ней закончить». Эти двадцать минут записи включали даже гитарные овердабы Хендрикса. Версия, которую они записали в ту ночь, стала их третьим синглом.

Ни один день за всю историю The Experience не был таким продуктивным, как 11 января 1967 года. В тот день группа проработала весь день в студии, а затем отыграла два вечерних концерта в Bag O’ Nails. На дневной сессии в студии De Lane Lea было записано несколько песен, среди которых “Purple Haze”, “51st Anniversary” и еще один дубль “Third Stone from the Sun”. Слова “Purple Haze” Джими написал за две недели до этого за кулисами на концерте. Хотя в народном сознании песня навсегда будет связана с ЛСД, Джими говорил, что на ее написание его вдохновил сон, который он увидел после чтения научно-фантастического романа Филипа Хосе Фармера «Ночь света». В раннем черновике под названием песни Джими написал «Иисус-спаситель». Это не строчка из романа Фармера, возможно, это что-то, что он думал использовать для припева. Позже он жаловался на то, что итоговый вариант песни, ставший вторым успешным синглом The Experience, был сильно сокращен. «В [оригинальной] песне было около тысячи слов. Это очень меня злит, это даже не “Purple Haze”», – говорил он интервьюеру.

После той долгой студийной сессии, которая проходила намного сложнее, чем обычно, – на запись одной “Purple Haze” группа потратила четыре часа, – The Jimi Hendrix Experience предстояло отыграть еще два концерта в Bag O’ Nails. Легендарный ночной клуб выглядел так, будто сошел со страниц романов Чарльза Диккенса: в сырой подвал на узкой улочке в Сохо вела длинная темная лестница. Тогда посмотреть на The Experience собрались все сливки лондонской рок-элиты. Если бы в тот вечер на Bag O’ Nails сбросили бомбу, возможно, британская музыкальная сцена просто исчезла бы с лица земли. Хотя существует несколько версий того, кто именно был среди зрителей в тот вечер, большинство очевидцев называют Эрика Клэптона, Пита Тауншенда, Джона Леннона, Пола Маккартни, Ринго Старра, Мика Джаггера, Брайана Джонса, менеджера The Beatles Брайана Эпштейна, Джона Энтвистла, Донована, Джорджи Фэйма, Денни Лейна, Терри Рида, Джеффа Бека, Джимми Пейджа, Лулу, The Hollies, The Small Faces, The Animals и Роджера Майера (который был, возможно, самым важным человеком в толпе). Майер не был знаменит, но он был гением электроники, разрабатывавшим в свободное время коробки эффектов для гитаристов. Майер был настолько впечатлен услышанным, что позже стал создавать устройства специально для Джими.

«Казалось, что в тот вечер в клубе собрались гитаристы со всего мира», – вспоминал певец Терри Рид. Он еще ни разу не был на выступлениях The Jimi Hendrix Experience и был очень удивлен, обнаружив, что рядом с ним сидит Пол Маккартни. «Ты еще не видел этого парня? Он потрясающий», – сказал ему Маккартни. То, что Джими сделал в начале шоу, потрясло Рида еще больше. «Спасибо, что пришли, – сказал Джими, выходя на сцену. – Я бы хотел исполнить песенку, которая, уверен, точно придется вам по душе. Она занимает первое место в чартах». Одного этого было достаточно, чтобы удивить собравшихся музыкантов. «Все недоумевали. Если она занимает первое место в чартах, то она уж точно нам не понравится. Мы ненавидели все выше десятой строчки», – рассказал Терри Рид. Джими представил “Wild Thing”. «Это был попсовый хит, который все на дух не переносили, – заметил Рид. – И он сыграл ее, он выбил все дерьмо из этой чертовой штуковины и улетел с ней в открытый космос. Представьте, что самая ужасная в мире песня вдруг превратилась в самую прекрасную». В какой-то момент Рид отошел в туалет и, возвращаясь, столкнулся с Брайаном Джонсом. «Осторожно, там мокрый пол», – предупредил Джонс. Рид недоумевал: «О чем ты говоришь? Я не вижу никакой воды». На что Джонс ответил: «Он стал мокрым из-за рыданий всех этих гитаристов».

За выдающейся ночью в Bag O’ Nails последовала неделя выступлений The Experience в клубе 71⁄2. Клэптон, Таунсенд и Джаггер снова были в зрительном зале. На одном из концертов Таунсенд внезапно обнаружил, что стоит рядом с Клэптоном. Их обоих ошеломило то, как внезапно Джими ворвался на музыкальную сцену, и они оба сразу же стали его поклонниками. Однако мужчины также переживали о том, что может значить звезда Джими для их собственной карьеры. Той зимой между ними завязалась крепкая дружба, основанная исключительно на обсуждении Хендрикса и того, что они могли бы сделать, чтобы соответствовать ему. В тот вечер в клубе 71⁄2 они смотрели, как Джими играет расширенную версию “Red House”, когда почувствовали, что их пальцы случайно соприкоснулись. Клэптон схватил Тауншенда за руку, и они прижались друг к другу, словно две школьницы, смотрящие особенно захватывающий фильм.

Мик Джаггер не был впечатлен Хендриксом еще в Нью-Йорке, но ему пришлось пересмотреть свое мнение, когда Джими стал лондонской сенсацией. Джаггер привел Аниту Палленберг и Марианну Фейтфулл на клубное свидание. «Мик сказал мне, что видел Хендрикса в Нью-Йорке, – вспоминала Фейтфулл. – И еще он сказал, что Хендрикс разорвет весь мир на части». Ближе к концу января Мик снова пришел с Фейтфулл на концерт Джими – в тот вечер он играл в Speakeasy. Во время перерыва Джими подошел к их столику и начал открыто флиртовать с Марианной на глазах у Джаггера. Возможно, из-за дружбы Джими с Линдой Кит, бывшей девушкой Кита Ричардса, Мик видел в Джими соперника: когда они оба находились в одной комнате, Джаггер расхаживал с важным видом, словно павлин, пытаясь затмить оперение Хендрикса. Джими отреагировал на это откровенной враждебностью к Мику и дерзким заигрыванием с Фейтфулл. «Он спросил, что я забыла с Миком», – вспоминала она. В то время немногие мужчины осмелились бы задать девушке такой вопрос. Пытаясь соблазнить ее, Джими сказал Марианне, что написал “The Wind Cryes Mary” специально для нее. Фейтфулл, однако, осталась верна своему кавалеру. «Я жалела об этом всю жизнь, – сказала она. – Нужно было просто встать и сказать: “Хорошо, поехали к тебе, приятель”». По ее мнению, Джими бросил бы все, чтобы уйти с ней, только ради того, чтобы заставить Джаггера ревновать.

Джими по-прежнему встречался с Этчингем, но не был ей верен. Их отношениям не особо помогал и тот факт, что Чендлер собирался представить Джими в прессе холостяком. Из-за этого всякий раз, когда в их квартире появлялся посторонний зритель, Кэти выпроваживали. Иногда журналистами были женщины, и было немало случаев, когда вернувшаяся Этчингем выгоняла полуобнаженных девушек из квартиры. Между тем, как и отец, Джими страдал от ужасной ревности, которая становилась сильнее, когда он выпивал. Этчингем была очень привлекательной, и Джими казалось, что за ней охотятся все мужчины страны. Однажды вечером, когда Кэти разговаривала по телефону в Bag O’ Nails, Джими решил, что она говорит с другим мужчиной. Он схватил трубку и начал бить ею девушку. Внезапный приступ жестокости был столь же шокирующим, сколь и травмирующим, это было совсем не похоже на Джими. Кэти закричала. В этот момент зашедшие в клуб Джон Леннон и Пол Маккартни спокойно отобрали у Хендрикса телефон.

Джими редко проявлял жестокость, и любая агрессия с его стороны обычно была вызвана алкоголем. Инцидент в Bag O’ Nails также свидетельствовал о вспыльчивости, которая, казалось, контрастировала с его обычно вежливыми манерами. Та же черта, которая делала его таким талантливым музыкантом, – способность отдаваться моменту – также заставляла Джими следовать сиюминутным побуждениям, порой не отдавая себе отчета. Благодаря этой черте он был великим импровизатором на сцене, но его непостоянная, почти детская натура могла ранить любого, кто заботился о нем. Однажды после шоу в Манчестере Этчингем застукала Джими в женском туалете, когда он занимался сексом с девушкой, с которой только что познакомился. Кэти уже привыкла к таким выходкам. Ее единственной реакцией было смирение: «Поторопись, или мы опоздаем на поезд в Лондон». В ответ Джими оправдывался: «Она хотела мой автограф». Хотя Кэти была самым близким человеком в жизни Джими, они начали ссориться так часто, что Чес отвел Этчингем в сторону и попросил не ругаться с Джими на публике: Чес считал, что это может навредить имиджу Джими. Этчингем сказала Чесу, что это смешно, и они с Джими продолжили ссориться, иногда прямо в лондонских пабах.

The Experience завершили январь двумя концертами с The Who в знаменитом театре Сэвилл. На этих концертах присутствовали Леннон, Маккартни, Джордж Харрисон и участники The Cream. После одного из концертов Джек Брюс пришел домой и написал рифф для “Sunshine of Your Love”, на который его вдохновил Джими.

Ни один исполнитель в истории британского рок-н-ролла не взлетал на вершину так же стремительно, как Джими Хендрикс, мужчина, который провел первые двадцать лет своей жизни в Сиэтле и приехал в Англию, не зная о ее истории ничего, кроме того, что он почерпнул из комиксов «Принц Вэлиант». Однако к началу весны 1967 года все еще было неясно, как выступление Джими встретят за пределами Лондона, поскольку вкусы остальной Англии не были столь авангардными, как в столице. Той весной The Experience закончили свой дебютный альбом и решили назвать его Are You Experienced. Запись велась на нескольких студиях в те дни, когда группа могла выкроить время. Когда Чендлер сложил счета за все сессии, растянувшиеся на месяцы, он обнаружил, что в общей сложности запись альбома заняла всего семьдесят два часа. Несколько раз им с Джеффри не хватало денег для оплаты счетов, и студии удерживали записи, чтобы использовать их в качестве шантажа до тех пор, пока долг не был оплачен. Чтобы ускорить сессии, Чендлер обманывал группу, заставляя участников думать, что они репетируют, в то время как на самом деле они записывались. «Чес всегда говорил: «Ладно, ребята, давайте пройдемся по этому треку», – вспоминал Ноэль. – Мы отыгрывали трек, а потом Чес говорил: «Хорошо, давайте еще раз». Но на самом деле он уже записал первый дубль без нашего ведома. А потом, после второго дубля, мы выходили покурить, и он говорил: «Получилось». Мы отвечали: «Но ведь мы же еще даже не начинали», а у него уже была первая запись». Чендлер поставил все на создание этой пластинки, в том числе большую часть собственных денег и свою репутацию. Ранние рецензии, например написанная Китом Олтэмом в N.M.E., доказали, что результат стоил затраченных усилий: «Эта пластинка – смелая попытка Хендрикса создать оригинальную и захватывающую музыкальную форму». Когда альбом наконец вышел, он занял второе место в британских чартах, не сумев обойти только The Beatles.

Джими был доволен своим дебютным альбомом, хотя и не был полностью удовлетворен его продюсированием. Когда он получил свой первый предварительный ацетат диска, он сразу же забрал его домой и позвонил Брайану Джонсу, чтобы тот приехал послушать. Брайан приехал с другом Станисласом Де Рола. «Мы не спали всю ночь, снова и снова слушая альбом, – вспоминал Де Рола. – Джими так гордился своей пластинкой». Брайан Джонс был впечатлен услышанным и выразил свое желание продюсировать Джими, на что Хендрикс ответил согласием. Все лондонские друзья Джими были связаны с музыкальным бизнесом, поэтому границы между личными и профессиональными отношениями были размыты. Однако в то время для него не существовало жизни, отдельной от работы.

Перед выпуском альбома The Experience совершили турне по английским кинотеатрам, ставшее их первым путешествием в глубинку. Британские концерты напоминали ревю, которые Джими устраивал на Chitlin’ Circuit. Хедлайнерами были Walker Brothers, также в списке были Энгельберт Хампердинк и Кэт Стивенс, а The Experience открывали этот странный спектакль. За кулисами в первый день тура Джими, Чес Чендлер и журналист Кит Олтэм обсуждали, что еще мог бы сделать Джими, чтобы выделиться. Кто-то предложил снова разбить гитару, но Олтэм утверждал, что теперь у Таунсенда есть преимущество в этом трюке. «Может, мне стоит разбить слона?» – пошутил Джими. Затем Олтэм выдал то, что казалось столь же невозможным: «Жаль, что ты не можешь поджечь свою гитару». От этой идеи глаза Джими загорелись, и он послал роуд-менеджера за жидкостью для розжига. После нескольких экспериментов в гримерке он объявил, что можно, по крайней мере, сделать так, чтобы казалось, что гитара горит. The Experience закончили свой короткий сет из пяти песен песней “Fire”(англ. «Огонь»), Джими облил инструмент жидкостью для розжига и бросил спичку. Потребовалось три попытки, но в конце концов гитара загорелась. Джими закрутил ее, как ветряную мельницу, прежде чем на сцену выбежал рабочий сцены и облил его водой. За кулисами был начальник городской пожарной охраны, и он несколько минут отчитывал Джими; Джими протестовал, говоря, что он размахивал своей гитарой в попытке потушить пламя. Несколько тысяч человек были свидетелями трюка с пылающей гитарой, который длился всего тридцать секунд, но как только о нем узнали газеты, он стал легендарным. Немногие рок-исполнители обладали такой сверхъестественной способностью привлекать внимание прессы. Джими, казалось, имел врожденный талант. К середине 1967 года все, что он делал в Великобритании, привлекало внимание газет. На одном из концертов тура The Walker Brothers обезумевший фанат погнался за Джими с ножницами и умудрился отрезать прядь его волос – даже этот случай позже попал в новости. Теперь его концерты рекламировали так: «Не пропустите выступление этого человека, этого Дилана, Клэптона и Джеймса Брауна в одном лице».

Благодаря туру у Джими появился совершенно новый круг поклонников (в основном это были фанаты Walker Brothers), но несмотря на это цирковая атмосфера за кулисами Хендриксу надоела. Во время перерыва между двумя концертами в Empire в Ливерпуле они с Ноэлем пробрались в местный паб. Им отказали в обслуживании, потому что бармен принял их одежду за костюмы клоунов: такого, конечно же, не случилось бы с их коллегой по туру Энгельбертом Хампердинком, всегда носившим смокинг. Позже тем же вечером роуд-менеджер Невилл Честерс согласился подбросить друга из Ливерпуля в Лондон. Этот парень понравился группе, и они разрешили ему быть роуди в течение следующих двух недель. Того парня звали Лемми Килмистер. Позже он основал группу Motörhead.

Одна из наиболее интересных газетных статей об этом турне появилась в марте того же года в The Express: Джими заполнял анкету, в которой его спрашивали о том, что ему нравится и не нравится. Ему не нравились мармелад и холодные простыни, а нравились музыка, прическа, горы и поля. Его любимыми блюдами были клубничное печенье и спагетти. Его хобби – чтение научной фантастики, рисование пейзажей, фантазирование и музыка. Своими любимыми композиторами он назвал Дилана, Мадди Уотерса и Моцарта. Но более красноречивыми были его ответы на вопросы о прошлом. Он солгал о своем возрасте, сбавив себе три года: менеджеры сказали ему, что молодость произведет впечатление на многих девушек. В графу «родители» он записал только отца, а в «братья и сестры» – только Леона. Он перечислил свои профессиональные амбиции: сняться в кино и озарить экран своим сиянием. На большую часть вопросов он отвечал кокетливыми саркастическими замечаниями, но в графе «личные амбиции» Джими написал, что хочет иметь свой собственный стиль музыки – эту цель он уже достиг в свой первый год в Великобритании. За этими словами следовала строчка, которую поняли бы только несколько человек в Сиэтле. Он написал, что его настоящая мечта – снова увидеть свою мать и семью.

Мало кто в Англии помнит, чтобы Джими когда-либо говорил с ними о матери. Тони Гарланд, написавший биографию Джими для прессы и интервьюировавший его для анкеты в The Express, не знал, жива она или мертва. Об этом знала Кэти Этчингем. «Он говорил мне, что она спилась и что на небесах она стала богиней или ангелом», – вспоминала она. Хотя со смерти матери прошло почти десять лет, Джими все еще видел ее во снах, а краткие обрывки воспоминаний проносились перед его глазами подобно быстрым теням. Он рассказал Этчингем, что его самое яркое воспоминание о матери было о том, как она вела машину, а они с Леоном сидели на заднем сиденье. Был теплый летний день, окна были опущены, а в воздухе витал аромат маминых духов. Джими редко делился глубокими переживаниями и такими личными воспоминаниями. «Он не был сентиментальным», – говорила Кэти. У нее тоже было трудное детство – одна из немногих общих вещей, которые их сближали.

Большую часть свободного времени Джими проводил, упражняясь в игре на гитаре, но он также любил смотреть по телевизору сумасбродную комедию “The Goon Show” и играть в британскую версию «Монополии». У него редко было свободное время, а когда оно выдавалось, он зачитывался научной фантастикой. Его любимой настольной игрой был «Риск», в котором нужно установить мировое господство. «Он был мастером и играл ради победы», – вспоминала Этчингем.

К концу весны, незадолго до выхода альбома “Are You Experienced” в Соединенном Королевстве и Европе, перед Джими забрезжила идея о другом виде мирового господства: Чендлер и Джеффри начали думать, как сделать The Experience всемирно популярными. Хендрикс стал звездой в Европе исключительно благодаря гастролям и ярким живым выступлениям. Но удастся ли повторить это в Штатах? В марте Джеффри подписал контракт с Warner Bros., чтобы выпустить предстоящий альбом Джими в США. Лейбл заплатил за права рекордно высокую сумму в 150 тысяч долларов. В пресс-релизе для Warner Bros. сообщалось: «Мы представим совершенно новую концепцию продвижения, благодаря которой Джими займет первое место в чартах за очень короткое время».

Блестящее продвижение стало возможным благодаря удачному таймингу. В июне того года продюсер Лу Адлер и музыкант Джон Филлипс организовывали музыкальный фестиваль в Монтерее, штат Калифорния. Британскими консультантами мероприятия назначили Эндрю Луга Олдхэма и Пола Маккартни, который был одним из главных поклонников Хендрикса. Пол написал рецензию на “Purple Haze” для Melody Maker, в которой назвал Джими «Виртуозные-Пальцы Хендрикс, ас игры на гитаре». В качестве главных британских исполнителей для фестиваля и Олдхэм, и Маккартни выбрали The Who и The Jimi Hendrix Experience. Фестиваль не давал почти никаких денег, но куда важнее было то, что он должен был показать Джими Америке. Хотя импортные копии его дебютного альбома уже распространялись среди хипстерского сообщества Соединенных Штатов, а несколько песен транслировались на подпольных радиостанциях, Джими не был известным в своей родной стране.

Джими редко говорил о том, что хотел выступать в Штатах – Великобритания приняла его так радушно, что ему было трудно представить возвращение туда, где он так долго боролся за признание. На майском концерте в театре Сэвилл он представил одну песню, сказав: «Когда я играл у себя дома на заднем дворе, вокруг меня собирались дети, слушали мою игру и говорили, что это круто. Сейчас я хочу поблагодарить вас всех за то, что сделали эту страну моим новым домом». По воспоминаниям Этчингем, когда Чендлер зашел к ним, чтобы объявить, что группа скоро отправится в Калифорнию, Джими сказал только одно: «Я еду домой. Снова домой, в Америку».

Глава 16

Из слуха в легенду

Лондон, Великобритания

июнь 1967 – июль 1967

«Будущее было за The Jimi Hendrix Experience, и зрители сразу это поняли.

Покинув сцену, Джими превратился из слуха в легенду».

Пит Джонсон в материале Los Angeles Times о фестивале в Монтерее

До того, как отправиться в США на поп-фестиваль в Монтерее, Джими Хендриксу нужно было отыграть еще несколько концертов в Соединенном Королевстве и закончить все студийные записи. Несмотря на то что у группы только недавно вышел альбом “Are You Experienced”, музыканты сразу же приступили к работе над вторым альбомом, и их сессии между альбомами, казалось, сливались воедино. «Мы работали нон-стоп, – вспоминал звукорежиссер Эдди Крамер. – Чес был выходцем из старой школы: “У нас есть четыре часа, давайте используем их по максимуму”». Когда дело касалось работы, Джими был очень похож на Чеса: мало что доставляло ему больше удовольствия, чем игра, поэтому дневная студийная сессия для него была просто еще одной возможностью побыть со своей гитарой.

Сессии для альбома, который позже выйдет под названием Axis: Bold as Love, прошли так же быстро, как и для Are You Experienced, хотя в этот раз запись усложняли эксперименты группы с фазировкой, гитарными эффектами, фидбэком и некоторыми устройствами, которые создал для них Роджер Майер. Днем Майер работал аудиоаналитиком в правительстве, а в свободное время работал над созданием блоков эффектов для Джимми Пейджа и Джеффа Бека, в том числе он разработал ранние версии фузза. Момент, когда Майер увидел игру Хендрикса в Bag O’ Nails, был похож на то, как доктор Франкенштейн нашел своего монстра. Майер сконструировал педаль Octavia, которую Джими использовал для записи “Purple Haze” – устройство переносило ноты на целую октаву, создавая потусторонний эффект. «Джими всегда спрашивал меня: «Роджер, что мы можем сделать?», – вспоминал Майер. – Мы пытались рисовать с помощью звуков и передавать эмоции. В то время в нашем распоряжении были только примитивные технологии, но если нам чего-то не хватало, мы это создавали». Джими дал Майеру прозвище Вентиль и называл его их секретным оружием. Миксуя изобретения Майера и доступные на рынке блоки эффектов вроде Vox Wah-Wah и Fuzz Face, Джими создавал звуки, которые ни один другой гитарист не смог бы воспроизвести сразу.

Механизмы давали сбой, особенно часто это происходило во время концертов в клубах с некачественной звуковой системой. Когда техника ломалась или выходила из строя, Джими впадал в отчаяние, и от этого страдало его выступление. 29 мая на концерте в Сполдинге четырехтысячная толпа наблюдала за одной из вспышек гнева Джими на сцене. В тот вечер музыкант сделал несколько перерывов, чтобы настроить свою гитару. Кто-то из зрителей начал подшучивать над ним, и в ответ Хендрикс крикнул: «Пошел ты! Я настрою свою гитару, даже если на это уйдет вся гребаная ночь». Его известность шоумена доставляла ему много проблем: толпы приходили на концерты за зрелищами и теряли терпение, когда им давали не то, о чем они читали в газетах. Среди зрителей шоу в Сполдинге была феминистка и ученая Жермен Грир. Позже она написала о событиях того вечера для The Oz: «Им [зрителям]… было даже все равно, прозвучит “Hey Joe” или нет. Они просто хотели услышать что-нибудь, чтобы потом превозносить это до небес. Они хотели, чтобы он отсосал своей гитаре и потерся о нее членом. Они не хотели слушать, как он играет. Но Джими хотел играть, первоклассно и зрелищно, как всегда. Так что он трахался с гитарой, как они просили, и они стонали и раскачивались в экстазе, а он тяжело смотрел на это зрелище, зная, что они не могут услышать то, что он на самом деле делает с гитарой, и не смогут никогда».

Если публика была сбита с толку сумбурным выступлением Джими в тот вечер, то не менее сбивавшей с толку была группа Pink Floyd, выступавшая на разогреве. Три дня спустя Джими посетил лондонское шоу Pink Floyd и обнаружил, что среди зрителей было почти столько же звезд, как и на его концертах. Своим психоделическим звучанием Pink Floyd расшатывали границы дозволенного даже больше, чем Джими. Его вдохновляло их бесстрашие. На той же неделе в Англии вышел альбом The Beatles Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band – тот самый, из-за которого Are You Experienced не смог занять первое место в чартах. Джими альбом очень понравился. Он чувствовал закономерность в том, что The Beatles исследуют ту же психоделическую область, что и он.

Альбом The Beatles повлиял на два самых легендарных выступления Джими: прощальные английские шоу The Experience 4 июня. Оба концерта проходили в театре Сэвилл, который принадлежал менеджеру The Beatles Брайану Эпштейну. Из-за этого существовала вероятность, что ливерпульская четверка тоже будет в зале: это было бы их первым появлением на публике с момента выхода знакового альбома тремя днями ранее. Настояв на том, что Джими должен участвовать в предстоящем поп-фестивале в Монтерее, Пол Маккартни рисковал – если шоу Джими в Лондоне провалится, подобно выступлению в Сполдинге, где была Джермейн Грир, это будет катастрофой.

За тридцать минут до начала концерта – и вскоре после того, как The Procol Harum поразили публику своей дебютной “A Whiter Shade of Pale”, – Джими ворвался в гримерку и объявил Ноэлю и Митчу, что у него есть песня, которой он хочет открыть их сет. В руке он держал Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band. Он подключил портативный проигрыватель, который принес с собой, поставил пластинку и сыграл заглавный трек ошарашенной группе. «Начнем с нее», – объявил Джими. Митч и Ноэль недоверчиво переглянулись. «Мы подумали, что он свихнулся», – вспоминал Ноэль. Пока они разучивали аккорды, Джими сыграл песню несколько раз.

The Experience вышли на сцену под бурные аплодисменты. Для многих, как, вероятно, и Джими, было очевидно, что в ложе Эпштейна в тот вечер сидели Пол Маккартни и Джордж Харрисон. Среди собравшихся зрителей были и «обычные» звездные поклонники Хендрикса: Эрик Клэптон, Спенсер Дэвис, Джек Брюс и поп-певица Лулу. Джими поблагодарил выступавшие группы и всех собравшихся за то, что пришли на его последний концерт в Англии «на долгое-долгое время». Сказав это, он начал играть “Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band”.

Исполнить кавер на “Sgt. Pepper’s” всего через три дня после выхода альбома в присутствии The Beatles было одним из самых смелых поступков в жизни Джими. Если бы кавер проиграл оригиналу в звучании или же, наоборот, был его точной копией, от такого провала группа вряд ли смогла бы оправиться. Что-то меньшее, чем блестящее исполнение, оскорбило бы как Брайана Эпштейна, так и The Beatles. Сам выбор песни был очень дерзким: на то, чтобы осмелиться на такой шаг, требовалась полная уверенность в своих силах и железные нервы – у Джими было и то, и другое. Он больше не был копией Би Би Кинга, над которой смеялись в клубе Del Morocco в Нашвилле четыре года назад. Он обладал невероятным мастерством и полной уверенностью в себе, и ничто в мире не смогло бы его остановить. «The Beatles не могли поверить в происходящее, – вспоминал Эдди Крамер. – У них на глазах Хендрикс играл песню из их только что вышедшего альбома. И не просто играл: он придумал совершенно новую аранжировку, которая звучала убийственно. Для этого нужны недюжинная смелость и стальные яйца». Джими даже умудрился добавить в песню насыщенное фидбэками соло, которое окончательно превратило композицию в его личное творение. У нее была узнаваемая оболочка, но Джими по-новому структурировал мелодию – вокруг гитарных соло, а не на духовых партиях, как делали The Beatles. «По сути, мы играли экспромтом, но именно так мы всегда и поступали, – вспоминал Ноэль. – Мы были бесстрашны».

Кавер на “Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band” был только началом концерта в театре Сэвилл. The Experience выступали еще час и исполнили “Foxy Lady”, “Purple Haze”, “Hey Joe” и собственную интерпретацию “Like a Rolling Stone” Боба Дилана. В ту ночь у Джими снова возникли технические проблемы, но, хотя они чуть смазали шоу, оно не провалилось. Единственной жертвой в тот вечер стала «моя милая гитара», которую Джими разбил о сцену. На следующий день в лондонских пабах об этом событии говорили даже больше, чем о кавере на “Sgt. Pepper’s” (хотя уничтожение гитары было менее рискованным). Во время исполнения “Are You experienced?” Джими взял в руки другую гитару – это был разрисованный им же перед концертом Strat. На задней стороне инструмента было стихотворение, которое он посвятил Великобритании. В нем говорилось: «Будь то [наши чувства] любовью или просто наваждением разочарованного сердца, истерзанного невозможностью настоящей физической любви с Вселенской Цыганской Королевой истинной свободной музыки, моя милая гитара, покойся с миром. Аминь». Когда сет закончился, Джими вдребезги разбил инструмент и кинул осколки в зал.

Критик Хью Нолан писал, что The Experience покорили сердце Лондона и «поразили город всей мощью 50-мегатонной водородной бомбы». Нолан сказал, что, если Джими когда-нибудь вернется в Англию после поездки в Монтерей – некоторые опасались, что, вернувшись в Штаты, он останется там, – «он может быть уверен, что мир здесь уже никогда не будет прежним». Еще более важные слова одобрения принадлежат Полу Маккартни, который назвал кавер на “Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band” одной из величайших наград в своей карьере.

После шоу The Experience отправились на частную вечеринку к Брайану Эпштейну. К их изумлению, дверь открыл Маккартни с огромным косяком во рту. Он протянул его Джими и сказал: «Это было чертовски здорово, чувак». Всего год назад Джими исполнял R&B-каверы с Кертисом Найтом и The Squires. В мгновение ока он стал главной знаменитостью Лондона и, даже более того, курил марихуану с The Beatles.

Две недели спустя The Experience вместе с Брайаном Джонсом и Эриком Бердоном вылетели из Хитроу в Нью-Йорк. Они собирались ненадолго остановиться в городе, перед тем как отправиться в Калифорнию на фестиваль в Монтерее. В Нью-Йорке Джими сразу же напомнили, что независимо от своего статуса на лондонской музыкальной сцене, он по-прежнему был афроамериканцем в стране, в которой раса имела значение. Группа заселилась в отель «Челси», но покинула его после того, как женщина в лобби приняла Джими за посыльного и настаивала на том, чтобы он нес ее сумки. Позже в тот же день Джими не смог поймать такси, свободные машины проезжали мимо. Возможно, это было связано с его возмутительным нарядом – он был одет в куртку в цветочек и ярко-зеленый шарф, – но напоминание о расовом делении было пугающим. После пятичасового перелета из доверенного лица The Beatles он превратился в посыльного.

Как только Джими начал посещать клубы Гринвич-Виллидж, его настроение улучшилось. В ресторане он столкнулся с Mothers of Invention. Они знали о его популярности в Англии и угостили пивом. В Café Au Go Go он столкнулся с Ричи Хейвенсом. Услышав о его успехе, Хейвенс пришел в восторг. Позже Джими посетил выступление The Doors в Scene Club. Благодаря этому концерту он получил лучшее представление о том, в каком направлении движется рок в США.

На следующий день The Experience вылетели в Сан-Франциско, чтобы провести там одну ночь. В последний раз Джими был в районе залива, когда служил в Форт-Орде. За прошедшие с тех пор шесть лет Сан-Франциско кардинально изменился: молодежное движение набрало полную силу, и тысячи молодых людей устремились в район Хейт-Эйшбери. Позже этот период назовут «Летом любви». В Лондоне даже самые авангардные музыканты носили костюмы с иголочки, но на фоне обитателей Сан-Франциско Джими в своей одежде с Карнаби-стрит походил на Маленького лорда Фаунтлероя. Молодежная мода в Штатах сводилась к длинным волосам, джинсам и бусам. В отличие от Великобритании, здесь молодежное движение уже было сильно политизировано войной во Вьетнаме, которая в 1967 году еженедельно уносила жизни нескольких сотен американцев. После того как Мартин Лютер Кинг призвал пацифистов и борцов за гражданские права объединиться, массовые демонстрации стали частым явлением на всей территории страны. Помимо крупного молодежного движения также существовало множество анархистских течений, которые принимали участие во всех событиях. Фестиваль поп-музыки в Монтерее не стал исключением: йиппи и диггеры требовали, чтобы он был бесплатным.

«Первый международный музыкальный фестиваль», позже известный как Фестиваль в Монтерее, родился из желания добиться признания рок-н-ролла. «Вместе с Джоном Филлипсом [из the Mamas and the Papas], Полом Маккартни и несколькими другими людьми мы говорили о том, что в отличие от джаза рок не считается формой искусства», – вспоминал продюсер Лу Адлер, один из организаторов фестиваля. Спонсором события стал телеканал ABC, решивший превратить запись трехдневного концерта в фильм. Для съемок фестиваля в выставочном комплексе Монтерея наняли режиссера Пеннебейкера.

The Experience приехали в пятницу, день начала фестиваля. Организаторы привезли сто тысяч орхидей, и казалось, что у всех в Монтерее были цветы в волосах. Организаторы фестиваля рассчитывали на десять тысяч фанатов, но пришло по меньшей мере девяносто тысяч, поэтому за воротами были установлены «альтернативные» сцены для джем-сессий. В духе времени центральной фигурой фестиваля стал печально известный химик Огастес Оусли Стэнли III: он свободно раздавал синтезированный им ЛСД за кулисами. Любимым цветом Оусли для ЛСД был фиолетовый, и Джими был поражен, узнав, что наркотик прозвали «фиолетовой дымкой» (purple haze) с легкой подачи тех, кто слышал его британские синглы.

The Experience должны были выступить только в воскресенье вечером, поэтому в субботу Джими пробрался в толпу вместе с Бадди Майлзом из The Electric Flag, Эриком Бердоном и Брайаном Джонсом. Джими надел свой старинный мундир со значком «Я девственник», в то время Джонс накинул винтажный плащ волшебника. «Они не могли выглядеть причудливее, даже если бы попытались. Брайан был похож на богатую пожилую любительницу мехов, а Джими выглядел просто возмутительно», – вспоминал Эрик Бердон. В ту субботу Джими посмотрел выступление The Electric Flag, а затем шоу Big Brother and The Holding Company, ставшее одним из главных событий фестиваля. Кульминацией субботы стал Отис Реддинг, он поразил собравшихся своим мастерством и талантом. Гитаристом Отиса был Стив Кроппер, и Джими перекинулся с ним парой слов за сценой. Прошло всего три года с тех пор, как никому неизвестный Джими пришел к Кропперу в Stax Records.

За кулисами Хендрикса особенно взволновал разговор с Джерри Миллером из Moby Grape, с которым он впервые встретился в Spanish Castle в Сиэтле. Они шутили по поводу размера бюста Гейл Харрис, девочки-подростка, которая раньше пела с The Fabulous Wailers. Позже тем же вечером на одном из многочисленных импровизированных джемов Джими занял у Миллера гитару Gibson L5, чтобы потренироваться. Вместе с ней он отправился к альтернативной сцене, окруженной спящими людьми. «Увидев его с гитарой, люди буквально застонали. Они не знали, кто он такой, и хотели немного поспать, – вспоминал Эрик Бердон. – Он начал играть красивую грустную мелодию, и вскоре его «выступление» превратилось в веселый джем». Существует несколько мнений о том, какие именно музыканты приняли в нем участие, но в какой-то момент той ночи сонная публика могла увидеть Джими на сцене с Роном Пигпеном Маккернаном из Grateful Dead. Там были и Йорма Кауконен, и Джек Кэссиди из Jefferson Airplane, и, возможно, Джерри Гарсия из Grateful Dead. Они исполняли “Walking the Dog” и “Good Morning Little Schoolgirl”. «Тогда никто из нас еще не был легендой, – вспоминал Джек Кэссиди. – Уникальность Монтерея заключалась в том, что благодаря ему мы все познакомились друг с другом». В воскресенье Джими провел еще один джем за кулисами – во время выступления Grateful Dead, – в котором приняли участие Дженис Джоплин, Мама Касс, Роджер Долтри, Эрик Бердон и Брайан Джонс. Все они пели “Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band”. «Мы были довольно шумными, и в какой-то момент Билл Грэм спустился со сцены и сказал: “Заткнитесь нахрен! Вы не даете никому выступать”», – вспоминал Бердон.

Хотя никто не мог представить историческое значение Монтерея, Джими прекрасно понимал, что от выступления The Experience зависело их будущее. «Ему было странно возвращаться. Он уехал парнем из R&B-кавер-группы, а вернулся со своей рок-группой с двумя белыми парнями, – заметил Ноэль. – Для него многое изменилось». До этого Джими не удалось добиться успеха в США, и даже сейчас его слава была шаткой – успех в Великобритании ничего не гарантировал в Штатах. Желая выделиться, Джими провел вторую половину дня, раскрашивая свою Strat психоделическими узорами.

Организация фестиваля в Монтерее оставляла желать лучшего, и точный лайн-ап воскресных выступлений не был определен. Открывать шоу должен был Рави Шанкар, а закрывать – The Mamas and the Papas, но организаторы так и не решили, в каком порядке должны были играть Джими и The Who. «И мы, и Джими отчаянно хотели, чтобы нас заметили, – вспоминал Пит Таунсенд. – Конкуренция была на пределе. Я бы очень не хотел выступать после Джими». Наблюдая за The Who, Хендрикс думал точно так же. The Grateful Dead, которые тоже выступали в тот день, согласились выйти «когда скажут». В конце концов организатор Джон Филлипс решил уладить вопрос подбрасыванием монетки. Победитель жеребьевки выходил на сцену первым, проигравший – следом за ним. В результате удача отвернулась от Джими, и победили The Who. «Раз уж я буду выступать следом, я сделаю все, что в моих силах», – пригрозил Хендрикс Таунсенду и умчался за жидкостью для зажигалок. В это время The Who вышли на сцену и отыграли потрясающее шоу, ставшее началом их победоносного пути по Америке. В конце сета Таунсенд с такой яростью разбил свою гитару, что осколки попали в режиссера Пеннебейкера, стоявшего в тридцати футах (около 9 м. – Прим. пер.) от него.

За кулисами Джими столкнулся с Элом Купером из The Blues Project. Они поговорили о Дилане, с которым играл Купер, и Хендрикс спросил Эла, не присоединится ли он к Джими на сцене для “Like a Rolling Stone”. Купер отказался. Затем Джими отправился в палатку The Mamas & the Papas, где немного поговорил с Касс Эллиот и ее парнем Ли Кифером. «Тут появился Оусли, и Джими закинулся кислотой. Это был неплохой материал для трипа», – вспоминал Кифер. Казалось, что все в Монтерее были под кайфом от ЛСД Оусли. Джими пошутил, что он разочарован тем, что его обставят The Grateful Dead – обкуренная аудитория достигнет пика еще до его выступления. Джими рассчитал свой кислотный трип так, чтобы его кульминация пришлась на середину выступления.

Когда пришел черед The Experience, на сцену вышел Брайан Джонс. «Я бы хотел представить вам своего очень хорошего друга, вашего соотечественника, – обратился он к собравшимся. – Блестящий исполнитель, самый гениальный гитарист из всех, кого я когда-либо слышал. Встречайте: The Jimi Hendrix Experience». Группа начала свое выступление с “Killing Floor”, а затем сыграла “Foxy Lady”. Только после третьей песни, “Like a Rolling Stone”, Джими начал завоевывать аудиторию – его альбом не выходил в США, и это была единственная песня, которую смогли узнать посетители фестиваля. «К тому моменту у всех уже отвисла челюсть, – вспоминал Пол Боди, бывший в тот день среди зрителей. – Мы никогда не слышали и не видели ничего подобного». На Джими была желтая рубашка с рюшами, обтягивающие красные брюки, вышитая жилетка и повязка на голове. Он проделывал все свои обычные трюки: играл зубами, за спиной, между ног. Но все это подкреплялось непохожими ни на что песнями и виртуозной группой, гастролировавшей в течение последних семи месяцев. «Мы уничтожили всех, – сказал Ноэль. – Мы справились. Мы смогли покорить Америку».

Единственная осечка случилась с Джими в конце “The Wind Cries Mary”, когда его гитара сильно расстроилась. Сменить инструмент было нельзя: Джими играл на специально покрашенной для выступления электрогитаре. Он продрался через “Purple Haze”, используя фидбэк, для которого настроенная гитара не нужна. Затем он сказал аудитории: «Я собираюсь принести в жертву кое-что, что очень люблю. Не думайте, что я поступаю глупо, делая это. Я не схожу с ума. Это единственный выход». Начав играть “Wild Thing”, он назвал песню «гимном Англии и Америки». Через две минуты после начала номера он схватил банку жидкости для розжига и поджег гитару. Он оседлал инструмент, капая на него жидкостью, и в конце концов опустился на колени, двигая пальцами, словно жрец вуду. Джими проделывал этот трюк и раньше, но никогда не делал этого перед кинокамерами или двенадцатью сотнями журналистов, критиков и репортеров, приехавших в Монтерей. Пит Таунсенд наблюдал за шоу Джими с Касс. Когда Хендрикс разбил свою горящую гитару, Касс повернулась к Питу и сказала: «Он крадет твой номер». «Нет, – съязвил Таунсенд, – он утирает мне нос моим же номером». Когда Джими ушел со сцены, все еще пахнущий жидкостью для розжига, Хью Масекела начал кричать: «Ты их уничтожил!» Энди Уорхол и Нико первыми поприветствовали Джими. До шоу они не обращали на него никакого внимания, но теперь расцеловали в обе щеки и обняли, словно две великосветские дамы, приветствующие дебютантку. Позже Нико описала выступление Джими в Монтерее как самое сексуальное шоу, которое она когда-либо видела.

Монтерей сделал Джими Хендрикса звездой в США, но это произошло не в одно мгновение. Потребовалось почти полгода, прежде чем фильм Пеннебейкера вышел, а армия журналистов распространила репортажи с фестиваля по всей стране. Пит Джонсон написал в Los Angeles Times: «К концу сета будущее было за The Jimi Hendrix Experience, и зрители сразу это поняли. Покинув сцену, Джими превратился из слуха в легенду». Практически в каждом репортаже о фестивале о шоу The Experience упоминали как о самом запоминающемся выступлении Монтерея. Джими задавался вопросом, сможет ли он добиться успеха в Штатах, фестиваль в Монтерее доказал ему, что сможет. «Это был его торжественный выход в свет, – говорил Эрик Бердон. – Он был готов заложить первый кирпич в основание и возвести себе памятник».

Не все отзывы были положительными, но даже отрицательные вызвали разговоры, которые были полезны для неизвестной группы. Роберт Кристгау из Esquire назвал Джими «психоделическим дядей Томом», в то время как Ян Веннер, который позже основал Rolling Stone, написал в рецензии для Melody Maker: «Хотя он управлялся со своей гитарой с ритмичной ловкостью и щепоткой драмы, он не такой великий артист, как о нем говорили». Пит Таунсенд был разочарован тем, что в шоу оказалось так много трюков. «Когда Джими пошел дальше и начал проделывать те же трюки, что и мы (а у него это были всего лишь трюки безо всякого смысла), я понял, что недооценил его готовность валять дурака ради привлечения внимания. Когда я впервые разбил гитару, я вложил в этот акт серьезный художественный смысл, это был манифест». Если бы Таунсенд попытался начать обсуждать «манифесты» с Хендриксом, Джими, по всей вероятности, разбил бы о его голову гитару.

На следующий день после Монтерея Хендрикс столкнулся с Таунсендом в аэропорту. В попытке снять напряжение предыдущего дня Пит сказал: «Слушай, не держи зла. Я бы с радостью получил кусочек той гитары, что ты разбил». В ответ Джими смерил его ледяным взглядом и обозвал крэкером[12]. Он редко употреблял расистские ругательства в адрес белых, но когда он злился, с его губ могли сорваться непристойности. Таунсенд был поражен поведением Джими: в Англии они часто обсуждали роль расы в музыке. «Мы шутили о том, что он вернул черный блюз на законное место после того, как белые артисты вроде The Rolling Stones и Клэптона украли его у Штатов и стали продавать американцам как ни в чем не бывало, как если бы это направление было британским и белым, – вспоминал Таунсенд. – Конечно же, мы видели в этом только добрую иронию». Через несколько месяцев после Монтерея Таунсенд и Хендрикс помирились, и их отношения переросли в длинную крепкую дружбу, но в тот день они расстались на враждебной ноте. Хотя Джими успешно выступил и у него были все поводы для ликования, в самолет он сел с недовольной миной, все еще остывая после встречи с Таунсендом. Тогда он, возможно, впервые осознал, что рука об руку со славой приходят соперничество, зависть и обман.

Монтерей привлек к Джими внимание прессы, но известность не всегда обозначает финансовый успех. После концерта они заключили контракт с Sunn Amplifiers, по условиям которого получали бесплатное оборудование, и контракт с Майклом Гольдштейном, ставшим их пиарщиком в Америке. Однако у группы по-прежнему не было заказов. Единственный заказ поступил от Билла Грэхема, который попросил их сыграть на разогреве на нескольких концертах в клубе Fillmore в Сан-Франциско. Они отыграли всего один вечер, но отклик публики был настолько хорошим, что их на неделю перевели в разряд хедлайнеров – и это несмотря на то, что на афише красовались Big Brother and the Holding Company. Во время этой серии выступлений Джими познакомился с Дженис Джоплин. Легенда гласит, что в перерывах между сетами они занимались сексом в туалете. Хотя никто из главных действующих лиц никогда напрямую не подтверждал эти отношения, все их коллеги по группам уверены, что это правда. Джими все еще жил с Кэти Этчингем в Лондоне, но во время путешествия вел себя так, будто был холост. Дженис была любительницей случайных связей, и идея о том, что две восходящие звезды трахаются у стены за кулисами, стала такой же неотъемлемой частью истории клуба Fillmore, как и музыка, исполняемая на сцене.

Июль начался с концерта в Санта-Барбаре и первого выступления группы в Лос-Анджелесе в клубе Whisky A Go Go. Шоу в LA собрало звездную толпу зрителей, в числе которых были Мама Касс и Джим Моррисон. Легендарная рок-групи Памела Де Баррес тоже была в тот вечер в Whisky, и она почувствовала, что это выступление ознаменовало восхождение Джими к звездному небосклону Лос-Анджелеса. «До концерта никто в Лос-Анджелесе не знал, кто он такой, – рассказывала она, – а после узнали все». Позже Джими приударил за Де Баррес, которая, к удивлению, сочла его сексуальность слишком сильной даже для нее, начинающей групи. «Он источал сексуальность, у него был природный магнетизм, – вспоминала она. – В то время я просто не была к этому готова. На вечеринке в Лорел-Каньоне Джими встретил более сговорчивую партнершу в лице Девон Уилсон, высокой привлекательной афроамериканки. Уилсон была одной из первых «супергрупи». Ее настоящим именем было Ида Мэй Уилсон, но в пятнадцать лет, работая проституткой на улицах, она взяла имя Девон. К 1967 году она дослужилась до звания групи, и в течение следующих трех лет время от времени становилась партнершей Джими в постели. Девон была исключительно красива и необыкновенно умна; она была немного похожа на более пышную версию Джозефины Бейкер. Если бы не ее постоянная борьба с наркотической зависимостью, которая придавала болезненный оттенок ее лицу, Девон могла бы стать моделью. Вместо этого она обрела заветную независимость, привязываясь к крупнейшим рок-звездам того времени. Как только Джими попал в ее поле зрения, она начала преследовать его с безжалостностью охотника.

На следующий день после своего второго выступления в клубе Whisky The Experience улетели в Нью-Йорк, где дали два клубных концерта, а затем – в Джексонвилл во Флориде, чтобы начать свой тур на разогреве у The Monkees. Его организовал Майкл Джеффри. Когда он сообщил Чесу Чендлеру о концерте, тот спросил: «Ты, блять, с ума сошел?» The Monkees были феноменом поп-музыки, и билеты на все их концерты были распроданы, однако их связка с The Jimi Hendrix Experience являлась, пожалуй, одним из самых странных сочетаний в истории рока. «Нашим фанатам они совершенно не понравились», – вспоминал Питер Торк из The Monkees. По правде говоря, единственными новыми поклонниками The Experience стали четыре участника The Monkees. «Мы приходили пораньше и наблюдали за Джими из-за кулис, – рассказывал Торк. – То, что он делал, было верхом совершенства. Мне нравилось наблюдать за тем, как двигаются его руки, – игра давалась ему так легко, что казалось, будто струны звучат без его усилий». Торк сравнил игру Хендрикса с непринужденным приветствием королевы Елизаветы II – она махала рукой так изящно и легко, что это движение можно было повторять весь день без особого напряжения. «У большинства гитаристов руки настолько напряжены, что мышцы сводит, – заметил Торк. – Но чем больше ты расслаблен, тем шире твой диапазон для самовыражения, а Джими играл с необычайной легкостью».

Однако любовь к игре не особо улучшила настроение Джими. Выступление на разогреве у подростковой сенсации казалось ему шагом назад, и, кроме большого запаса марихуаны у The Monkees, он не видел в туре ничего особенного. После восьми концертов Чендлер убедил промоутеров разорвать контракт с The Experience. Тем не менее для прессы он написал отдельное заявление, в котором говорилось, что The Experience отстранили от концертов из-за жалобы «Дочерей американской революции»[13], посчитавших их шоу слишком эротичным. Участницы ДАР вряд ли были фанатками Хендрикса, пресс-релиз полностью сфабриковали. Тем не менее новость о том, что группу выгнали из-за чрезмерной эротичности выступлений, получила большую огласку, а заголовок в N.M.E. «Хендрикс: ушел сам или его заставили?» еще больше подогрел споры.

Из-за отмены тура в расписании The Experience возникла дыра. Они заполнили ее, вернувшись в студию в Нью-Йорке и запланировав несколько клубных концертов. Одним из немногих мест, где готовы были принять в последнюю минуту, было Café Au Go Go в Гринвич-Виллидж. Прошло меньше года с тех пор, как Хендрикс играл в Au Go Go под именем никому неизвестного Джими Джеймса. Теперь он вернулся в тот же клуб, где его оскорбил Джуниор Уэллс и где он был бэк-гитаристом у Джона Хэммонда. Зал был достаточно мал, и за концерт они получали лишь малую часть того, что могли заработать в Великобритании. Тем не менее было приятно наблюдать, как очереди из желающих попасть на выступление растягивались на целый квартал. Оказавшись в Нью-Йорке, Джими первым делом разыскал Чарльза Отиса и вернул ему сорок долларов, которые занял перед отъездом в Англию. Было приятно в конце концов вернуть долг, но еще лучше было то, что он совершил именно то, о чем говорил: насколько бы невероятным это ни казалось, он поехал в Лондон и вернулся звездой.

Глава 17

Черный шум

Нью-Йорк, Нью-Йорк

август 1967 – февраль 1968

«Он играет вообще без рук и своей «квакушкой» [педаль wah-wah] безумно, но мелодично искажает звук гитары. И все это на такой максимальной громкости, что басы и барабаны создают цунами черного шума, который скорее чувствуешь давлением на глазные яблоки, чем слышишь ушами».

Из статьи The New York Times «Черный Элвис?» от 23 февраля 1968 года

В течение следующего месяца The Experience проводили концерты в клубах Нью-Йорка, что позволило Джими восстановить контакты со своими друзьями из аптауна. Немногие в Гарлеме разбирались в музыкальном мире Англии, поэтому Джими привез с собой пластинку Are You Experienced, чтобы убедить друзей, что он и вправду стал сенсацией в Лондоне. «Мы не понимали, что он добился успеха, – вспоминал Танде-Ра Алим. – Вот Джеймс Браун – другое дело, да, он добился успеха. Но в Джими мы не были так уверены, ведь до нас молва о нем просто не доходила». Его одежда казалась Алимам странной, но когда Джими вытащил из кармана горсть ЛСД, они поняли, что перед ними уже не тот застенчивый мальчик, которого они знали раньше. И все равно, слушая его альбом, Алимы не были уверены, что Джими не привирал насчет своей славы. «Мы думали: “Бедный Джими, у него ничего не получается”», – вспоминал Тахарка. К тому времени близнецы уже стали первыми среди музыкантов Гарлема и организовали для Джими встречу с популярным чернокожим диджеем Фрэнки Крокером. Надежда была на то, что знакомство поможет ему попасть на радио, но Крокеру музыка не понравилась, никто не остался доволен встречей, и Джими ушел с нее в подавленном состоянии.

Как-то вечером Джими пришел с Алимами в Small’s Paradise, ожидая вернуться в знакомое место победителем. Вместо этого все вокруг стали смеяться над его причудливой одеждой, которая сильно выбивалась на фоне афроамериканского стиля местных. Чтобы избежать драки, Алимам пришлось извиниться за внешний вид Джими. «Все вокруг носили небольшие шляпы-федоры, в то время как на голове Джими громоздилась ведьминская шляпа с огромными полями, – вспоминал Танде-Ра. – В моде были обтягивающие брюки, а он постоянно надевал гигантские расклешенные. Что бы мы ни носили – он носил то же самое, но абсурдных размеров. Прическа, штаны – вообще все у него было больше. В сообществе темнокожих его недолюбливали».

В Гринвиче, куда все же доходили импортные копии британских синглов Джими, его приняли намного лучше. В лофте Баззи Линхарта – царстве музыки и наркотиков – с ним даже обращались как со знаменитостью. «У нас была буквально тонна красного ливанского гашиша, который кто-то доставил на частном самолете, – рассказывал Линхарт. – Джими, Дилан, Роджер Макгинн, Дэвид Кросби – все постоянно приходили в лофт». То ли Хендрикс очень скучал по Дилану, то ли все дело было в наркотиках, но Джими проводил в лофте многие вечера, обычно заканчивавшиеся джем-сессиями. Как-то раз Джими принял кислоту и играл восемь часов подряд, поражая всех своей выносливостью.

Даже Гринвич-Виллидж изменился за то время, пока Джими был в Англии. Битников заменили хиппи и скинхеды. Молодежь теперь разделялась по стилю одежды, употребляемым наркотикам и любимой музыке, в то время как расовая принадлежность имела куда меньшее значение. В том месяце The Experience неделю играли в клубе Salvation, и между выступлениями Джими ходил в расположенный неподалеку офис Crawdaddy, одного из первых рок-журналов. Может, некоторые музыканты и пытались влиять на прессу, но Джими никогда не ставил себе такой цели: «Мы много говорили о музыке, но иногда он просто заходил покурить травку, – вспоминал редактор Crawdaddy Пол Уильямс. – Когда вы вместе принимаете запрещенные препараты, вы становитесь соучастниками преступления. В то время Джими было спокойнее и комфортнее делать это в обществе белых хиппи». Джими стал таким любителем Crawdaddy, что когда журнал опубликовал его фотографию с короткой заметкой, он купил стопку экземпляров и раздал их зрителям на концерте в Byrds. Он кричал: «Меня зовут Джими Хендрикс. Прочтите этот журнал! Здесь обо мне написали». Реагировали лишь немногие. Этот случай показывает, как малоизвестен был Джими в США: в Лондоне поклонники преследовали его на улицах, пытаясь отрезать прядь волос, а в Штатах он раздавал брошюры со своей фотографией.

В августе того же года Джими встретился со своим старым другом по группе Кертисом Найтом и сыграл для него раннюю версию Axis. «Из этого получится что-то особенное», – сказал он Найту. Друзья хотели пойти поужинать, но у Джими не было с собой денег. Найт предложил ему взять в долг у Эда Чалпина, того самого продюсера, с которым Джими подписал контракт на рекламу за один доллар в 1965 году.

В два часа ночи Найт и Хендрикс пришли домой к Чалпину и разбудили его. Затем все трое отправились в закусочную. Сам факт такого совместного вечера крайне странен, и это лишний раз демонстрирует одну из главных и противоречивых черт Джими: он жил музыкой, но не обращал внимания на перипетии музыкальной индустрии. Умение жить моментом помогало Джими творить, но оно же мешало ему как следует обдумывать деловые сделки. Контракт, подписанный с Чалпином, преследовал его долгие годы: когда Джими стал знаменитым в Англии, Чалпин пытался помешать любым записям The Experience. Их конфликт даже дошел до суда – но при встрече Хендрикс обращался с ним как со старым другом.

По воспоминаниям самого Чалпина, ужин с Хендриксом и Найтом прошел на дружеской волне, и в конце он одолжил Джими небольшую сумму денег. Кажется абсурдным, но после этого посреди ночи Джими повел их в студию и записал для Чалпина шесть треков. Во время записи Джими предупредил, что его имя не должно появляться ни на одном треке. «Ты не можешь, ну… ставить на них мое имя», – сказал он. Чалпин вспоминал, что поведение Джими было приветливым и уж точно не таким, какого ждешь от противника по судебному делу. «Ему понравилось, как я организовал ему запись в 1965 году, и в 1967-м он вернулся за тем же», – считает он. Джими при этом, казалось, просто хотел покрасоваться мастерством в управлении «квакушкой». Чалпин записал треки на пленку и в конце концов выпустил их под именем Джими, что еще больше усложнило их юридический конфликт. Будто этого странного случая было недостаточно, Хендрикс еще раз вернулся в студию в августе и провел очередную сессию с Чалпином и Найтом.

В августе The Experience отыграли еще несколько концертов в Нью-Йорке и других городах Америки, в том числе в рамках шоу Hollywood Bowl, где открыли себя для семейной аудитории. 21 августа они улетели обратно в Англию, впервые за почти три месяца. О приезде в Великобританию написали в двух крупных газетах, а сами музыканты появились в нескольких телевизионных шоу, продвигая свой свежий сингл «Burning of the Midnight Lamp». Джими и Кэти Этчингем воссоединились, хотя очень скоро снова поссорились из-за ее готовки.

Наконец, 1 сентября 1967 года альбом Are You Experienced вышел в Америке на лейбле Reprise Records. В него не попали “Red House”, “Can You See Me” и “Remember”, но при этом вошли синглы, которых не было в британской версии: “Hey Joe”, “Purple Haze” и “The Wind Cries Mary”. Будто этого было недостаточно, чтобы запутать слушателей, лейбл зачем-то изменил написание названий двух песен: “Foxy Lady” стала “Foxey Lady”, а в “Are You Experienced”, как и в названии самого альбома, появился вопросительный знак. В целом отзывы в Штатах были положительными, особенно в андеграундной прессе. Но было много и тех, чья реакция подтверждала, насколько революционной (и еще неприемлемой) была музыка Джими. Когда Чес Чендлер увидел ужасную рецензию в The New York Times, то еще раз убедился, что для прорыва Джими нужно вернуться в Великобританию. «Весь альбом – это кошмарное шоу похоти и страдания», – говорилось в рецензии. Еще хуже в газете оценили обложку, считая, что она «демонстрирует деградацию, показывая трех сюрреалистических гермафродитов, насмешливо выглядывающих из-под своих пышных причесок». В английской прессе Джими называли многими возмутительными именами, но «гермафродит» от The New York Times переплюнул их всех. Несколько месяцев спустя газета напишет уже другую, хвалебную статью – к тому времени Джими станет уже слишком популярен, чтобы писать о нем плохо.

Однако пропитанные возмущением статьи мейнстримных газет не могли причинить особого вреда имиджу рок-музыканта. В США, особенно среди молодого поколения, куда важнее было мнение радио. Are You Experienced был на нем популярен. В Англии и Европе Джими был звездой, часто появлялся на телевидении, а его синглы крутили на радиостанциях. Американский альбом хвалили и за фотографию с эффектом рыбьего глаза на обложке, на которой, по мнению The New York Times, Джими одновременно напоминал и мужчину, и женщину. История знает немного рок-звезд, столь же фотогеничных, как Джими, – он выглядел красивым практически на каждом снимке. Но именно эта фотография Карла Ферриса была одним из лучших психоделических изображений десятилетия. Снятая снизу, со стороны промежности Джими, она придавала группе дух «Алисы в Стране чудес» – намекая, что в самом альбоме слушателя ждет тот же волшебный галлюциногенный мир. Привлекательность обложки и новаторство музыки привели к тому, что альбом стал одним из самых быстро продаваемых в истории лейбла, превзойдя по продажам даже крупнейшего исполнителя Reprise – Фрэнка Синатру. Будучи подростком в Сиэтле, Джими боготворил певцов вроде Синатры и Дина Мартина. Он не мог и представить, что однажды превзойдет успех Синатры.

Вскоре после возвращения Хендрикса в Англию они с Кэти Этчингем переехали в квартиру на Аппер-Беркли-стрит. Они все еще жили вместе с Чесом и его девушкой, и лучшую комнату в новой квартире занял именно Чес. Несмотря на звездный статус Джими, Чес все еще оставался его начальником. Отношения между ними были довольно запутанными: Чес был для Джими художественным руководителем, наставником, другом, работодателем и иногда даже телохранителем. Как-то раз в пабе он избил пьяницу, который угрожал Джими. «Они вместе обсуждали научную фантастику и играли в настольные игры, – вспоминал Эдди Крамер. – Джими был настолько уверен в Чесе, что доверял ему все решения в студии». Несмотря на такую близость, Чендлер и Хендрикс постоянно сталкивались лбами – что, впрочем, для темпераментного музыканта было привычным. «Джими начал заявлять о своих правах, – вспоминал концертный менеджер Невилл Честер. – К тому времени он уже знал, чего хочет и как это должно звучать. Чес любил, чтобы песни были лаконичными; Джими настаивал, чтобы они были более растянутыми». В первый год совместной работы Джими позволял Чесу принимать большинство решений и почти во всем соглашался с его мнением, но как только он добился успеха, он больше не хотел доверять все Чендлеру.

Музыкальная группа чем-то напоминала дисфункциональную семью. Майкл Джеффри, подобно отцу, занимался большинством деловых вопросов. Это раздражало Чендлера, к которому в результате относились как к младшему по званию. Менеджменту команды приходилось оплачивать все больше личных трат членов группы и их подружек, и, хотя денежный поток не угасал, расходы по-прежнему превышали доходы. «Мне приходилось оплачивать аренду их квартир, – вспоминала офис-менеджер Трикси Салливан. – И они всюду заказывали такси и лимузины, а платить заставляли компанию». Еще одной важной обязанностью Джеффри, которую редко доверяли Чендлеру, было отпугивание кредиторов, преследовавших музыкантов. В итоге, чтобы заработать нужные деньги, в сентябре 1967 года группа отправилась в короткое турне по Европе. Особенного успеха они добились в Швеции, собрав в одном только Стокгольме шестнадцать тысяч зрителей.

В Великобритании “Burning of the Midnight Lamp” стал первым синглом Джими, не попавшим в топ-чарты, хотя ранние хиты группы все еще звучали в эфире. 6 октября их выступление записали на BBC, и после Стиви Уандер сыграл на ударных с Джими и Ноэлем. Октябрь был занят работой над Axis и несколькими концертами в Великобритании, в основном на севере страны. Хотя в Лондоне они были звездами, в провинции они часто собирали очень мало зрителей. На одном из концертов Джими даже в шутку обратился к толпе: «Спасибо вам обоим, что пришли».

К концу октября работа над Axis: Bold as Love завершилась. На этот раз обложки альбома для релизов в США и Великобритании решили сделать одинаковыми. Когда агент Тони Гарланд впервые показал макет обложки, вдохновленной индуизмом, Хендрикс ее совсем не оценил. «Ты все неправильно понял, – сказал тогда Джими. – Я не из этих черных». Но в итоге обложка ему понравилась, видимо, потому что подходила психоделической теме, а Track Records заплатили за нее больше пяти тысяч долларов.

У многих групп второй альбом проседает на фоне дебютного, но Axis получился более зрелой работой, отражающей новое связное звучание. В 1966 году певица Ким Фоули спросила Джими, в чем фишка нового альбома. Ответ Джими был самым лаконичным и точным описанием Axis: «Научно-фантастический рок-н-ролл». Его открывал трек “EXP”, в котором Джими в образе своего друга по Гринвич-Виллидж Пола Карузо рассказывал по радио об НЛО. Текст мог вообще не касаться научной фантастики, но музыка все равно казалась внеземной. В студии Джими экспериментировал с блоками эффектов, панорамированием и фазировкой звука. «Не было ничего, чего бы мы не попробовали, – вспоминал Эдди Крамер. – Единственное правило заключалось в том, что никаких правил не существовало».

К моменту записи Axis: Bold as Love Джими чувствовал себя куда комфортнее в студии, хотя пение все еще давалось ему с трудом. Из-за этого для каждой песни сначала записывали инструментальную дорожку. Когда наступало время записывать вокал, Джими настаивал, чтобы из студии выводили многочисленных фанаток и прочих зевак. И все равно ему часто не нравилась проделанная работа – так, в конце “Spanish Castle Magic”, его песни о легендарном клубе Северо-Запада, он пробормотал: «Не умею я петь». Но когда дело доходило до гитарных партий, даже таких виртуозных, как в “Little Wing”, он был бесстрашен.

Изначально Чендлер и Джеффри хотели назвать группу Jimi Hendrix and his Experience (англ. «Джими Хендрикс и его опыт»), но сочли такой вариант слишком запутанным. В то же время это название точно описывает состояние группы во время записи Axis: Джими требовал от Реддинга и Митчелла большего, но все их идеи отвергал. В качестве компромисса Джими разрешил Ноэлю добавить в альбом “She’s So Fine” – только позже песня стала предметом новых споров, потому что Хендрикс не давал выпустить ее в виде сингла. Вдобавок Ноэль жаловался, что перед записью Джими постоянно показывал ему, как именно надо сыграть на бас-гитаре, а иногда вообще убирал его часть и записывал басовые партии сам. Во многом такое поведение объяснялось перфекционизмом Джими – умей он играть на барабанах, Митча ждала бы та же участь.

Уже после того, как все треки для Axis были записаны, Джими вернулся в студию и записал первую версию “Angel”. Она содержала отсылки к другим песням группы – прием, который впервые появился еще в “Spanish Castle Magic” и “Castles Made of Sand”. Джими никогда прямо не говорил об «ангеле», но в песне фигурировала женщина, пришедшая «с небес» за поддержкой. В одной строчке говорится о «силуэте серебряных крыльев на фоне детского рассвета». Тематически “Angel” очень похожа на “Little Wing”, которая тоже рассказывала историю о женщине, гуляющей в облаках и наблюдающей сверху за главным героем песни. На просьбу журналиста объяснить смысл “Little Wing” Джими ответил, что написал ее в Монтерее: «Я решил собрать все, что вижу вокруг, и облечь это в форму девушки… и назвать ее “Little Wing” [англ. «Маленькое крыло»], чтобы она могла улететь». Скорее всего, так Джими скрывал от посторонних настоящий смысл этих двух исповедальных баллад: позже он признался своему брату Леону, что обе песни посвящались их матери, Люсиль.

Axis: Bold as Love вышел в Великобритании 1 декабря 1967 года, на месяц раньше, чем в США. Британские рецензии были восторженными. «Хит, не иначе», – писали в Record Mirror. «Невозможно передать словами», – восхищались в Melody Maker в обзоре, больше похожем на религиозную проповедь: «Порази свои уши, порази свой разум, открой глаза, сделай что угодно, но, пожалуйста, по-настоящему погрузись в музыку Хендрикса». Даже описание альбома от самого Джими казалось неземным: «Мы попытались перенести большинство причудливых треков в другое измерение, чтобы вы почувствовали, будто они звучат прямо с небес».

Релиз Axis: Bold as Love пришелся на самый разгар очередного тура группы по Англии, так что времени насладиться успехом было мало. В этот раз The Experience гастролировали вместе с Pink Floyd, The Move и The Nice. Первым стал концерт в лондонском королевском Альберт-холле, названный «алхимической свадьбой» из-за диковинности выступающих групп и их наркотически-галлюциногенной музыки. Именно тогда Джими придумал прозвище вечно угрюмому Сиду Барретту из Pink Floyd – Смеющийся Сид Барретт. Хью Нолан из The Dics написал: «Захватывающее выступление Джими обеспечивает, должно быть, самый потрясающий, эмоциональный, волнующий финал, о котором можно только мечтать». Гастроли The Experience были очень плотными и нередко включали по два выступления за вечер. По итогам поездки группа отыграла тридцать два концерта за двадцать два дня.

В середине тура Джими исполнилось двадцать пять, и съемочная группа подарила ему праздничный торт. Когда он вернулся в Лондон, то получил от Этчингем бассет-хаунда. Джими дал собаке имя Этель Флоон, но обычно звал просто Королевой ушей. Он часто рассказывал о Принце, собаке детства, и именно в попытке вернуть те теплые воспоминания Этчингем подарила ему собаку. Но то, что Принц умел сам, Этель отказывалась делать даже с тренировками. Джими и Кэти иногда выгуливали собаку в Гайд-парке, привлекая к себе внимание окружающих, но в конце концов та стала слишком толстой для их квартиры. Этчингем нашла для Этель загородный дом, и ее отправили восвояси.

К концу полного гастролей 1967 года на группу навалились усталость и изнеможение. В интервью изданию Melody Maker Джими впервые признался, что его стремительное восхождение к славе сказывается на нем негативно. «Я бы хотел взять шестимесячный отпуск и пойти в музыкальную школу, – сказал он. – Я устал пытаться что-то писать и видеть, что у меня ничего не получается. Я хочу придумывать мифологические истории и класть их на космическую музыку». Он также сказал, что хочет дополнить группу другими музыкантами, помимо Митча и Ноэля. В попытке справиться с эмоциональным выгоранием группа увеличила потребление наркотиков: по утрам их принимали для бодрости, ночью – в качестве успокоительного. Ноэль Реддинг описывал в мемуарах, как приемы наркотиков превратились в игру «кто больше». Среди членов команды Джими выдерживал самые большие дозы, и, если Ноэль принимал две таблетки, Джими выпивал четыре. Репутация группы начала привлекать как дилеров, так и фанаток, проносящих в гримерные все мыслимые виды наркотиков. Ноэль вспоминал, как однажды ему предложили дорожку кокаина, который на самом деле оказался героином. Он нюхнул, и его стошнило прямо на месте.

Усталость группы дала о себе знать с началом январского тура по Скандинавии. В первый день в Швеции, еще до концерта, Хендрикс напился и разгромил гостиничный номер. Реддинг подробно описал обстоятельства произошедшего в своих мемуарах: «Мы все сильно напились. Джими тусовался с каким-то шведским журналистом-геем. Возможно, он усиленно в чем-то убеждал Джими, и в итоге предложил нам заняться сексом вчетвером». Реддинг назвал эту идею абсурдной, но швед продолжал настаивать. В итоге вместо секса Джими разгромил свой гостиничный номер, за что был арестован. Ему удалось отделаться штрафом, но судебные издержки обошлись группе в треть заработка от тура. Инцидент обернулся финансовым провалом, но еще большей катастрофой стало унижение Хендрикса в газетах – в 1968 году разгром гостиничного номера для звезды все еще считался позором.

Во время гастролей Джими и Ноэль спали с сотнями девушек и часто соперничали в этом вопросе. В своих мемуарах «Are you experienced?» Ноэль Реддинг называл гастроли «передозировкой сексом». История Реддинга о Джими и шведском журналисте не единственный намек на бисексуальность Джими. Те же качества, которые делали его сексуально привлекательным в глазах женщин, время от времени обеспечивали внимание и со стороны мужчин. Известно по крайней мере о двух случаях, в которых секс предлагал сам Джими, – оба они произошли после употребления значительного количества наркотиков. Так, однажды вечером барабанщику CSNY Далласу Тейлору позвонила его девушка и позвала к себе. Когда Тейлор приехал, то застал ее в постели с Джими – оба были голые и обкуренные. «Это было душераздирающее зрелище», – вспоминал Тейлор. Джими пригласил Тейлора присоединиться к ним, тот отказался и ушел. Артур Ли также рассказывал, как Джими предложил ему заняться сексом втроем. И все же невозможно сказать точно, доказывали ли эти истории бисексуальность Джими или он просто был под наркотиками.

Что точно поражало в сексуальных выходках The Experience на гастролях, так это их открытая непосредственность – нередко сексом занимались за кулисами прямо на виду у других, меняясь при этом партнершами. «Они постоянно делили девушек между собой, – отмечала офис-менеджер Трикси Салливан. – Девушки начинали с администратора гастролей, а потом “поднимались выше по карьерной лестнице“». Джими рассуждал о «свободной любви» так, будто это был главный принцип его жизни, но за такую свободу приходилось платить. «Самое смешное, что их постоянно отправляли по врачам, потому что после очередного группового секса все дружно подхватывали гонорею», – добавила Салливан. В мире до профилактики СПИДа такая неразборчивость в половых связях грозила многими осложнениями: гонореей или другими ЗППП; ревнивым любовником, полным ярости и желающим мести; беременностью. Перспектива последнего пугала Джими больше всего, но, видимо, не настолько, чтобы заставить пользоваться средствами контрацепции.

Во время поездки в Швецию одной из любовниц Джими оказалась студентка Ева Сундквист. Он встретил ее на железнодорожной станции во время предыдущего тура и неустанно преследовал, даже выкрикивал со сцены ее имя и адрес своего отеля – на случай, если она все же приедет. «Он заранее присылал мне свое гастрольное расписание, – рассказывала Сундквист в интервью Daily Mail. – Я жила со своей семьей, и отец не одобрял наши отношения. Поэтому ко мне домой Джими прийти не мог, и я часто навещала его в разных отелях. Он всегда был джентльменом, искренне добрым и милым». По словам Сундквист, в январе 1968 года именно Джими лишил ее девственности. Во время того же тура его арестовали за разгром гостиничного номера.

В конце января The Experience отправились в свое первое большое турне по Америке. В США Are You Experienced уже разошелся тиражом более миллиона копий, несмотря на прохладные рецензии критиков. В Rolling Stone писали, что голос Джими напоминал «кучу хлама», а его песни были «в основном скучными». Некоторые рецензии все же были более лестными, но во всех прослеживалась одна тенденция: критики охотно называли Джими Хендрикса одним из величайших рок-гитаристов, но его артистизм, авторский талант и другие качества если и упоминались, то в самую последнюю очередь. В итоге репутация величайшего гитариста за ним закрепилась.

Придумать громкое открытие турне по Штатам поручили публицисту Майклу Гольдштейну. Так как Джеффри и Чендлер также продюсировали The Soft Machine и The Animals, все группы решили объединить в рамках большой пресс-конференции, которую Гольдштейн назвал «Британцы наступают». План состоял в том, чтобы музыканты на вертолете высадились на крыше здания Pan Am и общались с журналистами прямо там. Но идея провалилась – погодные условия помешали полету, и группам пришлось добираться на автобусе. Так или иначе, интервью у Джими взяла дюжина журналов и радиостанций.

Одно из таких интервью было с Майклом Розенбаумом из Crawdaddy. В нем Джими удалось раскрыться совершенно по-новому. Обычно в своих интервью, особенно музыкальным изданиям, он через слово употреблял уличный жаргон. Хоть это и добавляло ему определенного стиля, в то же время у многих зрителей складывалось впечатление о его недалекости. Так, когда он в очередной раз пересказывал выдуманную историю о том, как «Дочери американской революции» выгнали его во время тура Monkees, то прямо так и сказал: «Эти мелочи пузатые нас просто выперли».

Но, отвечая на вопрос о песне “Bold As Love”, Джими рассказал, как для него каждой эмоции соответствовал определенный цвет, и в своей музыке он стремился передавать эти самые цвета. Джими признался, что из всего альбома ему нравились только три песни: “Bold As Love”, “Little Wing” и “Little Miss Lover”, и пообещал, что их следующий альбом либо будет именно таким, каким его видят они, музыканты, либо не выйдет вообще. Не лучшие слова для исполнителя, рекламирующего свой новый релиз, – после этого пиарщики группы куда строже следили за его выступлениями.

Сам тур начался в Сан-Франциско с концертов в Fillmore и Winterland. В The New York Times опубликовали восторженную рецензию Майкла Лайдона под заголовком «Черный Элвис?». В Сан-Франциско Джими оказался даже популярнее Альберта Кинга: они познакомились еще в Нашвилле, а теперь Джими с удивлением смотрел, как Альберт выступает у него на разогреве. Пусть позже Кинг вспоминал об этом вечере с теплом, все понимали, что он не из тех блюзменов, которые любят быть у кого-то на вторых ролях. «В тот вечер я немного поучил его блюзу, – рассказывал Кинг в интервью журналу Musician. – У него была куча педалей на полу и груда усилителей, на которые он жал изо всей силы и из этого создавал звук… Но блюз требует куда большего, и, скажем так, я мог бы легко сыграть его песни, но он не смог бы сыграть мои». На самом деле Кингу стоило внимательнее слушать концерт Хендрикса, который теперь включал кавер на “Mannish Boy” Мадди Уотерса, которую он назвал “Catfish Blues”. Это была куда более медленная песня, чем те, что привыкли слышать от The Experience.

Но в первую очередь с позицией Альберта Кинга не согласились бы сами слушатели концерта в Сан-Франциско. Билл Грэм в своих мемуарах «Билл Грэм представляет…» назвал Джими сочетанием непревзойденного трюкача и талантливейшего музыканта, полного очень сложных, глубоких эмоций. Грэм также считал, что Джими обладал уникальной способностью преодолевать расизм современного ему общества. «После Отиса Реддинга [Джими] был первым чернокожим мужчиной в истории страны, который заставлял толпы белых женщин в зале забывать о его расе и хотеть его… – писал он. – Он стал первым чернокожим секс-символом в белой Америке после Отиса Реддинга». Правдивость наблюдения Грэма отражало растущее число поклонниц Джими, многих из которых привлекала не только его игра на гитаре, но и его сексуальность.

После Сан-Франциско The Experience дали еще несколько концертов по всей Калифорнии, закончив 11 февраля в Санта-Барбаре. Почти всегда билеты полностью раскупались, и Джими наконец-то доказал, что его популярность в Америке сравнима с популярностью в Англии. Но Ноэль вспоминал, как вскоре после финального концерта в Калифорнии Джими стал нервным и раздражительным. Причину он понял, только когда увидел следующую точку их тура, – Сиэтл, штат Вашингтон.

Глава 18

Космотрясение новой музыки

Сиэтл, Вашингтон

февраль 1968 – май 1968

«Хендрикс, как и The Fugs, – настоящий эпицентр космотрясения новой музыки. Если вы игнорируете его дикий дискурс, то вы добровольно отдаете себя воле нового неизвестного смысла, притаившегося в огне первобытного костра».

Тои Роббинс в статье The Helix

Начиная с первого крупного турне по США в 1968 году повседневностью Джими Хендрикса стал странствующий образ жизни гастролирующего музыканта. В рамках одного только этого тура The Experience должны были выступить в сорока девяти городах за пятьдесят один день, причем большую часть времени вне сцены они проводили в поездках. Роуд-менеджер Невилл Честерс подсчитал, что во время тура они проехали восемнадцать тысяч миль (почти 29 тыс. км. – Прим. пер.). И это были лишь первые гастроли из трех, совершенных группой в тот год. Такие расстояния получались из-за того, что им часто приходилось проезжать много миль для одного выступления, а затем ехать обратно для следующего. Они нуждались в деньгах и еле-еле сводили концы с концами, поэтому Майкл Джеффри соглашался даже с внезапными бронированиями, ради которых группе приходилось проводить в дороге всю ночь. Например, однажды The Experience вылетели из Санта-Барбары на шоу в Сиэтл, а на следующее утро вернулись в Лос-Анджелес. Между некоторыми городами тура группа летала самолетами, но в основном путешествовала на машине, и они часто просиживали много часов на заднем сиденье взятого в аренду универсала.

Ни одно шоу за весь тур не заставляло Джими нервничать так сильно, как перед выступлением 12 февраля в Center Arena в Сиэтле. В последний раз он посещал родной город семь лет назад при совсем иных обстоятельствах: тогда, в далеком 1961 году, он носил военную форму, приехав в отпуск из армии. С тех пор в его жизни произошло много событий, многое изменилось и в его семье. После повторного брака отца у Джими появилась мачеха и пять сводных братьев и сестер. Когда он ушел из дома, его брат Леон еще был ребенком. Сейчас это был красивый двадцатилетний юноша, пока еще не вступивший во взрослую жизнь. Леон стал карманником и подрабатывал в бильярдной в центре города – вероятно, такая судьба ждала бы и Джими, останься он в Сиэтле. Несмотря на то что о выступлении The Experience объявили всего за неделю до шоу, все билеты были распроданы.

За неделю до концерта промоутер Пэт О’Дэй позвонил Джими и спросил, не хочет ли он сделать что-нибудь особенное в Сиэтле. Джими сказал, что хотел бы организовать бесплатное шоу для учеников старшей школы Гарфилд. О’Дэй ответил, что попытается это устроить. Из-за этого разговора Джими решил, что ему вручат церемониальный ключ от города, но О’Дэй не помнит, чтобы это обсуждалось. Тем не менее в интервью The Sunday Mirror, которое Джими давал на той неделе, он упомянул об этой предстоящей чести. Хендрикс сказал журналисту, что не может поверить в то, как резко изменилось его будущее в Сиэтле. «Единственные ключи, которые я ожидал увидеть в этом городе, были ключами от тюрьмы», – заметил Джими. Когда он покинул Сиэтл в 1960 году, ему грозил пятилетний тюремный срок за езду на угнанной машине. Спустя семь лет он возвращался домой как герой – чтобы отыграть шоу, все билеты на которое были распроданы.

Их самолет приземлился в дату концерта во второй половине дня. Джими спускался по трапу последним. Леон, как и остальные члены семьи, не видел его много лет и был удивлен внешностью брата: «На нем была огромная шляпа и красная бархатная рубашка. Еще и эта прическа… Он выглядел просто дико!» В отличие от брата, Леон был одет в прямые брюки и шляпу с узкими полями. Джими поразило то, как выглядел Эл, – отец сильно постарел и впервые в жизни сбрил усы. К тому же это был единственный раз, когда Джими видел отца в галстуке. Перед приездом в Сиэтл он сказал одному журналисту, что боится, что отец может схватить его и сбрить волосы. Вместо этого Эл взял Джими за руку, положил другую руку ему на спину и сказал: «Добро пожаловать домой, сынок». Это было теплое воссоединение. Новая жена, казалось, смягчила Эла. Джими познакомился со своей мачехой Джун и сразу же проникся к ней симпатией.

Остальные участники группы отправились в отель, а Джими поехал в дом Эла, где предстал перед судом своих друзей и соседей. В какой-то момент собравшиеся начали пить бурбон Эла. Прежде чем сделать глоток, Джими спросил у отца разрешения. Это показывает, как сильно, даже в двадцать пять лет, он зависел от воли отца. Когда на встречу заглянули тетя Долорес и Дороти Хардинг, Джими начал рассказывать истории о свингующем Лондоне. «Он выглядел таким взрослым, – вспоминала Долорес. – Вылитый хиппи!» Джими расспросил Леона о своих старых друзьях и выяснил, что многие, включая Терри Джонсона и Джимми Уильямса, служили во Вьетнаме. Афроамериканцы составляли непропорционально большой процент солдат во Вьетнаме, и Джими всю жизнь помнил, что он мог бы попасть туда, если бы не уволился со службы.

Когда пришло время готовиться к ночному концерту, Джими попросил Эрнестину Бенсон завить ему волосы. «Моя проблема в том, что мне приходится принимать таблетку, чтобы уснуть, и таблетку, чтобы выступать», – сказал он ей. Такие признания, которые ярко показывали оборотную сторону славы, были для Хендрикса редкостью, но он просто не мог врать этой женщине. Когда он стал жаловаться на гастроли, она испугалась, что он может заплакать. Она помогла ему завить волосы и дала совет немного отдохнуть. Хотя Джими выглядел взрослым, Эрнестина ушла с чувством, что он не так уж сильно отличается от того замкнутого мальчишки, за которым она когда-то присматривала. Он показался ей таким же потерянным, как тогда.

В тот вечер вся семья Джими сидела в первом ряду. Линда Джинка, одна из новых сводных сестер Джими, держала в руках плакат с надписью «Добро пожаловать домой, Джими! С любовью, твои сестры». Хотя места в первом ряду были почетными, они находились прямо перед динамиками, поэтому Элу пришлось смотреть оглушительное шоу, периодически затыкая уши пальцами. Группа сыграла стандартный сет из девяти песен. Наибольший отклик у публики вызвали “Foxy Lady” и “Purple Haze”. Джими назвал средние школы района и получил самые бурные аплодисменты, когда упомянул Гарфилд. Том Роббинс, написавший рецензию на шоу для The Helix, назвал Джими «чем-то средним между черным ковбоем-лилипутом, Оскаром Уайльдом и египетским дрэгом», а его голос «таким же неоднородным и слащавым, как малиновое варенье». Тем не менее Роббинс счел, что мастерство Джими заслуживает похвалы: «Несмотря на неглубокость большей части его песен, Хендрикс – невероятно захватывающий исполнитель. То, чего ему не хватает в содержании, он восполняет стилем. На самом деле он мастер исполнения, эпатажный представитель лучшего чернокожего шоуменства. Это Адам Клейтон Пауэлл под кайфом, и он чертовски хорош». Большинство зрителей были менее разборчивы: Джими был просто парнем из родного города, который преуспел, и его похвалили бы просто за то, что он вышел на сцену.

Афтерпати проходило в фешенебельном отеле Olympic. Это был самый шикарный отель в городе, который не шел ни в какое сравнение с жалкими лачугами с единственной газовой горелкой, в которых Джими жил ребенком. Он заказал в номер стейк и настоял, чтобы семья сделала то же самое за его счет, – вероятно, в тот вечер Джими впервые угощал отца, и уже одно это приносило огромное удовольствие. Джими дал Леону пятьдесят долларов и сказал Элу, чтобы дал ему знать, если что-нибудь понадобится. Около полуночи менеджер Джими напомнил ему о выступлении, запланированном в старшей школе Гарфилд в 8 утра. Отказавшись от предложения лечь спать пораньше, Джими вернулся к Элу в час ночи и сыграл партию в «Монополию». Всю ночь Джими и Леон радостно пили бурбон. Джими был разочарован тем, что Леон ворует, и сказал брату взяться за ум, но его увещевания вряд ли произвели какой-то эффект: Джими прекрасно знал, что детство Леона было таким же трудным, как и его собственное, но в отличие от него Леон не имел отдушины в виде гитары. Хотя Леон проявлял музыкальные способности, ему было тяжело из-за постоянного сравнения со старшим, более талантливым братом.

В 7:30 журналист Патрик Макдональд подъехал к дому Эла, чтобы забрать Джими на концерт в Гарфилд-Хай – Макдональда попросили убедиться, что Джими будет там вовремя. Когда они добрались до школы, их встретил промоутер Пэт О’Дэй на лимузине. Джими ожидал увидеть Ноэля и Митча, но машина была пуста. О’Дэю не удалось разбудить ни группу, ни роуди, к тому же он не смог найти инструмент для Джими. О’Дэй был удивлен тем, что Джими одет в ту же одежду, что и на вчерашнем концерте. Хендрикс не принимал душ и не спал, к тому же у него было жуткое похмелье. «Он был не в состоянии не то что играть, но и толком говорить», – заметил директор Гарфилд-Хай Фрэнк Фидлер, знавший Джими еще со времен младшей школы. От идеи выступления отказались, и О’Дэй предложил Джими просто ответить на вопросы учащихся.

Встреча проходила в спортивном зале, единственном помещении, которое могло вместить всех учащихся, которых было больше тысячи. О’Дэй выступил с кратким вступительным словом, рассказав собравшимся, что Джими когда-то был студентом Гарфилд-Хай, но после приобрел международную известность. «Дети уже начинали перешептываться и хихикать, – вспоминал Питер Рич, фотографировавший это событие. – Очевидно, многие из них понятия не имели, кто такой Джими Хендрикс». Многие из выкрикивающих комментарии были афроамериканцами. Они не знали о музыке Джими, потому что она не звучала на черном радио даже в Сиэтле. Кроме того, некоторые ученики сочли его стиль одежды неуместным. «В то время школа была сильно политизирована, среди студентов процветало черное движение, – вспоминала Вики Хантер, учившаяся в то время в Гарфилд-Хай. – Многие были обеспокоены появлением того странного музыканта-хиппи».

Во время интервью и телевизионных выступлений Джими мог быть очаровательным и говорить без подготовки. Но в Гарфилд-Хай – с похмелья и нервничая так, как никогда в жизни, – он не мог подобрать слов. Растерявшись, Джими пробормотал: «Я был тут, потом там и там, и вот как-то так все и получилось». Он сделал долгую паузу, а затем заявил, что написал “Purple Haze” в честь Гарфилд-Хай – официальными цветами школы были фиолетовый и белый. На этом короткая речь Джими подошла к концу. Зрители начали свистеть и гоготать.

О’Дэй схватил микрофон и попросил учеников задавать вопросы. Один мальчик поднял руку и спросил: «Как давно тебя не было в Гарфилде?» Джими не было ровно семь с половиной лет, но этот вопрос загнал его в тупик. Он опустил голову и пробормотал: «О, где-то две тысячи лет». Другой студент спросил: «Как ты пишешь песни?» Джими на мг новение замолчал и снова уставился в пол. «Прямо сейчас я попрощаюсь с тобой, выйду за дверь, сяду в свой лимузин и отправлюсь в аэропорт. Когда я выйду за дверь, встреча закончится и прозвенит звонок. И когда я услышу этот звон, я напишу песню. Большое спасибо», – сказал он и вышел. Встреча со школьниками заняла меньше пяти минут.

Несколько учеников засвистели, и директор приказал всем вернуться в классы. О’Дэй и Патрик Макдональд отправились на поиски Джими, но не смогли его найти. Сначала они искали в лимузине, затем в спортзале, но Джими нигде не было. Затем Макдональд заглянул в комнату тренера и заметил в темном углу одинокую сгорбленную фигуру. Макдональд спросил, все ли с ним в порядке. «Да, – ответил Джими. – Я просто не могу предстать перед аудиторией без гитары. Я неважно себя чувствую». Они направились к лимузину. Возле машины Макдональд попросил Хендрикса поставить автограф на его пресс-ките. Прежде чем подписать его, Джими начал читать биографию. «Я никогда его не видел», – сказал он, и его лицо просветлело впервые за этот день. Пресс-кит на три года уменьшил его возраст, исказил большую часть его ранней биографии и был полон вымышленных фактов. «Уморительно», – рассмеялся Джими. Он забрался в лимузин и извинился за свое поведение на встрече. «Так странно, что все обернулось такой катастрофой, – вспоминал О’Дэй. – Эта встреча была его идеей. Он так сильно хотел вернуться в школу, в которую ходил. Это должно было быть возвращение домой. Но вернувшись туда, он испугался до чертиков». Многие ученики, пережившие несладкие школьные годы, спустя много лет спешат на встречу выпускников, чтобы показать новую успешную версию себя одноклассникам. Возможно, Джими пытался сделать то же самое. Он хотел вернуться в Гарфилд-Хай триумфатором. Вместо этого он, как и семь с половиной лет назад, покидал родную школу с горьким привкусом разочарования и позора на языке.

Безумные двадцать четыре часа, проведенные Джими в Сиэтле, полностью истощили его как физически, так и эмоционально, но на отдых не было времени. В течение следующих четырнадцати дней группе предстояло отыграть тринадцать концертов. 25 февраля они приехали в Чикаго на два полностью распроданных концерта в Civic Opera House: дневное шоу в три часа дня (большая редкость) и вечернее в семь. После первого концерта группа возвращалась в отель на лимузине. Когда они проезжали Мичиган-авеню, рядом возникла машина. Из опустившегося окна высунулась молодая девушка и указала на надпись на своем портфеле. Она гласила: «Гипсолитейщица». Джими жестом показал им следовать за ними.

У отеля Hilton трое участников группы вышли из лимузина. У The Experience не было телохранителей, и к ним взволнованно подбежали три молодые женщины. «Мы гипсолитейщицы из Чикаго, – объявила одна из них, – и хотим отлить из гипса ваш пенис». Это была двадцатилетняя Синтия Гипсолитейщица Албриттон. Она сказала «пенис» на кокни, подумав, что он сделает ее чикагский акцент менее грубым. В ответ Джими сказал: «О, я слышал о тебе. Поднимайся в номер». Сообщество групи в Америке было очень тесным, и одна из лос-анджелесских поклонниц рассказала Джими о том, что Синтия делает гипсовые слепки гениталий рок-звезд. Несмотря на славу среди групи, Синтия была еще новичком и в ее коллекции не было ни одной звезды. Джими согласился быть первым испытуемым, Ноэль вызвался вторым, а Митч, бывший, что редкость, в ясном сознании, вежливо отказался.

Девушки последовали за Джими в его номер. Синтия удалилась в ванную, чтобы начать деликатный процесс приготовления стоматологического гипса, используемого для отливок. В это время две других групи занялись Джими. Одна из них делала пометки в блокноте, словно ученая. Она никогда раньше не видела пениса, но размер дружка Джими вызвал всеобщее удивление. «Мы не были готовы к таким масштабам», – написала позже Синтия в заметках. Пока она смешивала гипсовый раствор, одна из девушек начала орально стимулировать Джими. Как только он возбудился, они засунули его пенис в вазу, заполненную гипсом, и сказали оставаться неподвижным (и возбужденным) в течение минуты, пока раствор схватывался. Заметки Синтии гласят: «У него чуть ли не самое большое хозяйство из всех, что я когда-либо видела. Нам пришлось погрузить его почти на всю глубину вазы». Весь процесс, как позже скажет Ноэль Реддинг о своем собственном опыте, был «скорее медицинским, чем эротическим». Во время лепки в комнате царила гробовая тишина. «Это было не очень сексуально, – вспоминала Синтия. – Джими был одним из первых, с кого мы делали слепок, и мы недостаточно смазали его лобок. Из-за этого часть лобковых волос застряла в растворе, и был только один способ отделить их – дергать по отдельности». На этот процесс ушло добрых десять минут. Джими, больше не склонный к сотрудничеству, начал использовать затвердевшую форму для самостимуляции. «Он наяривал вазой по члену, трахая ее по-настоящему, потому что получившееся отверстие в гипсе идеально подходило ему по размеру», – вспоминала Синтия. Джими терся о гипсовую форму (похожее движение он проделывал с гитарой на сцене), когда дверь в комнату открыл тур-менеджер Джерри Стикеллс. О разгульном характере The Experience и образе жизни Джими ярко говорит то, что Стикеллс даже бровью не повел, увидев, как Джими сношается с вазой, заполненной стоматологическим гипсом, а стоящая рядом девушка делает пометки в блокноте. «Просто, э-э, дайте мне знать, когда будете готовы», – сказал тур-менеджер и закрыл дверь.

Затем слепщицы отправились в номер Ноэля, но для него процесс прошел не так хорошо. Ноэль написал в своих мемуарах: «Положение моего дружка было необычным – в виде штопора». Ноэль обвинил во всем некачественный гипс и Стикеллса, не вовремя открывшего дверь. В какой-то момент Джими поинтересовался, что Синтия собирается делать с этими слепками. «Я ответила, что хочу выставить их на всеобщее обозрение, и он отнесся к этому совершенно спокойно», – рассказывала она. Когда позже она выставила слепки в художественной галерее, одна газета назвала слепок Хендрикса «Пенисом Милосским».

Джими, возможно, и был Пенисом Милосским, но он также был очень уставшим человеком, которому предстояло отыграть еще половину долгого тура. На вечеринке после концерта большая часть группы и команды менеджеров подцепила групис – в тот вечер Ноэль и Синтия ушли вместе. Однако Пенис Милосский одиноко сидел в углу и мечтал только об отдыхе. Пока другие участники группы веселились, Джими заснул в кресле, и его шляпа мирно покоилась у него на лице.

Спустя три недели в Оттаве у Джими произошла куда более романтичная встреча, чем свидание с гипсолитейщицами. Приехав в город, он обнаружил, что Джони Митчелл, с которой он впервые встретился в Гринвич-Виллидж, выступает на улицах. Перед туром 1968 года Джими начал вести дневник. Запись от 19 марта гласила:

Приехали в Оттаву, прекрасный отель, странные люди. Прекрасный ужин. Разговаривал с Джони Митчелл по телефону. Думаю, запишу ее сегодня вечером на свой превосходный магнитофон (стучу по дереву). Не могу купить никакой травки. Все из пластика. Прекрасный вид. Изумительный звук на первом шоу, хороший на втором. Спустился в маленький клуб, чтобы повидаться с Джони. Фантастическая девушка. Мы все пошли на вечеринку. Ох, там были миллионы девушек. Вернувшись в отель, послушал кассеты и покурил.

В Оттаве Джими отыграл два концерта в театре Capitol, вмещающем 2300 зрителей. На разогреве в тот вечер должны были играть The Monkees, но они отменили свое выступление. Это случайное стечение обстоятельств прекрасно иллюстрирует, как сильно выросла популярность Хендрикса всего за один год. На сцене в Оттаве Джими высказался о войне во Вьетнаме, вскоре он будет делать это на каждом концерте: «Вместо всего того [ужаса], что происходит там, почему бы всем просто не вернуться домой? Не с пулеметами М16, ручными гранатами и танками, а с фидбэк-гитарой за спиной. Это лучше, чем оружие».

На следующий день Джони снова стала главной темой его дневниковой записи:

Сегодня покинули Оттаву. Поцеловал Джони на прощание, немного поспал в машине, зашел в закусочную на шоссе. В смысле в настоящую закусочную, как показывают в фильмах… Сегодня ночью в Рочестере ничего интересного. Был в ресторане с очень-очень-очень невкусной едой. Бандиты висят на хвосте. Их, вероятно, спугнули, нас не смогли вычислить. Еще бы, с моей индейской шляпой и мексиканскими усами, сказочным плащом Митча и шляпой Ноэля с леопардовой лентой, его очками, прической и акцентом. Спокойной ночи.

Вскоре после этой записи однообразие гастрольной жизни истощило все его творческие силы. После этого в его дневнике почти каждый день была одна и та же запись – “S.O.S.”, что расшифровывалось как “same old shit”, или «все то же дерьмо». Из этой череды однообразных дней выделялось посещение Кливленда в марте. Группа прибыла в город за ночь до концерта. Джо Эстерхаус, позже ставший известным киносценаристом, убедил Хендрикса поджемовать в местном клубе – это был бы прекрасный материал для журнала Time. В тот вечер вместе с Джими веселился Леонард Нимой, прославившийся по роли Спока в «Звездном пути». Это был хороший инфоповод для снимков. Джими показал Нимою значки на своей шляпе: «Занимайся любовью, а не войной», «Мир любой ценой», «ЛБД на мыло»[14], «Под кайфом» и еще один, который он приобрел в тот вечер, – «Похвастайся». В ту ночь Джими подцепил групи из Кливленда. «Спустя какое-то время [гастролей] города, в которых ты был, отличаешь только по цыпочкам, – сказал он примерно в то же время одному журналисту. – Когда мы приезжаем в новый город, времени хватает только на них, так что единственным твоим воспоминанием становится секс. Правда, в последнее время я начал путать уже и цыпочек». В том туре Джими сопровождал публицист Майкл Гольдштейн. Он ездил с ним только для того, чтобы избежать подобных высказываний, но все было тщетно. Джими редко прислушивался к советам менеджеров, поэтому их постоянной обязанностью стали попытки уберечь его от скандала.

На следующий день The Experience выступили на радио, а затем отыграли первый из двух концертов, запланированных в Кливлендском Мюзик-Холле. Сразу после него Джими взял такси и отправился в автосалон. Продавцы «Шевроле» были очень удивлены: единственной знаменитостью, посещавшей их салон, была Дайна Шор, чья фотография красовалась на стене. Джими провел тест-драйв нового Corvette Stingray 1968 года выпуска, затем снял восемь тысяч долларов наличными с выручки за ночное шоу и купил машину. У него не было водительских прав – с его плохим зрением он никогда бы не сдал экзамен. Кроме того, у Джими не было гаража или другого жилья, кроме квартиры в Лондоне. Живя в Великобритании и купив автомобиль в Кливленде, он на какое-то время задумался, где его парковать. Хендрикс попросил продавца перегнать машину в Нью-Йорк, где ее оставил бы на хранение руководству. Дав все указания, Джими взял такси и вернулся в концертный зал к началу второго выступления. Через час после начала концерта, когда Хендрикс готовился поджечь свою гитару, шоу остановили из-за угрозы взрыва. В итоге бомбу не нашли, и Джими вернулся на сцену. «Только Джими имеет право сжечь это место дотла», – сказал он и продолжил сет. В этом дне для него не было ничего экстраординарного – запись об этих двадцати четырех часах в его дневнике гласит «все то же дерьмо». Восемь тысяч, которые он потратил на машину, были весомой суммой, особенно для того, кто вырос в такой бедности. Но как только Джими начал хорошо зарабатывать, он стал так же быстро тратить все свои сбережения. Даже добившись успеха, он жил так же, как и когда не имел ни гроша в кармане, – так, словно каждый день был последним. Для человека, выросшего в нищете, он быстро привык к жизни в избытке.

Однако даже самые дикие выходки Джими не шли ни в какое сравнение с тем, что творил Джим Моррисон. В том месяце они с Хендриксом пересеклись дважды. В первый раз это было в одном из нью-йоркских клубов, в котором Джими джемовал с The Chambers Brothers. Среди зрителей был Моррисон, и он был настолько пьян, что в какой-то момент схватил микрофон и стал выкрикивать непристойности. Во время провального джема Моррисон подполз к Джими и крикнул: «Я хочу тебе отсосать». Он сказал это достаточно громко, чтобы другие в клубе, включая Дженис Джоплин, услышали это. Джоплин, возмущенная таким поведением, разбила бутылку виски о голову Моррисона, чем положила конец его выходкам в тот вечер. Месяц спустя, на концерте The Experience в Монреале, Моррисон снова появился и сумел протиснуться в первый ряд. Охрана отталкивала его назад, поэтому он закричал:

– Эй, Джими! Дай мне подняться и спеть с тобой, чувак!

– Нет, спасибо, – ответил Хендрикс.

– Да ты хоть знаешь кто я?! Я Джим Моррисон из The Doors! – заорал Моррисон.

Ответ Джими был прост: «Ну а я Джими Хендрикс».

5 апреля 1968 года было одним из немногих исключительных вечеров этого безумного тура. В тот день у группы было запланировано два концерта в симфоническом зале Ньюарка, рассчитанного на три тысячи мест. Когда группа уезжала из Нью-Йорка, их лимузин проехал мимо танка. Участники задавались вопросом, не началась ли война. В каком-то смысле так оно и было: днем ранее был убит Мартин Лютер Кинг. Джими узнал об этом, только когда прибыл в Ньюарк, в котором ожидались беспорядки. Услышав эту новость, белый водитель их лимузина отказывался сесть за руль до тех пор, пока Джими не сядет рядом с ним, на переднее сиденье.

В симфоническом зале полиция приказала Джими отменить второе выступление. К началу концерта прибыло всего около четырехсот человек. «Этот вечер я посвящаю своему другу», – сказал Джими и разразился долгим, скорбным блюзом. Таким способом Джими решил почтить память Мартина Лютера. Выступление получилось настолько пронзительным, что в глазах у многих собравшихся стояли слезы. Пока группа играла, за пределами зала раздались выстрелы. После часа импровизации Джими отложил гитару и ушел со сцены. Аплодисментов не было – зрители знали, что это была похоронная панихида. Однако панегирик Джими на этом не закончился. Вернувшись в Нью-Йорк тем же вечером, он джемовал с Бадди Гаем в клубе Generation. На следующей неделе без какой-либо огласки Джими пожертвовал пять тысяч долларов в мемориальный фонд в честь Мартина Лютера Кинга. Идея Кинга о единстве людей вне зависимости от цвета кожи и недопустимости расового насилия нашла глубокий отклик в сердце Джими, который старался избегать прямой конфронтации в любой сфере жизни. «Когда сила любви победит любовь к власти, мир обретет покой», – однажды сказал Джими.

В песнях, которые Хендрикс писал той весной, стали появляться намеки на общественное сознание. Большинство из этих композиций он планировал включить в свой третий альбом Electric Ladyland. В “House Burning Down” он призывал людей «учиться, а не гореть», и эта строчка перекликалась с идеями Кинга. Над этой и несколькими другими песнями группа работала на сессиях в Record Plant в апреле и начале мая. Даже в те дни, когда запись занимала по восемь часов, Джими отправлялся джемовать в местные клубы. Клуб Generation на 8-й Западной улице был одним из его любимых мест, как и клуб Scene. В то время Джими жил в отеле Warwick и использовал свою комнату в качестве домашней студии для записи демоверсий. После особенно бурной вечеринки с гитаристом Майком Блумфилдом и, в частности, Трумэном Капоте Джими выгнали из отеля, и он переехал в Drake на 56-й улице.

Пластинки Джими по-прежнему хорошо продавались, но группа тратила все деньги, едва заработав, поэтому выпуск еще одного альбома стал необходим. 19 апреля Track Records выпустили в Великобритании сборник “Smash Hits”, состоящий из лучших хитов, что ненадолго ослабило необходимость. Однако работа над следующим студийным альбомом продвигалась очень медленно, и он оставался самой большой заботой The Jimi Hendrix Experience. Во время записи Джими стал настаивать на том, чтобы группа делала несколько дублей для каждой песни. Он был недоволен тем, что предыдущие два альбома не отражали его творчество так, как ему того бы хотелось, и больше не желал идти на поводу у Чеса Чендлера или остальных участников группы. «Джими пытался стать главным, – вспоминал Ноэль Реддинг. – Мне это не нравилось, поэтому я часто бросал все и уходил с сессий». Одна из записей Ноэля в дневнике описывала, в каком стрессе находилась группа: «Мы испытывали невероятное давление: публика требовала, чтобы мы каждый раз создавали что-то еще более блестящее, при этом ожидая, что мы останемся прежними». Чендлер также был обеспокоен количеством прихлебателей, которых Джими приглашал в студию. Их сессии стали больше напоминать постоянную вечеринку, что резко отличалось от того, как создавались первые два альбома. Сильная трудовая этика, которая помогала группе на протяжении ранних записей, была отброшена в пользу непринужденного, насыщенного джемом подхода к записи. Той весной разочарованный Чендлер отказался от своей должности продюсера.

После одной из ссор в начале мая Ноэль в очередной раз ушел из студии, из-за чего пропустил запись “Voodoo Chile”. Как и многие студийные сессии того периода, та сессия стала продолжением джема в клубе Scene ночью ранее. После закрытия клуба вся свита Джими переместилась в Record Plant. «Джими пригласил всех в студию, – вспоминал Джек Кэсэди. – Там было по меньшей мере двадцать человек, и большинству из них в этой компании было не место». Официальная запись началась примерно в 7:30 утра в следующем составе: Джими на гитаре, Митч Митчелл на барабанах, Стив Уинвуд из The Traffic на органе и Джек Кэссиди из The Jefferson Airplane на басу. На песню ушло всего три дубля, но они были довольно длинными: выпущенная версия будет длиться пятнадцать минут, что является самым длинным официальным релизом студии Хендрикса. После нескольких дублей Кэссиди пришлось уйти на другой концерт, однако их последний дубль удался и в итоге стал финальной версией “Voodoo Chile”. Как и другие сессии того года, эта запись сильно отличалась от строго регламентированных студийных записей с Чесом для первого альбома. Спонтанность пошла музыке Джими только на пользу. “Voodoo Chile” стала одной из его самых знаменитых песен.

К середине 1968 года вся жизнь Джими состояла из музыки. Если его не было в студии, он был на джем-сейшене. Если он не джемовал, значит, ему нужно было выступать на концерте. Без гитары и сцены он чувствовал себя не в своей тарелке. После финального концерта группы в рамках американского тура (им стало выступление на поп-фестивале в Майами) Джими устроил джем-сейшен в баре отеля, в котором приняли участие Фрэнк Заппа, Артур Браун и Джон Ли Хукер. «Пожалуй, это была лучшая музыка в моей жизни», – вспоминала Трикси Салливан. Из отеля в Майами Джими пришлось сбежать через окно ванной: несмотря на то что в туре группа заработала больше полумиллиона долларов, им не хватало наличных, чтобы заплатить за номер. Первый тур The Experience по Соединенным Штатам завершился тем же безумием, которым отмечались практически все их концерты. В тот день Джими ничего не записал в своем дневнике, но несложно представить, что если бы он это сделал, то, как и во многие другие дни той безумной весны, на странице красовалось бы лишь очередное «то же самое дерьмо».

Глава 19

Первый на Луне

Нью-Йорк, Нью-Йорк

июль 1968 – декабрь 1968

«Хендрикс удивителен, и я надеюсь, что он первым доберется до Луны. Если он продолжит в том же духе, то так оно и будет».

Из рецензии The Rolling Stone на “Electric Ladyland”

К середине 1968 года когда-то слаженный механизм The Jimi Hendrix Experience трещал по швам. Чес Чендлер уволился с поста продюсера, разочаровавшись в медленном прогрессе группы в студии. Кроме того, он перестал быть менеджером Джими, хотя обстоятельства ухода до сих пор обсуждаются: Чес утверждал, что уволился сам, но, по воспоминаниям офис-менеджера Трикси Салливан, перед Джими стоял выбор между Чесом и Майклом Джеффри. «Джими выбрал остаться с Майком, – сказала Трикси. – Чес так и не простил ему этого». Джеффри выкупил долю Чендлера за 300 тыс. долларов. Хоть Чендлер и был зол на Джими за этот выбор, перемены пошли на пользу его здоровью: из-за стресса от работы с Хендриксом у Чендлера развилась алопеция и начали выпадать волосы. Уход Чеса был весомой потерей, потому что этот человек создал The Jimi Hendrix Experience. «Чес был одним из немногих, кто говорил Джими правду. После его ухода вокруг группы остались лишь поддакивающие болванчики», – заметила Кэти Этчингем. Джеффри предпочитал не вмешиваться даже в самые необычные решения Джими до тех пор, пока тот соглашался ездить на гастроли и записывать пластинки. Чендлер, напротив, был одним из немногих, кто сказал бы Джими, что он идет не по тому пути.

Позже Чес обвинил Джеффри в том, что он подсадил Джими на ЛСД и стал его «кислотным приятелем», чтобы втереться в доверие. Хендрикс действительно стал употреблять больше ЛСД: он чувствовал, что наркотик помогает ему писать песни, к тому же позволяет на какое-то время перестать быть Джими Хендриксом. «Кислота действительно освободила его, – вспоминал друг Джими Диринг Хоу. – Благодаря ей он возвысился над рок-н-роллом, над своим цветом кожи, над бременем славы. Она освободила его от всех обязательств». Когда журналисты спрашивали Джими о кислоте, он очень осторожно подбирал слова, чтобы не звучать как новичок. «Если бы я принимал ЛСД, то только для личного развлечения, для забавы или просто потому, что мне это нравится», – сказал он в 1967 году. Чаще всего Джими уходил от вопросов об употреблении наркотиков. «Музыка – это безопасный вид кайфа», – часто говорил он.

Разрыв с Чендлером означал для Джими смену места жительства: в то время они все еще жили в одной квартире. Этчингем арендовала новую квартиру на Брук-стрит, 23, в лондонском районе Мейфэйр. Квартира занимала два этажа в доме георгианской эпохи, на первом этаже располагалось кафе. Дом по соседству когда-то был резиденцией Джорджа Фридерика Генделя, который, как позже говорил Джими, вдохновил его на написание многих песен. Из-за известности Джими пришлось вносить арендную плату за шесть месяцев вперед, но зато в новом доме он мог шуметь столько, сколько хотел.

Тем летом у Джими на уме была еще одна аренда: они с Майклом Джеффри заключили договор о приобретении закрытого клуба Generation в Нью-Йорке по адресу 8-я Западная улица, 52. Он был одним из любимых мест Джими для джемов. Первоначально их идея заключалась в том, чтобы вновь открыть клуб, но в конце концов они решили перестроить его под студию. Одна из причин этой перемены скрывалась в астрономических счетах за аренду студии из-за долгих сессий во время записи альбома “Electric Ladyland” – за деньги, которые ушли на аренду, они спокойно купили бы студию.

К середине 1968 года Джими и Джеффри стали проводить все больше времени в США, где группа могла получать большие гонорары. «Я американец, – сказал Джими Melody Maker. – Мне близка Великобритания, но у меня нигде нет дома». В интервью с тем же журналистом Митч Митчелл был более прямолинеен: «Давайте посмотрим правде в глаза, в Штатах вращаются большие деньги». Только в США были большие арены, на которых в то время выступала группа.

О значительных переменах свидетельствовало и то, что Джеффри открыл менеджерский офис в Нью-Йорке, закрыв офис в Лондоне после того, как за него не заплатили арендную плату. «Когда я приехала в Лондон, чтобы забрать наши вещи, то обнаружила, что все исчезло, даже телефоны. Посреди офиса на полу была лишь большая стопка бумаг», – вспоминала Трикси Салливан. Несмотря на то что The Experience приносил все больше дохода, расходы росли в той же пропорции, и казалось, что все это предприятие было на волоске от краха. Ноэль Реддинг, как и некоторые другие члены команды, регулярно жаловался на то, что, по его мнению, Джеффри их обворовывает. «Проблема была в том, что мы даже не знали, сколько у нас денег, – заметила Трикси. – К тому же Майк и Джими жили по принципу «Давайте сразу все потратим»». Слыша, что за какой-то концерт они выручили десять тысяч долларов, Джими часто спускал эту сумму на украшения или одежду, не учитывая расходы на подготовку шоу или те 10 %, которые забирала офшорная компания Джеффри Yameta в качестве платы за руководство. Только на лимузины они тратили тысячи долларов в месяц. «Джими мог потратить десять тысяч в бутике на девушку, с которой только что встретился и больше никогда не увидится», – добавила Трикси. Счета в лондонском Speakeasy, в котором чаще всего обедала группа, превышали четыре тысячи долларов в месяц. Судебные издержки от продолжавшихся судебных разбирательств с Эдом Чалпином из-за контракта PPX также обходились Джими в тысячи долларов.

И Хендрикс, и Джеффри были чрезмерно щедрыми. В 1968 году в качестве компенсации за то, что Фейн Приджен поддерживала его, когда у него не было ни гроша в кармане, Хендрикс начал платить за нее арендную плату. После первого визита в Сиэтл Джими перевел отцу десять тысяч долларов на новую машину и пикап.

Кроме того, Джими также поддерживал разные предприятия, иногда непублично. Например, он дал десять тысяч Эбби Хоф-фман и The Yippies, когда они искали спонсора для анонимного распространения марихуаны. Идея состояла в том, чтобы разослать наркотик по почте людям, случайно выбранным из телефонного справочника Нью-Йорка. К косякам прилагалось письмо, в котором сообщалось, что, получив посылку, человек стал преступником, и рассказывалось, сколько людей на тот момент отбывали тюремный срок за хранение марихуаны. Первоначально The Yippies планировали отправить по почте четырнадцать тысяч косяков, но они не рассчитали, сколько времени уйдет на такое количество конвертов и самокруток, поэтому разослали лишь несколько тысяч. Вскоре о розыгрыше заговорили в телевизионных новостях. Об участии Джими в пранке стало известно лишь годы спустя.

В конце июля The Experience начали свое второе турне по США. Первый концерт проходил в городе Батон-Руж в штате Луизиана. Это было первое выступление группы на Глубоком Юге, и Реддинг и Митчелл были удивлены, обнаружив, что Джими нервничает. По словам Хендрикса, он испытывал опасения всякий раз, когда оказывался в государстве, в котором расовая сегрегация все еще оставалась нормой. Группа опоздала на самолет и была вынуждена заехать в город Шривпорт. От этого беспокойство Джими лишь усилилось. Когда The Experience остановились на обед, Джими сказал участникам, что не сможет пойти в выбранный ими ресторан. «Я не мог поверить, что это возможно, даже в Луизиане», – вспоминал Ноэль. Реддинг убедил Джими пойти вместе с ними. В итоге Хендрикс был единственным афроамериканцем в ресторане, и хотя им не отказали в обслуживании, группа привлекла много недовольных взглядов и поэтому быстро ушла. За несколько дней до этого они столкнулись в аэропорту с легендарным рокером Джерри Ли Льюисом – Льюис не узнал Хендрикса.

Теперь промоушеном большинства концертов Джими занимался Пэт О’Дэй из Сиэтла. По его воспоминаниям, на нескольких концертах на Юге атмосфера была напряженной. На одном из них Джими прошел за кулисы в обнимку с какой-то блондинкой. И тут один из полицейских, нанятых для защиты звезды, направил на него пистолет и закричал: «Ниггер не имеет права лапать эту девушку». О’Дэй испугался, что в тот день Джими застрелят на расовой почве. Один из напарников промоутера встал между Джими и пистолетом. Тут подоспели два других офицера и тоже направили оружие на Хендрикса. В конце концов полиция опустила пистолеты, но в ту ночь все сотрудники отдела безопасности уволились в знак протеста. «Они уволились, потому что им была невыносима мысль о чернокожем мужчине с белой девушкой», – сказал О’Дэй. Он был в ярости после случившегося, но Джими, кажется, сохранял спокойствие. «Пятьдесят лет назад я бы даже не смог войти в этот зал, – сказал ему Джими. – Еще через пятьдесят лет никому не будет до этого дела». В личном дневнике он был столь же философичен. В день происшествия он написал: «Мы могли бы изменить Америку, двигаясь не от белого к черному, а от старого к молодому… Можете ли вы представить, как меня защищает полиция Юга?» В конце была приписка, которая наверняка расстроила бы полицейских. Она написана рукой девушки, с которой Хендрикс познакомился в ту ночь: «Вернулся в отель, обкурился и занялся сексом с высокой блондинкой-южанкой».

В сентябре того года группа остановилась в Сиэтле в рамках тура. Второй визит в родной город прошел для Джими легче, чем первый, но все равно был насыщен событиями так же, как и предыдущий. Большую часть краткого пребывания в Сиэтле Джими провел на вечеринке вместе с Леоном. Это разозлило Эла, потому что он хотел похвастаться своим знаменитым сыном перед знакомыми. «Мы вернулись домой очень поздно и обнаружили, что он переполнен людьми, ожидавшими Джими, – вспоминал Леон. – Отец ждал в дверях, держа в руке ремень. Он сказал: “Мальчики, идите в комнату, вы получите ремня”». Джими и Леон недоверчиво посмотрели на Эла, недоумевая, действительно ли их собираются выпороть на глазах у толпы соседей. Джими было двадцать пять, Леону двадцать. Несколько соседей вмешались в эту сцену, и Эл убрал ремень, но злился всю ночь.

На следующее шоу, которое должно было состояться в Ванкувере, в Канаде, Джими поехал не с группой, а с семьей. Джими, Леон, Эл, его новая жена Джун и семилетняя Джейни, дочь Джун, которую Эл удочерил в том году, отправились в путешествие на новой машине, которую Джими купил отцу. Неподалеку от Маунт-Вернон, штат Вашингтон, они остановились пообедать в придорожном кафе Denny’s. Столик очень долго не обслуживали, Джими, должно быть, подумал, что снова оказался в Луизиане. Они были единственными небелыми посетителями в заведении, и остальные посетители смотрели на них во все глаза. «Мы просидели довольно долго, – вспоминал Леон. – Наконец к нам подошла маленькая девочка и попросила у Джими автограф. Родители попытались удержать ее, но она начала кричать: «Это же Джими Хендрикс!» Она подбежала к столу, и Джими дал ей автограф». Только после того, как остальные посетители узнали, кем был Джими, семью наконец обслужили. Даже в родном штате получить такое же отношение, как к белым, можно было, только если ты рок-звезда.

Джими был рад оказаться в Ванкувере и выступить перед своей бабушкой Норой, которой он посвятил “Foxy Lady”. Позже Нора поделилась с тележурналистом своими впечатлениями о концерте: «То, как он играл на гитаре, боже милостивый! Не представляю, как он выносил весь этот шум». В Канаде Джими также встретился со своими кузенами Дианой и Бобби и тетей Перл. Тетя растила его в течение одного года в детстве, он обратился к ней, как к матери, и пожаловался на свой напряженный график. «Джими уже тогда был ужасно уставшим, – вспоминала двоюродная сестра Диана Хендрикс. – Он плакался моей маме. Он хотел уйти. Он не хотел ехать дальше». Тем не менее Джими сказал Перл, что у него нет выбора: руководство, команда и группа – все рассчитывали на него. От него зависели их средства к существованию, ведь теперь он выплачивал зарплату тридцати людям. Он жаловался на это в течение следующих двух лет, но все же не мог отказаться от работы – возможно, из-за того, что в раннем детстве прошел сквозь голод.

Два дня спустя состоялся концерт в Спокане, штат Вашингтон. Критик Spokane Daily Chronicle отметил: «Хендрикс затмевает всех… Он настолько красив физически и настолько опытен как музыкант, что от него невозможно отвести взгляд». После концерта кто-то из роуди пригласил на афтерпати восемнадцатилетнюю Бетси Морган, вечеринка проходила в отеле Davenport. Во время концерта девушка сидела так далеко от сцены, что поначалу даже не узнала Митча и Ноэля, организовавших вечеринку. «Вживую они выглядели как манчкины, – вспоминала она. – Они были очень низкими, а еще у них были длинные носы». Когда к ней подошел Джими, она не узнала и его. Он представился, и девушка покраснела от смущения. Он спросил, не хочет ли она пойти к нему в комнату и послушать его новый альбом Electric Ladyland, который, по его словам, посвящался девушкам вроде нее.

В лифте он попытался ее поцеловать. Морган, в то время еще учившаяся в католической школе, опустила голову и увернулась от его поцелуя.

– Ты когда-нибудь замечал, что на полу клетчатый ковер? – спросила она.

– Это потому, что я черный? – спросил он с упреком.

– Нет, что ты, – ответила она. – Просто мы едва знакомы.

После этих слов атмосфера вечера переменилась, и настроение Джими улучшилось. Он мог бы легко бросить Бетси и отправиться на поиски другой подружки на ночь, но эта школьница его забавляла. Когда лифт открылся, он придержал двери рукой, словно Морган была принцессой, и сказал: «Наш этаж, мадам».

В номере Джими показал девушке свой гардероб, и почти час они провели за примеркой его одежды и прослушиванием альбома. Бетси и Джими были похожи на двух подружек на распродаже Saks на 5-й авеню: они экспериментировали с образами и постоянно хихикали. «Он обернулся в боа и ходил так по комнате, будто кинозвезда из старых фильмов», – вспоминала девушка. Они мерили бархатные пиджаки и яркие костюмы цвета морской волны. В конце концов они сели на диван и начали рассказывать друг другу истории. Разговор коснулся ее школы, современной моды и местных событий. «Он поинтересовался, есть ли у нас комендантский час, – рассказала Морган. – Он хотел узнать все о том, каково это ходить в католическую школу для девочек». Некоторые соблазнители, возможно, использовали бы это как предлог вернуть разговор к теме секса, но Джими в тот вечер остался джентльменом. «Он вел себя лучше, чем парни, с которыми я встречалась в школе Гонгаза», – заметила Морган.

Несмотря на бурную жизнь, Джими уставал от рассказов о себе. Ему больше нравилось слушать жалобы других. Одним из его талантов была способность облегчить страдания собеседника, помочь ему почувствовать свою значимость. Морган подробно описывала свое посещение рок-фестиваля Sky River, первого масштабного фестиваля Северо-Запада. «Я рассказала ему, как потеряла ботинки и машину, обо всех этих одурманенных наркотиками людях», – сказала она. Хотя на вечеринке, с которой они ушли, открыто курили травку, при Морган Хендрикс не сделал ни одного глотка алкоголя и не употреблял никаких наркотиков. В ту ночь он пил кофе, держа чашку на манер английского джентльмена.

Во время фестиваля Sky River Морган столкнулась с кем-то, кто сказал, что ходил в школу с Джими, Хендрикс знал этого парня. За ночь Джими ни разу не упомянул о необходимости поспать и, хотя казался усталым, так и не встал с дивана. В какой-то момент девушка спросила, была ли в “Purple Haze” строчка “Excuse me while I kiss this guy”[15], и он от души расхохотался над этим. По ее воспоминаниям, несмотря на внешнее легкомыслие, он казался одиноким человеком с глубокой печалью на сердце.

В девять утра Джими нужно было идти. Они провели за разговором восемь часов, и через несколько минут он должен был отправиться в Портленд. Джими проводил ее до лобби и дал двадцать долларов на такси. Их расставание было неловким: девушка знала, что друзья не поверят в то, что она встречалась с Хендриксом, поэтому попросила у него автограф. Джими любезно написал: «Для Бетси. Какой чудесный вечер мы провели вместе ХОХО»[16]. Когда она запрыгнула в такси и прочитала записку, то осознала, что они даже ни разу не поцеловались.

Спустя неделю тур прибыл в Лос-Анджелес, чтобы отыграть шоу на восемнадцатитысячном стадионе Hollywood Bowl, все билеты на которое были распроданы. Оркестровую яму перед сценой заполнили водой, и вскоре толпа превратила ее в бассейн для купания, придав этим атмосферу веселого безумия. Одну из песен Джими посвятил барабанщику Бадди Майлзу, ставшему его близким другом. В итоге он смотрел, как охрана скручивает Бадди, попытавшегося подняться на сцену. Сет из одиннадцати песен включал “The Star Spangled Banner”. Джими начал играть ее на концертах ранее в том же году, переделав песню и превратив ее в расширенное гитарное соло. Многие критики не оценили такой ход. Нэт Фридланд из The Free Press назвал обработку «затянутым диссонансом, который, будем честны, не является выдающейся сумасшедшей песней».

Воспользовавшись коротким перерывом в гастролях, Джими арендовал особняк в Бенедикт-Каньоне в Лос-Анджелесе. Его часто снимали разные гастролирующие рок-группы, в том числе The Rolling Stones. Хотя Хендрикс пробыл в нем всего месяц, это был самый шикарный дом, в котором ему когда-либо доводилось пожить. Актер Бадди Эбсен, популярный в то время благодаря ситкому «Деревенщина из Беверли-Хиллз», жил по соседству. Должно быть, наблюдая, как Джими переезжает в богатый район, он думал, что видит версию телешоу в реальной жизни. Хотя в том месяце у группы было запланировано несколько концертов и они какое-то время поработали на студии, четыре недели в Лос-Анджелесе были первым перерывом, который Джими сделал за два года. Его Chevrolet Corvette перевезли из Нью-Йорка, но из-за плохого зрения Джими угробил машину в тот же день. Позже он купил новую. Во время отдыха он делал почти то же, что и в Нью-Йорке и Лондоне: спал допоздна и каждый вечер выходил играть в клубы на бульваре Сансет. В Whisky A Go Go он познакомился с официанткой по имени Кармен Борреро, она была бывшей «зайкой» Playboy Club. Эта сногсшибательная пуэрториканская блондинка вскоре стала его любимой спутницей.

В Лос-Анджелесе к Джими присоединился его брат Леон. Младший Хендрикс недавно заступил на службу, но ушел в самоволку, чтобы потусоваться со своим знаменитым братом. Вскоре Леон узнал плюсы того, что был красивым младшим братом Джими. По его воспоминаниям, за кулисами он обнаружил «кучу кокаина, бутылок Johnnie Walker, травки и всякого другого дерьма». После очередного шоу Джими повел Леона на вечеринку в дом Эрика Бердона, на которой присутствовали десятки моделей Playboy. «Это мой младший братец. Он большой болван, но потерпи его и дай ему все, что он захочет», – сказал Джими Кармен Борреро.

Леону было всего двадцать, но он был опытным аферистом и чувствовал, что руководство обманывает Джими, о чем часто ему говорил. Эти карьерные советы разозлили Джими – возможно, потому, что в них была доля правды. Гораздо более серьезным проступком Леона было то, что он взял лимузин Джими для длительной поездки. «У Джими было три лимузина, и именно там он держал свою заначку, – вспоминала Кармен. – Джими был в ярости, когда пропали его колеса и заначка».

Леон по полной пользовался тем, что групи было больше, чем Хендриксов. «Каждая модель в Лос-Анджелесе охотилась за Джими, – вспоминал Леон. – Когда они не могли добраться до Джими, то приходили к его младшему брату. А потом говорили: «Скажи ему, что это была лучшая киска в твоей жизни, и расскажи ему обо мне»». В конце концов, когда начался следующий этап тура, менеджеры дали Леону неправильное расписание, чтобы убрать его со счетов. Это не помогло, и стаи поклонниц продолжали досаждать Джими, причиняя ему неудобства с точки зрения логистики. «Они могли появиться в любое время, – заметила Кармен. – Они буквально ночевали у него под дверью». С некоторыми из них Джими спал – даже несмотря на то, что встречался с Кармен и все еще клялся в любви к Кэти Этчингем, оставшейся в Лондоне, – но его легендарный сексуальный аппетит был не так велик, как армия женщин, желающих с ним переспать.

В конце шестидесятых музыкальную сцену Лос-Анджелеса наводнили наркотики, и слава Джими привлекала дилеров так же, как и фанаток. Кокаин, секонал, метаквалон и героин стали неотъемлемой частью его жизни. Когда Джими смешивал наркотики с алкоголем, он впадал в своего рода безумие. Нечто подобное он испытал после того, как его дом в Бенедикт-Каньоне ограбили: воры забрали гитары, одежду и сборник текстов песен. В то время в Лос-Анджелесе находился Пол Карузо, старый друг Джими по Гринвич-Виллидж. Под действием кислоты и алкоголя разъяренный Джими обвинил в краже Карузо. «Он подумал, что это сделал я, потому что я был нищим хиппи», – сказал Карузо. Он сказал Джими, что он не причастен к краже, но Джими это не остановило. «Когда ты в последний раз действительно что-то чувствовал?» – спросил он и ударил Карузо кулаком в живот. «Он ударил так сильно, что у меня полностью вышибло дух, – вспоминал Карузо. – Я побежал вниз по склону, а он бросал в меня камни и палки». Карузо забежал в находившийся неподалеку Whisky A Go Go и сказал находившемуся там Ноэлю, что Джими сошел с ума. «Ударь его по лицу, – ответил тот. – Он заслужил». Ноэль считал, что растущая из-за наркотиков паранойя Джими заслуживает не сочувствия, а наказания.

Несколько дней спустя между Джими и Кармен Борреро произошел еще более драматичный инцидент. Несмотря на свою открытую неверность, Джими тем не менее ревновал Кармен к другим мужчинам, особенно к Эрику Бердону. «Джими пил, он не мог не пить», – вспоминала она. Решив, что Кармен изменяет ему с Бердоном, Джими запустил в нее пустую бутылку из-под водки и попал ей в глаз. «Им пришлось срочно отвезти меня в больницу, все боялись, что я потеряю глаз», – сказала она. Эрик Бердон был потрясен тем, что обычно безмятежный Джими становился таким агрессивным. «Это было первое зерно будущей трагедии. Он начал набрасываться на окружающих, – вспоминал Бердон. – Позже он извинился и немного рассказал мне о том, что вырос в окружении жестокости. Всему виной был порочный круг жестокости». Джими редко винил детство в своих трудностях, чаще всего он винил наркотики.

Наркотики, однако, никогда не оказывали на Джими такого негативного воздействия, как алкоголь. Когда он выпивал, он громил гостиничные номера, примерно так же, как в 1968 году в Швеции. «Он камня на камне не оставлял, – вспоминал его друг Херби Уортингтон. – Никто не ожидал, что человек с таким добрым сердцем может вдруг стать таким жестоким». Несмотря на количество употребляемых Джими наркотиков, именно алкоголь оказывал самое разрушительное воздействие на его личность, точно так же, как раньше разрушал жизни его матери и отца. «Ему нельзя было пить, – заметил Уортингтон. – Он превращался в ублюдка».

2 сентября 1968 года, в 4:30 утра в гостиничном номере в Денвере Джими написал последние инструкции о том, как должна выглядеть обложка для Electric Ladyland. Он хотел использовать фотографии Линды Истман (которая позже стала женой Пола Маккартни) и набросал примечания, которые озаглавил «Письмо в Комнату, полную зеркал». Строчка «Комната, полная зеркал» стала одним из любимых способов Джими описать свой безумный опыт суперзвезды: словно отразившись в кривом зеркале, его слава исказилась настолько, что в каком-то смысле превратилась в тюрьму. Джими уже записал одну версию “Room Full of Mirrors” ранее, в 1968 году, и позже он запишет по крайней мере еще одну. Концепция показалась ему увлекательной, и он постоянно возвращался к ней. Пять страниц заметок, написанных на украденных из отеля листах бумаги, представляли собой бессвязный поток мыслей на многие темы, в том числе некоторую рефлексию. «Это было не так давно, но мне кажется, что прошли годы с тех пор, как я почувствовал теплый привет солнца», – начинались заметки. Далее Джими рассказал об Этель, своей собаке породы бассет-хаунд, пограничнике, бархатной лошади и «жидкой радуге». Он также выписал подробные инструкции для печати LP. «У нас и так достаточно личных проблем, чтобы беспокоиться еще и о дизайне. Вот простой, но эффектный лэйаут».

Несмотря на подробные заметки Джими, лейбл проигнорировал большинство его указаний. Reprise в спешке выпустили альбом из двух пластинок 17 сентября в США, и почти сразу же он занял первое место в чартах Billboard, что было большой редкостью для подобной работы. Благодаря великолепной кавер-версии Джими на песню Боба Дилана “All Along the Watchtower”, которая также стала самым продаваемым синглом The Experience в США, альбом оставался на вершине чартов большую часть года. “All Along the Watchtower” постоянно звучала на радио, и многие критики говорили, что кавер-версия превзошла оригинал. Слова о том, что Джими превзошел своего кумира, должно быть, было одним из самых приятных признаний, которые тот когда-либо получал.

В Великобритании выпуск альбома был осложнен дизайном обложки, вызвавшим возмущение общественности. Для этого была организована фотосессия с участием двадцати одной женщины. Первоначально идея заключалась в том, чтобы женщины окружили Джими так, будто он был богом. Джими объяснял в интервью, что название Electric Ladyland отсылает к его прозвищу для фанаток. «Некоторые называют их групи, но я предпочитаю термин “электрические леди”», – объяснял он. Однако в последнюю минуту Джими передумал и не пришел на съемку. Тогда женщин спросили, готовы ли они раздеться за дополнительную плату. Получившаяся в результате обложка в стиле ню, которую, по словам Джими, он ненавидел, вызвала общественный резонанс. Это привлекло внимание общественности к альбому. К сожалению, обложка была настолько рискованной, что многие магазины отказывались выставлять альбомы или настаивали на том, чтобы они были завернуты в плотную коричневую бумагу. В Великобритании альбом поднялся лишь на пятую строчку чартов. По всей вероятности, подняться выше помешали проблемы с продажами.

Производство Electric Ladyland было настолько сложным, что стоило Джими продюсера, Чеса Чендлера. Хотя позже пластинку в целом признали студийным шедевром, отзывы современников были неоднозначными, и многие критики не были в восторге продолжительностью двойного альбома из шестнадцати песен. Фрэнк Кофски из Jazz & Pop интересовался, была ли необходимость в таком длинном и иногда монотонном двойном альбоме. Джими, наоборот, считал, что его продолжительность недостаточна, и говорил в интервью, что предпочел бы, сделать альбом из трех пластинок: «Мы выпустили лишь примерно половину того, что хотели в нем сказать».

Большинство критиков называли Electric Ladyland концептуальным альбомом или противоречиво замечали, что ему недостает целостности. «Хендрикс хороший музыкант, и его научно-фантастические концепции – это не просто набор звуков, – писал Тони Гловер в рецензии журнала Rolling Stone. – На самом деле никакой концепции нет (вы не найдете здесь трипов, как в Sgt. Pepper). Вместо этого есть единый поток энергии». Далее Гловер называет альбом «продолжительным погружением» в голову Хендрикса. «Хендрикс – психоделический суперспейд[17] или просто чертовски хороший музыкант и продюсер? Зависит от того, хотите ли вы верить тому, что видите, или тому, что слышите», – замечает он.

Суперспейдом Джими называли не только Rolling Stone, но и многие другие издания. The East Village Other озаглавили свой обзор на Electric Ladyland «Хендрикс: Мохаммед Али поп-музыки?», а критик Ричард Гольдштейн назвал Джими дядей Томом, потому что его аудитория была в основном белой. Даже журнал Ebony magazine не смог избежать стереотипов при описании Джими. «В состоянии покоя он выглядит как нечто среднее между Бобом Диланом и дикарем с Борнео», – говорилось в статье, повторяя метафору британской прессы.

К концу 1968 года Джими обнаружил, что все, что он делал (или не делал), имело расовые, социальные и политические последствия. В конце ноября 1968 года, всего через несколько дней после того, как ему исполнилось двадцать шесть, он прогуливался по Гринвич-Виллидж с близнецами Алим, когда их заметил разносчик газеты партии «Черные пантеры»[18]. «Джими Хендрикс! Джими Хендрикс! Уверен, ты можешь позволить себе купить за доллар номер “Черных пантер”!» – закричал продавец. «Конечно, чувак», – пробормотал Джими, сунул купюру в банку и пошел дальше. Разносчик поднял вверх брошенный им доллар и начал громко кричать, чтобы его смогли услышать все прохожие: «ДЖИМИ ХЕНДРИКС КУПИЛ ГАЗЕТУ “ПАНТЕР”!» На этом продавец не унялся и, вытянув банку перед лицами Алимов, с упреком спросил их: «Джими Хендрикс покупает газету “Черных пантер”, а вы нет?» Алимы всю жизнь прожили в Гарлеме, где в 1968 году боролись за территорию «Черные пантеры», «Черные Мусульмане» и другие афроамериканские группировки. «Мы были связаны с криминалом, поэтому нас не могли запугать какие-то “Пантеры”», – вспоминал Тахарка. Продавец продолжал трясти банку с деньгами, но близнецы отмахнулись от него и пошли дальше. «Джими Хендрикс хотел газету “Черных пантер”, но мы нет», – сказал Танде-Ра.

По мере того как росла известность Джими, росло и число людей, которые стремились использовать ее в своих целях. Годом ранее в Лондоне чернокожий анархист Майкл Абдул Малик, известный под именем Майкл Икс, потребовал встречи с Хендриксом. По воспоминаниям Кэти Этчингем, Джими боялся встретиться с Иксом, но еще больше боялся сказать «нет», поскольку Икс был известным преступником (позже его осудили за убийство и казнили). Хендрикс согласился на встречу, но взял Этчингем с собой. В итоге, вместо того чтобы говорить о политике, Икс весь вечер ругал Джими за то, что у него белая девушка. Джими покинул квартиру анархиста так быстро, как только смог. По дороге домой он остановился посреди улицы. Его тело сотрясалось от гнева и страха. Он был Джими Хендриксом, одной из самых известных поп-звезд в мире. Но вместе с этим он все чаще становился мишенью.

Глава 20

Музыка Электроцеркви

Лондон, Великобритания

январь 1969 – май 1969

«Мы играем музыку Электроцеркви, потому что для нас это не просто музыка, а религия».

Джими Хендрикс в интервью Хью Карри из CBC

Первые месяцы 1969 года стали началом конца The Jimi Hendrix Experience. В нескольких интервью Джими говорил о желании работать с другими музыкантами. «Очень скоро, вероятно, в новом году, мы разделим группу на определенные даты», – рассказал он Melody Maker. Джими имел в виду, что перерыв будет временным и что по мере необходимости он будет привлекать к участию других музыкантов, как, например, для записи Electric Ladyland. К 1969 году отношения между Джими и двумя его товарищами по группе остыли настолько, что британские газеты называли Ноэля Реддинга «бывшим участником The Experience», хотя он все еще состоял в группе. Если раньше эта троица была неразлучна даже в свободное время или выходные, теперь их дороги разошлись. «После ухода Чеса Чендлера все пошло наперекосяк, – вспоминал Ноэль. – Нас настолько ослепили деньги и титул поп-звезд, что все забыли о том, что мы в первую очередь люди». Ноэль и Джими теперь относились друг к другу с откровенной враждебностью, Митч же старался держаться подальше от линии огня. После окончания турне по США в 1968 году Митч и Ноэль поспешили на каникулы в Великобританию, а Джими остался в Нью-Йорке и джемовал в клубах. Он прилетел в Великобританию 2 января – он не был в своей квартире и не виделся с Кэти Этчингем почти шесть месяцев.

В январе Джими дал несколько интервью в своей квартире на Брук-стрит. После ухода Чеса он решил перестать притворяться холостяком и публично заявить, что Кэти была его девушкой. Возможно, это решение связано с появившимися в конце 1968 года слухами о том, что Джими женат. На вопрос Disc and Music Echo Чес опроверг эти слухи: «Если бы он собирался жениться, об этом сразу же узнали бы все, потому что я нажился бы на рекламе». И как бы вскользь, чтобы поддержать имидж ловеласа, Чендлер добавил: «У него сотни подружек». По мнению Чендлера, любые СМИ, в которых Джими выглядел противоречиво и доступно, были хорошими. Джими решил положить этому конец и в интервью Daily Mirror заявил, что Кэти – его «девушка, сейчас, в прошлом и, вероятно, в будущем», его «мать, сестра и все такое прочее», его «Йоко Оно из Честера». Этчингем почувствовала некоторое облегчение после публичного заявления Джими об их отношениях, в которых пара состояла уже два года, но куда лучше она бы почувствовала себя, если бы Джими перестал ей изменять.

4 января 1969 года The Experience выступили в прямом эфире телепрограммы BBC Happening for Lulu. Два года назад после создания группы появления на телевидении были необходимы, но к 1969 году Джими уже надоело терпеть их наигранность и неестественность. В тот день The Experience должны были исполнить две песни, а в конце шоу Джими должен был выступить в дуэте с ведущей Лулу. Однако Джими не собирался придерживаться сценария. После исполнения “Voodoo Chile” Лулу объявила следующую песню: «Прямо сейчас они исполнят для вас песню, которая сделала их самой популярной группой в стране. Встречайте – “Hey Joe”». Они отыграли около двух минут “Hey Joe” и остановились. «Мы бы хотели перестать играть эту чушь и посвятить номер [участникам] The Cream, независимо от того, в какой группе они сейчас могут быть. Эту песню мы посвящаем Эрику Клэптону, Джинджеру Бейкеру и Джеку Брюсу», – сказал Джимми, и группа заиграла “Sunshine of Your Love”. Пока The Experience играли расширенную версию песни в память о недавнем распаде The Cream, директор просил Джими остановиться. В ответ Хендрикс показал ему средний палец. The Experience продолжали играть, и в итоге эфирное время закончилось. Когда они наконец прекратили, продюсер был в ярости. «Ноги вашей больше не будет на BBC», – затрясся он. Хотя поступок выглядел спонтанным, Джими, по словам Этчингем, спланировал его с самого начала. «Я не собираюсь петь с Лулу, – сказал он Кэти. – Это будет выглядеть нелепо».

Три дня спустя Джими дал большое интервью Хью Карри из CBC. Во многих интервью того времени Джими начал рассказывать о концепции «музыки Электроцеркви» или «музыки Небесной Церкви». «Мы играем музыку Электроцеркви, потому что для нас это не просто музыка, а религия», – сказал он Карри. Журналист заметил, что альбому Electric Ladyland, возможно, больше подошло бы название Electric Church Music. «Ну, – улыбнулся Джими в ответ, – некоторые девушки для нас тоже похожи на церковь». Когда он произносил это, Этчингем была за кадром. Она уже давным-давно поняла, что любая попытка приручить Джими Хендрикса обречена на провал.

На следующей неделе The Experience начали еще одно турне по Европе. Оно стартовало в шведском Гетеборге. В тот день на шоу присутствовал Чес Чендлер – он был в городе проездом. По словам Чеса, Джими попросил его снова стать менеджером, но тот отказался. Одной из причин этого отказа было то, что группа, которой он когда-то руководил, изменилась в худшую сторону. По его воспоминаниям, концерт был ужасным, потому что группа больше не играла как единое целое.

Первый из двух концертов в Стокгольме, которые группа отыграла на следующий вечер, Джими посвятил Еве Сундквист, своей любимой шведской фанатке. «Она богиня, сошедшая на землю из Асгарда», – сказал он. После шоу Джими провел с ней ночь в отеле Carlton. Неделей ранее Джими признался в любви к Этчингем в прессе, однако в Швеции был достаточно дерзок, чтобы публично пригласить Еву в номер со сцены. У той ночи были последствия – после их рандеву Ева Сундквист забеременела.

Что до самого концерта, в начале шоу Джими объявил: «Сегодня вечером мы будем играть старые, но проверенные песни. Мы не играли вместе около шести недель, так что собираемся поджемовать и посмотреть, что из этого получится. Надеюсь, вы не возражаете, давайте расслабимся и посмотрим, что из этого выйдет». Обернувшись к Реддингу и Митчеллу, он добавил: «Вы все равно не заметите разницы». Он произнес это достаточно громко, так что это могли услышать многие зрители. Годом ранее такой выпад в сторону аудитории был бы возмутительным. Но в 1969 году Джими все чаще жаловался, что аудитория его не понимает, а поклонники хотят слушать только хиты. «Он сказал, что ему надоело играть хиты и что он хочет развиваться. Но он каждый раз продолжал исполнять старые песни», – вспоминала Этчингем. Джими проклинал аудиторию и одновременно делал все, чтобы угодить ей. Во многом такое противоречивое поведение объяснялось страхом потерять базу поклонников, собрать которую стоило такого труда: даже когда количество фанатов росло как на дрожжах, он помнил о трудных первых годах карьеры и, казалось, не мог избавиться от страха, что они могут вернуться. В тот вечер группа исполнила “Hey Joe”, свой главный хит в Европе.

После шоу в Стокгольме The Experience получили первые плохие отзывы в шведской прессе. «Хендрикс был вялым и уставшим, – писал критик Людвиг Расмуссон. – Казалось, он хотел убежать. Радость от игры исчезла. Он играл на гитаре небрежно… Все остальное исчезло: живость, вовлеченность, дерзость, поэзия». Для Ноэля и Митча у Расмуссона нашлись еще более резкие слова – их он назвал скучными: «Странно, что [Джими] так долго терпел общество этих двух музыкантов, напрочь лишенных воображения». Критика в адрес группы была несправедливой. Митч и Ноэль были талантливыми музыкантами, но они полагались на энергию Джими, чтобы либо взлететь еще выше, либо разбиться. Позже в своих мемуарах Ноэль объяснял неудавшееся шоу трудностью поиска наркотиков в Швеции: «В отчаянии я вышел в перерыве между концертами и с большим трудом смог раздобыть дури». Группа судорожно разломила раздобытую таблетку метамфетамина и разделила на троих. Когда-то связующим звеном группы была музыка, но за время бесконечного тура участники превратились в странствующих зомби, а их самой крепкой связью стали наркотики, которые обеспечивали временный побег от реальности. Дневник Ноэля, бывший когда-то подробным перечнем их музыкальных достижений, вскоре превратился в справочник по фармацевтике. Что касается дневника Джими, он его забросил.

Всего несколько дней спустя в Германии, в баре отеля в Дюссельдорфе, Джими познакомился с Моникой Даннеманн, высокой блондинкой, инструктором по фигурному катанию из богатой семьи. Она присутствовала на вчерашнем шоу и отправилась в отель в надежде встретиться с Джими. За разговорами с ней он провел почти весь день. Много лет спустя она говорила, что провела с ним следующие несколько дней.

После недолгого европейского тура 18 и 24 февраля Джими дал концерты в королевском «Альберт-холл» е в Лондоне. Выступления были настолько важными, что перед ними группа провела несколько репетиций – в то время это уже было редкостью. Группа нервничала, потому что концерты должны были сниматься на пленку. Джеффри нанял дуэт американских кинематографистов Джерри Гольдштейна и Стива Голда для производства документального фильма о The Jimi Hendrix Experience.

Несмотря на то что репетиции прошли хорошо, первый концерт не удался: Джими нюхнул слишком много кокаина. «Он настолько обдолбался, что еле стоял на ногах, – вспоминала Трикси Салливан. – Мне пришлось буквально вытолкнуть его на сцену». Хуже того, во время шоу Джими начал импровизировать. Позже тем же вечером Джими устроил джем в своей квартире. Он сидел на кровати и играл на акустической гитаре “Hound Dog” – песню, ставшую популярной благодаря Элвису. В это время его снимал Стив Голд. Джими играл “Hound Dog” еще в детстве, когда его единственной гитарой была метла. В импровизированном концерте было все, чего недоставало его выступлению на сцене «Альберт-холла»: теплота, юмор и энергия.

Спустя неделю второе шоу в Альберт-холле прошло намного лучше, и Джими, казалось, вернулся к своей игре. The Experience редко выходили на бис, но в тот вечер они вернулись и сыграли “Purple Haze”, “Wild Thing” и “The Star Spangled Banner”. Концерт почти закончился погромом, когда фанаты попытались взобраться на сцену. Это было подходящее завершение для шоу, которое станет последним выступлением Джими в Британии на следующие восемнадцать месяцев.

После концерта в «Альберт-холле» Джими провел три недели в Лондоне. Затем он должен был отправиться в Америку для студийных сессий и очередного тура. В один из выходных дней он создал необычную домашнюю запись в своей квартире – трехминутную разговорную версию “Room Full of Mirrors”. Это внутренний монолог Джими о богах, демонах и потерянных маленьких мальчиках: «Позови своих близких, тебе лучше позвать их погромче, потому что очень скоро ты будешь потерян. Ты потеряешься в себе, пройдешь через другие измерения, потеряешься в вакууме. Я обращаюсь к миру. Что он может мне предложить, кроме похлопываний по спине?» Одна из фраз, переходящая в крик, звучала так, словно Джими был одержим: «Скажи этому идиоту, чтобы он убирался от меня к чертям и вытащил меня из этой чертовой комнаты зеркал!» Когда-то музыка стала для Джими способом представить жизнь, отличную от изнурительных условий его юности. Хотя музыкальное дарование на самом деле принесло ему успех, он не оказался панацеей, на которую рассчитывал Хендрикс. Подобно сюжету монолога из “Room Full of Mirrors”, карьера Джими стала тем, от чего он хотел сбежать, – она перестала быть сказочной мечтой, к которой он столько лет стремился.

Когда Джими не был занят исследованием своей психики, он коротал время за интервью с прессой, хотя редко говорил с журналистами на личные темы. За первые два месяца 1969 года он дал 24 интервью. Теперь, когда у его руководства больше не было офиса в Лондоне, Джими проводил интервью в своей квартире – не многие исполнители его уровня настолько приоткрывали завесу личной жизни перед журналистами. Когда один писатель пошутил, насколько легче было связаться с Хендриксом, чем с Полом Маккартни, Джими ответил: «Я не Пол Маккартни». «Он всегда был открытым, может быть, даже слишком, – вспоминала Кэти Этчингем. – Если кто-то стучался в дверь, Джими спешил открыть ее, и тогда в квартиру врывалась толпа незнакомцев». У стольких людей был номер Джими, что Этчингем пришлось подключить вторую линию. Когда и об этом номере узнали, Кэти стала снимать трубку с крючка. «Нам постоянно названивали по утрам и ночам», – вспоминала она.

Многие звонки были от жаждущих встречи групи, некоторые – от журналистов. Иногда звонящие были и теми, и теми. Одна журналистка призналась, что хотела сфотографироваться с Хендриксом в нижнем белье, но он ее выгнал. Иногда соблазнителем был сам Джими. Когда журналистка International Times Джейн Мендельсон пришла брать интервью, ей открыл дверь голый Джими. Как только они вошли в квартиру, он забрался в постель. Рядом с кроватью лежали марихуана, гашиш, таблетки и множество бутылок алкоголя. Он предложил ей амилнитрит. На протяжении всего трехчасового интервью голый и обкуренный Джими лежал на постели. У Мендельсон еще оставались вопросы, и он пригласил ее вернуться на следующий день, возможно, в надежде, что наконец сможет соблазнить ее. Он отказался отвечать лишь на вопросы о семье.

Мендельсон спросила Джими об интервью, в котором он заявил, что настало время отказаться от «красивых песен» The Beatles. В ответ он рассказал, что думает о британской прессе, и сказал, что именно СМИ создали его образ «дикаря». «В какой газете это было? Sunday Mirror, – сказал Джими. – Ну, большинство этих газет в любом случае облажались. Журналисты приходят сюда, берут свои интервью. Мы, ну, знаете, угощаем их вином и все такое, а потом они возвращаются в редакцию настолько обкуренными, что не понимают, о чем пишут». Затем он намекнул на факт своей настоящей биографии: «Если бы я не был гитаристом, я бы, вероятно, сидел в тюрьме». На вопрос о том, что вдохновляло его песни, он ответил: «Ну, если честно, в первом альбоме я не знал, о чем пишу. Черновики большинства песен вроде “Purple Haze” и “Wind Cryes Mary” занимали около десяти страниц, но у нас был определенный лимит времени, поэтому пришлось разбить их на части. Из-за этого я не знал, будут они понятными или нет. Возможно, из-за разделения на части некоторые смыслы были утеряны, больше я так не делаю». Он пожаловался на свой график: «У меня не было свободного времени с тех пор, как я появился на этой сцене… Большинство людей [на моем месте] хотели бы завершить карьеру или просто исчезнуть со сцены. Я бы с удовольствием так и поступил, но есть еще кое-что, что я хотел бы сказать. Я бы хотел не считать это таким важным. Хотел бы просто отвлечься от своих мыслей». Те самые черты, которые сделали Джими звездой, – амбиции и талант – не позволили ему отказаться от своей карьеры и вести жизнь вне сцены.

В большинстве интервью Джими спрашивали о политических и социальных волнениях того времени: наркотиках, черном движении и войне во Вьетнаме. Джими обычно обходил эти вопросы стороной, но Мендельсон он сказал: «На этой земле есть люди, обладающие властью делать разные вещи, но они используют ее неправильно… Время протестов прошло. Люди хотят решений». В одном из интервью, данных в том месяце, Джими сравнил дислокацию американских войск во Вьетнаме с высадкой в Нормандии: «Вы отослали американцев, когда они высадились в Нормандии? Это тоже было чисто вмешательством. Нет, но тогда это касалось вашей собственной шкуры. Американцы сражаются во Вьетнаме за полностью свободный мир. Как только наши уйдут, вьетнамцы окажутся во власти коммунистов. Если уж на то пошло, не стоит недооценивать желтую опасность [Китая]. Конечно, война ужасна, но в настоящее время это все еще единственная гарантия сохранения мира». В течение следующего года отношение Джими к войне изменится. Однако в то время, когда критики приписывали его песням антивоенный посыл, его личные убеждения были на удивление милитаристскими. Бак Мангер работал в Sunn Amplifiers и сумел заключить с Джими контракт на бесплатное музыкальное оборудование. И все же, когда Мангер и Хендрикс встретились, Джими и бывший морской пехотинец говорили о Вьетнаме, вместо того чтобы обсуждать усилители. «Он хотел быть в курсе того, какие подразделения несут потери», – вспоминал Мангер. В то время Джими считал, что коммунистическая угроза реальна и что война была необходимой – эту позицию ему внушили во время службы.

Квартира на Брук-стрит находилась рядом с американским посольством в Лондоне, и, по воспоминаниям Эрика Бердона, однажды они с Джими сидели на крыше, пока на улице внизу проходила массовая демонстрация против войны во Вьетнаме. Эрик спросил, что Джими думает о протестующих. «Его реакция была для меня полной неожиданностью, – вспоминал Бердон. – Он сказал, что он все еще солдат и обучен думать как солдат. Протесты его раздражали». По мере того как демонстрация становилась все громче, Джими заметно злился. «Когда красные придут из Китая и захватят Северный Вьетнам и Южный Вьетнам, а затем нападут на Японию и пойдут дальше за ее пределы, тогда вы поймете, почему США сражаются с этими парнями?» – спросил он. Чего Джими никогда не говорил ни одной живой душе – ни Этчингем, ни даже ближайшим друзьям, – так это то, что, если бы он не симулировал гомосексуальность перед армейским психологом, он мог бы быть одним из тех сражавшихся во Вьетнаме.

13 марта Джими и группа покинули Лондон для месяца студийных сессий в Нью-Йорке перед началом апрельского тура по США. Джими пригласил Кэти Этчингем присоединиться к ним неделей позже и сопровождать его в турне – это был первый раз, когда с ним в тур ездила девушка. Однако еще до приезда Кэти групи Девон Уилсон предприняла шаги для укрепления своих позиций любимой фанатки Джими. Отношения между ним и Девон были необычными: хотя эти двое иногда спали вместе, их союз больше походил на соревнование двух соперников или двух братьев. Девон постоянно сообщала Джими о других звездах первой величины, с которыми ей довелось переспать, – поскольку она была бисексуалкой, в списке нередко бывали и женщины. В ответ Джими хвастался другими поклонницами, с которыми успел провести ночь. Девон всем говорила, что она девушка Джими, и, наблюдая за тем, как она командовала людьми на его концертах, некоторые и правда думали, что так оно и было. Что важнее, она помогала ему купить наркотики – вскоре эта связь стала более важным звеном их отношений, чем секс. К 1969 году Девон все больше страдала от употребления кокаина и героина, и Джими не отставал от нее в этой зависимости. «Они были похожи как две капли воды, – вспоминал Херби Уортингтон, часто видевший их вместе. – Она была главной групи, но также была очень умной и очень преданной Джими девушкой. Если ты хочешь кого-то контролировать, нет лучшего способа, чем подсесть вместе с ним на наркотики». По крайней мере два раза Девон сопровождала Джими в Англию. Этчингем ревновала Джими к Девон меньше, чем к другим женщинам, – хотя бы потому, что видела, что Джими относится к ней скорее как к сотруднице, чем к любовнице. «Обычно она сидела у нашей кровати и подносила чай, – рассказала Кэти. – Она просто околачивалась поблизости и, очевидно, была одурманена [Джими]. Она была из тех людей, что звонят в дверь до тех пор, пока ты им не откроешь».

Девон была достаточно умна, чтобы удалиться со сцены к тому моменту, когда Этчингем прибыла в Америку и позвонила в дверь номера Джими в отеле Pierre. Как позже напишет Кэти в своих мемуарах «Глазами цыгана», в Нью-Йорке Джими казался другим человеком: «[Его] окружала многочисленная свита, словно он был ведущим какого-нибудь циркового шоу уродов… Казалось, вокруг всегда находилось по крайней мере человек двадцать». По мнению Этчингем, женщины «очевидно были шлюхами, а все мужчины в своих затемненных очках и с маленькими ложечками на шеях казались сутенерами и наркоторговцами». Когда она спрашивала Джими, кто они все такие, он отвечал: «Мои друзья».

Позже в шикарном номере Хендрикса Этчингем лицом к лицу столкнулась с одним из этих «друзей», как оказалось, наркоторговцем. «Он был похож на Коломбо. На нем был плащ, и он хромал. Он сказал, что однажды его ранили в ногу, – вспоминала она. – Ему было около пятидесяти, и нам, двадцатилетним, он казался стариком». Еще более устрашающей, чем его внешность, была спортивная сумка, которую мужчина носил с собой: в ней лежали пакеты с кокаином и револьвер 45-го калибра. Кэти никогда раньше не видела оружия. При виде револьвера и того, что стало с ее Джими, она решила немедленно вернуться в Англию. Этот переезд положил конец их роману, который начался в тот день, когда Хендрикс впервые приехал в Англию. «Я знала, что у нас с Джими нет будущего, – сказала она. – И я ни за что не собиралась его приручать. Я хотела завести приличную семью». Большую часть своей юности Джими провел в ежедневной борьбе за выживание. За исключением нескольких приемных семей, он почти не видел примеров нормальной семьи с двумя родителями. Его собственных отца и мать сложно назвать образцами для подражания. Долгосрочные отношения требовали преданности и близости – с этими двумя чертами Джими был практически незнаком. «Он тоже хотел завести семью, но просто не знал, как это сделать», – говорила Кэти.

За десять недель весеннего тура по США The Experience отыграли двадцать девять концертов перед общей аудиторией в 350 тысяч фанатов и заработали больше 1,3 миллиона долларов. Большую часть времени Джими отнимали передвижения, работа с прессой и промоушен, а в выходные он пытался втиснуть сессию в случайной студии. Ко второму дню тура Джими уже начал жаловаться на усталость и во время интервью был гораздо более раздраженным, чем в Британии. Он подстригся и обнаружил, что большинство журналистов пытаются приписать этому какой-то важный смысл.

Многие выступления в туре омрачались толпами фанатов, осаждавших его место проживания. Кроме того, радикальные афроамериканцы критиковали Джими за использование белых музыкантов и белого промоутера. «Они называли его дядей Томом, – вспоминал промоутер Пэт О’Дэй. – Я напомнил Джими, что мы работали на него, а не наоборот». Джими старался думать о людях так, будто рас не существовало, – этому его научило детство в мультикультурном районе Сиэтла – однако вскоре он обнаружил, что в глазах общественности он никогда не сможет избежать того факта, что он черный, а большинство его поклонников белые. Отчасти по этой причине в том году ФБР начало расследование в отношении Джими. Способность его музыки преодолевать глубокую расовую пропасть в Америке заставляла правительство бояться Хендрикса.

На концерте в Окленде 29 апреля Джими настигло прошлое, от которого он не смог укрыться. После концерта за кулисы доставили записку от Дианы Карпентер, проститутки, которая была его девушкой в те дни в Нью-Йорке, когда Джими с трудом зарабатывал на еду. В ответ Джими написал ей записку, в которой говорилось, что она должна следовать за его лимузином в аэропорт. Там, в терминале в ожидании рейса прошел их первый разговор за три года. Однако от теплого воссоединения не осталось и следа после того, как Диана вручила Джими снимок. «Это твоя дочь, Тамика, – объявила она. – Ей два года». Джими держал фотографию в руках. «У нее мои глаза», – заметил он. Джими положил голову Диане на колени и весь следующий час рассказывал ей о том, как устал от гастролей и своего образа жизни. Он почти не спрашивал о своей дочери, а вместо этого говорил о собственной усталости. Тем не менее, когда Джими садился в самолет, он взял с собой фотографию Тамики.

Неделю спустя группа была на Среднем Западе и выступала на Cobo Arena в Детройте. На следующее утро они выселились из отеля Pontchartrain и вылетели в Торонто. В 9:30 утра, во время прохождения канадской таможни, сумки Джими обыскали. Офицер нашел крошечный снимок Тамики Карпентер вместе с открыткой бутылочкой шампуня с кремом из авокадо, бутылочкой ополаскивателя, несколькими таблетками витамина С и книгой под названием «Вы можете изменить свою жизнь с помощью экстрасенсорной силы». Однако, по словам канадской полиции, проводившей обыск, под всеми этими безобидными предметами, лежал маленький стеклянный флакон. Внутри было шесть целлофановых пакетиков с белым порошком и небольшим количеством темной смолы. Стражи правопорядка вызвали передвижную лабораторию по тестированию на наркотики, и в половине второго пополудни Джими арестовали за хранение героина и гашиша.

Глава 21

Счастье и успех

Торонто, Канада

май 1969 – август 1969

«Концерт Хендрикса собрал около 35 тысяч долларов из ВАШИХ карманов! Из них 19 тысяч получит исполнитель. И кто здесь злодей? Правильно, детишки, наши ГЕРОИ обманывают нас! Хендрикс и ему подобные приспособились к американскому стандарту счастья и успеха».

Из заметки подпольной газеты Door

Наверное, самым необычным в аресте Джими Хендрикса за хранение наркотиков было то, как мало это освещалось в прессе. Хотя Джими на тот момент был, пожалуй, самой крупной рок-звездой Америки, об аресте написало лишь несколько газет из Торонто. Первым крупным американским изданием, опубликовавшим эту историю, был Rolling Stone – заметка вышла четыре недели спустя. Сочувствовавший, как это и следовало ожидать, журналист намекнул, что Джими подставили. «Я предотвратил распространение этой истории на телевидение», – рассказал Майкл Гольдштейн, бывший менеджер Джими по связям с общественностью. Чтобы скандал не попал в газеты, Гольдштейн подкупил редактора Associated Press ящиком алкоголя. Джими очень переживал, что из-за его ареста может отмениться прибыльный тур, однако благодаря Гольдштейну новость не распространялась в прессе до его завершения.

Джими категорически отрицал, что наркотики принадлежали ему. Когда полицейские вытащили пузырек из сумки, Хендрикс недоверчиво покачал головой. Перед прибытием в Торонто участников The Experience предупредили, что их багаж могут досмотреть. Все, кроме Джими, тщательно проверили свои сумки. Чтобы избежать неприятных инцидентов, Митч Митчелл прошел таможенный досмотр в костюме без карманов. К 1969 году многих рок-звезд, в том числе участников The Stones и The Beatles, успели арестовать за хранение того или иного наркотика. Однако обстоятельства ареста Джими вызывали вопросы и наводили на мысль о том, что он был спланирован заранее: аресты проводили таможенники, а не органы правопорядка. «Обычно полицейские не караулят в аэропорту в ожидании повода для облавы, однако в случае с Хендриксом все было не так», – писали Rolling Stone. Позже в суде Джими утверждал, что наркотики подкинули ему еще в Лос-Анджелесе, а он этого не заметил. В случившемся он обвинил недовольную фанатку, которая, по его словам, подбросила в сумку наркотики и затем позвонила в канадскую полицию. Когда новость о задержании наконец распространилась, Джими предположил, что за арестом на самом деле стояло более масштабное столкновение между молодежью и властью. «Это ответный удар от истеблишмента, – сказал он репортерам. – В конце концов из-за этого они поглотят сами себя. Однако я не хочу, чтобы по ходу дела они раздавили слишком много детей. Прекратите, я знаю, о чем говорю».

Джими освободили к началу вечернего концерта в Торонто. Группа вышла на сцену без каких-либо упоминаний об инциденте, хотя всю дорогу их сопровождали полицейские. Во время шоу Джими изменил текст песни “Red House” и спел: “Soon as I get out of jail, I wanna see her” (англ. «Как только я выйду из тюрьмы, я хочу увидеть ее»). Два дня спустя ему предъявили обвинение, и после внесения залога в десять тысяч долларов Джими разрешили продолжить турне. Суд был назначен на 19 июня. Все дни до заседания Хендрикс жил в страхе – ему грозило до десяти лет тюрьмы.

Группа вернулась к турне и успешно отыграла концерты на Восточном побережье, пытаясь совмещать выступления со студийной работой на выходных. Хотя во время аншлагового шоу на Медисон-сквер-гарден группа собрала восемнадцать тысяч фанатов, игру Джими можно было почти каждую ночь увидеть абсолютно бесплатно в клубах Нью-Йорка. Во время одного клубного джема он играл в паре со Стивеном Стиллсом и Джонни Винтером. «Он хотел играть песни, на которых вырос: Фредди Кинга, Эрла Кинга и Мадди Уотерса, – вспоминал Винтер. – Во время джема я опустил гитару и позволил Джими быть главным». Джем продолжался до трех часов ночи, после чего Хендрикс предложил переместиться на студию Record Plant. В тот вечер он записал кавер на песню Guitar Slim “The Things I Used to Do”, используя технику слайд-гитары.

Хотя теперь Джими был самым высокооплачиваемым рок-музыкантом в мире – во время концерта на Мэдисон-сквер-гарден он зарабатывал по четырнадцать тысяч долларов в минуту, – вместе со славой возросла и критика со стороны анархистов, требовавших, чтобы он выступал бесплатно. Более высокие доходы также завысили ожидания зрителей и критиков. После жалобы Джими на вращающуюся сцену Мэдисон-сквер-гарден он получил упрек от рецензентов The Village Voice: «Он жалуется на весь доход, который унес в кармане? Исполнитель его уровня несет ответственность за свою аудиторию и за то, где он играет». Чуть позже The San Diego Door раскритиковала стоимость билетов на концерты Джими (5,50 долларов): «Концерт Хендрикса собрал около 35 тысяч долларов из ВАШИХ карманов! Из них 19 тысяч получит исполнитель. И кто здесь злодей? Правильно, детишки, наши ГЕРОИ обманывают нас! Хендрикс и ему подобные приспособились к американскому стандарту счастья и успеха».

—

Через три недели после ареста Джими вылетел из Нью-Йорка в Сиэтл, чтобы дать концерт в центре Колизей. Как и в прошлые разы, он нервничал перед посещением родного города. Его волнение усиливала неопределенность из-за дела о наркотиках. Он попросил Кармен Борреро сопровождать его в поездке, возможно, надеясь, что подруга станет мостом между ним и любопытными родственниками. Руководство забронировало Джими номер в отеле в Юниверсити Дистрикт. Команду роуди попросили держать маршрут и расписание тура в секрете, чтобы Хендрикс мог контролировать, сколько времени проведет с родными.

Джими снова посвятил выступление семье и старшей школе Гарфилд. Когда шоу подошло к концу, на улице раздался раскат грома и начался ливень – казалось, сами боги объявили концерт оконченным. Какое-то время гитарист развлекал семью за кулисами, однако из-за погоды большая часть родственников поспешила домой. В конце концов Джими остался наедине с Кармен и несколькими поклонниками. В те времена охрана во время концертов была настолько слабой, что фанаты могли попасть в гримерку почти без усилий – стоило только прошмыгнуть мимо единственного полицейского. Джими сказал Кармен, что хочет показать ей свои родные места в Сиэтле. «У тебя есть машина?» – спросил он стоявшего рядом фаната, робко вертевшего в руках альбом, чтобы взять автограф. Подросток был слишком потрясен, чтобы что-то ответить, но утвердительно кивнул головой.

Спустя час после завершения шоу Джими шел под дождем к машине фаната. Кармен считала эту затею небезопасной и возразила Джими. «Я пыталась донести до него, что мы совершенно ничего не знаем об этом ребенке, – сказала она. – Мы оба все еще были под действием кислоты, так что я не уверена, что Джими в тот момент мыслил трезво». Опасения Кармен лишь усилились, когда они увидели, что машиной парня был «Фольксваген-жук» с торчащими из кресел пружинами. Мальчик извинился за состояние автомобиля и сказал, что планирует продать машину на следующий день за шестьдесят долларов. Привыкший к лимузинам Джими сел вместе с Кармен на заднее сиденье, а подросток сел за руль. Из-за ржавчины на полу машины образовались отверстия, и Джими и Кармен при желании могли коснуться ногами асфальта. После того как мальчик осторожно завел машину, Джими назвал ему несколько мест в Сиэтле.

Следующие два часа подросток следовал указаниям Джими и возил его от дома к дому, в то время как Хендрикс возвращался во времена своей юности. Он показывал ветхие дома, в которых жил, клубы, в которых играл, газоны, которые помогал косить отцу. В какой-то момент они остановились у драйв-ин-бургерной на Мэдисон-стрит – она находилась прямо напротив парковки, на которой Джими отыграл свой последний концерт с The Tomcats, перед тем как уйти в армию семь лет назад. Это была та самая бургерная, в которую Джими хотел сводить свою школьную подружку, но не мог, потому что у него не было даже десяти центов на бургер. В этот день у него тоже не было денег, так как он редко носил наличные, поэтому еду пришлось купить фанату-подростку.

Пока они ужинали бургерами и картошкой фри на заднем сиденье крошечного «Фольксвагена», дождь прекратился. Никто из посетителей закусочной не узнал Джими – его единственным спутником был лишь ошеломленный шофер-подросток, поэтому никому бы и в голову не пришло, что перед ними звезда мирового масштаба. После перекуса компания поехала на парковку средней школы Гарфилд. Джими показывал на окна и рассказывал Кармен, какие уроки проводятся в том или ином кабинете. Казалось, что здание школы манило его, он возвращался к нему с завидной регулярностью, ярко контрастировавшей с теми редкими посещениями школы во времена ученичества. Когда Джими прославился, Гарфилд приобрел для него таинственное очарование, из-за этого он посвятил все свои шоу в Сиэтле школе, из которой был отчислен. В конце концов экскурсия по бывшим домам Джими возобновилась. Хотя Кармен много знала о его детстве, она была удивлена огромному количеству разных домов, квартир, отелей и пансионов, представших перед ее глазами. «Он успел пожить почти в каждом квартале. И о каждом доме у него была какая-нибудь история», – вспоминала она.

Они проехали по Джексон-стрит – главному району развлечений в те времена, когда у чернокожего сообщества Сиэтла было меньше свобод. Теперь многие магазины и клубы были закрыты. За прошедшее время афроамериканское население города сильно выросло и стало заметно более политизированным – чернокожие больше не хотели мириться с некачественным жильем, дискриминацией при приеме на работу и неравным доступом к образованию. За день до концерта Джими в Сиэтле прошла огромная демонстрация профсоюза чернокожих студентов Центрального общественного колледжа, ставшая главным предметом разговоров всего города. «Черные пантеры Сиэтла» были одним из самых активных отделений организации в стране, а также одним из первых, принявших в свои ряды представителей других меньшинств. Майк Тагава, учившийся в Гарфилд-Хай вместе с Джими, в 1968 году присоединился к «пантерам»: «Я сказал: «Я не черный». Они ответили: “Но ты и не белый”». В 1968 году вооруженные «пантеры» захватили старшую школу Сиэтла, после того как получили сообщения о случаях расизма в учебном заведении. Сиэтл был домом и для многих экстремистских анархистских групп, в 1969 году в городе прогремело шестьдесят девять террористических взрывов, из-за чего Сиэтл занял первое место в стране по количеству взрывов на душу населения.

В три часа ночи на Джексон-стрит было тихо. Неуклюжий «Фольксваген» осторожно двигался по дороге. Пока они ехали, Джими указывал на заколоченные здания, в которых когда-то жили музыкальные легенды вроде Рэя Чарльза, Куинси Джонса и Бампса Блэквелла. Джими показал на стоящий на углу старый отель и сказал: «Вот где жила моя мать». Кармен на мгновение опешила: она множество раз слышала рассказы Джими о Люсиль – однажды он даже сказал, что, если у них будет дочь, он хотел бы назвать ее Люсиль, – но Кармен не осознавала, что Люсиль жила в тех же местах, что и Джими. «Он так идеализировал свою мать, что я забыла, что она была реальным человеком», – сказала она. Во время предыдущего посещения Сиэтла Джими рассказал своему школьному другу Пернеллу Александеру, что хочет посетить могилу матери, которая находится в Рентоне, к югу от Сиэтла. В прошлый раз ему не удалось совершить поездку, и теперь он поделился своей идей с Кармен и сидевшим за рулем подростком. Дорога заняла бы тридцать минут, а уставшие шофер и Кармен оказались в тот момент к ней не готовы. «Всего через несколько часов у нас был вылет на концерт в Сан-Диего», – вспоминала Кармен. Даже Джими не мог удержаться от зевоты, поэтому он сказал подростку ехать на север, к отелю, подальше от призраков прошлого. После дождя дорога была покрыта лужами, и уличные фонари, отражавшиеся в мокром асфальте, вели их домой, словно путевая звезда.

В том же месяце Джими вызвал переполох в Британии: в интервью изданию N.M.E. он сказал, что, возможно, возьмет годовой отпуск. Совсем другую историю он рассказал прессе в Лос-Анджелесе: Хендрикс намекнул Rolling Stone, что скоро отправится в турне с другой группой. Несмотря на то что он рассказал об этом журналисту, ему еще предстояло обсудить предстоящий тур с участниками The Experience. Джими также рассказал, что сотрудничал с близнецами Алим, те сформировали группу под названием Ghetto Fighters, он написал несколько песен для альбома, который планировал спродюсировать вместе с ними. В другом интервью он сказал, что в будущем может работать с «симфоническими вещами»: «Чтобы дети начали уважать старую, традиционную музыку, типа классику. Мне нравится смешивать ее с тем, что сегодня называется роком». 19 июня Джими вылетел в Торонто на предварительное слушание по его делу. В суд он надел костюм – впервые с тех пор, как играл с Кертисом Найтом и The Squires. На слушании полноценное рассмотрение его дела было назначено на 8 декабря. Джими улетел обратно в Лос-Анджелес – 22 июня The Experience выступали на Newport Pop Festival. За этот концерт они заработали 100 тысяч долларов, их самый большой гонорар за одну ночь.

Несмотря на гонорар, шоу вышло непримечательным. Позже Ноэль предположил, что мрачное настроение Джими было вызвано судебными разбирательствами. После выступления Джими испытывал угрызения совести, поэтому на следующий день он вернулся без предупреждения и бесплатно джемовал с Бадди Майлзом и Эриком Бердоном.

Чередование непримечательных шоу с яркими джемами сохранилось и на следующей неделе, когда Джими прилетел в Колорадо на поп-фестиваль в Денвере. Он позвонил музыкантам Херби и Билли Ричу и спросил, чем они заняты. В тот вечер они выступали на свадьбе, поэтому у них не было времени встретиться с Джими. Церемония проходила в общественном парке. К удивлению Ричи, в какой-то момент к месту проведения торжества подъехал большой лимузин. Из машины вылезли не жених с невестой, а довольный Джими. Он присоединился к музыкантам на сцене, и, поскольку парк был общественным, вскоре вокруг них собралась огромная толпа. «Он успел сыграть лишь минут пятнадцать, прежде чем ситуация вышла из-под контроля, – вспоминал Билли Рич. – В итоге на свадьбе толпился весь парк, чтобы посмотреть, как играет Джими».

На следующий день перед шоу на стадионе Mile High Хендрикс закинулся кислотой со своим другом Херби Уортингтоном. «У меня была таблетка пурпурного ЛСД от Оусли, и Джими сказал: «Мы должны разделить ее на двоих», – вспоминал Уортингтон. – Я ответил: “Нет уж. Я знаю, в каких дозах ты принимаешь, поэтому если ты хочешь, чтобы она подействовала, тебе придется принять ее целиком”». Джими настоял на том, чтобы все-таки разделить таблетку, и, приняв ЛСД, они отправились на концерт. Перед началом шоу журналист подошел к Ноэлю Реддингу и спросил: «Что ты здесь делаешь? Я думал, ты покинул группу». Ноэль услышал об этом впервые. Слухи появились из-за жалоб Джими перед репортерами.

Если в истории The Jimi Hendrix Experience и был какой-то переломный момент, то он произошел во время шоу в Денвере. Оно стало их последним концертом вместе. За пределами стадиона фанаты устроили беспорядки, требуя, чтобы фестиваль был бесплатным. Когда началось шоу, Джими казался не в себе, возможно, из-за кислоты, а может, еще из-за чего-то принятого, поскольку ЛСД обычно не приводил его в такое угрюмое настроение. Вместо того чтобы развлекать толпу, Джими настроил ее против себя, изменив текст “Voodoo Chile” на “Gonna make a lot of money and buy this town, gonna buy this town and put it all in my shoe”[19]. В какой-то момент во время сета он объявил: «Это последний концерт, который мы играем вместе». Подстегиваемая этим внезапным заявлением и постоянными стычками с полицией, семнадцатитысячная толпа фанатов начала бесчинствовать, многие зрители стали пытаться залезть на сцену. Когда полиция забросала публику баллончиками со слезоточивым газом, Джими отшутился: «Видим немного слезоточивого газа – это верный признак Третьей мировой войны». Однако когда газ начал распространяться по сцене, трое участников The Experience кинули свои инструменты и бросились наутек. Их последнее мгновение на сцене в качестве группы было похоже на отрывок из фильма ужасов – они убегали на головокружительной скорости от разбушевавшейся толпы и облаков дыма.

Роуд-менеджер Джерри Стикеллс раздобыл где-то небольшой грузовик. Он затолкал музыкантов и Херби Уортингтона в кузов, опустил дверь и запер машину. Затем Стикеллс попытался проехать сквозь толпу. Слезоточивый газ заполнил весь стадион, и, чтобы спастись от него, фанаты начали забираться на крышу грузовика. Из-за веса поклонников группы крыша машины начала продавливаться. Группа сидела в темноте, но могла слышать скопившихся на крыше людей. «Они колотили по дверям и крыше, и было видно, как борта фургона начали прогибаться под их ударами», – вспоминал Херби Уортингтон. Джими не проронил ни слова. Единственным, кто прервал молчание, был Ноэль, решивший в тот вечер, что если он переживет происходящее, то сядет на первый самолет в Англию и больше никогда не вернется. И все же, даже в состоянии полнейшего ужаса, он нашел повод для шутки. «Приятель, это моя нога, а мы еще не так хорошо знакомы», – сказал он сидевшему рядом Уортингтону. На протяжении трех бурных лет, которые группа провела вместе, именно чувство юмора Ноэля помогало им не опускать руки и держаться друг друга в трудные времена. Теперь Ноэль шутил о том, что все закончится их смертью на заднем сиденье грузовика и у них больше никогда не будет шанса потратить все свои деньги или насладиться славой. Хотя им потребовался целый час на то, чтобы проехать сотню ярдов (около 90 м. – Прим. пер.), Джими, Ноэль и Митч все-таки пережили поп-фестиваль в Денвере, однако с того дня они больше никогда не будут выступать вместе как трио.

На следующий день Ноэль улетел в Англию, а Джими полетел в Нью-Йорк, где поселился в отеле Navarro. Через день Хендрикс услышал, что его друг Брайан Джонс из The Rolling Stones утонул в своем доме в Сассексе. Джонсу было всего двадцать семь лет.

10 июля Джими должен был появиться в качестве гостя на Tonight Show с Джонни Карсоном. После ухода Ноэля он сразу же попытался разыскать своего старого армейского приятеля Билли Кокса, чтобы предложить ему стать басистом. Однако Билли переехал, что сильно осложняло его поиск. «До этого я жил рядом с мастером по ремонту телевизоров, – вспоминал Кокс. – Джими нашел номер того ремонтника, позвонил и сказал, что даст ему немного денег, если он сможет найти меня». Вскоре Кокс был найден и отправлен в Нью-Йорк, где начал репетировать с Митчем Митчеллом. Джими говорил, что уход Ноэля Реддинга не был большой потерей, однако выступления группы говорят об обратном: за шесть месяцев Джими выступил только на одном фестивале, отыграл один бесплатный уличный концерт и дал два полноценных шоу – нет сомнений, что это был самый спокойный период в профессиональной карьере Хендрикса. Он по-прежнему время от времени выступал в клубах, однако даже эти концерты стали более редкими.

На Tonight Show группа пришла в новом составе. В тот вечер Джонни Карсон заболел, поэтому в качестве приглашенного ведущего на замену наняли Флипа Уилсона. Журнал Rolling Stone назвал то появление на экранах телевизоров катастрофой – из-за того, что Джими постоянно хихикал и жевал жвачку, было почти невозможно разобрать, что он говорит. В то время Хендрикс постоянно жевал лакричную жвачку Blackjack, особенно когда нервничал. Еще строже журнал был настроен по отношению к Уилсону, который, по словам журналиста, «пытался дотянуться до уровня Хендрикса, похлопывая огромный арбуз». После короткой беседы с Уилсоном Джими вышел на сцену для своего первого публичного выступления с ритм-секцией Кокса и Митчелла. Они сыграли “Lover Man”, посвященную Брайану Джонсу. Музыканты прекрасно играли, но, к сожалению, у Джими взорвался усилитель, из-за чего прямая трансляция сорвалась.

К лету 1969 года Джими перенес большую часть своей жизни из Лондона в Нью-Йорк. После ухода Кэти Этчингем его любимыми наложницами стали Кармен Борреро и Девон Уилсон. В Лондоне в круг его друзей входили в основном Митч, Ноэль и Чес. В Нью-Йорке его дружеские связи расширились дальше контактов за пределами музыкального бизнеса и его группы. С Дирингом Хоу Джими впервые встретился в 1968 году – группа взяла в аренду яхту Хоу для однодневного круиза. После этого Диринг стал одним из ближайших друзей Джими. Семья Хоу владела несколькими отелями на Манхэттене, он был меломаном, но напрямую не занимался музыкальным бизнесом. «Я думаю, отчасти моя привлекательность заключалась в том, что я был богат и мне ничего от него не было нужно, – вспоминал Диринг. – У нас не было практически ничего общего, кроме любви к музыке».

Помимо Диринга Джими сдружился с двумя женщинами, владевшими бутиком, в котором он часто делал покупки. Колетт Мимрам и Стелла Дуглас были более образованными, чем Джими, и это качество, наряду с прекрасным чувством стиля, очень привлекало Хендрикса. «Он был просто очаровательным джентльменом, – вспоминала Колетт. – Думаю, его тянуло к нам, потому что мы отличались от его окружения. В его окружении все чего-то от него хотели, ни у кого, кроме него, не было работы, и он думал, что все просят от него подачек». Колетт, Стелла и Диринг стали первыми друзьями Джими за пределами музыкальной индустрии. «Мы познакомили его с определенной утонченностью, с которой он никогда раньше не сталкивался», – отметила Колетт. Диринг показал Джими, как правильно заказывать вино и еду в хорошем ресторане. Хендрикс никогда раньше так не делал.

Тем летом Колетт, Стелла, Джими и Диринг часто обедали вместе, сформировав своего рода салон. «Мы напоминали какую-нибудь компанию из двадцатых годов, – вспоминал Диринг. – Мы собирались вместе, ели и разговаривали». Частые ужины носили непринужденный характер и помогали Джими снять стресс, в котором он находился из-за карьеры. Одно из правил клуба гласило, что за столом никогда не будет обсуждаться работа. Джими часами мог говорить с друзьями об искусстве, философии, религии и политике. Он был очарован новой компанией – хотя бы потому, что с ними он становился учеником, постигающим азы светского общества, а не законодателем мод, которым он был в музыкальном мире.

То, что Джими начал проявлять интерес к другим областям, помимо музыки, сильно обеспокоило Майкла Джеффри: он отчаянно нуждался в том, чтобы Хендрикс как можно скорее закончил новый альбом. Чтобы ускорить этот процесс, тем летом Джеффри арендовал для Джими загородный дом. У самого Джеффри был дом недалеко от Вудстока, а арендуемый находился в десяти милях от него, рядом с Шоканом. Дом представлял собой каменный особняк с восемью спальнями, расположившийся на участке в десять акров (около 405 соток. – Прим. пер.). На территории также находились конюшня и бассейн. Арендная плата составляла три тысячи долларов в месяц, но Джеффри чувствовал, что, если в результате пребывания в этом доме новый альбом увидит свет, потраченные деньги окупятся. Чтобы удовлетворить все потребности Джими, Джеффри даже нанял повара и домработницу.

В новом доме Джими начал продумывать свой следующий шаг в музыке. Он решил использовать уход Ноэля как предлог для создания большой группы, о которой всегда мечтал. Сначала он нанял Ларри Ли, гитариста из Нашвилла, с которым играл много лет назад, на позицию ритм-гитариста. Затем к нему добавились два ударника, Джерри Велес и Джума Султан. Он пересекался с обоими в клубах Нью-Йорка, а Султан к тому же жил на ферме неподалеку от Вудстока. Ли, Султан, Велес и Билли Кокс переехали в поместье Шокан, чтобы сформировать группу. Работу осложнял тот факт, что у группы все еще не было барабанщика – было неясно, согласится ли занять эту роль Митч Митчелл, в то время пребывающий в Англии. Замешательство новой группы усилилось после того, как Джими уехал на день в Нью-Йорк и не вернулся. После звонка Джеффри музыканты узнали, что Джими в Марокко.

Первоначально Джими отправился в Нью-Йорк, чтобы проводить Диринга Хоу, который улетал в Африку к Колетт Мимрам и Стелле Дуглас. Диринг уговаривал Джими присоединиться к ним, утверждая, что нет смысла зарабатывать деньги, если их не на что тратить. Джими редко ослушивался менеджеров, но в этот раз поступил именно так. Он позвонил Майклу Джеффри и сказал, что улетает. Тот пришел в ярость, но не смог остановить Джими. Тогда он позвонил в полицию Торонто, которая должна была выдавать разрешение на любую поездку Хендрикса за пределы Соединенных Штатов, поскольку над ним все еще висело обвинение в хранении наркотиков. Джими отчаянно нуждался в передышке, и канадская конная полиция пошла ему навстречу, любезно одобрив выезд за границу.

В Северной Африке Джими провел девять дней. По всей вероятности, это было самое счастливое время в его жизни. «Это был его лучший и, возможно, единственный отпуск», – вспоминал Диринг. Приземлившись в Марокко, они встретились со Стеллой и Колетт, которые не знали о приезде Джими и были очень рады его видеть. Они арендовали старый «Крайслер» для поездок по пустыне и посещения достопримечательностей. Во время поездки они ели, разговаривали, покупали местные ковры и одежду и отдыхали. «Джими был в восторге, – вспоминал Диринг. – Было интересно наблюдать, как он, чернокожий мужчина, знакомится с Африкой. Ему очень понравились культура и люди. Во время поездки он много смеялся, больше, чем когда-либо до этого». Прибыв в Африку, Джими наконец нашел место, в котором его раса и известность не имели значения. В тот год он был самым известным музыкантом в мире, но никто в Африке не знал, кто он такой. Поездка показалась ему отсрочкой от бремени славы, на эти девять дней он смог отбросить свой образ рок-звезды и наслаждаться жизнью. «Казалось, отпуск придал ему сил, – сказала Колетт. – Поездка зарядила его энергией». За время путешествия Джими узнали всего пару раз. Например, как-то раз его узнали два актера из Нью-Йорка, и Джими быстро с ними подружился. Однажды вечером он пошел читать стихи и был благодарен за то, что аудиторию развлекал кто-то другой. «Мы говорили о театре, искусстве, Африке, но никогда не затрагивали музыку», – рассказывал Диринг.

6 августа Джими улетел обратно, а его друзья остались наслаждаться своим продолжительным отпуском. Его собственный отпуск, как оказалось, закончился не полностью: во время пересадки в парижском аэропорту он столкнулся с Брижит Бардо. Позже Джими расскажет Дирингу, что решил пропустить свой рейс в попытке переспать со знаменитой актрисой: ему удалось, и в течение двух дней, что его безуспешно разыскивало руководство, у него был тайный роман с Бардо. Пропустить рейс из-за возможности соблазнить известную французскую актрису было безумием, но это безумие прекрасно иллюстрирует жизнерадостность, присущую Джими. Настоящим безумием было то, что Хендриксу фактически пришлось уйти в подполье, чтобы сбежать от требований руководства и карьеры. Играя в клубах Нью-Йорка и гастролируя по Chitlin’ Circuit, он стремился прославиться, но с тех пор, как стал известным, жаждал только одного – анонимности.

Наконец Джими вернулся в Америку. Путешествие, казалось, подарило его музыке второе дыхание. Вернувшись, он захотел играть на акустической, а не электрогитаре, и был вдохновлен африканской музыкой, которую услышал в Марокко. Во время джем-сессий в поместье Шокан он стал исследовать эту территорию, сделав ряд записей, в которых участвовали только он и Джума Султан. «Были только его акустическая гитара и моя перкуссия, – вспоминал Султан, – и это было феноменально. Звучание чем-то напоминало Уэса Монтгомери или Сеговию, но с марокканскими мотивами».

Хотя Африка и расширила музыкальное видение Джими, один эпизод африканской поездки запомнился ему на всю жизнь и стал причиной ночных кошмаров. В Марокко жили родственники Колетт Мимрам, в том числе ее дед, который был вождем племени. Мужчина недавно повторно женился, и его новая жена была известной ясновидящей, служившей королю Марокко. В один из дней Джими встретился с этой пожилой женщиной. Она ничего не знала о его истории или карьере, но сразу же объявила, что его лоб указывает на художественный гений. Джими и его друзьям стало очень весело, когда она начала водить пальцами по его голове, читая морщины на лице. Женщина говорила по-французски, поэтому ее слова приходилось переводить, и это смешило Джими. Позже тем же вечером пожилая женщина сказала Колетт то, что прозвучало как зловещее предзнаменование: «Через год ты не будешь дружить с этим мужчиной из-за других женщин». Пророчество удивило Колетт, но в беззаботную эпоху шестидесятых для такого предсказания не требовалось обладать психологическим складом ума. Однако произошедшее позже той ночью потрясло Колетт и сильно напугало Джими.

Ясновидящая предложила Джими погадать на таро. Пока женщина раскладывала колоду карт, Хендрикс с друзьями собрались вокруг стола. Первой картой, которую она вытащила, была Звезда. Это вызвало улыбки у всех, кроме гадалки, которая не знала, что Джими был знаменитостью. Она сказала ему, что открытка означает «благодать» и что скоро его будет окружать большое количество людей. Следующая карта, выпавшая из колоды, вызвала у Джими совершенно иную реакцию: это была карта Смерти. Пожилая женщина сразу же начала объяснять Колетт, что карта не означает, что Джими скоро умрет, – она также может означать возрождение. Но в течение тех нескольких мгновений, потребовавшихся Колетт для перевода, Джими как завороженный смотрел на карту Смерти. «Я умру!» – закричал он. Друзья немедленно начали рассказывать ему, что у таро много разных толкований и что он не должен воспринимать случайные карты, вытянутые пожилой женщиной, за предсказание.

Кто-то, возможно, легко бы отмахнулся от этой карты, но Джими, который в 1966 году мечтал стать звездой и увидел, как эта мечта стала явью, не смог о ней забыть. В течение следующих нескольких месяцев он продолжал повторять, что обречен. «Иногда он говорил, что ему осталось три месяца, а иногда – что шесть, – вспоминала Колетт. – Он продолжал повторять, что умрет до того, как ему исполнится тридцать». Однажды, когда Джими в очередной раз повторил это предсказание, Колетт сказала: «Не говори так, Джими, это плохо». «Это не плохо, – ответил он. – Просто так оно и есть. Мне жаль. Я не готов умирать».

Несмотря на то, был он готов умирать или нет, после возвращения в Америку все мысли о смерти отошли на второй план. По крайней мере на время. Джими был занят репетициями с новой группой. Менее чем через две недели после возвращения в США у него было запланировано выступление на фестивале в северной части штата Нью-Йорк, недалеко от поместья Шокан. За последние три года Джими уже отыграл дюжину подобных фестивалей, и ожидалось, что этот не окажется таким же масштабным, как предыдущие. Однако, если верить ясновидящей из Марокко, скоро он должен был оказаться в большой толпе. Фестиваль, на котором ему предстояло выступить, планировали провести в Бетеле, штат Нью-Йорк. Плакаты называли его An Aquarian Exposition, но история навсегда запомнит его под именем Вудсток, а Джими Хендрикса, бывшего недавно в объятиях Брижит Бардо и пугающем мире гадалок, запомнят как его хедлайнера.

Глава 22

The Gypsy, Sun, and Rainbows

Бетел, Нью-Йорк

август 1969 – ноябрь 1969

«Мы решили все изменить и назваться The Gypsy, Sun, and Rainbows. Короче говоря, мы не что иное, как Band of Gypsys».

Из речи Джими перед концертом в Вудстоке

Вудстокская ярмарка музыки и искусств, проходившая с 15 по 18 августа, первоначально должна была проводиться в Уоллкилле, штат Нью-Йорк. После жалоб местных жителей концерт в последнюю минуту перенесли на ферму Макса Ясгура в соседнем Бетеле. На фестиваль было продано примерно шестьдесят тысяч билетов, и промоутеры прогнозировали максимум сто тысяч посетителей. Когда организаторы впервые обратились к менеджеру Майклу Джеффри с просьбой о выступлении Хендрикса, они договорились о гонораре в тридцать две тысячи долларов, думая, что фестиваль будет довольно скромным по размерам. На том мероприятии Джими был самым высокооплачиваемым исполнителем, но эта сумма была в разы меньше, чем те, которые он зарабатывал на других концертах. У Джеффри был дом в Вудстоке, поэтому он знал, что место находится в двух часах езды к северу от Нью-Йорка, и не ожидал, что многие фанаты решатся на это путешествие.

Сразу после возвращения из Африки Джими всерьез начал репетировать. Он провел прослушивание для нового барабанщика, но в конце концов решил дождаться возвращения Митча Митчелла. Когда Митч приехал из Лондона, он обнаружил, что The Experience остались в прошлом. «Группа была довольно мрачной, а ее игра хаотичной», – напишет он позже в книге «The Hendrix Experience». Митч сказал, что он никогда больше не встречал групп, игра которых не улучшалась с практикой. Джума Султан и другие участники не согласны с оценкой Митчелла и утверждают, что тот не привык к их латиноамериканским ритмам. В любом случае у группы была всего неделя репетиций перед Вудстоком, и малейшая шероховатость в игре сразу бы проявилась во время их выступления.

К пятнице, дню начала фестиваля, в Вефиле уже все шло не по плану. Вместо ожидаемых 60 тысяч посетителей, купивших билет, в город приехало 800 тысяч. По меньшей мере 200 тысяч из них настолько безнадежно застряли в пробке, что махнули рукой и развернулись домой. Хотя место проведения фестиваля находилось всего в ста милях (около 160 км. – Прим. пер.) от Нью-Йорка, поездка в тот день занимала десять часов, а на протяжении последних двадцати миль движение было полностью перекрыто. Многие зрители просто бросали машины и шли пешком. К вечеру пятницы, когда Ричи Хейвенс официально открыл фестиваль, было продано 186 тысяч билетов. Однако пришло как минимум вдвое больше людей, ограждения были напрочь снесены, и промоутеры были вынуждены объявить фестиваль бесплатным. Джими и группа еще были дома, когда увидели по телевидению репортажи о закрытии Нью-Йоркской магистрали. «Никто не знал, никто не подозревал, никто не имел ни малейшего представления, – вспоминал Билли Кокс. – Мы думали, что это просто концерт, на котором будет много хороших музыкантов».

В субботу в заголовке Daily News сообщалось о «жутких пробках на фестивале хиппи». К тому времени на площадке проведения находилось примерно 450 тысяч человек, которым приходилось довольствоваться всего лишь шестьюстами туалетными кабинками. Официальные лица экстренно доставили на вертолете продовольствие и медицинский персонал. За выходные трое умрут, двое появятся на свет и более четырехсот обратятся за медицинской помощью из-за передозировки наркотиками. Организаторы уже раздавали посетителям листовки с заголовком «ВЫЖИВИ», в которых содержались практические советы о том, что надо опасаться «голубой кислоты» и не стоит бегать голышом под палящим солнцем. Те, кому посчастливилось приблизиться к сцене, увидели в субботу несколько потрясающих музыкальных выступлений: Сантана, Grateful Dead, Дженис Джоплин, Jefferson Airplane, Слай и Family Stone. В три ночи выступили The Who, и кульминацией их выступления, а возможно, и всего фестиваля, было то, что Пит Таунсенд ударил Эбби Хоффман гитарой, чтобы увести ее со сцены.

Выступление Джими было запланировано на 11 часов вечера в воскресенье – оно должно был закрывать трехдневный фестиваль. Одним из преимуществ поместья Шокан было то, что Джими находился недалеко от места проведения фестиваля, однако для него все равно организовали полет на вертолете из местного аэропорта. Когда группа прибыла в аэропорт, шел дождь, и все рейсы отменили. Они застряли вместе с несколькими музыкантами, включая Кросби, Стиллса, Нэша и Янга. В конце концов Джерри Стикеллс угнал грузовик, чтобы довезти музыкантов до фестиваля. Позже Нил Янг скажет N.M.E., что сцена в аэропорту запомнилась больше, чем концерт. «Угон пикапа – один из самых ярких моментов в моей жизни», – поведал Янг.

Когда группа прибыла на место, им сказали, что шоу начинается с опозданием на три часа – на самом деле к тому моменту оно опаздывало уже на целых девять часов. Организаторы предложили Джими выступить в полночь, когда публика еще будет оживленной, но Джеффри настоял на том, чтобы Хендрикс закрыл шоу. Джими и группа провели большую часть ночи в коттедже в нескольких сотнях ярдов от сцены, где курили травку и играли на акустических инструментах, ожидая своей очереди. Перед Хендриксом выступала группа Sha Na Na, что вряд ли можно назвать благоприятным началом. Еще до поездки Хендрикс спорил с организаторами фестиваля: он хотел сыграть две песни на акустике, но промоутеры наотрез отказались от этой идеи.

К тому времени, когда Джими представили, было 8:30 утра понедельника. Ночью большая часть зрителей разошлась, и на выступлении собралось всего сорок тысяч человек. Немногочисленная аудитория вряд ли имела значение, поскольку на месте осталась съемочная группа, а дневной свет сделал выступление Джими еще лучше в получившемся фильме «Вудсток», который, как и фильм о поп-фестивале в Монтерее, увидят миллионы людей – больше, чем посетило фестиваль.

Джими вышел на сцену в белом жакете, расшитом бисером, который он купил в бутике своих друзей Колетт и Стеллы, и с красной повязкой на голове. В руках он держал свою белую Strat, но ему не понравилось то, как была настроена гитара, поэтому он потратил несколько минут на ее перенастройку. «Итак, хорошо, сейчас мы хотели бы кое-что прояснить, – сказал он. – Мы устали от The Experience, поэтому мы решили все изменить и назваться The Gypsy, Sun, and Rainbows». Затем он представил группу из пяти человек. Пока Джими говорил, кто-то из зрителей громко крикнул: «Джими, ты что, под кайфом?»

Хендрикс проигнорировал этот комментарий и продолжил. «Хорошо, дайте нам примерно полторы минуты настроиться, у нас было всего около двух репетиций, так что [мы] не будем делать ничего, кроме основных ритмических вещей. В любом случае это первый луч нового восходящего солнца, так что мы могли бы также начать с Земли, которая и есть ритм, верно? Можете это понять? Когда у тебя появляется твоя старушка, твоя женщина, это создает мелодию, верно? У меня есть моя, большое вам спасибо». И, отсчитав такт, Джими начал играть “Message to Love”, первый номер сета из шестнадцати песен, который продлится два часа и станет самым продолжительным шоу в карьере Джими.

Его выступление в Вудстоке было активным, свободным и казалось импровизацией. Перед выходом на сцену он написал лишь приблизительный сет-лист из восьми песен, половину из того, что они играли. Одни элементы шоу были великолепными – вроде “Voodoo Chile”, получившей мастерскую обработку, другие оказались сыроватыми – например, песня, которую Джими представил как “Jammin’ at the House”, инструментальная недоработанная мелодия. «Ни один из наших номеров не получился по-настоящему, – написал позже Митч Митчелл в своей автобиографии. – Они просто превратились в длинные джемы». Однако некоторые из этих «джемов» были ослепительными, как, например, кавер на песню Кертиса Мэйфилда “Gypsy Woman” в исполнении Ларри Ли с нежным соло гитары Джими. Многие в зале были разочарованы тем, что Джими не пел, кроме того, многие песни, вроде оригинальной песни Ларри Ли под названием “Mastermind”, были совершенно незнакомы публике. Не помогало выступлению группы и то, что Джими и по большей части Ларри страдали от серьезных проблем с настройкой. В какой-то момент во время шоу Джими пошутил: «Мы просто будем играть очень тихо и фальшиво».

По ходу выступления все больше зрителей начали расходиться, и Джими счел своим долгом прокомментировать этот поворот событий. «Вы можете уйти, если хотите, – сказал он. – Мы просто джемим, вот и все. Ладно? Уходите или хлопайте». С этими словами Джими начал исполнять “The Star Spangled Banner”. Этот номер был в его сете в течение года и исполнялся по меньшей мере три десятка раз, но тем не менее для сорока тысяч человек, оставшихся на фестивале, – и для тех, кто позже посмотрел фильм «Вудсток», – песня стала главным событием трехдневного концерта. «Когда он начал ее играть, я работала в палатке «плохой трип», – вспоминала медсестра Роз Пейн. – Казалось, все остановилось. Если бы до этого кто-нибудь сыграл “The Star Spangled Banner”, мы бы немедленно его освистали, но после Джими это стало нашим гимном». В еще больший восторг пришел Эл Ароновиц, музыкальный критик The New York Post: «Это был самый волнительный момент Вудстока, и, вероятно, величайший момент шестидесятых. Наконец-то мы по-настоящему услышали, о чем была эта песня, – о том, что ты можешь любить свою страну, но ненавидеть правительство».

Долгое время для Джими эта песня была способом продемонстрировать его новаторское использование фидбэка: в его руках гитара имитировала взрывы ракет и вопли сирен скорой помощи. После исполнения Джими песню уже нельзя было услышать иначе. Благодаря обратной связи и сустейну он взял одну из самых известных мелодий в США и сделал ее собственной. Для Джими это было не манифестом, а музыкальным упражнением. Если у него и было намерение сделать политическое заявление с помощью “The Star Spangled Banner”, он не говорил об этом своим товарищам по группе, друзьям или даже репортерам, которые позже засыпали его вопросами о значении песни. На пресс-конференции три недели спустя он сказал: «Мы все американцы… это было похоже на «Вперед, Америка!»… Мы играем ее с тем настроением, которое сейчас витает в воздухе. Видите, воздух слегка статичен». Если с помощью песни Джими хотел сделать антимилитаристское заявление против войны во Вьетнаме, он никому и никогда об этом не рассказывал. На самом деле ранее в сете Джими посвятил “Izabella” американским солдатам. Впрочем, в конечном счете проармейская позиция Хендрикса и его собственные политические убеждения вряд ли имели значение – песня стала неотъемлемой частью культуры шестидесятых и была навсегда запечатлена на пленке как призыв к сплочению против власть имущих.

За “The Star Spangled Banner” последовала “Purple Haze”, которая в то утро получила более заметный отклик у публики. Он закончил “Villanova Junction” и был вызван на бис. Он выбрал “Hey Joe”, ту самую песню, которую всего три года назад играл горстке подростков в подвальном помещении клуба в Гринвич-Виллидж. Когда он закончил играть, Вудстокская ярмарка музыки и искусств официально подошла к концу. Джими ушел со сцены и рухнул от изнеможения: он не спал три дня подряд.

Вскоре после Вудстока Джими написал стихотворение об этом событии. В нем говорилось: «500 тысяч гало затмили грязь и историю. Мы омылись и испили Божьих слез радости. И в кои-то веки для всех правда перестала быть тайной».

—

После Вудстока Джими повел новую группу на студию Hit Factory в Нью-Йорке. Они записали с полдюжины песен, среди которых была “Machine Gun”, ставшая одним из его главных хитов. Кроме того, группа активно готовилась к предстоящему шоу, которое, несомненно, было для Джими важнее любого другого выступления в том году – это была бесплатная уличная ярмарка в Гарлеме. Шоу должно было стать его первым концертом в Гарлеме со времен работы в Small’s Paradise. Джими волновался перед выступлением для афроамериканской аудитории больше, чем перед Вудстоком. Все доходы с шоу перечислялись в пользу ассоциации United Block Association (UBA), однако братья Алим считали, что шоу в Гарлеме может наконец открыть Джими дорогу на черное радио. Первоначально Алимы надеялись провести шоу в Apollo, но исторический театр, в котором в 1964 году не имевший ни гроша в кармане Джими занял первое место на любительском соревновании, отказался от этого предложения. «Они боялись, что на концерт придет слишком много белых людей», – вспоминал Танде-Ра Алим.

Еще в начальной школе Лещи Джими привык к мультикультурализму. «Он считал, что цвет кожи – это всего лишь оболочка, которая никак не отражает внутренний мир», – заметила Колетт Мимрам. Тем не менее тот факт, что у него было мало фанатов в чернокожем сообществе, сильно беспокоил Джими. «Из-за того, что его аудитория была преимущественно белой, ему казалось, будто афроамериканское сообщество его не принимало», – добавила Колетт. Однако в центре города его узнавали: Колетт и Джими пришли на концерт Эла Грина в Apollo, но Джими решил уйти раньше – его знали многие афроамериканцы в зрительном зале.

К 1969 году Хендрикс обнаружил, что из-за того, что он был самым популярным афроамериканским артистом в мире, его известность, независимо от того, нравится ему это или нет, пытались использовать в своих целях разные расовые организации. Некоторые считали, что Джими чем-то обязан чернокожему сообществу, но он от этой идеи всегда категорически отказывался. «Черные пантеры» предпринимали многочисленные попытки привлечь его к сотрудничеству, и хотя он молчаливо поддерживал их, он не хотел быть представителем группы, которая оправдывала насилие. В том году ему задавали вопрос о «Пантерах» практически в каждом интервью. Обычно он уходил от ответа, но если на него надавливали, признавался: «Я, естественно, чувствую себя частью того, что они делают, в определенном отношении, вы знаете. Но у каждого свой способ доносить мысли. Их можно оправдать так же, как они оправдывают других. Попыткой обрести личную свободу. Вот и все». Джими обладал способностью отвечать на вопрос так обтекаемо, что это вообще вряд ли можно было назвать ответом. Эта текучесть усиливала его фантомоподобную натуру, и даже те, кто был с ним близок, чувствовали, что никогда на самом деле не уверены, что знают, о чем он думает. Кроме того, он часто менял свои взгляды. Как и в личной жизни, Джими испытывал трудности с тем, чтобы сказать «нет». Но на этот раз речь шла о политических течениях или открытом выступлении против. Окружающие стремились использовать это в своих интересах.

Одной из группировок, хотевших заполучить Джими, была банда гарлемских гангстеров, которые пытались вымогательством заставить его играть для них. Джими узнал об этом, увидев разбросанные по всему Гарлему плакаты с объявлениями о концерте, на который он не соглашался. Прогуливаясь с Алимами по 125-й улице, он увидел, как кто-то расклеивал плакаты, и на мгновение показалось, что он накинется на этого человека. Вдруг как по команде из-за угла показался один из промоутеров, мафиози, с двумя бандитами. Они направили пистолеты на Джими, держа пальцы на спусковом крючке. «Они собирались застрелить Джими прямо там», – сказал Тахарка. Только когда Алимы упомянули о своих связях с гарлемскими ворами в законе, гангстеры пошли на попятную. Во многом именно этот инцидент побудил Хендрикса дать благотворительный концерт для UBA: по утверждению Алимов, если бы Джими не устроил концерт в Гарлеме по собственной воле, его бы заставили силой.

Майкл Джеффри был против концерта и опасался растущего влияния братьев Алим. «Джими заставили участвовать в этом шоу обманом, – рассказывал пиар-менеджер Майкл Гольдштейн. – В то время любой чернокожий мошенник мог втереться в доверие к Джими и сказать, что в его окружении не должно быть белых». Возможно, Джеффри был против этого концерта из-за чисто финансовых причин: за появление Джими на шоу ничего не платили, и, чтобы собрать деньги на выступление, Джеффри обратился за спонсорской помощью. В конце концов Warner Bros. Records сделали крупное пожертвование.

За день до шоу Джими провел пресс-конференцию в одном из ресторанов Гарлема. Он был одет в черную мантию, которую купил в Африке, и выглядел просто сногсшибательно. Это было его первое публичное выступление после Вудстока, и большинство вопросов были посвящены этому фестивалю и “The Star Spangled Banner”. Джими ответил, что остался под впечатлением от ненасильственного характера Вудстока и надеется, что шоу UBA поможет Гарлему ощутить такое же чувство единства. «Они [жители Гарлема] устали присоединяться к уличным бандам, они устали присоединяться к воюющим группам, устали слушать, как треплет языком президент… Они хотят найти другое направление», – сказал он. На вопрос о том, будет ли шоу UBA «черным Вудстоком», он ответил: «Мы бы хотели проводить больше фестивалей в Гарлеме, где мы будем выступать в течение трех дней… У многих детей из гетто не хватает денег на то, чтобы проехать через всю страну ради фестиваля».

В день концерта Джими поехал на место его проведения на своем Stingray вместе с Митчем. Он припарковался на улице и, прежде чем успел выйти, был обворован подростком – тот украл его гитару. К счастью, Гарлем был тесным местом, и Алимы быстро обнаружили, кто стащил инструмент, и заставили вора вернуть его.

Фестиваль UBA был однодневным мероприятием, проходившим на 139-й улице. Выступление Джими запланировали на вечер. Мероприятие собрало пять тысяч зрителей, а на крошечной сцене, выходившей на Ленокс-авеню, выступали такие музыканты, как Sam & Dave, Big Maybelle, Chuck-A-Luck, Максин Браун и Джей Ди Брайант. Перед концертом Джими поговорил с репортером New York Times: «Иногда, когда я приезжаю сюда, люди задаются вопросом: «Он играет белый рок для белых людей, что он здесь забыл?» Что ж, я хочу показать им, что музыка универсальна – не существует белого или черного рока». Несмотря на всю невозмутимость Хендрикса, напряжение было высоким. «Многие чернокожие Гарлема даже не знали, кто такой Джими, но на улицах скопилось так много белых фанатов, что им стало любопытно», – рассказывал Танде-Ра Алим.

Неприятности начались задолго до того, как Джими вышел на сцену. Он смотрел выступления других групп вместе с Кармен Борреро, когда несколько человек из толпы отчитали его за то, что его девушка – пуэрториканка. «Они увидели Джими со мной, «белой сукой», и стали швыряться в меня всякими вещами», – вспоминала Борреро. В завязавшейся драке Кармен разорвали блузку.

Когда Джими вышел на сцену, было уже за полночь, и к тому времени многие зрители разошлись по домам. Джими выступал после большой (во всех смыслах) R&B-певицы Биг Мэйбелл. Мэйбелл отказалась выступать на бис, и толпа засвистела. Она продолжила свистеть, когда первым музыкантом, вышедшим вслед за ней на сцену, оказался Митч Митчелл. «Зрителей раздражало то, что Митч был белым музыкантом, оказавшимся в Гарлеме», – говорил Тахарка Алим.

Джими вышел на сцену в белых брюках, и даже цвет его одежды вызвал неодобрительные возгласы толпы. Когда Джими начал настраивать гитару, кто-то бросил на сцену бутылку, которая разбилась об усилитель. За ней последовало несколько яиц, разбившихся о сцену. Многие в толпе начали уходить. К тому времени, когда Джими начал играть, перед сценой осталось всего пятьсот человек. Менее чем за три недели до этого Джими стал хедлайнером самого масштабного американского концерта десятилетия и вызвал всеобщее восхищение. В Гарлеме, играя бесплатно на крошечной уличной сцене, он был опасно близок к тому, чтобы его обошла Биг Мэйбелл или в его голову попали бутылкой. «Ему пришлось действовать очень быстро, чтобы предотвратить беспорядки», – отмечал Тахарка.

Джими начал с “Fire” и продолжил “Foxy Lady”. К тому времени, когда он заиграл в “Red House”, его блюз смягчил суровую публику. Затем он исполнил “The Star Spangled Banner”, ту же версию, что играл на Вудстоке. Но вдали от толп репортеров и кинокамер она бледнела по сравнению с “Voodoo Chile”, которую он представил как «национальный гимн Гарлема». К тому времени, когда Джими закончил, среди зрителей осталось меньше двухсот человек, но все же той ночью он смог справиться с одной из самых сложных аудиторий, с которыми ему когда-либо приходилось сталкиваться. Джума Султан назвал это шоу «ничьей». После концерта Джими пошел с Кармен к машине и обнаружил штраф за неправильную парковку, засунутый под дворник на лобовом стекле.

—

Спустя пять дней после UBA группа, которую Джими назвал Gypsy, Sun and Rainbows, отыграла свое последнее шоу. Выступление в клубе Salvation было задумано как демонстрация для прессы, но Джими вышел на сцену так поздно, что к тому моменту почти все журналисты разошлись по домам. Когда группа все-таки начала выступление, проблемы со звуковой системой помешали Джими петь. «Концерт, который он, возможно, изначально не слишком стремился отыграть, обернулся полным провалом», – написал журнал Rock. Две недели спустя Джими распустил группу, но продолжил время от времени выступать с Билли Коксом.

Как-то раз в клубе Salvation произошло одно из самых странных происшествий в жизни Джими: однажды ночью его похитили после джем-сессии. Он ушел с незнакомцем, чтобы купить кокаин, но вместо этого был взят в заложники в квартире на Манхэттене. Похитители потребовали, чтобы Майкл Джеффри передал им контракт Хендрикса в обмен на освобождение. Вместо того чтобы согласиться на требование выкупа, Джеффри нанял своих собственных головорезов для поиска вымогателей. Загадочным образом головорезы Джеффри нашли Джими два дня спустя в поместье Шокан целым и невредимым.

Этот случай был настолько странным, что Ноэль Реддинг считает, что Джеффри инсценировал похищение, чтобы отбить у Хендрикса желание искать других менеджеров, однако другие свидетели (например, офис-менеджер Трикси Салливан) утверждали, что похищение было настоящим. «В то время в Нью-Йорке было много молодых мафиозных группировок, которые хотели пробиться в музыкальный бизнес, – рассказывала Салливан. – Они похитили Джими, и Майку пришлось встретиться с одним человеком, это был кто-то очень близкий к мафии. Майка увели парни с ружьями, и они стали вести переговоры. Помню, Майк рассказывал, что на деревьях сидели люди с оружием». По ее словам, из-за этого Джеффри носил с собой пистолет. Джеффри уговорил похитителей освободить Джими. Джума Султан, живший вместе с Джими в поместье Шокан тем летом, вспомнил об одном случае, который произошел всего за несколько недель до похищения: Джеффри и водитель пришли в дом, чтобы поговорить с Джими о делах. Пока Джеффри и Джими болтали, водитель вытащил пистолет 38-го калибра и начал стрелять в дерево на заднем дворе. Султан уверен: целью того визита было показать Джими, что Джеффри действительно криминальный босс и его нужно бояться. Эту же версию упоминал и Ноэль, чтобы объяснить вину Джеффри в похищении.

В сентябре того года журналистка Шейла Уэллер из журнала Rolling Stone выпустила большое портретное интервью Хендрикса, однако никаких упоминаний о похищении или перестрелке в материале не было. В статье, озаглавленной «Я больше не хочу быть клоуном», Джими изображался скромным, до безо-бразия вежливым и очаровательным молодым человеком. Во время интервью он показал Уэллер свою огромную коллекцию пластинок, в которой было буквально все: от Марлен Дитрих до Уэса Монтгомери и Blind Faith. Его глаза загорались, когда он говорил о Бобе Дилане: «Я люблю Дилана. Я встречался с ним всего один раз, около трех лет назад, в Kettle of Fish на МакДугал-стрит. Это было еще до того, как я уехал в Великобританию. Думаю, в тот вечер мы оба были изрядно пьяны, так что, вероятно, он меня не помнит». Отвечая на вопросы Уэллер, Джими держал в руках гитару и подыгрывал пластинке Дилана.

Если воспоминания Джими правдивы, они противоречат словам Диринга Хоу. Однажды они шли по 8-й улице в Нью-Йорке и заметили прохожего на другой стороне дороги. «Это же Дилан, – взволнованно проговорил Джими. – Я никогда не встречал его раньше. Пойдем поговорим с ним». Джими побежал через поток машин, крича: «Эй, Боб!» Диринг последовал за ним, но из-за рвения Джими ему было некомфортно. «Думаю, Дилан испугался, услышав, как кто-то выкрикивает его имя и бежит к нему через улицу», – вспоминал Диринг. Как только Дилан узнал Хендрикса, он заметно расслабился. Первая фраза Джими могла показаться комичной: «Боб, э-э, я певец, ты знаешь, меня зовут, э-э, Джими Хендрикс и…» Дилан ответил, что знает, кто такой Джими, и что ему очень понравились его каверы на песни “All Along the Watchtower” и “Like a Rolling Stone”. «Я не знаю никого, кто исполнял мои песни лучше тебя», – сказал Дилан. Он поспешил удалиться, но после этой встречи Джими сиял. «Он был на седьмом небе от счастья хотя бы потому, что Боб Дилан знал, кто он такой, – рассказывал Диринг. – Несмотря на то что эти двое никогда раньше не встречались, почему-то это казалось мне совершенно очевидным».

Случайная встреча на улице – единственное подтвержденное взаимодействия двух музыкантов, однако они оба восхищались творчеством друг друга. Как-то раз Майклу Гольдштейну, отвечавшему за пиар обоих артистов, позвонил менеджер Дилана Альберт Гроссман и попросил о личной встрече. Гроссман передал кассету с неизданными песнями Дилана, на которые, как он надеялся, Джими мог бы написать кавер-версии. «Бобу действительно нравится, как Джими перепевает его песни, тут много новых», – объяснил Гроссман. Хендрикс записал демо-версии трех песен, но Майкл Джеффри пришел в ярость: он не хотел, чтобы Джими выпускал каверы и отказывался от авторских роялти.

В то время как Дилан внушал Хендриксу благоговейный трепет, Мик Джаггер производил на него противоположное впечатление. Диринг Хоу был близок с Джаггером, и его пентхаус стал местом для ночных джем-сейшенов Джими и Мика. Девон Уилсон умудрилась стать групи Джаггера, что привело к нескольким неудобным сценам. «Несколько раз они все заваливались в мою квартиру в четыре часа утра, – вспоминал Диринг. – Девон нравилось держать Мика под руку перед Джими. Именно она в основном и создавала напряжение, а потом упивалась этой натянутой атмосферой». После того как Джими увидел Девон, соблазняющую Джаггера, он написал песню “Dolly Dagger”. Строчка “she drinks her blood from a jagged edge” (англ. «она пьет кровь из открытой раны») была прямой отсылкой к реальному инциденту: Мик поранил палец, и Девон, вместо того чтобы принести ему пластырь, сказала, что отсосет рану начисто. Может быть, Джаггер выигрывал в битве за Девон, но Хендрикс всегда одерживал победу в их музыкальных битвах в квартире Диринга. «Они постоянно джемовали наедине, – рассказывал Диринг. – Никто в мире не смог бы сыграть блюз на акустической гитаре лучше Джими». В кои-то веки Джаггер потерял дар речи.

27 ноября Джими исполнилось двадцать семь, он провел свой день рождения, наблюдая за выступлением The Stones в Мэдисон-сквер-гарден. Перед шоу он поболтал за кулисами с Китом Ричардсом и спросил, слышал ли тот что-нибудь о Линде Кит, – мужчины с улыбкой вспомнили свое бурное соперничество за ее сердце. Джими позаимствовал у Кита гитару и начал играть. Эту сцену снимали на камеру для будущего документального фильма. Словно нарочно, чтобы отвлечь внимание от Джими, Джаггер несколько раз прошелся перед объективом. Когда начался сам концерт, Джими сидел на сцене за усилителем Ричардса, видимый как зрителям, так и группе. Кто-то, возможно, подумал, что The Stones пригласят Джими на джем в честь дня рождения, но этого не последовало. После джемов в квартире Диринга Хоу Мик Джаггер прекрасно понимал, что Джими талантливее всех собравшихся. Как человек, всегда стремившийся затмевать окружающих, Джаггер не хотел, чтобы его затмили на собственном шоу.

Глава 23

Запретный плод

Нью-Йорк, Нью-Йорк

декабрь 1969 – апрель 1970

«За ним охотилось столько женщин, будто бы он был запретным плодом».

Баззи Линхарт о сексуальной привлекательности Джими

Осенью 1969 года Джими снял апартаменты на Западной 12-й Западной улице, 59, в Гринвич-Виллидж. Это была его первая собственная квартира в Нью-Йорке, поэтому он с энтузиазмом занялся ее обустройством вместе со своей подругой Колетт Мимрам. Стены он завесил покрывалами и молитвенными ковриками, а над кроватью повесил балдахин. В гостиной поставил три низких дивана и разложил по оставшемуся пространству подушки. «Квартира напоминала марокканский базар. Не хватало лишь кальяна в центре комнаты, – вспоминала Колетт. – Весь потолок был покрыт африканским текстилем».

Превратив квартиру в экзотический оазис, Джими на контрасте постарался придать своему облику как можно более «обычный» вид – подстригся, надел синий блейзер и простые серые брюки. Он готовился к предстоящему судебному разбирательству и в воскресенье, 7 декабря, вылетел в Торонто.

Заседание суда началось в понедельник, 8 декабря, в 10 утра. В зале присутствовало двенадцать присяжных и судья в белом парике. Прокурор сначала вызвал полицейских, обнаруживших наркотики, а затем сотрудников лаборатории, определивших, что белый порошок был героином. Исход дела казался очевидным, и после трех часов показаний сторона обвинения взяла перерыв.

Адвокаты Джими никак не могли оспорить факт хранения наркотиков, поэтому линия защиты строилась на предположении о том, что Джими не знал о содержимом своей сумки. Защита утверждала, что фанаты часто дарили группе подарки, среди которых были наркотики. Адвокаты вызвали Джими дать показания в свою защиту. На вопрос о прошлом он повторил историю о том, как уволился из армии после перелома лодыжки, но также добавил, что «бывал на учениях на Филиппинах и в Германии», что явно не соответствовало действительности. Свою музыку он назвал «электронным блюзом».

После Джими огласил длинный список людей, вовлеченных в его туры, и описал, насколько хаотичной и беспорядочной была организация. Он перечислил различные подарки, которые за много лет получил от фанатов: среди них были плюшевые медвежата, шарфы и печенье с гашишем. Джими также засвидетельствовал, что фанаты присылали ему по почте подарки с ЛСД. Хендрикс утверждал, что за последний год стал употреблять меньше наркотиков: «Я чувствую, что перерос это», – сказал он суду. Важнее всего для его дела было то, что он рассказал о том, как в последний день в Лос-Анджелесе пожаловался на головную боль и какая-то «девушка в желтом топе» дала ему пузырек, в котором, как он думал, было болеутоляющее. Он сунул пузырек в сумку и напрочь забыл о его существовании. Джими утверждал, что понятия не имел, что это был героин.

На перекрестном допросе Джими признался, что видел, как два человека употребляли героин, но сам был к этому непричастен. Прокурор счел линию защиты нелепой и спросил:

– Вас обвиняют в серьезном преступлении, но ваше доказательство невиновности заключается в том, что вы не знаете, как наркотик туда попал или кто его туда положил?

– Да, – ответил Джими.

Следующим свидетелем по делу выступила репортер UPI Шэрон Лоуренс. Она засвидетельствовала, что была в гостиничном номере, когда Джими пожаловался на плохое самочувствие, и вспомнила, что кто-то из поклонников передал ему что-то. Прокурор снова выразил недоверие по этому поводу, но Лоуренс рассказала подробнее о мелких деталях, которые заметила. Затем в защиту Джими выступил Чес Чендлер: он очаровал присяжных своим ньюкаслским акцентом и отметил, что в тот день группа была завалена подарками от фанаток. Также он заметил, что, когда он был участником The Animals, «презенты» с наркотиками от поклонников были обычным делом: «Нашим главным правилом было никогда не есть пирожные и сладости, переданные в гримерку». После этих слов дело было передано на рассмотрение присяжных. После совещания, которое заняло самые долгие восемь часов в жизни Джими, они вынесли оправдательный вердикт. По словам Хендрикса, это был «лучший рождественский подарок, который я мог получить». Он прилетел обратно в Нью-Йорк и сразу же обкурился гашишем.

Через два месяца после суда репортеры Rolling Stone спросили Джими о его словах, произнесенных в Торонто, о том, что он перерос свое увлечение травкой. Хендрикс разразился смехом и долго не мог остановиться: «Ну, по крайней мере, остановил его рост». Репортер снова повторил вопрос. «Не знаю, – ответил Джими с громким смехом, – сейчас я слишком… одурманен». Юмористический стиль Хендрикса строился на остротах, но этот пассаж был слишком смешным даже для него. Сохранять невозмутимое выражение лица не вышло, и он покатился со смеху.

Решение суда стало для Джими временной передышкой, однако его беспокоило множество других неотложных вопросов. Строительство студии, которую они с Майклом Джеффри в конце концов назвали Electric Lady Studios, заняло намного больше времени, чем они планировали, а расходы значительно вышли за рамки предусмотренного бюджета: на этот момент они потратили уже 369 тысяч долларов, и для завершения строительства пришлось занять еще 300 тысяч у Warner Bros. Как будто головной боли от финансовых проблем было недостаточно, Эд Чалпин наконец обсудил с Джими и американскими звукозаписывающими компаниями детали контракта PPX – за границей это дело все еще оставалось незавершенным. По условиям соглашения, в Штатах Чалпин получал долю прибыли от трех студийных альбомов Джими, вышедших на тот момент, а также забирал всю прибыль от следующего альбома, который Чалпин договорился выпустить через Capitol Records. Понимая, что следующий альбом пойдет на пользу карманам Чалпина, а не его собственным, в начале декабря Джими решил выпустить не полноценный альбом, а диск с живыми записями с четырех концертов, запланированных на конец года в Fillmore East.

Покончив с этим, Джими приступил к формированию новой группы. Он рассматривал кандидатуры нескольких музыкантов и предложил пригласить в новый коллектив Джека Кэссиди из Jefferson Airplane и Стива Уинвуда из Traffic, сформировав тем самым своеобразную «супергруппу» из топовых музыкантов. Однако эти идеи было сложно претворить в жизнь, и в конце концов от них отказались. Джими также хотел бы играть с Бадди Майлзом, с которым подружился в предыдущем году, и он решил создать трио с Бадди и Билли Коксом. «Он хотел черную группу и черного барабанщика, – вспоминал Бадди. – Он хотел вернуться к истокам, вернуться к тому, что действительно любил, а это были в основном соул, R&B и блюз». Бадди был разносторонне одаренным барабанщиком и к тому же умел петь, а именно этого Джими уже некоторое время хотелось получить от товарища по группе. Джими решил назвать группу Band of Gypsys (англ. «Группа цыган»). Это название родилось из слов Митча Митчелла по поводу типичного бэкстейдж-окружения Джими («Это как будто группа цыган»), но по иронии судьбы Митч не стал частью группы – впервые за три года Джими не использовал барабанщика. На название, возможно, также повлияли истории, которые Джими слышал от своей светлокожей матери, которую в детстве часто принимали за цыганку. Неправильное написание названия (Gypsys вместо Gypsies) было типично для Джими. Конец декабря группа посвятила репетициям – за десять дней сессий они написали несколько новых песен.

Одной из них была “Earth Blues”, в которой бэк-вокалистом выступила Ронни Спектор из The Ronettes. Как-то в декабре того года Спектор зашла в квартиру Джими и застала его в постели с пятью женщинами. «Они бездельничали, ссорились из-за того, кто зажжет ему сигарету или принесет выпить, – вспоминала она. – Выглядело так, будто он был шейхом. Он разлегся на кровати как король». Как только у Джими появилось постоянное место жительства, он обнаружил, что теперь его окружают десятки молодых женщин, несмотря на то что у него были постоянные подружки в лице Девон Уилсон и Кармен Борреро. В его многоквартирном доме был швейцар, который звонил ему, когда подруги появлялись без предупреждения. Джими был богат, талантлив и находчив, поэтому многие девушки хотели построить с ним настоящие отношения, однако чаще всего он привлекал групи – по крайней мере отчасти это была заслуга знаменитого гипсового слепка. Для фанаток он был сексуальным трофеем, точно так же, как и они для него, хотя Джими уже давно сбился со счета своих подружек. «За ним охотилось столько женщин, будто бы он был запретным плодом, – вспоминал Баззи Линхарт. – Однако девушки видели в нем не человека, а объект. В этом не было романтики». Учитывая все потери, через которые ему пришлось пройти в детстве, вполне возможно, что он боялся сблизиться с кем-либо слишком сильно из-за страха быть снова брошенным. Быстрые и почти анонимные сексуальные связи не требовали никаких эмоциональных вложений, а следовательно, и не несли риска получить травму.

Ронни Спектор была заинтересована только в профессиональных отношениях с Джими, хотя он открыто флиртовал с ней, даже когда был окружен толпой других женщин. В студии Ронни обнаружила, что Джими – еще больший перфекционист, чем Фил Спектор, настаивающий на десятках повторных дублей даже после того, как песня была готова. После окончания сессии Ронни подвезла Джими и его свиту из молодых девушек до дома. На следующее утро она открыла свою дверь и обнаружила его, прислонившегося к ее дверному косяку с застенчивой улыбкой на лице. Он был один. Его предлогом для того, чтобы зайти, было то, что он оставил мастер-кассеты в ее машине; Спектор подозревала, что его настоящим намерением было переспать с ней. Будучи в то время замужем, она улыбнулась, поблагодарила Джими за сессию, нашла кассету и спровадила его восвояси. «Он был похож на чернокожего Хью Хефнера», – сказала Спектор. Немногие женщины могли устоять перед его хитрой техникой соблазнения, но Ронни тоже была не пальцем делана.

Рождество 1969 года Джими провел вместе с Кармен Борреро в пентхаусе Диринга Хоу в отеле Navarro. Интерьер жилища словно сошел со страниц популярного журнала Town & Country: в десятикомнатной квартире были две гостиные с панорамными окнами, выходящими на Центральный парк, а в центре этого сказочного великолепия возвышалась огромная украшенная елка. Когда Джими и Кармен переступили порог пентхауса, за окном начался небольшой снегопад. Джими был одет в куртку из кожи ящерицы и праздничные красные брюки из бархата. За изысканным ужином они пили шампанское Dom Pérignon из хрустальных бокалов. Джими отметил, что это было лучшее Рождество из всех, что у него когда-либо были, – этот праздник сильно отличался от тех, что он знал в юности и в бедности.

Джими подарил Кармен пару бриллиантовых сережек и кольцо с бриллиантом. Кольцо предназначалось для помолвки, но, по словам Борреро, они никогда всерьез не говорили о браке. «[Если бы мы заключили этот брак, то] это был бы брак троих людей: Джими, Девон и меня». Девон Уилсон оставалась самым большим препятствием для тех, кто искал отношений с Джими. «К тому времени Девон уже давно была наркоманкой», – сказала Кармен. Именно с подачи Девон Джими подсел на героин. Истинная история отношений Джими с наркотиками, конечно же, сильно отличалась от той, что он описывал в зале суда в Торонто. «Ему нравились расширяющие сознание наркотики, но он терпеть не мог героин, – вспоминала Колетт. – Он пробовал его, но ему не понравилось».

Впрочем, для Джими самым опасным наркотиком всегда был алкоголь. Именно он стал причиной еще одного эпизода насилия над Кармен. После виски с Джими случился очередной приступ ревности. «Он собирался выбросить меня из окна», – сказала она. Однако он передумал и вместо этого, во второй раз за время их отношений, ударил девушку бутылкой, из-за чего ее доставили в отделение неотложной помощи. «Мне пришлось уговорить подружку Майлза Дэвиса приехать и забрать меня. Я не хотела, чтобы Джими арестовали», – сказала Кармен.

Хотя отношения Кармен и Джими были бурными, в них бывали и веселые моменты. Однажды, будучи сильно под кайфом, Кармен расчесывала волосы Джими с помощью афрорасчески. Вдруг от косяка, который она держала во рту, волосы Хендрикса загорелись. Джими начал кричать и в ужасе бегать по комнате, а потом сунул голову под кран с водой. После того как пламя утихло, у него стали выпадать клочья волос. Чтобы выровнять прическу, Борреро пришлось подстричь Джими. «Он был одержим своими волосами, – вспоминала она. – Он обожал свои маленькие афрокудряшки».

Именно в парикмахерской Джими впервые встретился с легендарным джазовым музыкантом Майлзом Дэвисом. Новую прическу Джими сделал Джеймс Финни, Хендрикс стал одним из его первых клиентов-знаменитостей. «Джими был первым, кого Финни подстриг под блоукат, – вспоминал Тахарка Алим. – До этого в моде было афро, а до него – конк». Майлзу понравилась новая прическа Джими, и он тоже начал ходить к Финни. Два музыканта также время от времени ходили на двойные свидания со своими подругами. Однажды ночью две пары отправились на окраину города в Small’s Paradise. Хендриксу наконец-то оказали там тот прием, о котором он всегда мечтал. «Они усадили нас за столик в углу и даже задернули небольшую занавеску, чтобы мы могли выкурить косяк, – вспоминала Кармен. – Затем нам прислали вино, а из динамиков заиграли песни Джими».

По словам Кармен, отношения между Майлзом и Джими были похожи на отношения между отцом и сыном, однако также было ясно, что каждый из них восхищался творчеством другого. Алимы однажды спросили Майлза о том, что он слышал в музыке Джими. «Это тот чертов гений, создавший “Machine Gun”», – сказал Майлз, имея в виду песню, записанную Джими с группой The Gypsys. Тахарка заметил, что слышал что-то похожее по стилю в песнях Майлза. «Это нельзя услышать, – ответил Майлз. – Это то субъективное, что вы привносите в объективное. Дело не в том, что вы слышите». Вдохновленный дружбой с Майлзом, Джими начал покупать джазовые альбомы, хотя его музыкальный вкус был настолько эклектичным, что он никогда не ограничивал себя только одним жанром за раз. Он часто заходил в Colony Records поздно ночью и скупал целые корзины альбомов великих исполнителей рока, джаза и классики.

Джими выразил желание записаться с Майлзом, и они запланировали сессию. В подходе Джими к записи на первом месте стоял джем с другими музыкантами, а уже после шли вопросы о контрактах, звукозаписывающих лейблах и делении денег. Дэвис, напротив, был разочарован тем, как мало денег зарабатывал, и завидовал тому, сколько получал Джими. За день до сессии он позвонил менеджеру Хендрикса и потребовал предоплату – пятьдесят тысяч долларов авансом. С такой же просьбой обратился и Тони Уильямс, которого Джими планировал использовать в качестве барабанщика. В ответ Джеффри выдвинул возмутительные требования, и сессия была сорвана. Однако до денежного конфликта Джими был настолько уверен, что запись состоится, что приложил все усилия, чтобы найти для нее звездного басиста мирового масштаба. Выбор пал на Пола Маккартни, и Хендрикс зашел в своем стремлении так далеко, что послал тому телеграмму с просьбой сыграть с группой. Впрочем, эта идея, как и его многие другие затеи, так и не осуществилась, оставшись лишь планом.

Тем не менее Джими и Майлз провели по крайней мере один «саммит» – его свидетелем стал певец Терри Рид. В тот день Рид гостил в квартире Джими; в какой-то момент Хендрикс пошел в спальню, предупредил Рида, что скоро должен прийти друг, и попросил впустить его. Раздался дверной звонок, и Рид заглянул в глазок: «Это было похоже на научно-фантастический фильм, потому что там был этот фиолетовый человек с очками вокруг головы, и он стоял примерно в дюйме от глазка, – вспоминал Рид. – Он стоял так близко, что была видна только его голова. Я не поверил своим глазам, потому что на всей этой чертовой планете есть только один человек, который может так выглядеть». Это был Майлз.

Рид открыл дверь и гостеприимно широко улыбнулся Майлзу, в ответ тот бросил на него хмурый взгляд. «Я знал, что он ненавидит белых, поэтому изо всех сил старался очаровать его своим британским шармом», – вспоминал Рид. На Майлзе был черный кожаный плащ.

– Заходи, – пригласил Рид радушным жестом.

Майлз не пошевелился.

– Джими здесь? – прорычал он.

– Да, – ответил Рид. – Он в другой комнате, сказал, чтобы я впустил тебя.

Майлз не повел и бровью.

– Все в порядке, – заверил его Рид. – Я Терри, я друг.

Майлз по-прежнему не шевелился. Вместо того чтобы войти, он схватился за дверную ручку и закрыл дверь перед носом у Рида. «Это было чистое мозгоебство, – вспоминал Рид. – Я снова выглянул в глазок, и он стоял в коридоре». Рид еще раз открыл дверь и пригласил Майлза войти. Майлз оставался неподвижен.

– Я хочу, чтобы гребаную дверь в квартиру Джими Хендрикса открыл гребаный Джими Хендрикс, – сказал он.

Рид пошел за Джими, который настраивал свою гитару в другой комнате.

– Майлз Дэвис у двери, – ввел его в курс дела Рид.

– Ты впустил его? – спросил Джими.

– Я пытался, но он захлопнул дверь у меня перед носом. Он не войдет, пока ты сам ему не откроешь.

– Да уж, в его духе, – рассмеялся Джими. Похоже, это был не первый раз, когда Майлз так поступал.

Джими открыл ему дверь, Майлз вошел, не проронив ни слова, и они с Хендриксом прошли в спальню. Рид, все еще находившийся в гостиной, не знал, употребляли ли они наркотики в тот вечер – такая возможность всегда существовала – или делали что-то другое. Но его терпеливое ожидание в другой комнате было вознаграждено, когда он услышал звуки приглушенной трубы Майлза, доносящиеся из-под двери в сопровождении гитары Хендрикса без усилителя. «Это было по-настоящему красиво, – вспоминал Рид. – Они играли сдержанно и со вкусом, не было ничего показного или чрезмерного. Джими раздвигал границы дозволенного в джазе, поэтому джазмены уважали его больше, чем все рокеры вместе взятые.

В том году Майлз Дэвис посетил один из четырех новогодних концертов группы The Gypsys в Филлмор-Ист. Выступления, начинавшиеся госпел-хором Voices of East Harlem, стали для Джими музыкальным прорывом: он исполнил ряд новых песен, основанных на блюзе, отражавших его стремление отойти от рока. Кроме того, это был первый раз со времен Кертиса Найта и The Squires, когда Джими играл в полностью черной группе. Музыканты исполнили песни Джими, но также и кое-что из сочинений Бадди, включая хит “Them Changes”, который спел сам Бадди. Отзывы о шоу были неоднозначными. The New York Times назвала первый концерт посредственным. Майк Джан написал: «[Джими], похоже, больше озабочен созданием атмосферы интенсивного звучания и личной ярости, чем созданием конкретной композиции». Крис Альбертсон из Downbeat оказался добрее: «Хендрикс идет по правильному пути и вполне может стать величайшим блюзовым гитаристом в новейшей истории». Однако, вероятно, самое большое впечатление на Джими произвело событие, с которым он не сталкивался в течение некоторого времени: в середине шоу многие зрители покинули концерт.

Даже Билл Грэм на вопрос пришедшему к нему в офис Джими высказался отрицательно. Джими разозлился и проклял Грэма, но позже спросил, останется ли импресарио на второе шоу. Грэм сказал, что да, и этот концерт прошел гораздо лучше. «Никто, за исключением Отиса Реддинга, никогда не смог повторить это шоу, – писал он в книге “Bill Graham Presents”. – За весь сет он сделал буквально три шага по сцене. Он просто играл. Он просто пел. Он двигал телом, но только в такт музыке. Он был Фредом Астером. Не Харпо Марксом. В нем была грация и никакого дерьма». В середине сета Джими зашел за кулисы и подшутил над Грэмом: «Достаточно хорош для тебя, Джек?» Грэм сказал, что это было здорово. Джими вернулся на сцену и начал играть “Wild Thing”, сопровождая песню всеми теми трюками, что критиковал Грэм. «Он делал [с гитарой] все, – написал Грэм. – Поджигал. Бросал. Пинал. Трахал. Дрочил. Но то, что он показал зрителям, было искренним».

Шоу закончилось в 3 ночи, и Джими дал короткое интервью Элу Ароновицу из The New York Post. На вопрос журналиста о причине созданиях новой группы Джими ответил: «Я хочу заземлиться. Хочу вернуться к блюзу, потому что это то, кто я есть». Он сказал, что хочет, чтобы большую часть песен исполнял Бадди: «Я бы предпочел просто играть. В Англии меня заставили петь, но у Бадди правильно поставленный голос, и теперь он будет петь самостоятельно». У Бадди действительно был отличный блюзовый голос, но фанаты хотели слушать Джими, а не барабанщика.

Четыре недели спустя The Gypsys провели свое следующее (и последнее) выступление – на двенадцатиактном «Зимнем фестивале во имя мира» в Мэдисон-сквер-гарден. Хотя концерт пошел не по плану, решение принять участие в благотворительном фестивале было самым ярким протестом против войны во Вьетнаме, когда-либо предпринятым Джими. Проблемой стало то, что The Gypsys вышли на сцену только в 3 часа ночи, когда он уже был не в форме для игры. После его неудачной попытки исполнить “Who Knows” молодая женщина выкрикнула просьбу сыграть “Foxy Lady”. «Леди Лиса сидит вон там, – прокричал в ответ Джими своей сценической скороговоркой, – вон она, в желтом нижнем белье, в пятнах, грязи и в крови». В середине второй песни он прекратил играть и сказал в микрофон: «Вот что происходит, когда Земля трахается с Космосом. Никогда не забывайте этого». Затем он молча сел на сцену перед усилителями. Никто из зрителей никогда прежде не видел беззвучного Джими, и эта сцена сбивала с толку как фанатов, так и других присутствовавших в тот вечер музыкантов. «Это пугало, – вспоминал Джонни Винтер. – Его пришлось увести со сцены». Бадди Майлз сказал, что причиной, по которой Джими стало плохо, было то, что менеджер Майкл Джеффри дал ему слишком много ЛСД, чтобы сорвать выступление и разрушить группу. «Он дал Джими Хендриксу две таблетки Owsley Purple, – сказал Бадди. – Я видел это своими глазами, и моя сестра тоже». Есть и другая версия: по воспоминаниям Джонни Винтера, Джими уже был пьян, когда пришел в зал, а сам он сказал друзьям, что это Девон Уилсон подсыпала ему наркотик в напиток. В том году Девон несколько раз делала это незаметно для Джими – в их странных отношениях контроль был даже более могущественной силой, чем наркотики.

Несколько дней спустя Джеффри уволил Бадди, и группа The Gypsys перестала существовать. «Бадди выгнали, думаю, меня тоже собирались выгнать» – рассказывал Билли Кокс. Менее конфликтный, чем Бадди, Билли сам покинул город и вернулся в Нашвилл.

В начале февраля Джеффри объявил, что The Experience воссоединяется в изначальном составе, и для собеседования с Хендриксом из США привезли Ноэля и Митча. Однако вскоре после того, как в прессе посыпались статьи, а в продажу поступили билеты на масштабный «Тур воссоединения The Experience», Джими решил, что не хочет видеть Ноэля в группе. Он позвонил Билли Коксу и попросил его присоединиться. В своей типичной неконфликтной манере Джими так и не сказал Ноэлю, что его исключили из группы, оставив это дело офису Джеффри. Для успокоения совести Джими сыграл на сольном альбоме, над которым работал Ноэль, но это была ничтожная жертва – после той сессии эти двое больше никогда не играли вместе.

Весенний тур 1970 года начался 25 апреля на арене Форум в Лос-Анджелесе. Как и многие другие выступления того года, концерт был заявлен как шоу The Experience, хотя внизу газетного объявления мелким шрифтом участниками группы были указаны Билли Кокс и Митч Митчелл. По словам Кокса, Джими какое-то время думал о том, чтобы продолжить использовать название Band of Gypsys. «Мы назвали группу “The Jimi Hendrix Experience и новый парень Кокс”», – вспоминал Кокс. Митч Митчелл же был просто счастлив снова играть с Джими.

Несмотря на разночтения в названии, этот тур заслужил лучшие отзывы в карьере Джими. «Хендрикс источает секс и звук», – написал Роберт Хилберн в Los Angeles Times о первом шоу. Джими исполнил несколько старых хитов, но более половины песен были неизданными и звучали впервые. Две из них – “Machine Gun” и “Message to Love” – были из альбома живых выступлений Band of Gypsys, вышедшего днем ранее. «Новые композиции вызвали меньше энтузиазма», – отметил Хилберн. Эта тенденция прослеживалась на протяжении всего тура. Кроме того, Джими сократил количество своих трюков с гитарой, что также разочаровало некоторых поклонников, но придало ему больше энергии от игры. Хотя некоторые критики скучали по Ноэлю, Митч играл лучше, чем когда-либо, а его джазовый стиль хорошо сочетался с новыми песнями. «Митч был просто охуенным барабанщиком, – говорил Боб Левин. – С его способностью импровизировать он был идеальным барабанщиком для Джими».

Хотя Бадди Майлза уволили из группы Gypsys, его пригласили на несколько концертов в качестве музыканта на разогреве, к тому же он продолжал дружить с Джими. Еще более заметной была третья группа Лос-Анджелеса, Ballin’ Jack, специально отобранная Джими. В группу входили Лютер Рабб и Ронни Хэммон, оба из Сиэтла. Лютер был участником самой первой группы Джими, The Velvetones. Джими часто говорил о том, чтобы старые напарники присоединялись к нему в турне, но четыре концерта Ballin’ Jack были первым и единственным разом, когда это желание осуществилось. Он был щедр по отношению к старым друзьям: им хорошо платили и давали играть полный, а не сокращенный сет. «Джими был буквально готов снять с себя последнюю рубашку ради друзей, – вспоминал Хэммон. – Однажды вечером он уходил со сцены, и я сказал: «Классная рубашка». Он снял ее и протянул мне». Он подарил Лютеру парадное пальто, которое купил в Лондоне, потому что, по его мнению, Лютер выглядел в нем лучше, чем он сам.

Лютер, знавший Хендрикса со средней школы, был всерьез обеспокоен проблемой Джими с наркотиками, которая разыгралась всего через год после дела о героине в Торонто. «Он перешел черту, – вспоминал Лютер. – Он понимал, что это причиняет ему боль. Он прилагал усилия, чтобы бороться, но каким-то образом, через руководство или кого-то еще, окружающие всегда снабжали его наркотиками». Были ли это стимуляторы, снотворное, кокаин или героин, казалось, что в гримерке Джими всегда были горы наркотиков. Лютер был одним из немногих в его окружении, кто ставил вопрос ребром – остальные в большинстве своем были слишком напуганы. «Он сказал, что бросит, просто чтобы заткнуть меня», – сказал Лютер. Вместо этого, вскоре после их стычки, Ballin’ Jack переехали в другой в отель и больше не жили с Джими.

Несмотря на эти проблемы, гастроли с друзьями из Сиэтла наполнили Хендрикса легкостью, которую он редко испытывал в турах, и гримерка Ballin’ Jack стала его главным убежищем от проблем. Перед выступлением он курил марихуану, а перед выходом на сцену выдыхал в лицо Ронни Хэммону, спрашивая, пахнет ли травкой. Если Хэммон говорил ему, что у него плохо пахнет изо рта, Джими жевал жвачку. «Он жевал много жвачки», – говорил Хэммон.

И все же, возможно, самой большой отдушиной, разделяемой Джими со старыми друзьями, была музыка. По мере того как тур продолжался, он чувствовал, что обязан исполнять больше хитов. Однажды Джими признался Лютеру, что носил на сцене кричащую возмутительную одежду, потому что хотел, чтобы в следующий раз люди вернулись на его концерт посмотреть, в какой очередной безумный наряд он одет. «Он ненавидел исполнять хиты, – сказал Лютер, – но чувствовал, что обязан их исполнять. У него все еще было представление, уходящее корнями в «шоу», о том, что он должен играть за спиной или зубами, потому что именно за этим люди приходят на его концерты». Чтобы бороться с пресловутым «шоу», Джими приходил в гримерку Ballin’ Jack, где они играли “It’s Alright”, “Further On Up the Road” и другую классику. «Он называл наши частные концерты «сиэтлскими спешлами», – рассказывал Лютер. – Люди в зале их не слышали, но это были его лучшие выступления».

Всего через неделю после начала тура Джими уже боролся с усталостью от монотонной рутины, и в Мэдисоне, штат Висконсин, он вышел на сцену пьяным. Невнятным голосом он предположил, что война во Вьетнаме может стать концом Америки: «Еще чуть-чуть, и каждый из нас будет полностью уничтожен из-за какого-то дерьма, которое наговорили старики». Это было не столько изложением его политических взглядов, которые менялись в зависимости от того, с кем он разговаривал, сколько отражением растущей паранойи. На сцене он пошутил, что ему нужен косяк, и объяснил, что “Room Full of Mirrors” рассказывает о том моменте, «когда ты настолько под кайфом, что все, что ты можешь видеть, – это ты сам, твои отражения повсюду». В двух вступительных речах к песням в тот вечер он упомянул Христа. Джума Султан вспоминал, что к 1969 году Джими все чаще читал Библию: «Он держал ее открытой у себя дома и внимательно читал, вероятно, впервые в своей жизни». Наркотики, религия и женщины были лишь некоторыми из многих вещей, за которые ухватился Джими в поисках стержня в жизни, которая все больше выходила из-под контроля.

В Мэдисоне Хендрикс принял слишком много чего-то в дополнение к алкоголю, и его сценический монолог приобрел оттенок отчаяния. Перед “Ezy Ryder” он сказал, что песня была вдохновлена фильмом, но его монолог также коснулся темы смерти, которая стала для него все более частой после поездки к марокканской гадалке на таро: «Я пытался помочь нам, но в конце концов все просто взорвалось, понимаете? И это была только треть нашей жизни, понимаете, и мы должны взорваться, а потом перейти к чему-то лучшему, верно? Определенно. Если ты так не думаешь, то с таким же успехом можешь умереть сейчас. О Господи, я умираю».

Глава 24

Волшебный мальчик

Беркли, Калифорния

май 1970 – июль 1970

«Это история… о бездомном мальчишке… который отправляется в путь, чтобы стать ребенком вуду, а возвращается волшебным мальчиком».

Вступление Джими к песне “Hear My Train A Comin”

30 мая 1970 года группа приехала в Беркли, штат Калифорния, чтобы дать два концерта в Community Theater. В последний раз Джими был в Беркли, когда ему было три года и он жил с миссис Чемп, – именно в этом городе он впервые встретил своего отца. Но по внешнему виду было трудно догадаться, испытывал ли Джими ностальгию от визита, – да и Беркли 1970 года сильно отличался от его детских воспоминаний. Теперь кампус Калифорнийского университета был главным местом протестов – именно сюда для подавления тридцати тысяч протестующих студентов правительство Рональда Рейгана отправило две тысячи военнослужащих Национальной гвардии. В результате беспорядков погиб один из студентов, еще 128 человек получили ранения. Рейган прокомментировал беспорядки так: «Если кровавой бойни не избежать, лучше быстрее положить ей конец». Другая кровавая бойня произошла на близлежащем ипподроме Алтамонт несколькими месяцами ранее во время концерта The Rolling Stones – «Ангелы ада» убили одного из зрителей. В интервью журналисту Киту Олтэму Джими признался, что события в Алтамонте заставили его почувствовать, будто «вся Америка катилась в тартарары». Из-за роста расовой напряженности, насилия и общественного раскола, вызванного вьетнамской войной, Джими задумался о возвращении в Лондон.

Сами выступления в Беркли тоже были омрачены рядом неприятных инцидентов. На большинстве концертов в турне 1970 года случались столкновениями с протестующими, которые либо требовали, чтобы вход был бесплатным, либо, как в Беркли, попросту пытались ворваться на место проведения, не заплатив денег. Майкл Джеффри нанял съемочную группу для съемки этих концертов – в итоге кинематографисты запечатлели протестующих, пытающихся прорваться через крышу и бросающих камни в посетителей. Создатели фильма также засняли более комичную сцену на улице, где другая группа бойкотировала кинотеатр, демонстрирующий «Вудсток», выкрикивая, что три с половиной доллара – слишком высокая цена за билет в кино и что вся музыка должна быть бесплатной.

Джими ничего этого не видел, так как его лимузин въехал на территорию стадиона с черного входа. Неделей ранее ему пришлось отменить несколько концертов из-за гриппа, но и в тот день в Беркли он был бледен, а его глаза были остекленевшими. Если внешне Джими и выглядел неважно, его выступления тем вечером получились невероятными, и на видеозаписях с концертов запечатлены одни из лучших шоу Хендрикса. Незабываемыми они стали еще до своего официального начала: во время саундчека Джими сыграл семиминутную версию “Blue Suede Shoes” Карла Перкинса, сделав из песни настоящий блюзовый шедевр.

На первом концерте Джими превратил еще одну классику, “Johnny B. Goode” Чака Берри, в быстрый рейв. На радость толпе он даже сыграл часть соло зубами. “Hear My Train A Comin” он представил как песню «о мальчишке, бегущем по городу, и его старушке, которая не хочет, чтобы он был рядом. И против него целая куча людей. Никто не хочет этого признавать, но у мальчишки есть нечто особенное, и все вокруг против него именно потому, что он не такой, как остальные. Итак, он отправляется в путь, чтобы стать ребенком вуду, а возвращается волшебным мальчиком. И прямо сейчас он сидит на вокзале и ждет прибытия поезда». Это вступление, по сути, было пересказом истории жизни самого Джими.

Одним из уникальных дарований Хендрикса как гитариста была способность в одиночку играть за двоих. С помощью педали wah-wah, блока эффектов fuzz-face и других приемов он создавал иллюзию, будто на сцене сразу несколько гитар, а одним своим большим пальцем он мог играть похожие на эхо риффы – все эти трюки Джими объединил, например, в “Hear My Train A Comin”. Как и со всеми его долгими импровизациями, версия, которую он сыграл в тот вечер, была новой, и только музыканты с таким глубоким интуитивным мастерством, как Кокс и Митчелл, могли следовать за ним по извилистому пути песни, растянувшейся в итоге более чем на двенадцать минут. Обычно такими зажигательными композициями концерты закрывают – но для Джими это была всего лишь третья из двенадцати песен на очереди.

Второй концерт прошел еще лучше. В сет из одиннадцати песен вошли не только два новых номера: “Straight Ahead” и “Hey Baby”, но и такие зажигательные хиты, как “Voodoo Chile” и “Hey Joe”. Перед “Machine Gun” Джими обратился к зрителям: «Я хотел бы посвятить это всем солдатам, сражающимся в Беркли. Вы знаете, о каких солдатах я говорю. И солдатам, сражающимся во Вьетнаме, тоже». Перед “The Star Spangled Banner” он сказал: «Следующая песня посвящается всем нам, это настоящий американский гимн, тот, что сейчас в каждом из нас». “Voodoo Chile” Джими тоже назвал народным гимном и посвятил ее Народному парку и особенно «Черным пантерам». Национальная штаб-квартира «Пантер» находилась неподалеку от Окленда, и это было его самым сильным публичным заявлением в поддержку организации.

Концерты в Беркли увидел Карлос Сантана – музыка Джими показалась ему достижением уровня Джона Колтрейна. «Очень немногие люди одновременно играют и быстро, и глубоко, – вспоминал Сантана. – Обычно если музыка быстрая, то неглубокая. Быстро и глубоко получалось только у Колтрейна, Чарли Паркера и тогда у Джими». За кулисами Сантана и Джими завели разговор, но их беседу то и дело прерывала толпа фанаток. «Вокруг него постоянно были эти дамы, – говорил Сантана. – Я называл их шпионками, потому что они ложились в постель со всеми подряд, а потом рассказывали все, что удалось разведать о человеке».

Костюм Джими на втором концерте в Беркли тоже впечатлял – синего цвета и со свисающей по бокам тканью, в нем Джими напоминал стрекозу. Костюм создала Эмили Рэйнбоу Турен, с недавних пор сотрудничавшая с Хендриксом. «Мы с ним были примерно одного роста, – вспомнила она. – У него была талия 28-го размера, так что он мог спокойно носить мою одежду». Кроме Джими в такой причудливой одежде на сцену выходил только Элвис Пресли, но если у Элвиса костюмы покрывались блестками и предназначались для того, чтобы скрыть его вес, костюмы Джими были волшебными, с африканскими и индейскими мотивами. Его внешний вид к 1970 году настолько отличался от образа 1967 года, что казалось, будто их носит совершенно другой человек: брюки теперь всегда были бархатными или синими джинсами; ведьминский колпак уступил место повязкам; старинный военный мундир заменили рубашки-кимоно и яркие шарфы.

Эмили Турен была художницей и жила в собственной мастерской в Лос-Анджелесе. Джими иногда оставался у нее, чтобы отдохнуть от внимания общества, преследовавшего его по пятам. «Вокруг него был настоящий зоопарк», – вспоминала Эмили. Во время своих визитов Джими часто использовал ее инструменты и рисовал. Он оставил после себя сотни рисунков и картин. «Он был очень, очень хорош», – говорила она. Джими признавался Турен, что если бы он не добился успеха в музыке, то попробовал бы себя в коммерческом искусстве.

Концерты в Беркли – пример того, что группа называла концертами выходного дня, на них приходилось вылетать в последнюю минуту. Джими провел большую часть весны и лета 1970 года в студии, безуспешно пытаясь закончить работу над новым альбомом. Уже в декабре 1969 года он говорил журналистам, что собрал достаточно песен еще для двух альбомов, но не мог решить, когда их выпустить. К следующему лету у него было достаточно материала для четырех альбомов, но Джими все еще не был готов что-либо выпустить и, будучи одержимым, проводил целые дни, работая над одним наложением. «Такая длительная работа обходилась нам очень дорого, но другого варианта с Джими просто не было», – вспоминал звукорежиссер Эдди Крамер. Записи Джими редко планировались заранее, и он привлекал музыкантов, с которыми познакомился в клубе ранее тем же вечером. Однажды он даже пригласил на запись водителя такси, который упомянул, что играет на конги.

Все стало немного проще, когда постройка студии Electric Lady была близка к завершению. Поскольку заведением владели Джими и Майкл Джеффри, затраты на аренду существенно сократились. «Он очень гордился этой студией, – вспоминал Эдди Крамер. – Быть чернокожим парнем его происхождения, зарабатывать много денег и владеть собственной студией в Нью-Йорке было для него вершиной успеха. Он перенес много ударов от жизни, но теперь был на вершине». Было время, когда Джими был готов бросить все свои песни и просто оставаться в студии; она была лучшей в Нью-Йорке и принадлежала ему. Студия стала для него домом вдали от дома. Более того, собственная студия позволяла Хендриксу на полную пользоваться своим перфекционизмом. Так, на записи 1 июля он сделал девятнадцать различных дублей “Dolly Dagger”, прежде чем остался доволен результатом. «Ему нравилась студия, и он проводил в ней ночи напролет, – вспоминал Диринг Хоу. – Однако он так зацикливался на каждой песне, что на восемь тактов уходило три дня».

К середине июня Джими начал собирать песни для черновика своего следующего альбома. Он рассматривал несколько возможных названий, среди которых было First Rays of the New Rising Sun (англ. «Первые лучи нового восходящего солнца»), но так и не выбрал финальный. Они с Джеффри разошлись во мнениях по поводу формы релиза: Джеффри считал, что единый альбом будет лучше продаваться, в то время как Джими предлагал выпустить сет из трех частей: People, Hell и Angels (англ. «Люди», «Ад» и «Ангелы»). Единственной более-менее готовой наработкой по альбому стал список песен под названием Songs for LP, Strate Ahead, который Джими составил в июне. В него вошли “Room Full of Mirrors”, “Ezy Ryder”, “Angel”, “Cherokee Mist”, “Dolly Dagger” и еще двадцать других песен.

Тем летом турне, которое, казалось, никогда не закончится, привело Джими в Даллас, Хьюстон, Бостон и несколько других городов. Единственное шоу, для которого не нужно было никуда лететь на самолете, прошло 17 июля на острове Рэндаллс в Нью-Йорке в рамках Нью-Йоркского поп-фестиваля. Некоторые радикальные группы, в том числе «Йиппи», «Молодые лорды», «Черные пантеры» и «Белые пантеры», потребовали вернуть все вырученные от продажи билетов средства и пригрозили погромами. Промоутеры сделали пожертвования каждой группе, но тысячи протестующих все равно пробрались внутрь без билетов. Джими не выходил на сцену до 4 утра, и пока он играл, система громкой связи постоянно перелавливала радиопередачи. Неисправности привели Джими в скверное настроение, и он несколько раз огрызнулся на толпу. Когда он посвятил “Voodoo Chile” Девону, Колетт, Дирингу и нескольким другим людям, толпа начала неодобрительно свистеть. «Идите к черту, – ответил Джими. – Это мои друзья».

Концерт на острове Рэндаллс должен был стать последним выступлением Джими на сцене в Нью-Йорке. В этом городе он голодал, боролся за признание в аптауне и в конечном счете нашел себя в Гринвич-Виллидж. Со временем он стал одним из самых успешных музыкантов, когда-либо ассоциировавшихся с Нью-Йорком. Концерт вряд ли можно было назвать подобающим прощанием, и, когда закончилась финальная песня, радиостанция снова заглушила гитару Джими. Его последние слова толпе на поп-фестивале были полны гнева: «Пошли вы, и спокойной ночи».

Через десять дней Джими снова летел на запад, чтобы дать концерт в Сиэтле. Джеффри договорился о бронировании в последнюю минуту, и Хендрикс согласился, думая, что это поможет команде справиться с ошеломляющими счетами: хотя он был мировой суперзвездой, его главными музыкальными площадками оставались Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Лондон, Европа и его родной Сиэтл. Шоу было запланировано на Sick’s Stadium, стадионе на двадцать шесть тысяч мест в Долине Ренье – родине Seattle Pilots, пока Бад Селиг не перевел команду в Милуоки весной 1970 года. Это был первый и единственный раз, когда Джими в статусе звезды выступал в своем старом районе. В юности он бесчисленное количество раз проходил мимо стадиона Sick’s Stadium, возможно, мечтая о том, что однажды окажется в центре внимания его посетителей, – и ему это удалось.

В воскресенье 26 июля Джими вылетел утренним рейсом в Сиэтл. Хотя начало было запланировано на 14:30, из-за двух групп на распеве и необычайно длинных перерывов между сетами концерт начался только вечером. Джими надеялся поспать несколько часов после полудня, но это оказалось невозможным, когда на пороге появилась его семья. «У него не было ни одной свободной минуты», – вспоминал продюсер Дэн Фиала. Джими заранее просил, чтобы семье не сообщали время его прибытия. «Они звонили в наш офис по десять раз на дню, говоря, что приедут забрать его, – замечал Фиала. – Руководство же говорило: “Мы должны изолировать его от семьи, они сводят парня с ума”». Во время каждого визита в Сиэтл Джими казался раздавленным: хотя ему нравилось видеться со своей семьей, эти встречи только подчеркивали разницу между «двумя мирами». В Сиэтле он был Бастером Хендриксом, который все еще подчинялся своему отцу; в остальном мире он был супер-звездой, человеком, который сделал себя сам.

Фиала и раньше работал на других шоу The Experience, но никогда не видел Джими таким уставшим, как в тот день. Хендрикс жаловался, что не спал всю ночь. «Все думали, что это из-за наркотиков, – рассказывал Фиала, – но он действительно был разбит, даже выглядел побитым. Он слишком усердно работал, приходил в студию каждый раз, когда не был в турне, это доводило его до предела». Некоторые близкие люди из окружения Джими все же убедили его взять небольшой отпуск. Он должен был вылететь на Гавайи на следующий день после концерта в Сиэтле, вот только не на отдых, а на очередной концерт и съемки фильма. Всего за пару дней до этого Джими признался репортеру из Сан-Диего: «Я был как раб, чувак. В моей жизни существовала только работа. Весело было только вначале, и пора вернуть это веселье. Я ухожу на пенсию. Удовольствие для меня на первом месте. Больше никакой работы». На следующий день после этого интервью он снова отправился в турне.

Джими провел большую часть дня в доме Эла в многочисленной компании соседей и родственников. Он немного выпил, из-за чего настроение у него испортилось, и в какой-то момент Джими ввязался в спор с Элом, что еще больше расстроило обоих. Хендрикс-младший переживал из-за того, что его брат не мог быть рядом в этот день: Леон сидел в тюрьме за воровство. Его настроение немного улучшилось, когда он узнал, что двоюродный брат Эдди Холл, младший сын тети Долорес, начал играть на гитаре. Долорес привела пятнадцатилетнего Эдди, и его игра произвела на Джими впечатление. «Джими спросил маму, может ли он взять меня с собой», – вспоминал Эдди. Долорес отклонила предложение: пусть она и нежно любила Джими, но боялась, что тот окажет плохое влияние на ее сына.

Во второй половине дня произошло кое-что неожиданное, напомнившее о непростом прошлом семьи Хендрикс: восемнадцатилетняя женщина, жившая дальше по улице, подошла и попросила автограф Джими, сказав, что она его сестра. Когда Джими вышел, то понял, что это была Памела Хендрикс, которую удочерила семья, жившая недалеко от Эла. Джими не видел Памелу почти семнадцать лет. Он дал ей автограф и обнял. Возможно, встреча с потерянной сестрой навела его на размышления, поскольку вскоре после этого он позвонил своей старой «тетушке» Дороти Хардинг и пригласил ее семью на свой концерт, заказав им лимузин. Одна из Хардингов тогда болела пневмонией и не могла пойти, поэтому Джими в тот день звонил ей несколько раз и беспокоился о ее здоровье.

В течение дня Джими удалось улизнуть достаточно надолго, чтобы позвонить по единственному номеру телефона, который он все еще знал наизусть: по номеру его школьной возлюбленной Бетти Джин Морган. «Я не разговаривала с ним уже много лет», – вспоминала Бетти. Действительно, прошло восемь лет, последний разговор Джими с Бетти Джин состоялся, когда он уволился из армии в 1962 году и расторг их помолвку. С тех пор Бетти Джин успела выйти замуж, развестись и вернуться в родительский дом. О ее разводе Джими узнал от друзей. О причине его звонка можно только догадываться. Бетти Джин не была хипстером, она знала, что Джими стал звездой, но особо не следила за его карьерой. Он был главным событием Вудстока, играл в королевском «Альберт-холле», был лично знаком с The Beatles, она же вышла замуж сразу после школы и никогда не покидала Сиэтл. У них не было ничего общего, кроме воспоминаний о далеком прошлом: прогулок домой из школы, держания за руки на крыльце и поцелуев под деревьями. Когда-то Джими любил ее так сильно, что назвал в честь Бетти свою первую гитару и написал на ней ее имя; теперь они едва ли могли найти тему для разговора. Бетти поинтересовалась, не поддерживает ли он связь со своими школьными приятелями. Джими ответил, что периодически видится с Пернеллом Александером, а Джимми Уильямс и Терри Джонсон находятся во Вьетнаме. Она сказала, что надеется увидеть их целыми и невредимыми, Джими согласился. На этом темы для разговора иссякли. «Разговор был коротким», – вспоминала она. Джими закончил говорить по телефону, напоследок сказав, что в свой следующий визит купит ей гамбургер, который обещал ей много лет назад.

Затем он направился на стадион Sick’s Stadium – внезапный ливень грозил привести к отмене концерта. Когда Джими вышел на сцену в 7:15 вечера, дождь ненадолго прекратился, но часть оборудования не была заземлена, и менеджеры беспокоились, что Джими может ударить током. Хендрикс тем не менее настоял на выступлении. Он начал концерт со своего уже стандартного вступления, но в родном городе эти обычные слова приобрели особую силу: «Я хочу, чтобы вы забыли о том, что было вчера и что ждет вас завтра, и прямо здесь на какое-то время создали свой собственный маленький мир». Обращаясь к промокшей толпе, он сказал: «Вы не выглядите слишком счастливыми, но мы постараемся зажечь улыбки на ваших лицах». С этими словами он заиграл “Fire”.

Когда песня закончилась, на сцену бросили подушку. Эту же подушку бросили тремя неделями раньше на стадионе Sick Дженис Джоплин, которая поставила на предмете автограф и бросила обратно. Но Джими об этом не знал, и то, что на сцену что-то бросили, его расстроило. «О, пожалуйста, не бросайте сюда ничего, – обратился он к толпе. – Пожалуйста, не делайте этого, я и так хочу кому-нибудь врезать». Джими редко показывал свое плохое настроение на сцене, но ситуация продолжала ухудшаться. «А тот, кто это бросил, пусть идет к черту», – сказал он, пнул подушку со сцены и показал средний палец толпе, среди которой были многие его друзья и родственники. Позже Джими признался, что выпил тогда несколько глотков скотча. Во время “Message to Love” он без объяснения ушел со сцены, вынудив Митча импровизировать соло на ударных в песне, которая этого не предполагала. Через пару минут Джими все же вернулся, и концерт продолжился.

Затем снова пошел дождь, и во время “Purple Haze” Джими немного поменял текст и спел: «Извините, но вертел я такую погоду». После “Red House”, песни, вдохновленной Бетти Джин Морган, он сказал: «Вот так я себя чувствую из-за этого дождя». Шоу закрыла песня “Foxy Lady” – в 1970 году Джими всего два раза оставлял этот хит на конец. А затем, подобно Элвису Пресли, концерт которого на этом же стадионе в 1957 году видел Джими, он ушел, не дожидаясь аплодисментов публики.

После концерта Джими направился в дом своего отца и, развлекая собравшихся друзей и соседей музыкой, попытался забыть об ужасном шоу. В Сиэтле он отыграл четыре концерта, но ни один из них не оправдал его завышенных ожиданий. Больше всего на свете он хотел показать родному городу, каким мастером стал. И жаловался, что ему снова и снова это не удавалось.

После концерта Джими казался еще более усталым, чем обычно, но все равно нашел силы для продолжительной беседы с Фредди Мэй Готье. Готье была еще одним связующим звеном с прошлым – ее мать заботилась о Джими в младенчестве. Она вспоминала, что во время их встречи Джими выглядел задумчиво и даже печально, «как будто он был заколдован». Готье знала Хендрикса всю его жизнь, знала все важные события его ранних лет. В тот вечер он хотел вспомнить юность.

Несмотря на утреннюю ссору с Элом, Джими тепло отзывался об отце. Он признал, насколько трудную жизнь тот пережил. «Эл изо всех сил старался обеспечить Джими и Леона, – вспоминала позже Готье, – и иногда работал ночами напролет. С возрастом Джими понял, сколь многим отец пожертвовал ради него и брата».

Около полуночи Джими решил прогуляться по городу вместе со своей кузиной Ди Холл (дочерью Долорес), Элис Хардин (дочерью Дороти) и Маршей Джинка (одной из его новых сводных сестер). Джими, Ди и Элис росли вместе; более того, последние стали красивыми женщинами, так что Джими было особенно приятно находиться в их компании. Хотя Ди раньше не видела Джими за игрой на гитаре и вообще предпочитала року джаз, выступление Хендрикса ее впечатлило. Она спросила, не интересовался ли Джими джазом, и тот ответил, что как раз пробует что-то в этом направлении. «Он сказал, что готов к каким-то большим переменам в своей жизни и что его музыка тоже изменится», – вспоминала Ди. Помимо историй о дружбе с Майлзом Дэвисом, Джими рассказал о множестве проектов, запланированных на ту осень, в том числе об альбоме с аранжировщиком Джилом Эвансом. Никаких записей еще не было, но у него была назначена встреча с Эвансом на конец сентября. Помимо этого, Джими написал сценарий и признался друзьям, что хочет вернуться в музыкальную школу, чтобы стать композитором. Ничто из перечисленного не удивило Ди Холл – все в Сиэтле знали, насколько амбициозным был Джими в своих мечтах.

В один момент Хендрикс вытащил из своего кармана пулю, внутри которой оказались спрятаны несколько порций ЛСД. «Он назвал их пурпурной дымкой», – говорила Ди. Закинувшись кислотой, Джими повел женщин по местам своего прошлого – маршруту, повторявшему его последнюю поездку в Сиэтл. Сначала они направились в среднюю школу Гарфилд, затем к каждому дому, в котором он когда-либо жил. Они проехали мимо клуба, куда Джими когда-то пытался устроиться на работу; он рассказывал о всех тех, кто не позволил ему присоединиться к их группам. Ди знала Джими всю свою жизнь, но никогда не видела его настолько ностальгичным. Еще больше ее поразила стойкость, с которой он вспоминал о болезненных моментах своего прошлого. «Они обращались с тобой как с грязью; они смеялись над тобой!» – возмущалась она. «О, иногда приходится проходить через дерьмо», – ответил на это Джими без какого-либо намека на язвительность. Они остановились у Yesler Terrace Neighborhood House, одного из первых мест, где он когда-либо выступал. Всего в паре кварталов находилась больница Харборвью, мимо нее компания тоже проехала. Здесь родился Джими, здесь умерла его мать. Ди спросила Джими, давно ли он видел своего брата Джо. «Прошло уже много лет, – сказал он, – но я бы очень хотел с ним встретиться». Джими даже настоял, чтобы они проехали мимо изолятора, в котором он провел несколько дней после угона автомобиля. Он вышел из машины и обошел здание. «Выглядело так, будто он пытался примириться со своим прошлым», – вспоминала Ди.

Они ездили несколько часов и побывали во всех уголках Сиэтла. «Он хотел увидеть все, каждое место», – вспоминала Элис Хардинг. Джими не спал вот уже вторую ночь подряд, но упорно отказывался пойти домой и отдохнуть. Они проехали мимо дома Бетти Джин Морган, но внутрь не зашли. Целых два часа они объезжали по проселочным дорогам озеро Вашингтон. У южной части озера, недалеко от Рентона, Джими настоял, чтобы они посетили могилу его матери – он никогда ее не видел, но знал, что кладбище находится как раз в Рентонском нагорье. «Мы колесили по округе около часа, – рассказала Ди Холл. – Было так темно, а об уличных фонарях в сельской местности можно и не мечтать». Они долго искали, но так и не нашли кладбище и в конце концов поехали обратно в Сиэтл.

В городе они проехали мимо дома на Йеслер-Уэй, где Джими жил с Элом и Леоном. Теперь он пустовал и разваливался. Состояние дома, в котором прошли те немногие беззаботные моменты детства Джими, особенно его опечалило. Девушки спрятались от дождя в машине, а Джими подошел к дому. У окна комнаты, в которой он когда-то спал и где бесчисленное количество часов играл на воображаемой гитаре-метле, он прикрыл глаза руками, прижался лицом к стеклу и смотрел в пустоту, будто пытаясь найти в ней что-то давно потерянное.

Глава 25

Грустный дикий ангел

Остров Мауи, Гавайи

июль 1970 – август 1970

«Назови [меня] грустным диким ангелом. Я грустный дикий ангел».

Джими говорит ведущему, как его представить, 30 августа 1970

28 июля Джими Хендрикс улетел из Сиэтла на Гавайи, на остров Мауи, для съемок фильма «Радужный мост». Фильм – детище режиссера Чака Вейна, чья первоначальная идея состояла в том, чтобы собрать известных деятелей из разных областей жизни – серфинга, йоги, искусства, музыки – и снять на камеру их взаимодействие и влияние друг на друга. Вейн встречался с Эди Седжвик и ранее снял три фильма вместе с «Фабрикой» Энди Уорхола. Идея собрать в одном месте серферов, мистиков, провидцев, хиппи и Джими Хендрикса блестяще выглядела на бумаге, но использование расширяющих сознание препаратов при съемках изменило парадигму. После того как в 1972 году «Радужный мост» вышел на экраны, Rolling Stone назвал фильм мемуарами о кислотном трипе. Благодаря световым спецэффектам и причудливым звуковым манипуляциям (например, в одном кадре сержант по строевой подготовке говорит под лай собаки) фильм стал одним из самых странных, когда-либо созданных человечеством.

Съемки оказали на Джими восстанавливающее воздействие: вместе со съемочной группой и актерами он неделю жил в общежитии и ел вегетарианскую пищу. Непринужденный образ жизни Мауи стал для него столь необходимой передышкой. «Он очень полюбил жизнь на острове. Кажется, на нем он был действительно счастлив», – вспоминала одна из участниц съемок Мелинда Мерривезер, быстро подружившаяся с Джими. Тот признался ей, что хочет уйти на пенсию, переехать на остров и выращивать виноград на склоне вулкана.

Джими был рад открывшейся возможности поговорить о религии и мистике в обстановке, которую он назвал «космической фабрикой сладостей». «Для Джими это было духовное очищение», – заметил Чак Вейн. Многие участники съемок называли Вейна волшебником из-за его способности говорить на миллионы самых разных тем. Вейн подарил Джими несколько книг, в том числе «Тибетскую книгу мертвых» и «Тайные места льва: инопланетное влияние на судьбу Земли». Последняя рассказывала о том, что пришельцы из космоса на протяжении столетий вмешивались в человеческую культуру – Джими верил в эту теорию. Кроме того, с собой Хендрикс взял Книгу Урантии, альтернативную Библию для сторонников НЛО, в которой рассказы об Иисусе смешались с историями об инопланетных контактах. Эту книгу Джими носил с собой повсюду – наравне с песенником Боба Дилана – и постоянно рассказывал друзьям о том, что было написано на ее страницах.

Для Джими поездка на Гавайи стала очищением не только духовным, но и физическим. На острове было изобилие ЛСД, сильнодействующей гавайской травки и кокаина, но отсутствовал героин. Так Джими избавился от героиновой зависимости и пристрастился к нюхательным наркотикам. За четыре года, что он был звездой, из праздного увеселения наркотики превратились в ежедневный костыль, необходимый для того, чтобы выдерживать колоссальную нагрузку гастрольных туров. Когда один из актеров предложил вызвать самолетом Девон Уилсон, чтобы та привезла наркотики посильнее, Джими выступил против. «Девон точно привезла бы героин», – заметил Чак Вейн. Джими открыто говорил с Мелиндой о своих созависимых отношениях с Девон и о попытках выпутаться из них. «Девон знала, как удержать его рядом с помощью трипов, – рассказывала Мелинда. – Она была похожа на паука, вьющегося вокруг своей добычи».

Девон так и не прилетела на остров, и постепенно первоначальный восторг Джими от пребывания на Гавайях стали омрачать резкие перепады настроения: он мог восторженно говорить о том, как сильно любит Мауи, а в следующую минуту впасть в глубокое уныние. Будучи суперзвездой, он зарабатывал миллионы, но тратил также миллионы, поэтому в конце концов обнаружил, что у него нет большого состояния, которым можно было бы похвастаться и пощеголять перед другими. Финансовое положение – лишь одна из проблем, на которые он жаловался во время поездки. Судебное разбирательство по иску Эда Чалпина в некоторой степени урегулировали, но надвигался иск об установлении отцовства, поданный Дианой Карпентер. К началу 1970 года ее адвокаты сделали несколько запросов на взятие образца крови, но Джими от них отмахивался. Он никогда публично не говорил о том, считал ли Тамику Карпентер своей дочерью, но в неизданной песне под названием “Red Velvet Room” он спел о своем ребенке по имени Тами. Хотя Джими упорно уверял публику в том, что у него нет детей, текст песни проливал свет на его привязанность к дочери. Возможно, как и многие жившие в эпоху «свободной любви», он не был готов к ответственности отцовства: для человека с таким тяжелым детством воспитание собственных детей было слишком большим эмоциональным шагом. Кроме того, вполне возможно, что публичное обсуждение внебрачных детей вызывало болезненные воспоминания в памяти мужчины, выросшего в семье, в которой отцовство всегда было острой проблемой и у которого органы опеки забрали двух братьев и двух сестер. Короткая реплика «Как там Тами?» в “Red Velvet Room” была единственным признанием, которое Джими когда-либо сделал о своей дочери. Он не предпринял никаких шагов, чтобы как-то поддержать Тамику или просто встретиться с ней.

Преследуемый призраками прошлого и все еще обеспокоенный предсказанием марокканской гадалки, Джими заговорил с окружающими об уходе из жизни. Это случилось в одну из ночей, когда он должен был сниматься в сцене для фильма и, как и следовало ожидать, был пьян. «Почему бы нам троим просто не покончить с собой?» – предложил Джими режиссеру Чаку Вейну и актрисе Пэт Хартли. Вейн не воспринял предложение всерьез, и через десять минут настроение Джими переменилось. Несколько дней спустя он шокировал Мелинду Мерривезер, объявив, что скоро «покинет свое тело». «Меня больше не будет», – сказал он ей. Когда она решила уточнить, что он имеет в виду, Джими замолчал. В другой день Вейн спросил Хендрикса, скоро ли он снова будет выступать в Сиэтле. Джими ответил: «В следующий раз я поеду в Сиэтл в сосновом ящике».

Когда Джими играл на гитаре, отчаяния в нем не было видно. На третий день своего пребывания на Гавайях он пошел в ночной клуб Maui Belle в Лахайне, где выступал джазовый пианист. Джими спросили, не хочет ли он присоединиться, и он согласился. В течение двух часов вместе с пианистом он играл джазовую классику перед горсткой изумленных посетителей.

Настоящий концерт состоялся на следующий день – Джими Хендрикс, Билли Кокс и Митч Митчелл отыграли для создателей фильма шоу, названное «Эксперимент с вибрационным цветом и звуком Радужного моста». Посреди поля на склоне потухшего кратера Вейн соорудил крошечную сцену. В качестве раздевалки использовали вигвам, а звуковую систему приводили в действие портативные генераторы. Бесплатный концерт разрекламировали плакатами на главной улице Лахайны, и на него собралось восемьсот рыбаков, серферов и других жителей Гавайев. Вейн рассадил зрителей по секциям в зависимости от их астрологических знаков. Прежде чем Джими вышел на сцену, толпа во главе с группой кришнаитов несколько минут распевала «Ом».

Джими начал в хорошем настроении, но его обеспокоила спокойная реакция аудитории. Он отыграл первый сет из десяти песен, а затем сорок пять минут просидел в вигваме, куря травку и распивая пиво, прежде чем снова выйти на сцену. Второй сет прошел более энергично, и Джими снова играл как человек, влюбленный в свою гитару. Худшим моментом дня было, когда съевшая ЛСД собака выбежала на сцену и укусила Джими за ногу. К счастью, укус был несильным и едва его поранил.

Два дня спустя группа вылетела в Гонолулу, чтобы отыграть последний концерт своего тура по Соединенным Штатам. В тот вечер Джими казался рассеянным, на материке ему как будто было не так легко, как на острове Мауи. Критик из Honolulu Advertiser назвал его «бабочкой-безумцем» из-за яркого велюрового костюма с оранжевыми, ярко-розовыми, изумрудно-зелеными и алыми пятнами. На следующий день после шоу Митч и Билли Кокс улетели домой, а Джими вернулся на Мауи.

Следующие две недели стали для него отпуском. Это был незапланированный перерыв, и, по правде говоря, он стал возможен только благодаря уловке Хендрикса: музыкант поранил ногу на пляже, но сделал вид, что травма хуже, чем была на самом деле, чтобы обмануть менеджеров и продлить свое пребывание на острове. «Мы наложили примерно в двадцать раз больше бинтов, чем было нужно, и сделали фотографии, чтобы все выглядело так, будто он серьезно ранен», – вспоминала Мелинда Мерривезер. Обман ярко иллюстрировал, насколько Майкл Джеффри контролировал Джими, – чтобы избежать очередных гастролей, Хендриксу пришлось симулировать травму. На две недели отпуска Джими снял небольшой дом, в котором и провел большую часть времени, сочиняя музыку и стихи. Он написал для Мелинды длинную песню под названием “Scorpio Woman” – в честь ее знака зодиака.

Мелинда заметила, что чем дольше Джими оставался на Гавайях, тем яснее становился его разум и тем более задумчивым и иногда печальным становился музыкант. «Он много говорил о своей матери и ее индейских корнях», – вспоминала Мелинда. Из-за недавней ссоры чувства Джими к Элу все еще были противоречивы, но он сказал Мелинде, что не держит зла на отца. Джими показался ей человеком, находящимся на распутье: он уверял, что готов внести много кардинальных изменений в свой сумасбродный образ жизни.

Во время второй недели отпуска на Мауи Джими написал в своем маленьком домике письмо Элу. Это было одно из самых необычных писем, что он когда-либо сочинял. Когда он взялся за перо, он был пьян и, возможно, находился под кайфом от ЛСД. К концу письма он делал пометки на полях и зачеркивал почти все, что писал. Письмо было бессвязным, а временами и бессмысленным, но оно показывало ту эмоциональную сторону, которую Джими редко раскрывал своим близким. Когда он был в армии, он писал отцу почти каждую неделю – письма прекратились, как только он начал ездить в гастрольные туры. Послание с острова Мауи примечательно тем, что проливает свет как на сокровенные мысли Джими, так и на его отношения с семьей. Письмо начиналось так:

Папа, милый, все, или, по крайней мере, большая часть тех, кого я привлекаю, – это отбросы, но ты знаешь, и я знаю, что это то место, где они, кажется, хотят находиться. Но кто может (во многом я и сам отброс, знаешь ли, болтаю без умолку). Зачем вообще приходить на концерт, если у тебя не хватает на терпения его выдержать? Я знаю, что ты сильно любишь меня и Леона (не обязательно явно), давай обсудим наедине (только ты и я), что там делает Мать Рок. Я постоянно живу в этом мире Слепоты и так называемой РЕАЛЬНОСТИ. Но, говоря о ПУТИ, ведущем к небесам, – Ангелам, святым духам и т. д., Богам и т. д., очень трудно передать слово на коробке из-под мыла, или тыкве, или облаке, убедить мир без аргументов, дебатов и прочего в том, что существуют ангелы или нет в библейской форме или нет. Ты – ангел, которого я с радостью принимаю в дар от Бога и т. д.! Забудь о чужом мнении и сплетнях этого мира.

После Джими признается, что много выпил, прежде чем написать письмо, и просит прощения у отца, в то же время умоляя Эла прочитать «каждое слово этого письма-мгновения, нестареющего и удивительного». Затем он продолжает рассказывать об ангелах, Сэмми Дэвисе – младшем, рае, «вечном свете», но в какой-то момент письмо приобретает почти конфронтационный тон, и Джими бросает в лицо отцу обвинения на тему своей матери Люсиль:

Надеюсь, когда-нибудь я смогу найти время задать очень важные (и возвращающие к нормальной жизни) вопросы о безвестной истории и образе жизни моей матери, женщины, родившей меня на свет, – миссис Люсиль. Есть некоторые вещи, которые я должен знать о ней, по моим собственным, сугубо личным причинам.

Джими заканчивает письмо извинениями за свою ссору с Элом в Сиэтле, предполагая, что причиной его поведения стали «расстроенные нервы», и просит прощения у двоюродной сестры Ди Ди и сводной сестры Марши за пьяное и меланхоличное путешествие в сиэтлское прошлое. После Джими оставляет номер, по которому с ним можно связаться в Нью-Йорке, просит, чтобы ему позвонила двоюродная сестра Диана, и говорит «вечно люблю» своей сводной сестре Джейни, чье имя он неправильно пишет как Дженни.

14 августа, через два дня после отправки письма отцу, Джими прилетел обратно в Нью-Йорк. «Он не хотел покидать Гавайи, – вспоминал Чак Вейн, – но в какой-то момент ему пришлось снова стать Джими Хендриксом». В аэропорту Джими со слезами на глазах попрощался с Мелиндой Мерривезер и несколькими знакомыми серферами с острова Мауи. «Вам так повезло, – сказал он им, поднимаясь по трапу в самолет. – Вы можете здесь остаться».

Джими прибыл в Нью-Йорк в тот же день и сразу же отправился в Electric Lady Studios, чтобы работать над сведением звука. За этим занятием он провел неделю, остававшуюся до европейского фестивального тура, который должен был начаться в конце августа. По словам его друзей, после поездки он выглядел полным энергии. На той неделе он также встретился с Алимами, чтобы обсудить учреждение новой издательской компании, а также договорился с афроамериканским юристом Кеном Хагудом, чтобы тот представлял его интересы в судебном разбирательстве с Майклом Джеффри. «Джими хотел по-своему играть собственную музыку, но из-за этого у него возникло несколько конфликтов», – вспоминал Хагуд. На встречу с Хагудом Джими принес копии своих контрактов, однако в ходе беседы выяснилось, что у него нет многих важных документов. У Джими были десятки идей о том, как он хочет развивать свою карьеру, среди них была и мысль о переходе от рока к R&B и джазу, но Хагуду он сказал, что первостепенной задачей было навести порядок в своих делах и либо уволить Джеффри, либо перезаключить с ним контракт.

Как и Чес Чендлер, для Джими Майкл Джеффри стал кем-то большим, чем просто менеджером, – он заключил с ним издательский контракт, к тому же они были партнерами в новой студии. Хотя Джеффри принял множество решений, против которых Джими возражал, – начиная с тура Monkees и заканчивая сложными маршрутами, – он действительно заслужил похвалу за то, что сделал своего клиента самой большой звездой в мире. «Некоторые вещи Джими не нравились, – рассказывал Тахарка Алим, – но Майкл пытался все обсудить. У Джими был вспыльчивый характер, он бурно на все реагировал. Для Майкла он был трудным клиентом». По мере того как Джими и Майкл все больше ссорились, взаимодействовать с Хендриксом стал Боб Левин, помощник Джеффри. «Джими сказал, что никогда не оставит Майкла, – вспоминал Левин. – У Майкла был тяжелый характер, и многие делали из него злодея, но Джими прекрасно понимал, что именно Майкл принесет ему больше всего денег». Жизнь Джими стала тяжелой: он мечтал о собственной студии, но, получив ее, обнаружил, что долги за строительство не оставляли ему иного выбора, кроме как продолжать карьеру, в которой он чувствовал себя загнанным зверем.

Более серьезной проблемой, чем отношения с Джеффри, были отношения с поклонниками и с работой, которая сделала его знаменитым. Он неоднократно говорил друзьям, что из-за ожиданий аудитории чувствует себя связанным по рукам и ногам, и был уверен, что, если он не будет играть “Purple Haze”, “Foxy Lady” и другие хиты на концертах, аудитория от него отвернется. «Он не чувствовал, что дела идут хорошо ни в карьерном, ни в финансовом плане, – говорил Диринг Хоу. – Фанаты хотели слушать только четыре популярные песни, а Джими хотел играть что-то другое. Он будто бы снова оказался в ловушке Chitlin’ Circuit и был вынужден играть то, о чем его просили другие. Ему казалось, что он не сможет вырваться из этого порочного круга».

26 августа, за день до того, как Джими должен был вылететь в Лондон на следующий тур, он встретился с Алимами возле Центрального парка. «Мы подъехали на новеньком золотом «кадиллаке» и разговаривали с ним на улице, пока он осматривал машину», – рассказывал Танде-Ра. Одетый в развевающийся африканский халат, Джими сказал, что собирается выступить на фестивале на острове Уайт. «Остров Уайт? Почему бы тебе не сыграть на острове Блэкс?»[20] – съязвил Тахарка. Джими улыбнулся шутке, и на мгновение показалось, что перед близнецами снова стоял тот жизнерадостный молодой человек, которого они встретили, когда у него не было ни гроша за душой. Алимы были самыми старыми друзьями Джими в Нью-Йорке, и они застали все его взлеты и падения. Джими сказал, что хочет назвать их новую компанию West Kenya Publishing, потому что Кения «это часть Африки, в которой можно спрятаться так, что тебя не найдут». Он пошутил, что если бы не тур, то предпочел бы встретиться с ними в Паго-Паго. «Там очень красиво», – сказал Джими о месте, в котором никогда не бывал. Последними его словами, когда Алимы сели в свой «кадиллак» и начали отъезжать, были: «До встречи в Паго-Паго». Он помахал вслед уехавшей машине.

В тот вечер Джими принимал участие в вечеринке по случаю открытия Electric Lady Studios. Хотя Хендрикс работал в своей студии уже почти девять месяцев, только в тот день она официально открылась для других артистов. Среди узкого круга приглашенных звезд на открытии были Йоко Оно, Джонни Винтер и Мик Флитвуд. Столкнувшись с Ноэлем Реддингом, Джими сказал ему: «Мы едем в Европу. Думаю, мы с тобой еще увидимся там». После того как несколько человек стали кидаться едой, вечеринка превратилась в хаос. Увидев, как громят его студию, Джими расстроился и рано ушел домой.

Позже тем же вечером он встретился с Колетт Мимрам и Девон Уилсон – Колетт собиралась сопровождать Джими в предстоящем туре по Европе, но не смогла продлить свой загранпаспорт. Девон умоляла Джими взять ее с собой, но он наотрез отказался. «Джими хотел порвать отношения с Девон из-за ее наркозависимости, – вспоминала Колетт. – У нее были отличные связи, и она могла разговорить даже камень, но она была наркоманкой, и Джими больше не хотел иметь с этим ничего общего». Зависимость Девон также начала сказываться на ее внешности: ее веки опухли и стали нависать над глазами, она перестала заботиться о своем внешнем виде. Раньше она считалась одной из самых красивых женщин рок-н-ролла, но, когда тем летом ее героиновая зависимость вышла из-под контроля, даже Джими, не умевший никому отказывать, разорвал их отношения. В ту ночь он сказал ей: «Я хочу, чтобы ты ушла». И она ушла.

Следующим утром он улетел в Лондон.

27 августа Джими Хендрикс прибыл в Лондон. До выступления на фестивале на острове Уайт оставалось три дня. Это был его первый концерт в Великобритании за восемнадцать месяцев, поэтому интерес СМИ к этому событию был необычайно высок: за два дня Джими дал дюжину интервью британской прессе. Хендрикс остановился в пентхаусе отеля Londonderry. Именно это место стало его «королевским дворцом», а друзья, музыканты и журналисты выстроились в очередь в холле, ожидая у него аудиенции.

Во время интервью Джими рассказал о возможности завершения карьеры. «Я вернулся к тому, с чего начал, – сказал он Melody Maker. – Я отдал музыке этой эпохи всего себя. Я звучу все так же, мои песни все те же, и я не могу придумать ничего нового, что мог бы добавить». Джими предположил, что, возможно, готов взяться за большой R&B-ансамбль, о котором мечтал с тех пор, как впервые приехал в Лондон в 1966 году. «[Это будет] большая группа, состоящая из компетентных музыкантов, для которых я могу сочинять», – сказал он. О своей нынешней группе он говорил в прошедшем времени: «Было весело, необыкновенно весело. Это был прекрасный захватывающий опыт, и мне очень понравилось».

Хотя Джими в основном говорил о музыке, вопросы, как обычно, затрагивали и политику, и наркотики, и моду. Большинство вышедших статей упоминали его отросшие волосы. Переживая о том, чтобы его афро выглядело хорошо, Джими взял с собой в тур парикмахера Джеймса Финни. В интервью London Times он признался, что чувствует себя жертвой общественного мнения: «Стоит мне подстричься, как меня засыпают вопросами: “Почему ты подстригся?”». На вопросы о новой прическе Джими отвечал: «Может, я отрастил волосы потому, что папочка раньше стриг меня как курицу».

По воспоминаниям Кэти Этчингем, Джими часто говорил, что боится, как бы во время визита в Сиэтл отец не схватил и не остриг его. В Лондоне же он, вероятно, больше боялся столкнуться с Этчингем и ее мужем (в том году она вышла замуж). После разрыва Кэти и Джими остались друзьями и созванивались время от времени, но о его возвращении в Лондон она узнала лишь после звонка общего друга, который сказал, что Джими «сошел с ума» и выгнал двух девушек из своего номера. Этчингем сразу же приехала в отель и обнаружила рядом с номером Джими двух полуголых девушек, боявшихся войти внутрь. Кэти открыла дверь и обнаружила Джими лежащим в постели посреди разбитых ламп и пустых бутылок из-под виски. Ей показалось, что он выглядел больным, а не сумасшедшим: он был бледен, у него была высокая температура. Несмотря на то что был жаркий летний день, Джими включил отопление на максимум. Впоследствии, вспоминая об этом событии, Этчингем задавалась вопросом, не могло ли болезненное состояние Джими быть связано с ломкой из-за отказа от наркотиков. Она убавила отопление и сделала ему холодный компресс. После этого Джими мирно заснул.

28 августа, на следующий день после визита Этчингем, в отель пришли еще две женщины и обнаружили, что Джими чудесным образом выздоровел. Это были Карен Дэвис, которая познакомилась с Хендриксом еще в Нью-Йорке, и Кирстен Нефер, двадцатичетырехлетняя датская модель, которая в тот день встретилась с ним впервые. Джими был сразу же очарован Кирстен и провел весь день за разговарами с ней. «Он засыпал меня вопросами, словно я была на интервью, – вспоминала Кирстен. – Я говорила, что мне пора, но он повторял: “Не уходи”». За беседой пролетели часы, хотя большую часть их разговора Джими хитростью заставлял Кирстен рассказать о себе побольше. В ответ на ее шутку о том, что на предстоящем шоу в Дании он может навестить ее мать, Джими предложил позвонить ей прямо сейчас. Кирстен набрала номер матери, и Джими проговорил с миссис Нефер целый час. Разговор с Кирстен затянулся до трех часов ночи, в то время как Карен спала на диване. Когда женщины наконец собрались уйти, Джими сказал, что окружающие могут не то подумать, если они покинут его номер в такой час, поэтому девушки остались спать в комнате, примыкавшей к его спальне.

В десять часов утра Кирстен наконец покинула номер Джими, однако всего час спустя Хендрикс появился на пороге ее дома, желая сводить ее на ланч. За обедом он положил руку ей на колено, но на этом флирт закончился. На следующий день он уезжал на шоу на острове Уайт и убедил Кирстен приехать на фестиваль.

В воскресенье Джими прибыл на остров Уайт на вертолете. Его выступление было запланировано на вечер. На фестиваль съехалось 600 тысяч зрителей, что превзошло все ожидания организаторов и сделало это музыкальное событие масштабнее Вудстока. Как обычно бывает на шоу таких размеров, все превратилось в хаос: сотни людей пытались сломать ограждения, оборудование работало со сбоями, и концерт сильно отставал от графика. Хуже, чем организация, были только разошедшиеся в районе паха брюки яркого сценического костюма Джими, который Джермейн Грир позже назвала «психоделическим нарядом клоуна-менестреля». За кулисами мать Ноэля Реддинга помогла Джими зашить штаны.

Столкнувшись с Хендриксом на фестивале, Ричи Хейвенс был шокирован тем, как плохо тот выглядел. Хейвенс знал Джими с первых дней его пребывания в Нью-Йорке, но никогда раньше не видел его в том состоянии мании, в котором он находился в ту ночь. «У меня очень тяжелые времена с адвокатами и менеджерами, – пожаловался Джими. – Они убивают меня. Все обернулось против меня, я не могу ни есть, ни спать». Хейвенс порекомендовал ему нового адвоката и попросил позвонить ему, когда Джими вернется в Лондон, и постараться немного отдохнуть. «Он выглядел так, будто не спал несколько дней», – вспоминал Хейвенс.

Кирстен Нефер удалось пересечься с Джими в отеле, и она поехала с ним в его трейлер на территории фестиваля. Из трейлера были слышны столкновения между полицией и протестующими, требовавшими сделать концерт бесплатным. «Это было ужасно, – сказала Нефер. – Это было совсем не то мирное и прекрасное событие, которое планировали». Ожидая вызова на сцену, Джими разволновался. Он попросил Нефер выйти с ним, чтобы подбадривать его. «Стой так, чтобы я мог тебя видеть, потому что я буду там для тебя».

Джими вызвали выступать, когда было уже два часа ночи. Перед сценой за стеной из усилителей ведущий спросил, как Джими хочет, чтобы его представили. «Назови [меня] грустным диким ангелом», – ответил Джими. «Как?» – переспросил диктор. «Я грустный дикий ангел», – крикнул Джими. Ведущий представил его как «парня с гитарой». По правде говоря, не было необходимости представлять Хендрикса британской публике. Это была та аудитория, что сделала Джими звездой. В качестве знака уважения своим преданным британским фанатам Джими начал шоу, сыграв несколько тактов гимна «Боже, храни королеву».

Однако шоу стало настоящим разочарованием. Если первые концерты Джими в Британии – выступления перед избранной аудиторией музыкантов в таких клубах, как Scotch of St. James и Bag O’ Nails, – казались благословением, в этот вечер шоу обернулось проклятием: гитара постоянно выходила из строя, звуковая система прямо в разгар выступления перехватывала переговоры охраны по рациям, и даже штаны Джими разошлись по швам. Джими показалось, что он снова их порвал, и он провел целую минуту за усилителем, осматривая брюки. Из-за того что он так пристально рассматривал свой пах, в глазах аудитории он выглядел смешно.

Несмотря на эти проблемы, в шоу были и яркие музыкальные моменты. Особенно хорошо отыграны и восприняты поклонниками были “All Along the Watchtower” и “Red House”, а ужасные помехи от раций во время тридцатиминутного исполнения “Machine Gun” звучали вполне органично. Хотя толпа шумно приветствовала старые хиты вроде “Hey Joe” и “Voodoo Chile”, стойкие британские фанаты также оценили и новые песни, такие как “Hey Baby” и “Freedom”. Несмотря на это, строчка «моя душа устала и болит», которую Джими вставил в “Midnight Lightning”, казалась ярким описанием его внутреннего состояния.

Во время исполнения последней песни, “In from the Storm”, протестующие кинули файеры в деревянный навес над сценой. Крыша находилась примерно в тридцати футах над головой Джими, и ему не угрожала никакая опасность, но в то время об этом никто не думал. Охранники выбежали на сцену, чтобы остановить распространение пламени. «В конце выступление просто развалилось», – рассказывала Кирстен Нефер. В довершение ко всему кто-то из фанатов пустил слух о том, что Джими сам устроил пожар, чтобы избежать выступления на бис. Джими стал знаменитым именно в Великобритании, и отчасти причиной раннего внимания прессы к его персоне был знаменитый трюк с поджогом гитары. Выступление на острове Уайт стало его последним официальным концертом на британской земле. Спустя несколько часов после того, как он покинул площадку, крыша фестивальной сцены все еще тлела – это было маленьким напоминанием о его стремительном взлете и зажигательной карьере.

Глава 26

История жизни

Стокгольм, Швеция

август 1970 – сентябрь 1970

«Моргнуть не успеешь – и жизнь пролетит».

Строка из последней песни Джими Хендрикса

Менее чем через шестнадцать часов после концерта на острове Уайт Джими Хендрикс уже был на сцене в Стокгольме. Он опоздал на час, а играл еще на час дольше запланированного – это разозлило продюсеров, поскольку на время выступления пришлось закрыть парк развлечений рядом с концертной площадкой. Концерт прошел лучше, чем на острове Уайт, но тоже закончился на печальной ноте: не дождавшись окончания выступления Джими, на сцену вышел диктор, чтобы объявить концерт оконченным, – пора было открывать парк развлечений. Джими уже давно казалось, что его жизнь превратилась в цирк, теперь он и сам казался себе циркачом.

За кулисами Джими столкнулся с Евой Сундквист, его любимой шведской подружкой. Встреча была не самой приятной: со времени его последнего визита Ева родила от Джими сына, Джеймса Дэниела Сундквиста. Она несколько раз писала Джими о ребенке, но тот не отвечал на письма. Ева не привела мальчика с собой, но предложила Джими приехать и познакомиться с сыном. Предложение его ошеломило – возможно, Джими подумал про иск об установлении отцовства, по которому судился с Дианой Карпентер. Закулисье напоминало сумасшедший дом, журналисты, поклонницы и фанаты буквально разрывали Джими в борьбе за внимание и оттащили его от Евы до того, как он смог что-либо ответить. В итоге Джими так никогда и не увидел своего единственного сына.

Следующая остановка тура прошла еще хуже – с Билли Коксом случилась передозировка. Позже Кокс предполагал, что кто-то подсыпал ему в напиток значительное количество ЛСД, вдобавок его реакцию усугубила усталость. «Темп тура по Европе был быстрым и изматывающим», – вспоминал Кокс. Обычно Билли был самым трезвым в группе, но в этот раз его невозможно было успокоить – сделать это с трудом удалось только Джими. В течение следующих нескольких дней ему часто приходилось ухаживать за Билли.

Как будто проблем с Коксом было недостаточно, утром перед выступлением в городе Архус в Дании Джими принял, по воспоминаниям свидетелей, целую горсть снотворного. Он страдал симптомами сильной простуды и жаловался, что не мог заснуть в течение трех дней. Почему он принял снотворное в середине дня, всего за несколько часов до концерта, непонятно. Возможно, так он пытался нейтрализовать действие чего-то другого, потому что Джими часто принимал одновременно и бодрящие, и успокаивающие препараты. Когда Кирстен Нефер прилетела из Лондона и столкнулась в вестибюле отеля с Митчем Митчеллом, тот сказал: «Тебе лучше подняться к Джими, он в ужасном состоянии». Состояние Джими действительно шокировало Кирстен. «Он говорил о летящих в небе космических кораблях, – вспоминала она. – В его словах не было никакого смысла». Когда Джими попытался дать интервью нескольким репортерам, он настоял, чтобы Кирстен села рядом и взяла его за руку. Она была смущена его состоянием, но боялась, что, если Хендрикс уйдет, ему станет еще хуже.

Кирстен и Джими взяли такси до места проведения концерта, но она по-прежнему не была уверена, что он сможет играть в таком состоянии. Джими то выгонял всех из своей гримерки, то немедленно приказывал им вернуться. В какой-то момент он объявил: «Я не могу сейчас выступать». Кирстен попыталась объяснить, что в зале уже ждали четыре тысячи человек и многие начинали злиться. В конце концов Джими, опираясь на ассистента, вышел на сцену. Он сразу обратился к публике: «Вы хорошо себя чувствуете? Тогда добро пожаловать в наш электрический цирк». Он начал бренчать на гитаре, даже не потрудившись зажать на ней аккорды. Митч начал соло на барабанах, надеясь, что Джими присоединится к нему, но уже через две песни тот уронил гитару и потерял сознание. Шоу пришлось отменить, и зрителям вернули потраченные деньги. Джими пробыл на сцене менее восьми минут – примерно столько же, сколько длился его джем с Эриком Клэптоном и Cream в 1966 году. Тогда восемь минут на крошечной лондонской сцене сделали из Джими восходящую звезду, теперь же за такой же короткий промежуток времени он пустил свою карьеру под откос.

Кирстен и Джими взяли такси и вернулись в отель. В номере их ждала журналистка Энн Бьерндал. Джими беспрерывно нес бред и в какой-то момент заявил, что «уже давно мертв». Несмотря на свое состояние, он попытался дать интервью. Джими объявил, что ему больше не нравится ЛСД, «потому что он голый» и ему «нужен кислород». Он процитировал Винни-Пуха и сказал, что любит читать сказки Ганса Христиана Андерсена. Музыка, по словам Джими, многое у него отняла: «Я жертвую частью своей души каждый раз, когда играю». Он говорил о том, что смертен. Его все еще преследовал призрак карты Смерти из расклада таро: «Я не уверен, что доживу до двадцати восьми лет. Я имею в виду, что в тот момент, когда я почувствую, что мне больше нечего дать миру в музыкальном плане, меня больше ничего не будет удерживать на этой планете, только если у меня не будет жены и детей. В противном случае мне незачем жить». Хоть в этот момент Хендрикс и был под кайфом, в его признаниях таилась правда – жизнь, которую он создал как звезда, была такой же одинокой и изолированной, как и его детство. Однако, сказав это, Джими посмотрел на Кирстен страстным, пылким взглядом, и та предложила журналистке удалиться. Джими, однако, внезапно объявил, что боится Кирстен, и потребовал, чтобы она ушла, а затем сразу же стал умолять ее остаться. Сбитая с толку журналистка ушла, и Кирстен наконец осталась наедине с Джими, который все еще вел себя как сумасшедший.

Хотя он и жаловался всем вокруг, что очень хочет уснуть, Кирстен он заявил, что умрет, если закроет глаза. «Он боялся, что с ним что-то случится из-за лекарств, которые он принял», – вспоминала она. В итоге вместо сна они несколько часов разговаривали. В какой-то момент он наклонился, посмотрел ей в глаза и спросил: «Ты хочешь выйти за меня замуж?» Кирстен знала Джими меньше недели и была удивлена этим вопросом. Несколько часов назад он кричал, что боится оставаться с ней наедине, теперь же просил ее выйти за него замуж и родить ему детей. Она отказывалась, но он продолжал просить. «Я сыт музыкой по горло, – сказал он. – Все хотят, чтобы я участвовал во всех этих концертах, а я просто хочу переехать в деревню. Мне так надоело играть». Кирстен была уверена, что предложение руки и сердца – не более чем отчаянная попытка Джими найти предлог завершить музыкальную карьеру. В шесть утра он наконец заснул.

Когда он проснулся в полдень, его состояние, казалось, улучшилось, хотя он все еще жаловался на усталость. По дороге в аэропорт Кирстен спела несколько куплетов из песни Донована “Wear Your Love Like Heaven”. «Чья это песня?» – поинтересовался Джими и сказал, что хочет ее записать. Это был первый раз за последние дни, когда он сказал о музыке что-то положительное, и Кирстен почувствовала, что Джими начинает приходить в себя.

Отель в Копенгагене находился напротив шумной стройки, и Джими сказал, что отдохнуть в нем не получится. Кирстен предложила ему остановиться в доме ее матери, та сварила для него суп. После вкусного обеда Хендрикс проспал несколько часов. Когда он проснулся, домой вернулись братья и сестры Кирстен, и он поужинал спагетти со всей семьей. Одна из сестер Кирстен была беременна, роды ожидались в конце ноября. Джими пошутил, что ребенок может родиться в его собственный день рождения – 27 ноября. Репортеры пронюхали, что Джими встречался с датской моделью, и заявились в дом, прервав трапезу. Кирстен хотела их прогнать, но Джими пригласил всех внутрь и объявил, что хочет, чтобы мир узнал о его новой любви.

В тот вечер Джими опоздал на концерт, потому что пел Кирстен серенаду, играя на акустической гитаре. «Было слышно, как толпа кричала и звала его, – вспоминала она, – а он все равно сидел в своей гримерке и играл только для меня». Затем внезапно Джими объявил, что не может выступать. Кирстен попросила его изменить решение, потому что в зале сидела ее мать, и Джими вышел на сцену. В отличие от предыдущего вечера, он выдал шоу, которое вызвало восторг критиков. «Концерт года!» – провозгласила одна газета. После выступления Митч подошел к Кирстен и сказал: «Что ты с ним сделала? Он уже много лет не играл так хорошо». Она приписала это преображение супу своей матери. Ночь Джими провел в доме Неферов и снова спал как убитый.

Джими попросил Кирстен прийти на его следующие концерты в Германии. Она была занята на съемках фильма, но на следующее утро радостно объявила, что смогла выкроить время. В очередном припадке Хендрикс сорвался с места и заявил, что все же не хочет, чтобы она приходила. «Нет, ты не должна идти, – сказал он, – потому что место женщины дома». Позже Кирстен задавалась вопросом, не был ли он в ту минуту снова под наркотиками, потому что очень скоро Джими начал извиняться, сказал, что не знает, что на него нашло, и умолял ее прийти. Но Кирстен надоела его переменчивость, и она решила вернуться к съемкам фильма. Они оба обожали Боба Дилана, и, когда она провожала его в аэропорту, Джими, поднимаясь по трапу, повторил строки музыканта: «Скорее всего, ты пойдешь своим путем». У двери самолета он обернулся и закончил цитату: «А я пойду своим». Это редкое проявление меланхолии было совсем не в его характере.

На следующий день в Берлине Джими снова казался нездоровым и, по-видимому, снова из-за наркотиков. «Он играет так, будто пьян», – писал один критик. Другой рассказал, как зашел за кулисы и увидел шмыгающего носом Хендрикса. «Ты простудился?» – поинтересовался он. «Я просто нюхнул, чувак», – ответил Джими. Гитарист Робин Троуэр зашел за кулисы, чтобы объявить, что концерт был величайшим из того, что он когда-либо видел, на что Джими возразил: «Э-э-э, спасибо, но нет!» Даже в нетрезвом состоянии он прекрасно знал, когда концерт не удавался, и весь этот тур, за исключением единственного шоу в Копенгагене, был катастрофой.

Следующее выступление Джими состоялось на Фестивале любви и мира на немецком острове Фемарн. По дороге туда в приступе явного психоза Джими вломился в запертый спальный вагон поезда. Обнаружившему его кондуктору Джими заявил, что просто хотел отдохнуть. Избежать ареста удалось, только когда один из сотрудников поезда узнал музыканта и отозвал полицию. Хендрикс должен был сыграть на Фемарне вечером 5 сентября, но из-за плохой погоды выступление отложили до второй половины дня 6 сентября. Концерт сопровождался драками между полицией и отдельными хулиганами в толпе. Присутствовало и множество европейских байкеров и «Ангелов ада», некоторые были вооружены. Толпа злилась из-за задержек, и, когда Джими наконец вышел на сцену, несколько человек скандировали «Убирайся домой», а некоторые даже освистали музыканта. Джими отреагировал просто: «Мне плевать, что вы меня освистываете, только свистите в такт музыке». Уходя со сцены после сета из тринадцати песен, он пожаловался одному репортеру: «Я больше не хочу выступать». Пока Джими играл на сцене, «Ангелы ада» ворвались в кассу и сбежали со всей выручкой от фестиваля. Джими не узнал об этом, поскольку сразу же вылетел обратно в Лондон. Но если бы он посмотрел на остров Фемарн с воздуха, то увидел бы город в огне: через несколько мгновений после того, как он покинул фестиваль, «Ангелы ада» сожгли сцену дотла.

Из-за ухудшающегося состояния Билли Кокса планы группы в Лондоне оставались неопределенными: какие бы наркотики ему ни подсыпали, они не выводились из его организма. Срыв Билли поставил под вопрос весь предстоящий тур группы. Джими заселился в отель Cumberland, и во вторник 8 сентября Кирстен Нефер все же решила его навестить. Дверь номера была приоткрыта, и, войдя, девушка увидела Джими распростертым на кровати. Сначала она подумала, что он мертв, но, проверив его пульс, поняла, что он просто спит. Она не хотела его будить, но очень скоро позвонили по поводу Билли. Кирстен и Джими пошли к Коксу и повели его отведать цыпленка тандури в индийскую закусочную на Фулхэм-роуд. «Билли говорил на разных языках и издавал какие-то странные звуки», – вспоминала Кирстен. После они оставили Билли под присмотром одного из ассистентов, а сами пошли в кино на «Красную пустыню» Микеланджело Антониони. Фильм сильно поднял Джими настроение, и из кинотеатра он вышел, пританцовывая. «Он казался героем в «Поющих под дождем», – вспоминала Кирстен. – Он был так счастлив, что шел вприпрыжку». Но настроение Джими очень скоро ухудшилось, так же стремительно, как улучшилось пару минут назад. Он признался Кирстен, что хочет взять двухлетний отпуск. «Отныне я хочу играть только на акустической гитаре», – объявил он.

Ночью Билли стало еще хуже, и пришлось вызвать врача. Тот, однако, не смог найти причины болезни музыканта и предложил отправить его домой в Америку. После этого Кирстен и Джими ненадолго ушли на дискотеку. В клубе Джими отказался танцевать, жалуясь, что он недостаточно хороший танцор, – это говорил человек, чьи движения на сцене вдохновили целое поколение. Вернувшись в отель, они попытались провести романтический вечер, но в планы постоянно вмешивался Билли. «Каждый раз, когда мы собирались ложиться спать, он приходил в номер, – вспоминала Кирстен. – Джими был так добр к нему. Он говорил: «Помнишь, как мы вместе служили в армии?» А Билли постоянно повторял, что скоро умрет. В конце концов пришлось снова вызвать врача, который сделал Билли укол успокоительного. На следующий день его посадили на самолет в Штаты, и дома музыкант пришел в себя.

Уже 13 сентября в Роттердаме должен был пройти еще один концерт, и требовалось срочно найти басиста на замену. В какой-то момент Джими даже рассматривал Ноэля Реддинга, но в конце концов решил просто отменить оставшуюся часть тура. В четверг 10 сентября он посетил вечеринку Майка Несмита, покинувшего The Monkees и собиравшего новую группу. Джими поделился с Несмитом своими планами перейти в жанр R&B, и Несмит попытался его отговорить. В сентябре Хендрикс был полон идей о будущем. Большинство людей из его окружения чувствовали, что он хочет изменить свою карьеру, но он не знал наверняка, какое именно направление она должна принять.

На следующий день Джими дал большое интервью Киту Олтэму, в ходе которого сделал несколько противоречивых намеков. Олтэм был одним из первых ценителей музыки Джими, и сейчас кажется справедливым, что последнее интервью музыканта было именно с его давним фанатом. Целый час они говорили, переходя от темы к теме. Когда Джими спросили, хочет ли он войти в историю за свои авторские песни, тот ответил: «Когда я не смогу выходить на сцену, то просто хочу расслабиться и преимущественно писать песни». На вопрос, что бы он изменил в мире, Джими ответил: «Цвет улиц». Когда его спросили, был ли он «писателем-психоделиком», музыкант ответил: «Я думаю, во мне есть что-то большее. Я пытаюсь глубже проникнуть в другие темы, знаете, например, в то, что реальность – это не что иное, как образ мышления каждого человека». Голос Джими звучал оптимистично, но многие из его ответов были бессвязными. Параллельно интервью он пил вино и смотрел комедию по телевизору.

Одной из немногих определенных вещей, сказанных Джими в тот вечер, было то, что в его следующий альбом войдут песни “Valleys of Neptune”, “Between Here and Horizon” и “Room Full of Mirrors”. Говоря о последней песне, он объяснил: «Это такое психическое расстройство, в котором может находиться человек. И о том, как битое стекло раньше было у меня в голове и так далее». Олтэм закончил интервью вопросом, хватит ли у Джими денег на всю оставшуюся жизнь. «Не на то, как я хотел бы жить, – ответил Хендрикс, – потому что я хочу вставать утром и просто перекатываться из своей постели в крытый бассейн, а затем плыть к столу для завтрака, выныривать подышать свежим воздухом и, может быть, пить апельсиновый сок или что-то вроде этого. Затем снова плюхаться со стула в бассейн, плыть в ванную, чтобы побриться, и дальше заниматься рутиной». «Вы хотите жить просто комфортно или роскошно?» – спросил Олтэм. «Какая же это роскошь? – возразил Джими. – Я представлял себе обычную палатку над каким-нибудь горным потоком!»

В субботу 12 сентября Джими снова провел время с Кирстен, но девушку расстроил подслушанный телефонный разговор Джими с Девон Уилсон. Девон узнала из газет о романе Джими с датской моделью и объявила, что прилетит в Лондон, чтобы повидаться с ним. «Девон, отвали от меня, ради всего святого!» – крикнул Джими и повесил трубку.

На следующий день он кричал уже на Кирстен. Она снималась в одном фильме с Джорджем Лэзенби, сыгравшим Джеймса Бонда, и Джими был уверен, что у них интрижка. Он требовал, чтобы девушка бросила съемки. Когда Кирстен отказалась, музыкант запротестовал. «Он тряс меня так сильно, что я вся была в синяках», – рассказывала Кирстен. Разозлившись из-за его ревности (учитывая, что она и сама подозревала Джими в неверности), Кирстен ушла. Она пыталась дозвониться позже тем же вечером, но Джими уже не было дома. В течение следующих дней Кирстен оставила ему несколько сообщений и искала его в отеле, но больше ни разу его не видела.

Кирстен Нефер была не единственной, кто отчаянно искал встречи с Джими на той неделе. Майкл Джеффри ненадолго приехал в Лондон и тоже не смог найти своего клиента. Незадолго до этого Хендрикс связался с Чесом Чендлером и сообщил своему бывшему менеджеру, что хочет уволить Джеффри и вернуться к Чесу. Джими также искал его адвокат – они должны были попытаться урегулировать иск Эда Чалпина, но Джими так и не пришел. Адвокаты Дианы Карпентер тоже разыскивали Джими, чтобы заставить его сдать анализ крови в рамках ее иска об установлении отцовства над дочерью Тамикой, – и тоже не смогли его обнаружить.

Если для тех, кто искал его по юридическим или профессиональным причинам, Джими был неуловимым призраком, важные для него женщины находили его с легкостью. Кэти Этчингем столкнулась с Джими на Кенсингтонском рынке. «Он подошел ко мне сзади и схватил меня», – вспоминала она. Джими ходил по магазинам за антиквариатом, и с ним была блондинка, которую он не представил. Он сказал Кэти разыскать его в отеле Cumberland. Отношения с Кэти были самым долгим и, возможно, самым интимным романом в его жизни. Когда они прощались, она поцеловала его в щеку.

На той же неделе на входе в Speakeasy с Джими столкнулась Линда Кит, и они несколько минут поболтали в фойе. Разговор вышел неловким: их отношения в Нью-Йорке в далеком 1966 году положили конец ее роману с Китом Ричардсом, но уже четыре года спустя она могла похвастаться обручальным кольцом и новым женихом. Хотя встреча Хендрикса и Линды казалась случайной, на самом деле Джими специально искал ее. Пусть они не остались близкими друзьями с бурных времен Нью-Йорка, в последнее время он часто вспоминал о Линде. На своем концерте на острове Уайт он изменил строчку в “Red House” на «потому что моя Линда здесь больше не живет», а двумя месяцами ранее записал студийный трек под названием “Send my love to Linda”. По сути, песня стала одой девушке. В баре Джими вручил Линде футляр для гитары и сказал: «Это тебе». Внутри был новый Stratocaster, его плата за инструмент, который она приобрела еще тогда, когда он был обычным музыкантом на подмене по имени Джимми Джеймс и не имел собственной гитары. Джими никогда по-настоящему не благодарил Линду за все то, что она сделала для его карьеры, но гитара казалась хотя бы небольшим признанием их прошлого. «Ты мне ничего не должен», – сказала Линда, пытаясь вернуть подарок. Она говорила, что попросту не сможет перевезти гитару на крошечной спортивной машине ее жениха. И все же Джими настаивал. «Я у тебя в долгу», – сказал он. Он оставил Линде футляр с гитарой, схватил за руку свою спутницу-блондинку и ушел. Линда ехала домой, привязав гитару к крыше машины. Позже, открыв футляр, она обнаружила, что помимо гитары там лежали письма, которые она писала ему летом 1966 года. Джими хранил их в течение всех четырех лет, прошедших с того времени. Теперь, будучи навсегда отвергнутым любовником, он возвращал их, как бы напоминая о прежних романтических чувствах.

Блондинкой, в компании которой Линда и Кэти видели Джими, была Моника Даннеманн, двадцатипятилетняя фигуристка из Дюссельдорфа, с которой Джими познакомился в 1969 году. Во вторник, 15 сентября, после ссоры с Кирстен Нефер Джими встретился с Моникой, выследившей его в отеле. Согласно версии Даннеманн в ее книге 1995 года «Внутренний мир Джими Хендрикса», в течение предыдущих двух лет она поддерживала тесные, интимные отношения с Джими, несколько раз навещала его в Лондоне и постоянно получала от него письма и телефонные звонки. В последнюю неделю августа 1970 года он якобы поселился в ее отельном номере. Большая часть рассказанного Даннеманн уже давно опровергнута (некоторые эпизоды даже признаны судом мошенническими), но она бесспорно была любовницей Джими в течение нескольких дней со вторника 15 сентября. В тот вечер пара появилась в ночном клубе Ронни Скота, где играли Эрик Бердон и War. Джими надеялся потусоваться со своим старым другом, но ему отказали уже на входе, потому что он шатался и явно был под кайфом. «Я впервые увидел его без гитары, – вспоминал Бердон. – И тогда я понял, что он в беде». В одной из автобиографий Бердон описал Хендрикса как человека с «головой, набитой героином». Что бы ни принимал Джими, несколько человек в клубе вспоминали, что степень его опьянения ошеломляла, как и то, что его – мастера джема – из-за этого прогнали со сцены.

Джими провел по крайней мере часть следующего дня с Моникой. Ближе к вечеру они зашли на вечеринку, где Моника представлялась всем вокруг его невестой. Хотя многое в ее рассказе было преувеличено, вполне можно поверить, что Джими опрометчиво попросил ее руки; всего несколько дней назад он попросил того же у Кирстен Нефер. Однако любое предложение вряд ли отражало истинное намерение вступить в брак. Позже тем же вечером Джими и Моника снова отправились в клуб Ронни Скотта, где ему все же удалось выступить с Эриком Бердоном. «В тот вечер Джими выглядел лучше», – вспоминал Бердон. Они сыграли “Tobacco Road” и “Mother Earth”, при этом Хендрикс предпочел вернуться к своей старой роли гитариста. После джема Джими провел ночь в отеле Моники.

На следующее утро, 17 сентября, Джими проснулся поздно. Около двух часов дня он выпил чай в маленьком садике возле отеля. Моника сделала двадцать девять фотографий, на некоторых из них Джими играл на своей черной электрогитаре, которую прозвал «черной красавицей». Во второй половине дня они отправились в банк, аптеку и на антикварный рынок. Джими купил рубашки и брюки. Моника утверждала, что ни на минуту не упускала его из виду, но каким-то образом несколько человек, включая Митча Митчелла и Джерри Стикеллса, связались с ним по телефону в отеле на другом конце города, где, с его слов, он был один. Митч вспоминал, что они с Джими договорились встретиться позже вечером, чтобы поиграть со Слаем Стоуном, но Джими не пришел. В тот день на Кингз-роуд пара столкнулась с Девон Уилсон. Девон прилетела в Лондон довольно быстро и удивилась, обнаружив, что Кирстен Нефер уже заменила другая подружка. Девон пригласила его на вечеринку тем вечером, и Джими сказал, что придет. Моника не ответила на приглашение, хотя ледяной взгляд, которым они обменялись с Девон, говорил сам за себя.

Затем они поехали в сторону его отеля. Пока они стояли в пробке, мужчина в машине рядом с Моникой опустил боковое стекло, ухмыльнулся и пригласил Джими на чай. Тот согласился и последовал за машиной, в которой находились мужчина и две молодые женщины. Монике затея не нравилась, но с такой спонтанностью Джими прожил всю свою жизнь.

Молодым человеком оказался Филипп Харви, сын английского лорда. Около половины шестого вечера компания прибыла в его роскошный дом. Через коридор длиной тридцать футов, увешанный зеркалами, настоящую «комнату, полную зеркал», они прошли в большую гостиную. Дом был богато обставлен в ближневосточном стиле и очень походил на нью-йоркскую квартиру Джими. В этом великолепии Хендрикс сразу почувствовал себя комфортно. Все сидели на подушках, курили и пили чай с вином. Они болтали о своих карьерах, и, когда Харви поинтересовался о планах Джими на будущее, тот ответил, что снова переедет в Лондон. Около 10 часов вечера Моника вконец рассердилась, считая, что ей вообще не уделяют никакого внимания. Она заявила: «С меня хватит!» – и выбежала из дома. Джими вышел на улицу, чтобы вернуть ее обратно. Харви и две девушки слышали, как она громко кричала на улице. «Ты гребаная свинья», – сказала она среди прочего. Позже в суде Харви признался, что, по его мнению, Моника ревновала Джими к другим женщинам. Хозяин дома вышел и попросил их успокоиться, опасаясь, что из-за шума соседи вызовут полицию. Джими и Моника продолжали спорить еще тридцать минут, хотя крики, казалось, стихли. В 22:40 Джими зашел в дом, извинился за поведение Моники и ушел.

Он вернулся в номер Моники и принял ванну. После этого сел и написал текст к песне под названием “The Story of Life” (англ. «История жизни»). Часом позже Моника подвезла его на вечеринку в дом Пита Камерона. Сама она не осталась, скорее всего, из-за недавней ссоры. Пит Камерон помог создать Track Records, и Джими жаловался ему на многочисленные проблемы в бизнесе. Также на вечеринке были Девон Уилсон, Стелла Дуглас и Энджи Бердон, бывшая жена Эрика. Джими поел китайской еды, принял по крайней мере одну таблетку амфетамина и, учитывая его безрассудное употребление наркотиков в том месяце, по всей вероятности, принял несколько других препаратов. Всего через 30 минут Моника приехала забрать Джими с вечеринки; Стелла Дуглас сказала ей вернуться позже. Вернулась Моника очень скоро. «[Джими] разозлился, потому что она не оставляла его в покое, – написала позже Энджи Бердон в письме Кэти Этчингем. – [Джими] снова попросил Стеллу выпроводить ее, Стелла была груба с ней, и цыпочка попросила поговорить непосредственно с Джими». Хендрикс поговорил с Моникой и вместе с ней внезапно покинул вечеринку примерно в три часа ночи.

Свидетельницей следующих нескольких часов жизни Джими была только Моника, и большую часть рассказанного ею можно рассматривать как попытку преувеличить роль невесты музыканта. Так, она утверждала, что приготовила ему сэндвич с тунцом перед тем, как он лег спать, – при этом Кэти Этчингем заявила, что Джими терпеть не мог тунец, и несколько человек засвидетельствовали, что в квартире не было никакой еды. Моника также утверждала, что около четырех утра, выпив немного вина, Джими попросил снотворного. Эта часть ее истории правдоподобна: Джими часто принимал снотворное, и после принятого недавно амфетамина он, должно быть, был на взводе. Смешивать столько наркотиков с алкоголем было для него обычной практикой, за предыдущие две недели он делал это уже несколько раз. В своих мемуарах Моника утверждала, что не давала Джими никакого снотворного: «Я убедила его подождать еще немного, надеясь, что он заснет сам». Около шести утра, когда Джими еще не спал, Моника тайком приняла снотворное и немного вздремнула.

Снотворное Моники Даннеманн представляло собой мощный седативный препарат немецкого производства под названием «Веспаракс». Предполагалось, что пациент должен принимать только половину таблетки за раз – прием целой таблетки, по словам Моники, погрузил бы человека в очень глубокий и долгий сон; это ставит под сомнение ее заявление о том, что свое снотворное она приняла в шесть утра, а проснулась несколько часов спустя. Скорее всего, тем утром около четырех она приняла целую таблетку и потому пропустила все, что происходило в ее комнате в следующие часы.

Пока Моника спала, Джими бодрствовал. Несмотря на то что в течение предыдущих двух недель – а на самом деле всех двух лет – он жаловался на усталость, заснуть он не мог. Моника рассказала, что ее снотворное было на другой стороне комнаты; в какой-то момент рано утром Джими обнаружил «Веспаракс». В запасе Моники было пятьдесят таблеток, он принял девять. По всей вероятности, у него создалось впечатление, что таблетки слабее, чем обычное снотворное, и, отчаянно нуждаясь в отдыхе, он принял побольше. Если он намеревался покончить с собой, было странно, что он оставил в баночке более сорока таблеток.

Как бы то ни было, девять таблеток, которые он проглотил, почти в двадцать раз превышали дозу, рекомендованную для человека телосложения и веса Джими, и он быстро потерял сознание. В какой-то момент тем ранним утром комбинация из «Веспаракса», алкоголя и других наркотиков, которые он принимал ночью, привела к тому, что у Джими поднялось содержимое желудка. То, что он выплевывал, – в основном вино и непереваренная пища – затем попадало в легкие, в результате чего он перестал дышать. У трезвого человека появился бы рвотный рефлекс и тот откашлялся бы, но Джими был слишком пьян. Если бы Моника услышала, как он задыхается, она могла бы прочистить ему дыхательные пути. Так, годом ранее Кармен Борреро регулярно просыпалась, слыша, как Джими задыхается, и несколько раз прочищала ему трахею.

Но пасмурным утром 18 сентября 1970 года на помощь никто не пришел. Обстоятельства, которые привели Джими в этот гостиничный номер, как и то, что с ним там произошло, были исключительно на его совести. Хотя рядом с ним спала молодая женщина, на самом деле она была незнакомкой, и, по сути, Джими оказался наедине со своей судьбой. Ранним утром, примерно в то время, когда остальной Лондон просыпался, он скончался. Как он и предсказывал всего за две недели до этого в Дании во время интервью, он не дожил до своего двадцать восьмого дня рождения. Ему было двадцать семь лет, а до четырехлетней годовщины первого приезда Джими в Лондон оставалось всего пять дней.

Глава 27

Мой поезд приближается

Лондон, Великобритания

сентябрь 1970 – апрель 2004

«Экспресс увез их, и они жили долго и счастливо, и, извините, кажется, я слышу, как приближается мой поезд».

Примечания Джими к альбому Бадди Майлза, прочитанные на похоронах Джими

Моника Даннеманн рассказывала несколько разных версий того, что произошло, когда она проснулась в пятницу, 18 сентября 1970 года, и обнаружила лежащего рядом мертвого Джими Хендрикса. По одной из ее версий, Джими на самом деле не был мертв, а просто выглядел больным, она вызвала скорую помощь, и Джими скончался по дороге в больницу в результате некомпетентности медицинской бригады. Эта история, наряду с несколькими другими вариантами, была опровергнута расследованием Скотленд-Ярда в 1994 году. Моника с упорством придерживалась этой версии произошедшего, даже когда все улики указывали на то, что ее история была откровенной ложью.

Должно быть, в то утро Моника проснулась, пошатываясь от снотворного, и обнаружила рядом с собой труп одной из самых известных рок-звезд в мире. Она сделала то, что сделало бы большинство двадцатипятилетних в подобных обстоятельствах: запаниковала. Она не была близко знакома ни с кем из друзей Джими, но начала отчаянно набирать номера тех людей, о которых он при ней говорил. После нескольких телефонных звонков она наконец дозвонилась до Эрика Бердона. Вместо того чтобы заявить, что Джими мертв, Моника сказала Эрику, что Джими «болен и не может проснуться».

Позже Бердон вспоминал, что уговаривал Монику вызвать скорую помощь, но сколько времени прошло между их разговором и ее вызовом, неясно. Согласно официальным отчетам, скорую вызвали в 11:18. Бригада медиков приехала в 11:27. Незадолго до этого на место приехал Эрик и, обнаружив, что Джими уже мертв, забеспокоился о наркотиках. Нельзя недооценивать наркотическую истерию 1970-х годов в Лондоне; немногие звезды в то время были так тесно связаны с наркотиками в глазах общественности, как Джими, – если бы его нашли мертвым с горой запрещенных веществ в квартире у незнакомой женщины, наверняка бы началась масштабная охота на ведьм среди его друзей, коллег и знакомых.

Избавляясь от наркотиков и связанных с их употреблением вещами, Бердон наткнулся на “The Story Of Life”, написанную Хендриксом накануне вечером. Прочитав текст песни, Бердон предположил, что музыкант покончил с собой. Хотя в песне действительно упоминался Иисус и поднимались вопросы жизни и смерти, она мало отличалась от других песен Джими – религиозная тема была его наиболее распространенным мотивом. «В тот момент, когда мы умираем, – гласила одна строка, – все, что мы знаем, – лишь то, что Бог рядом с нами». Многие дальнейшие действия Бердона в тот день будут основаны на его неверном предположении, что Джими покончил с собой. Эта ошибка окутала смерть Джими еще большей таинственностью. «Я сделал ложные выводы, – признался Бердон. – Я просто не понимал, что происходит. Я неправильно прочитал записку, я был уверен, что это была предсмертная записка, поэтому чувствовал, что должен попытаться помочь [Джими] скрыть этот факт. Джими много говорил со мной о самоубийстве и смерти, и я знал, что он в тяжелом положении. Я действительно подумал, что песня была его прощальной запиской». Бердон добавил, что не знал, что та, кого он принял за девушку Джими, была сталкером. Предположив, что Хендрикс покончил с собой, Бердон позвонил роуди и вместе с ним вынес наркотики из квартиры, после чего они ушли.

Приехавшие на скорой медики нашли Джими в комнате одного: ни Даннеманн, ни Бердона, ни кого-либо еще рядом не было. Все лицо Джими было в рвоте. «Это было ужасно, – рассказал врач скорой помощи Рег Джонс писателю Тони Брауну. – Дверь была распахнута настежь, вокруг никого, только труп на кровати». Джонс попытался обнаружить пульс, но он не прощупывался. В одной из своих версий Моника утверждала, что ехала в больницу с бригадой медиков и что они с Джими болтали во время поездки. Двое работников скорой помощи, как и двое полицейских, прибывших на место происшествия, это отрицают – все четверо засвидетельствовали, что в тот день в квартире был только мертвый Джими, Моники нигде не было видно. Два врача, дежуривших в тот день в больнице Святой Марии Эбботс, подтвердили, что Джими был мертв, по отчету время смерти наступило на несколько часов раньше прибытия медиков. Около полудня в больницу приехал тур-менеджер Джерри Стикеллс и опознал тело. 18 сентября 1970 года в 12 часов 45 минут Джеймс Маршалл Хендрикс был официально объявлен мертвым.

В тот же день Лес Перрен, менеджер Джими по связям с общественностью в Великобритании, опубликовал заявление, в котором сообщалось о том, что Джими скончался и ведется расследование произошедшего. Представитель больницы, однако, уже сообщил газетам, что Джими «умер от передозировки», и именно эта история появилась в большинстве средств массовой информации. Газеты Лондона и Нью-Йорка раструбили о смерти от случайной передозировки сенсационными заголовками, хотя некоторые газеты вместо этого прославляли то, что Джими создал за свою короткую карьеру. Майкл Лайдон, пишущий в New York Times, назвал Джими «гениальным чернокожим музыкантом, гитаристом, певцом и композитором невероятной драматической силы, который творил жестами настолько широкими, насколько способно человечество».

В то утро менеджеры позвонили Элу Хендриксу в Сиэтл и сообщили о смерти его сына. Как и все, кто любил Джими, он был ошеломлен, услышав эту новость. Леон Хендрикс сидел в тюрьме, его вызвали в кабинет военного прокурора, сообщили печальные известия и отправили обратно в камеру размышлять о смерти брата в темноте и одиночестве. Когда Ноэль Реддинг, находившийся в отеле в Нью-Йорке, получил звонок от друга с новостями о смерти Джими, он бросил трубку, решив, что его разыгрывают. Митч Митчелл не спал большую часть ночи, тщетно прождав появления Джими. Он вернулся домой всего за час до того, как раздался телефонный звонок с мрачными новостями. Кирстен Нефер узнала, что Джими мертв, оставив ему сообщение в отеле «Камберленд».

В понедельник Эрик Бердон появился на телешоу BBC, во время которого заявил: «Смерть [Джими] была преднамеренной. Он был счастлив, умирая. Он умер счастливым, использовав наркотики, чтобы уйти из жизни и отправиться в мир иной». После этого интервью Бердону угрожали расправой. По его словам, это заявление на телевидении навсегда разрушило его карьеру в Великобритании – настолько шокирующим оно было. Менеджеры Джими и лейбл всеми силами старались замять версию самоубийства Хендрикса – у них на руках был полис страхования Джими от несчастного случая на миллион долларов.

Официальное расследование пришло к выводу, что причиной смерти стало «вдыхание рвотных масс вследствие интоксикации барбитуратами». В крови Джими были обнаружены «Веспаракс», амфетамин, «Секонал», а также алкоголь. На руках Джими не было никаких следов от уколов, то есть никакие наркотики, которые он принимал за две недели до смерти, не вводились через вену. Удивительно, но несмотря на доказательства того, что накануне смерти Джими выкурил значительное количество марихуаны и гашиша, патологоанатому не удалось обнаружить их следов в крови Хендрикса. Из морга труп был отправлен в похоронное бюро. Прежде чем отправить тело в Сиэтл, гробовщик выбросил стильную одежду Хендрикса, покрытую рвотой и вином, и переодел его во фланелевую рубашку наподобие тех, что носят лесорубы. Для мужчины, который слыл законодателем моды, это было, пожалуй, величайшим унижением.

Несмотря на протесты Эрика Бердона и других друзей Джими, утверждавших, что он часто говорил о том, что хотел бы быть погребенным в Лондоне, Эл Хендрикс принял решение похоронить сына в Сиэтле. Завещание не было обнаружено, поэтому Эл унаследовал все, чем владел Джими. Отец был убит горем, поэтому приготовлениями к похоронам занимался друг семьи Фредди Мэй Готье.

Джими Хендрикса отпевали в четверг, 1 октября, в баптистской церкви Данлэп, расположенной на Южной Рейнир-авеню в Сиэтле. На службе присутствовали и Ноэль Реддинг, и Митч Митчелл. Как позже написал Митчелл, церемония была настолько масштабной, что, когда Джерри Стикеллс постучал в дверь его номера, чтобы сказать, что пора ехать, Митч инстинктивно спросил: «Который час? Уже концерт?» После похорон планировался мемориальный джем.

На похоронах Джими Хендрикса присутствовало более двухсот человек, а за церковной оградой столпилась сотня фанатов и зевак. Приглашенных родственников и друзей до места проведения похорон везли на двадцати четырех лимузинах – десятки полицейских специально перекрыли движение для траурной процессии. Майкл Джеффри пришел с огромным цветочным венком в форме акустической гитары, который выделялся на фоне других композиций. Помимо Джеффри, на похоронах также присутствовала большая часть менеджеров и музыкантов группы, в том числе Джерри Стикеллс, Эдди Крамер, Бадди Майлз, Алан Дуглас, Чак Вейн, а также пиар-менеджер Майкл Гольдштейн, которому приходилось постоянно контактировать с прессой, чтобы опровергать слухи о том, что на похоронах присутствовали The Beatles. Вместо ливерпульской четверки на церемонии прощания собралось несколько нью-йоркских музыкантов, среди которых были Джонни Винтер, Джон Хаммонд – младший, Танде-Ра и Тахарка Алимы. Пришел проститься и Майлз Дэвис, который позже признался, что не был даже на похоронах собственной матери. Из Нью-Йорка прилетела Девон Уилсон, а с Гавайев – Мелинда Мерривезер. Присутствие мэра Сиэтла Уэса Ульмана оказалось полной неожиданностью. В 1961 году, когда восемнадцатилетний Джими покидал Сиэтл, полицейское управление фактически выгнало его из родного города. Теперь же не кто иной, как сам мэр города, надел траурный костюм в день похорон самого известного «павшего сына» Сиэтла.

На роль несущих гроб Фредди Мэй Готье выбрал Джеймса Томаса, который был менеджером в подростковой группе Джими The Rocking Kings, Эдди Рая, Донни Хауэлла и Билли Бернса. «Фредди Мэй сказал нам не надевать черное, – вспоминал Бернс. – Он сказал: “Наденьте костюмы самых ярких цветов, носите их громко и гордо”». Внешний вид присутствующих на похоронах был полной мешаниной из разных стилей: многие были одеты в классические черные костюмы, в то время как другие выбрали фиолетовые комбинезоны или простые синие джинсы и футболки.

В тот день в церкви Данлэп собралась вся семья Джими, в том числе его бабушка Нора, Эл, мачеха Джун и ее дети. Тюремные власти выдали Леону специальное разрешение, чтобы он мог присутствовать на похоронах брата, однако он должен был находиться на церемонии прощания под присмотром вооруженной охраны и в кандалах. Он пробыл в них до самого начала отпевания, пока наконец охраннику не стало так жаль парня, что его на время освободили от кандалов. Среди собравшихся были также Долорес Холл вместе со всеми своими детьми, а также Дороти Хардинг, любимая «тетя Дурти», вместе с детьми. Прошло чуть больше двух месяцев с той поездки в машине по ночным улицам Сиэтла с воспоминаниями Джими, во время которой Элис Хардинг и Ди Холл не спали всю ночь, пока Джими предавался ностальгии, осматривая все дома, в которых он когда-либо жил. Сидя на похоронах спустя два месяца после той ночи, и Элис, и Ди задавались вопросом, чувствовал ли Джими тогда приближение собственной смерти, учитывая его ностальгическое поведение и прозвучавшие пророчески слова.

Проститься с Джими пришли многие его друзья и соседи, среди которых были и Артур и Юрвилл Уилеры, которые были когда-то приемными родителями Леона и помогали растить Джими. Некоторые друзья Джими по Лондону и Нью-Йорку были сбиты с толку, когда услышали, что так много людей называют его Бастером – Джими редко упоминал в их присутствии о своем детском прозвище.

Гроб на похоронах был открыт. Джими был одет в тот же костюм, что и на суде по делу о наркотиках в Торонто. На церемонию прилетел любимый парикмахер Джими Джеймс Финни и в частном порядке поработал над его драгоценными локонами. И без того печальная атмосфера церемонии стала по-настоящему душераздирающей после того, как Бадди Майлз, рыдая, рухнул перед гробом, и пятерым мужчинам пришлось оттаскивать его от тела. «Лежа в гробу, Джими выглядел таким восковым и безжизненным, – вспоминал Эл Ароновиц. – В жизни он всегда выглядел как удалой пират, герой с мечом». Почти все в зале были тронуты до слез, когда Эл Хендрикс начал растирать лоб и кожу головы Джими костяшками пальцев, точно так же, как делал, когда Джими был маленьким. «Мой мальчик, мой мальчик», – простонал Эл, и многие в толпе зарыдали.

Службу проводил преподобный Гарольд Блэкберн. Во время нее прозвучали три госпел-песни в исполнении Пэта Райта: “His Eye is on the Sparrow”, “Just a Closer Walk with Me” и “The Angels Keep Watch over Me”. Леон прочитал короткое стихотворение собственного сочинения: в нем говорилось о том, что Джими встретился с их матерью Люсиль и теперь они оба наблюдают за всеми с небес. Служба была посвящена ангельской тематике, поскольку Фредди Мэй Готье также прочитал текст песни Джими “Angel” и короткие примечания, которые Джими внес в альбом Бадди Майлза. В примечаниях, в частности, говорилось: «Экспресс сделал поворот, он едет по рельсам, его постоянно трясет, сотрясает испуг, сотрясают эмоции, сотрясает жизнь… когда мы садимся в поезд, нас приветствует кондуктор… «Мы едем в электрическую церковь». Экспресс увез их, и с тех пор они жили долго и счастливо, и, извините, кажется, я слышу, как приближается мой поезд». Фредди Мэй также зачитал стихотворение «Прощай, наш Джими», которое написал студент Гарфилд-Хай. В нем говорилось: «Ты отвечал на вопросы, которые мы даже не осмеливались задавать, нарисовал их разноцветными кругами и бросил их миру… они никогда не касались земли, а взмывали к самым облакам».

Большая часть собравшихся отправилась на небольшую панихиду, проходившую на мемориальном кладбище Гринвуд в Рентоне, штат Вашингтон, однако некоторые поспешили в Центральный дом Сиэтла, где были запланированы музыкальные поминки. Однажды Джими сказал репортеру: «Когда я умру, я не хочу устраивать мрачные похороны – я собираюсь устроить джем-сессию. И, вероятно, меня арестуют на собственных похоронах». Как и хотел Джими, в тот день состоялась джем-сессия, но она была не особо веселой, и хотя скорбящие музыканты активно употребляли наркотики, никаких сообщений о задержаниях не было. Большинство песен на джеме исполнили Джонни Винтер и Бадди Майлз, также выступили вместе Ноэль и Митч. Оба сказали, что сама по себе сессия казалась неправильной. «Мы просто не могли себе представить джем без участия Джими», – рассказывал Ноэль.

Во время поминок всеобщее внимание было приковано к Майлзу Дэвису, который, как многие надеялись, мог бы выдать грандиозный музыкальный панегирик. Журналист Seattle Times Патрик Макдональд во время поминок сидел с Дэвисом за одним столом. Не дожидаясь его вопроса, Майлз объяснил репортеру свои отношения с Джими: «Мы… мы оба работали вместе». Макдональд заметил, что Джими и Майлз могли бы стать потрясающим дуэтом: «Вы могли бы привнести в рок джаз, а он мог бы привнести в джаз рок». «Совершенно верно», – ответил Дэвис. По его словам, они с Джими планировали провести концерт в «Карнеги-холле», но эта идея так и не осуществилась. Кто-то принес Майлзу трубу, но он отказался играть, сказав, что даже его талант не сможет добавить коду к той симфонии, которую Джими создал за свою жизнь.

Спустя три дня после похорон в Голливуде от передозировки героином скончалась Дженис Джоплин. А спустя девять месяцев после этого в Париже от сердечного приступа умер Джим Моррисон. Как и Хендриксу, Джоплин и Моррисону было всего двадцать семь лет.

Хоть смерть Джими и положила конец всем идеям о воссоединении The Experience, из-за нее началась борьба за его имущество между бывшими участниками группы и менеджерами, которая растянулась на многие годы. Единственным душеприказчиком, унаследовавшим все активы Джими, стал его отец Эл Хендрикс, однако, как сообщил ему Майкл Джеффри, на счету сына практически не было денег. Эл нанял адвоката Кена Хагуда, чтобы он распорядился тем, что было на счетах. «Когда нам передали доступ к счетам, на них было двадцать тысяч долларов, – вспоминал Хагуд. – Поэтому нам пришлось требовать доли с вложений в звукозаписывающие компании. Джеффри этому сильно противился и не хотел расставаться с деньгами. Все это привело к затяжным переговорам с Джеффри, которые продлились два или три года и которые мы назвали “окончательным урегулированием”». Однако вскоре деление наследства стало еще сложнее: Джеффри погиб в авиакатастрофе в Испании. Некоторые их с Джими общие знакомые, в том числе Ноэль Реддинг, считают, что Джеффри мог инсценировать собственную смерть и сбежать с миллионами, которые он заработал на Джими, на необитаемый остров. На месте крушения была обнаружена часть багажа Джеффри, однако в те времена у криминалистов еще не было доступа к анализу ДНК, поэтому останки бывшего менеджера так и не были идентифицированы.

После гибели Джеффри Эл Хендрикс передал заботу об управлении наследством в руки адвоката Лео Брэнтона. Брэнтон работал с защитницей гражданских прав Розой Паркс, а также управлял имуществом Ната Кинга Коула – этого послужного листа Элу вполне хватило, чтобы подписать соглашение и передать Брэнтону почти полный контроль. Брэнтон подключил к вопросу управления наследством продюсера Алана Дугласа, который ранее успел поработать с Джими. Дуглас взял на себя ответственность за работу с посмертными релизами Хендрикса, продюсер будет отвечать за его музыкальное наследие в течение следующих тринадцати лет.

В феврале 1971 года Девон Уилсон выпала из окна отеля Chelsea в Нью-Йорке. После смерти Джими Хендрикса ее зависимость от героина лишь усилилась. Обстоятельства гибели Уилсон так и не были установлены: падение девушки могло быть самоубийством, убийством или несчастным случаем, связанным с употреблением наркотиков. Девон понимала, в каком мраке жил Джими, больше, чем кто-либо другой.

Вскоре после смерти Майкла Джеффри Ноэль Реддинг решил отказаться от своих прав на роялти от The Experience за 100 тысяч долларов. В 1973 году Митч Митчелл также сделал это за 300 тысяч долларов. В те времена никто и представить не мог, насколько прибыльной станет технология производства компактных CD– и DVD-дисков и сколько денег она принесет правообладателям. Кроме Реддинга и Митчелла, никто из других музыкантов, игравших с Джими, включая Бадди Майлза и Билли Кокса, не получил ни гроша с продажи его пластинок или от деления его состояния. Билли Кокс время от времени выступал вместе с Джими на протяжении почти десяти лет, а его дружба в их армейские времена сыграла решающую роль в повышении уверенности Джими в себе. Кроме того, Билли написал несколько песен в соавторстве с другом, хотя и никогда не был указан как автор. «Во время работы в студии просто указывали имя Джими [в кредитах к песням], позаботиться о документах мы собирались позже», – сказал Кокс. Кокс был одним из немногих, кто не ожесточился в последующие годы, несмотря на то что не получил полагавшейся ему как соавтору прибыли. «Думаю, я согласился бы выступать с Джими и за доллар», – признался он. В 2004 году Бадди Майлз подал в суд, чтобы взыскать роялти, которые, по его словам, ему полагались, – он заявил, что вступил в группу The Band of Gypsys на правах партнера, а значит, ему причиталась прибыль от продаж альбомов.

В 1972 году Диана Карпентер проиграла свое ходатайство о том, чтобы ее дочь Тамика была объявлена наследницей Джими. Суд Нью-Йорка постановил, что, поскольку при жизни Джими никогда не проводился тест на анализ крови, установить, был ли он отцом ребенка, невозможно. Конечно же, все это происходило до того, как анализ ДНК сделал такие посмертные установления отцовства обычным делом. В 2002 году Карпентер возобновила попытки объявить свою дочь наследницей Хендрикса, однако вновь не добилась успеха. Сейчас Тамика Карпентер живет на Среднем Западе, у нее трое детей. Она никогда не виделась со своим знаменитым отцом, но по крайней мере дважды встречалась с Элом Хендриксом.

Кое-кому из потенциальных наследников повезло: в начале семидесятых адвокатам, представлявшим интересы Джеймса Сундквиста, удалось добиться от шведского суда признания его сыном Джими Хендрикса – внешнее сходство Джеймса и Джими было настолько поразительным, что суду было трудно что-либо возразить на его заявление о знаменитом отце. Однако решение шведского суда не имело обязательной силы в США, поэтому Сундквист и его мать подали еще как минимум два иска в попытке получить свою долю от состояния Джими. Когда Джеймс стал старше, кудрявые волосы превратились в огромное пышное афро, размерами которого, несомненно, гордился бы его покойный отец. Конец продолжавшимся судебным тяжбам в конце девяностых положил Эл Хендрикс: он урегулировал дело с Сундквистом, заплатив ему миллион долларов. В настоящее время Сундквист живет в Стокгольме и всячески избегает внимания прессы и посторонних.

К середине 70-х годов адвокат Лео Брэнтон и продюсер Алан Дуглас фактически контролировали все имущество Джими Хендрикса, выплачивая Элу Хендриксу пятьдесят тысяч долларов в год плюс периодически делая единовременные выплаты. Дуглас спродюсировал несколько посмертных альбомов Хендрикса, в том числе один релиз, в котором он пересобрал инструментальные треки оригинальной студийной записи Джими и добавил к ним запись студийных музыкантов, игравших новые фоновые треки. К 80-м годам благодаря развившейся технологии компакт-дисков и возобновившемуся всемирному интересу к легендарному гитаристу продажи записей Хендрикса резко выросли.

Следующие десять лет ознаменовало большое количество смертей среди тех, кто знал и любил Джими. В сентябре 1991 года в городе Санта-Моника, штат Калифорния, умер Майлз Дэвис. В декабре 1992-го в поножовщине погибла Энджи Бердон, бывшая жена Эрика Бердона, которая была любовницей Джими и присутствовала на его последней вечеринке в Лондоне. Много лет она была зависима от героина и время от времени сидела в тюрьме. В июле 1996 года из-за проблем с сердцем умер Чес Чендлер. После смерти Хендрикса Чендлер несколько лет руководил рок-группой Slade, но ничто из того, что он делал в то время, так и не приблизилось по уровню и успеху к записям, которые он спродюсировал за три года совместной работы с Джими. В 1997 году на Гавайях утонул Рэнди Вульф, который подростком играл в одной из первых групп Джими Blue Flames. На протяжении всей своей карьеры он был известен под прозвищем Рэнди Калифорния – его когда-то дал ему сам Джими. В 1999 году от рака простаты умер Кертис Найт. В 1974 году Найт написал одну из первых биографий Хендрикса, «Джими», 1974 года, в которой в основном продвигалась мысль о том, что Найт был гением, который смог разглядеть и открыть талант Джими. Несколько некачественных записей, созданных ими, переиздавались сотни раз, но Найт утверждал, что не получил с них никакой финансовой прибыли.

5 апреля 1996 года Моника Даннеманн, женщина, которая была с Джими в ночь его смерти, покончила с собой. Это была одна из самых странных глав саги о Джими Хендриксе. На протяжении двадцати с половиной лет после его смерти Моника Даннеманн посвящала жизнь живописи, однако в основе практически всех ее полотен был образ Хендрикса – на многих из своих отвратительных картин Моника изображала себя вместе с Джими, переплетенными в сверхъестественных объятиях. Долгие годы после его смерти она называла себя «овдовевшей невестой» и раздавала интервью направо и налево, рассказывая журналистам разные версии того, что происходило в ночь смерти Джими. Впрочем, во всех этих версиях она утверждала, что он еще был жив, когда приехала скорая помощь. В 1994 году, отчасти по настоянию Кэти Этчингем, британские власти вновь открыли расследование дела о смерти Джими Хендрикса: истории, рассказываемые Даннеманн прессе, вызвали слишком много вопросов, в том числе касавшихся ее заявлений о некомпетентности медицинских работников. Следствие пришло к бескомпромиссному выводу о том, что на момент приезда бригады скорой помощи Джими Хендрикс был уже мертв и медицинский персонал сделал все возможное, пытаясь реанимировать и вернуть к жизни мертвого человека. Другими словами, расследование показало, что большая часть того – если не все, – что говорила Даннеманн о той ночи, или вызывало сомнения, или являлось ложью. В следующем году Даннеманн выпустила книгу мемуаров «Внутренний мир Джими Хендрикса», в которой снова повторялись многие ее размышления об обстоятельствах его смерти. Вскоре после публикации книги Кэти Этчингем подала на Даннеманн в суд, обвинив ее в клевете, и выиграла разбирательство. Даннеманн продолжила выдвигать ложные заявления о смерти музыканта, несмотря на запрещающее это постановление суда, и Этчингем повторно подала на нее в суд. Заедание состоялось в апреле 1996 года. Этчингем снова выиграла процесс, Даннеманн была обвинена в неуважении к суду. Ей запретили распространять ложные сведения и клевету и обязали оплатить все судебные издержки. Через два дня Даннеманн отравилась угарным газом из выхлопной трубы своего «Мерседеса». Так ушел из жизни единственный свидетель смерти Джими, так и не пролив свет на события той роковой ночи.

Хотя Эл Хендрикс нанял Лео Брэнтона для управления имуществом покойного сына, к началу девяностых он начал сомневаться в том, что нуждается в его услугах. 16 апреля 1993 года Эл подал иск против Брэнтона и Алана Дугласа в Федеральный суд Сиэтла, стремясь вернуть контроль над наследством Джими. Эл смог оплатить дорогостоящий судебный процесс только благодаря тому, что сиэтлский миллиардер Пол Аллен одолжил ему 4,1 миллиона долларов: Аллен видел выступление Хендрикса в Сиэтле еще мальчишкой и был его большим поклонником. Затянувшаяся судебная тяжба завершилась в июне 1995 года мировым соглашением, в котором Брэнтон и Дуглас отказались от любых будущих прав, хотя Элу пришлось выплатить ответчикам 9 миллионов долларов – по сути, этими деньгами он оплатил право контролировать состояние, которое унаследовал двадцать пять лет назад. «Я очень рад, – сказал тогда Эл. – Джими был бы счастлив узнать, что мы выиграли это дело и получили все обратно».

В июле 1995 года Эл создал общество с ограниченной ответственностью Experience Hendrix в качестве семейного бизнеса. Управлять компанией стала падчерица Эла Джейни Хендрикс. Джейни виделась с Джими всего четыре раза (во время его концертов в Сиэтле). Тогда она была ребенком, но Эл доверял ей. В качестве вице-президента Эл назначил своего племянника Боба Хендрикса – ранее он был исполнительным директором Costco. Боб был одним из нескольких сотрудников Experience Hendrix, которые состояли в кровном родстве с Джими. Эл оставил за собой звание генерального директора, но всеми текущими делами компании фактически занимались Джейни и Боб.

Эл Хендрикс работал садовником до середины восьмидесятых, пока не смог больше косить газоны и подстригать кустарники из-за проблем с сердцем. В то время он был состоятельным человеком, но продолжал работать скорее по привычке, чем из-за необходимости зарабатывать на жизнь. Похоже, ему очень нравилась роль отца Джими, которую он играл на публике: в то время он дал множество интервью журналистам и получил множество почестей со стороны аудитории благодаря имени своего знаменитого сына. Казалось, что даже спустя годы после смерти Джими Эла все еще поражало то, что его сын смог создать нечто, что значило так много для стольких людей по всему миру.

В начале восьмидесятых Эл Хендрикс и Аяко Джун Джинка расстались. Они не подавали на развод и официально оставались мужем и женой до самой смерти Аяко в 1999 году, однако больше не жили вместе. У Эла было несколько отношений с женщинами намного моложе него. Как ни странно, некоторые из них были подругами или знакомыми Люсиль. Одной из таких девушек Эла Хендрикса была Лорин Локетт, лучшая подруга Люсиль в младших классах средней школы. По словам другой его девушки, Гейл Дэвис, Эл так часто говорил с ней о своей первой жене, что в конце концов она не выдержала и обвинила его в том, что он все еще влюблен в Люсиль спустя сорок лет после ее смерти. «Конечно же, он сказал, что это не так, – сказала Дэвис. – Но по его интонации было понятно, что я права». В ноябре 1994 года Эла арестовали по обвинению в домашнем насилии: он ударил свою беременную подругу. Ему было семьдесят пять, а беременной девушке – двадцать пять лет. Позже обвинения сняли, однако до сих пор непонятно, действительно ли Эл был отцом ребенка.

Поначалу казалось, что после смерти брата Леон Хендрикс взял себя в руки и его жизнь наладилась. Некоторое время он работал чертежником в Boeing, а позже устроился на работу в почтовую службу. В феврале 1974 года он женился на Кристине Наранчич, впоследствии у пары родилось шестеро детей. Один из сыновей Леона родился 27 ноября, в день рождения Джими, и Леон, решив, что это совпадение было хорошим знаком, назвал сына Джими-младшим в честь брата. К концу восьмидесятых Леон страдал от алкоголизма, а в 1989 году был осужден за наезд и домогательства по телефону. В том же году он развелся со своей женой, а спустя несколько лет у него возникли проблемы с наркотиками. После нескольких неудачных попыток в конце девяностых он наконец прошел лечение в реабилитационном центре. В 2000 году он начал играть на гитаре в качестве профессионального музыканта и основал собственную группу – Leon Hendrix Band.

В 1999 году Эл опубликовал автобиографию «Мой сын Джими». Соавтором книги выступил Джас Обрехт. По его словам, во время работы над произведением у него не было причин сомневаться в историях, рассказываемых Элом. Исключением можно считать разве что одну: в книге Эл утверждает, что Леон Хендрикс не был его сыном, однако Обрехт счел это заявление далеким от реальности. «Однажлы Эл просто заговорил об этом ни с того ни с сего, – вспоминал он. – Мне показалось, что он с кем-то встречался накануне или вроде того и кому-то почему-то было важно, чтобы он сделал такое заявление».

17 апреля 2002 года Эл Хендрикс скончался от сердечной недостаточности в возрасте восьмидесяти двух лет. В последние десять лет его жизни здоровье Эла сильно ухудшилось, поэтому его смерть не была большой неожиданностью для близких, видевших, насколько хрупким и беспомощным стало его когда-то сильное мускулистое тело. Эл пережил не только свою бывшую жену Люсиль на сорок четыре года, но и похоронил троих своих детей: Джими, Альфреда и Памелу Хендрикс. Альфред и Памела умерли взрослыми, но в относительно молодом возрасте. Другая дочь Эла, Кэти, в 2005 году еще была жива – всю свою жизнь она прожила в государственном учреждении для слепых. Хотя Кэти и носила фамилию Хендрикс, данную ей при рождении, она не хотела иметь ничего общего с семьей, бросившей ее в младенчестве.

После смерти Эла Хендрикса тема отцовства и наследования стала предметом горячих споров в семействе. Его состояние оценивалось примерно в 80 миллионов долларов. Из денег самого Эла в этой огромной сумме не было почти ничего: большую часть состояния составляли доходы за счет владения авторскими правами Джими. Согласно завещанию, наследство делилось между одиннадцатью родственниками, причем большая часть отходила Джейни Хендрикс, падчерице, которую он удочерил в 1968 году. Кроме того, в завещание были также включены четыре брата и сестры Джейни, которые не были связаны с Элом кровным родством, – каждый из них получил около пяти процентов наследства. По завещанию Эла никто из родственников со стороны Люсиль не получил ни цента. По сути, это означало, что большинство кровных родственников Джими Хендрикса лишались любой прибыли от настоящих и будущих продаж его альбомов.

Самым вопиющим пунктом завещания Эла было наследство, оставшееся Леону, – он получал только золотую пластинку по выбору Джейни. При этом во всех предыдущих версиях завещания Леон был полноправным наследником, и его доля в наследстве была сопоставима с долей Джейни. Однако в последнем завещании, подписанном Элом в 1998 году, Леон, родной брат Джими, не получал ничего, в то время как их сводной сестре отходило 48 процентов наследства.

У Леона не было денег, чтобы оспорить завещание отца, однако на помощь пришел предприниматель Крейг Диффенбах, который потратил несколько миллионов долларов на то, чтобы оспорить законность документа. Через четыре месяца после смерти Эла Леон подал иск против сводной сестры Джейни Хендрикс и кузена Боба Хендрикса в Верховный суд округа Кинг. Он хотел добиться отмены последнего завещания Эла и восстановления предыдущей версии завещания, по которой Леону отходила четвертая часть наследства. В иске Леон обвинял родственников в мошенничестве и «неправомерном вмешательстве» в дела отца: он утверждал, что Джейни оказывала «неправомерное влияние» на Эла и в конце концов убедила его в том, что Леон не был его биологическим сыном. «Мы считаем, что в документе зафиксирована не последняя воля Эла, а, по сути, воля Джейни», – заявил адвокат Леона Боб Карран.

Судебный процесс и так был непростым, но дело осложнилось еще больше после того, как к иску Леона присоединились еще семеро родственников: все они были бенефициарами завещания Эла, а кроме того, среди истцов была родная сестра Джейни – Линда Джинка. Присоединившиеся к делу истцы утверждали, что, несмотря на то что на бумаге в их распоряжении были многомиллионные трасты, которые в 1997 году учредил Эл Хендрикс, за все это время они не получили ни одной выплаты. В этом они обвиняли распоряжавшуюся трастами Джейни Хендрикс. Кроме того, поверенный бенефициаров Дэвид Осгуд утверждал, что компания Hendrix Experience управлялась настолько плохо, а зарплата Джейни была настолько велика (только в 2001 году она получила 804 600 долларов), что трасты и вовсе могут оказаться не в состоянии что-либо выплатить.

В суде Джейни и Боб Хендриксы настаивали на том, что не были замешаны ни в составлении завещаний Эла, ни в распоряжении оставленными им трастами, а также на том, что факт того, что Эл лишил своего сына Леона наследства, был для них такой же неожиданностью, как и для всех остальных членов семьи. Адвокаты Джейни и сама ответчица заявили, что Эл изменил свое завещание не из-за каких-либо слов или действий Джейни, а из-за проблем Леона с наркотиками. Кроме того, сторона защиты утверждала, что последняя версия завещания Эла имела законную силу, так как процесс его подписания был зафиксирован на видео. Что касается трастов, Джейни утверждала, что сейчас их финансированию препятствуют судебные издержки, связанные с иском Леона, и долги компании, но она заверила суд, что трасты, несомненно, будут финансироваться в дальнейшем.

В то время, когда иск Леона находился на рассмотрении суда, Ноэль Реддинг готовил собственный иск против Hendrix Experience. Ноэль обвинял компанию в том, что, когда он отказывался от своих прав на роялти, его интересы представляли ненадлежащим образом, а кроме того, ему обещали пересмотреть соглашения после смерти Эла Хендрикса. Комментируя в апреле 2002 года отсутствие у него и Митча каких-либо постоянных доходов от The Experience, Ноэль сказал: «Будь у Джими восемь рук, он смог бы организовать группу без Митчелла и меня». Месяц спустя во время подготовки своего иска Ноэль Рединг в возрасте пятидесяти семи лет внезапно скончался от болезни печени.

Судебная тяжба между Леоном и Джейни Хендрикс была долгой, тяжелой и дорогостоящей. Процесс дачи показаний и ходатайств растянулся почти на два года. Наконец 28 июня 2004 года в переполненном зале суда округа Кинг судья Джеффри Рамсделл объявил судебный процесс открытым. Разбирательство оказалось непростым и наполненным неожиданными заявлениями, однако, пожалуй, сам удивительный поворот дела произошел в 11 часов, когда в зале суда появился не кто иной, как Джо Хендрикс – сын Эла, которого тот отдал на усыновление почти пятьдесят лет назад. Джо обратился к суду с просьбой предоставить ему статус свидетеля по делу, а также включить его в список наследников. Многие родственники не видели Джо годами: его воспитывала приемная мать, и долгое время он пробыл в разных медицинских учреждениях. Более десяти лет Джо жил в бедности. Однажды в конце девяностых он столкнулся с Элом Хендриксом в местном магазине. Хотя они не виделись друг с другом много лет, окружающие сразу поняли, что это отец и сын, с возрастом сходство мужчин стало таким явным, что их могли бы принять за братьев. Эл обнял Джо и сказал: «Сын мой, сынок». Вот какими были их отношения. Однако в суде Джо утверждал, что, будучи биологическим сыном Эла, имеет такие же права на наследство своего отца, как и кто-либо другой.

Судья Рамсделл приказал Джо пройти тест на анализ ДНК. Образец ДНК Джо сравнили с образцом крови, который Эл сдал несколькими годами ранее, когда забеременела его девушка. Тест показал отрицательный результат. Это означало, что Джо не был его ребенком. В результате судья Рамсделл отклонил его заявление, однако, учитывая феноменальное сходство между Джо и покойным, многие присутствующие в зале суда были шокированы результатами анализа ДНК. «С тем образцом крови было что-то не так, – рассказал друг Джо Джеймс Прайор. – Это просто не могло быть правдой».

Леона Хендрикса суд также обязал пройти тест ДНК: для анализа снова использовался образец крови Эла. После получения результатов теста адвокаты Джейни Хендрикс попытались представить их суду в рамках дела. Однако судья Рамсделл постановил, что результаты анализа – какими бы они ни были – не имели никакого значения, поскольку по закону штата Вашингтон Леон был сыном Эла. Кроме того, он, конечно же, бесспорно был братом Джими, так как их обоих родила Люсиль. Судья распорядился засекретить результаты ДНК теста Леона. Во время процесса ни одна из сторон ни разу не сравнивала ДНК Леона или Джо друг с другом или с ДНК Джими. По словам Леона, Джими не верил, что Эл был его биологическим отцом, однако узнать, было ли это просто безосновательным предположением, высказанным подростком Джими в приступе гнева, или же оно основывалось на каких-то сведениях, полученных от Люсиль, без дальнейшего тестирования двух мертвых мужчин узнать невозможно. Если не брать во внимание тестирование, единственная неоспоримая родословная в любой семье идет по материнской линии. Нет никаких сомнений в том, что Люсиль была матерью Джими, Леона, Джо, Памелы, Кэти и Альфреда Хендриксов.

Судебное разбирательство между Леоном и Джейни растянулось на три месяца. Во время дела свои показания дали многие члены и друзья семьи. Первым свидетелем по делу выступила Долорес Холл. На момент суда женщине было восемьдесят четыре года, поэтому неудивительно, что для того, чтобы добраться до свидетельской трибуны, ей понадобились ходунки. Долорес засвидетельствовала, что Эл прямо сказал ей, что позаботится о Леоне в своем завещании. Долорес, принимавшая непосредственное участие в воспитании Джими, за всю жизнь не получила никакой финансовой прибыли от успеха своего знаменитого племянника – вместо этого она жила на социальное пособие. Однако в обязанности судьи Рамсделла не входило определение того, чью сторону поддержал бы Джими, вместо этого судебный процесс должен был убедиться, что все пожелания Эла Хендрикса были соблюдены. Главный юридический вопрос заключался в том, была ли воля, высказанная в последнем завещании Эла, истинной, и понимал ли Эл, составляя документ, что оставляет своего сына Леона без наследства. Что же до вопроса о том, хотел ли Джими, чтобы его брат унаследовал часть его состояния, в нем все знавшие Джими с детства мужчины и женщины были единогласны: «Джими хотел бы, чтобы Леон получил наследство и чтобы о его брате позаботились, – сказал Джимми Уильямс, также дававший показания на суде. – В этом нет абсолютно никаких сомнений».

Судья Рамсделл вынес свое решение 24 сентября 2004 года – через неделю после тридцать пятой годовщины смерти Джими. Толпа слушала его вердикт в переполненном здании суда округа Кинг. Об этом не упомянул ни один свидетель, но дело рассматривали в том же здании суда, в котором давали свои брачные клятвы Люсиль и Эл и где позже они развелись и отказались от своих четверых детей. В решении, вынесенном на тридцати пяти страницах, судья Рамсделл отклонил требования Леона и поддержал последнюю версию завещания Эла. Хотя судья согласился с некоторыми обвинениями Леона – например, в том, что Джейни в определенной степени оказывала влияние на своего отца, – он пришел к выводу, что наркотическая зависимость Леона и его частые требования денег могли дать Элу повод исключить его из завещания без непосредственного участия в этом Джейни. По итогам судебного процесса в наследство Леон получил лишь единственную золотую пластинку, выбранную Джейни, и огромный счет за судебные издержки. В начале 2005 года Леон начал обжалование решения судьи Рамсделла.

В отдельном деле о бенефициарах, указанных в завещании Эла, судья Рамсделл постановил, что доказательства финансовых нарушений были достаточно весомыми, чтобы отстранить Джейни Хендрикс от должности попечителя трастов и передать управление в руки независимой стороны. Кроме того, суд обязал Джейни выплатить гонорары адвокатам, представлявшим интересы бенефициаров по этой части дела.

Хотя борьба между Леоном и Джейни была сосредоточена вокруг дележки наследства, во время судебного разбирательства всплыл как минимум один вопрос, не имевший никакого отношения к деньгам, – он был связан с местами захоронения. Изначально Эл был похоронен в одной могиле с Джими на Мемориальном кладбище Гринвуд. Несколько месяцев спустя, накануне шестидесятой годовщины со дня рождения Джими, останки были перенесены в новый гранитный мемориал высотой тридцать футов (около 9 м. – Прим. пер.). Монумент стоимостью один миллион долларов находился в сотне ярдов (около 90 м. – Прим. пер.) севернее изначального места погребения.

При транспортировке гробы тридцатилетней давности часто разваливаются, однако могила Джими была защищена цементным барьером, установленным для защиты от потенциальных расхитителей и осквернителей, поэтому останки музыканта остались нетронутыми. Эксгумация проводилась ночью, когда кладбище закрыли для посещения. Поскольку останки были перемещены на территорию кладбища, а не вывезены за его пределы, Джейни Хендрикс не нуждалась в одобрении остальных членов семьи для проведения процедуры. После того как несколько месяцев спустя Леон узнал об эксгумации брата от журналистов, адвокаты направили письмо протеста адвокатам Джейни. Однако из-за того, что тела были перемещены и заключены в новую гранитную конструкцию, дело представлялось спорным. Леон возмущался тому, сколько денег было потрачено на новый мемориал, в то время как Люсиль, их с Джими родная мать, была погребена в бедной могиле даже без надгробия.

Адвокаты Джейни ответили, что Эл никогда не давал никаких указаний по поводу надгробия Люсиль, и заявили, что он не хотел, чтобы Люсиль была перезахоронена. Этому утверждению противоречили по крайней мере два доказательства: когда Эл заключал контракт с кладбищем на установку нового мемориала для сына, он указал Люсиль как одну из тех, кого хотел бы перезахоронить в новую могилу. Долорес Холл также дала показания: Эл говорил ей, что позаботится о том, чтобы у могилы Люсиль было подобающее надгробие. «У него было столько денег, а на могиле Люсиль даже нет ее имени, – сказала Долорес. – То, что у могилы матери Джими Хендрикса нет даже надгробия, – не что иное, как грех».

Единственным указателем на могиле Люсиль Хендрикс остается единственный кирпич с надписью «Митчелл» – по фамилии ее второго мужа, замужем за которым она пробыла всего несколько дней. На кладбище нет никаких указаний на то, что в могиле покоится мать Джими Хендрикса, того самого человека, который похоронен рядом со своим отцом на другой стороне кладбища в огромном тридцатифутовом мемориале из мрамора.

Эпилог

Длинный черный «Кадиллак»

Сиэтл, Вашингтон

апрель 2002 – апрель 2005

«Рой стал богатым и знаменитым благодаря своей гитаре-метле. Люди приезжали отовсюду, чтобы послушать, как он играет. Он стал настолько богат, что разъезжал повсюду на длинном черном “кадиллаке”».

Одна из сказок Ширли Хардинг, рассказанных перед сном маленькому Джими Хендриксу

Отпевание Эла Хендрикса проходило в апреле 2002 года в баптистской церкви горы Сион в Центральном районе Сиэтла. Во время церемонии показывалось слайд-шоу с фотографиями Джими, Эла, Леона и остальных родственников. Хотя это были похороны Эла, пожалуй, главным действующим лицом всех фотографий был Джими – один из участников церемонии позже заметил, что отпевание больше походило на похороны самого Джими, чем Эла. Шелдон Рейнольдс, бывший гитарист The Earth, Wind & Fire, а также муж приемной дочери Эла, Джейни, исполнил трогательный кавер на “Angel”, которая как нельзя лучше подходила истории семьи. Текст этой песни зачитывали на похоронах Джими – он посвятил эту песню матери и описывал в ней глубокое душевное спокойствие, которое испытывал при мысли, что мать смотрит на него с небес. Похороны Эла проходили в напряженной атмосфере – в то время Леон и Джейни уже боролись в суде за наследство отца. Они не разговаривали друг с другом, хотя и присутствовали в церковной толпе. Когда Леон поднялся, чтобы обратиться к присутствующим, он изо всех сил старался сохранить самообладание. «Это был долгий и трудный путь для семьи Хендриксов», – сказал он. Несомненно, это были одни из немногих слов, с которыми не мог поспорить никто из этой большой разделенной семьи.

После церемонии процессия из двухсот автомобилей в сопровождении полицейских, ехавших рядом на мотоциклах, покинула церковь и направилась к мемориальному кладбищу Гринвуд, расположенному в пятнадцати милях (около 24 км. – Прим. пер.) к югу. Несмотря на то что это не было запланировано специально, катафалк Эла проследовал по тому же маршруту, что и похоронная процессия Джими тридцать два года назад. Она проехала через Центральный район, самое сердце афроамериканской общины Сиэтла – она очень разрослась за шестьдесят лет, прошедших с тех времен, когда все семейства в округе знали друг друга и были рады видеть у себя озорного мальчика, которого знали под именем Бастер Хендрикс. Последний путь Эла проходил по району, который на протяжении первых восемнадцати лет жизни Джими Хендрикса был единственным миром, что он знал.

Процессия проследовала мимо «Вашингтон-холла», того самого танцевального зала, в котором в далеком 1941 году хорошенькая шестнадцатилетняя девушка по имени Люсиль Джетер познакомилась с Элом Хендриксом на концерте Фэтса Уоллера, после того как ей понравилось, как он танцевал. Следом собравшиеся проехали мимо дома, где когда-то жила Долорес Холл вместе со своей сестрой Люсиль, своим шурином Элом и их новорожденным ребенком, которого Долорес назвала Бастером. Затем процессия прошла мимо нескольких десятков бедных квартир, пансионов и дешевых домов, в которых молодая семья жила в первые дни своего существования. Они располагались неподалеку и от все еще существующего на тот момент жилого комплекса Rainier Vista. В двухкомнатной квартире этого здания Джими и Леон глядели вслед своему брату Джо, покидавшему отчий дом. Маршрут движения проходил и мимо старого кинотеатра, в котором десятилетний Джими любил смотреть киносериалы о Флэше Гордоне и мечтать о космосе. Когда процессия приблизилась к жилому комплексу Rainier Vista, то оказалась всего в квартале от места, где располагалась квартира Дороти Хардинг. Там Джими часто засыпал под сказки на ночь о приключениях Роя, Одри и Бониты – трех вымышленных персонажей, что всегда были очень послушны и благодаря этому в конце концов стали богатыми и знаменитыми.

Машины проехали и перед средней школой Гарфилд, престижным учебным заведением, которое, по мнению одного журналиста в 1970 году, было более подходящим местом для проведения похорон Джими, чем церковь. Напротив Гарфилд-Хай находилась забегаловка, где продавали жареную курочку, – сорок лет назад на ее месте была бургерная, в которой Джими каждый день после полуночи выпрашивал у продавцов просроченные остатки гамбургеров и другого непроданного фастфуда. Катафалки проехали мимо двух клубов, в которых Джими делал первые шаги на музыкальной сцене – в те времена игра на гитаре была единственной отрадой, позволявшей на какое-то время забыть об обстоятельствах и погрузиться в мир невероятной, удивительной красоты, рисуемый его воображением. Затем длинные черные машины проехали мимо того места, где когда-то располагался бейсбольный стадион Sick, на сцене которого выступал сначала самый знаменитый белый рокер – Элвис Пресли, а всего пятнадцать лет спустя – и самый известный черный гитарист Джими Хендрикс. В Сиэтле было и еще одно знаковое место, хотя похоронная процессия мимо него не проезжала, – благодаря миллиардеру Полу Аллену, мальчишкой посещавшего концерты Джими в Сиэтле, в родном городе музыканта теперь было святилище самого известного жителя. Аллен вложил свыше 280 миллионов долларов в строительство The Experience Music Project, открывшегося в 2000 году и включающего целую галерею экспонатов, связанных с Хендриксом.

В конце концов похоронная процессия покинула Сиэтл и по извилистой дороге направилась к мемориальному кладбищу Гринвуд. После смерти Джими это было единственное место, которое мог позволить себе Эл для захоронения сына, – оно было намного дешевле кладбищ в Сиэтле. В 1970 году наследство, оставленное Джими, было не в лучшем состоянии, а Эл жил лишь на скромную зарплату садовника. Впрочем, Джими был не первым членом семейства, похороненным в Гринвуде: в 1958 году в могиле для бедных на этом кладбище похоронили его мать. Хотя отец Джими приехал навестить могилу жены спустя всего двенадцать лет после похорон, за этот промежуток времени многое изменилось.

За те двенадцать лет с момента похорон Люсиль небольшое надгробие ее могилы заросло сорняками и травой. Место захоронения навсегда кануло в Лету. Во время похорон Джими несколько самых близких родственников собрались вместе, чтобы помолиться над местом, где (как они предполагали) похоронили Люсиль. «Мы стояли на лужайке рядом с кладбищенскими воротами, потому что думали, что там находилась ее могила», – вспоминал Леон. На самом деле могила Люсиль находилась в двухстах ярдах (около 9 м. – Прим. пер.) от того места к северо-западу от главных ворот – среди огромного количества надгробий в самом центре гигантского кладбища.

Примечательно, что Люсиль была похоронена всего в сорока шагах к востоку от места, где между 1970 и 2002 годами находилась могила Джими, – его первоначального места захоронения. В 2002 году Джими перезахоронили в свободном углу кладбища вдали от других могил. То, что в 1970 году Джими похоронили всего в двух шагах от могилы Люсиль на кладбище площадью десять акров (около 4 га. – Прим. пер.) – неожиданный поворот судьбы. Близость могил матери и ребенка была лишь результатом случайного стечения обстоятельств, однако Джими Хендрикс, узнав об этом, несомненно, с хитрой и понимающей улыбкой счел бы это совпадение неслучайным.

Благодарности

Эта книга появилась на свет только благодаря сотням друзей, членов семьи и коллег Джими Хендрикса, которые нашли время на мои многочисленные интервью и доверили мне рассказать его историю, – имена всех их вы найдете в тексте и списке источников.

Кроме того, в текст книги не вошли имена десятков людей, которым я благодарен за помощь в сборе интервью, документов, видеозаписей и фотографий, а иногда и просто за ценные советы. К ним относятся Фред Аккуарди, Гейл Аккуарди, Мелисса Олбин, Энди Аледорт, Джулиан Александер, Кен Андерсон, Пола Балцер, Джим Барбер, Джозеф Барбер, Джен Бергман, Гарри Блезур, Франклин Бруно, Питер Каллаган, Канашибушан Карвер, Бетти Кросс, Кэти Кросс, Херб Кросс, Стив Дежарнетт, Дэйв Департи, Дэвид ДеСантис, Дон ДеСантис, Крейг Диффенбах, Патрик Донован, Мелисса Дуэйн, Дэвид Дюбуа, Шон Иган, Джо Эрбар, Ким Эммонс, The Experience Music Project, Лиза Фарнхэм, Джейсон Файн, Эрик Фланниган, Элмо Фрейдлендер, Джим Фрике, Крис Фрай, Джиллиан Г. Гаар, Донна Гейнс, Джефф Гелб, Дэнни Глатман, Кевин Гофф, Фрэд Гудман, Нэнси Гуппи, Джо Хэдлок, Мэнни Хэдлок, Элейн Хейз, Кира Хепфорд, Пит Ховард, Луи Хастед, Джош Джейкобсон, Ларри Джейкобсон, Тед Джонсон, Реми Кабака, Сьюзан Карлсен, Кори Килгэннон, Джефф Киттс, Эд Косински, Харви Куберник, Бренда Лейн, Гретхен Лаубер, Шон Леви, О. Йель Льюис, Алан Лайт, Патрик Макдональд, Джефф Макферсон, Морин Махон, Язид Ману, Трейси Марандер, Синди Мэй, Кэтрин Мэйхью, Боб Мер, Майк Меттлер, Боб Миллер, Кертис Минато, Дамиан Мулиникс, Билл Мерфи, Тео Нассар, Маршалл Нельсон, Эдди Нобл, Дэвид Осгуд, Дуг Палмер, Питер Филбин, Крис Филлипс, Мариетта Филлипс, Хлоя Портер, Перри Портер, Энн Пауэрс, Доминик Прайор, Кристин Рагаса, Дейл Ривленд, Патрик Робинсон, Стивен Роби, Эвелин Роэл, Жасмин Рогг, Фил Роуз, Джеймс Ротонди, Роберт Сантелли, государственные школы Сиэтла, Дебора Семер, Гэри Серкин, Кристина Шинкл, Клинт Шинкл, Эрик Шинкл, Марта Шинкл, Нил Шинкл, Лиза Шивли, Пит Сайков, Мэтт Смит, Меган Снайдер-Кэмп, Сара Стернау, Джин Стаут, Дениз Салливан, Сид Саммерс, Элисон Торн, Элеонора Тьюз, Брэд Толински, Яан Ухельски, Кара Валентайн, Том Викерс, Эбби Виньярд, Стив Восбург, Билл Вурвулиас, Брюс Вагман, Мишель Уоллес, Элис Уилер, Таппи Райт, Джейсон Йодер и Боб Циммерман. Я также хотел бы выразить признательность Полли Фридлендер и Литературному фонду Уилларда Р. Эспи (www.espyfoundation.org), чья поддержка позволила написать значительную часть этой книги в окружении природной красоты Ойстервилля, штат Вашингтон.

По всему миру процветает активное сообщество поклонников Джими Хендрикса, и многие из них помогли мне в работе над книгой. Это, в частности, Рэй Голдман, чья преданность семье Хендриксов на протяжении многих лет и умение выслеживать участников этой истории не имеют себе равных; Джесс Хансен, один из первых фанатов Джими с ранних времен Сиэтла, когда, будучи ребенком, Джими пожал ему руку за кулисами; Кит Дион, неповторимый гитарист, на котором держалась последняя группа Ноэля Реддинга; Нил Скок из Magical Basement; и Джас Обрехт, который любезно поделился со мной материалами собственного исследования. Помощь Ноэля Реддинга и Кэти Этчингем оказалась особенно важна на ранних этапах работы над книгой, и смерть Ноэля вызвала глубокую печаль у многих, включая меня. Леон Хендрикс, Долорес Холл Хэмм и несколько других членов семейства Хендриксов и Джетеров помогли мне найти фотографии, зацепки и контакты. Спасибо друзьям и одноклассникам Джими из Сиэтла, которые также оказали большую помощь, особенно Джимми Уильямсу, на протяжении пяти десятилетий остававшемуся верным своему другу Джими Хендриксу; и Мэри Вилликс, моей подруге на все времена.

Если у вас есть информация, которую вы хотите предложить для включения в будущие переиздания, – со мной можно связаться по электронной почте: charlesrcross@aol.com. Все дополнения к этой книге будут размещены на www.charlesrcross.com, где вы также можете найти расписание моих лекций и узнать больше о других моих книгах.

Неоценимую поддержку этой книге оказали мой литературный агент Сара Лазин, редактор Hyperion Петернелл Ван Арсдейл, редакторы Hodder Ровене Уэбб и Хелен Койл, и другие сотрудники Hyperion и Hodder. Спасибо тем нескольким людям, прочитавшим незавершенную рукопись этой книги: Питеру Блехе, Карле ДеСантис, Джо Гаппи, Джону Кейстеру, Карлу Миллеру, Мэтту Смиту. И, наконец, спасибо моему сыну Эшленду Кроссу, который, несмотря на юный возраст, приходит вместе со мной в восторг на заднем сиденье, когда в нашем автомобиле играет “All Along the Watchtower” Джими Хендрикса. «Сделай громче, папа! – кричит он. – Сделай громче!»

– Чарльз Р. Кросс

Апрель 2005

Примечания

1

Неофициальное название законов о расовой сегрегации, действовавших в США с 1890 по 1964 гг. Такое название они получили в честь персонажа популярной песни. – Прим. пер.

2

Концертные площадки на юго-востоке США, на которых выступали чернокожие музыканты, комики и артисты во время расовой сегрегации. Сеть объединяла бары, клубы и импровизированные площадки вроде амбаров и ледников. – Прим. пер.

3

Федеральный закон США, принятый в 1910 году. В первоначальной редакции он запрещал перемещение между штатами для «любой женщины или девушки с целью проституции или разврата или для любых других аморальных целей». При этом как «аморальность» могло трактоваться что угодно. – Прим. пер.

4

Переоборудованное или специально построенное судно для перевозки воинских частей и снаряжения. – Прим. пер.

5

В отличие от удочерения при патронажном воспитании приемные родители не получают полных прав на ребенка, а их услуги оплачивает государство. – Прим. пер.

6

Эмблема 101-й воздушно-десантной дивизии. – Прим. пер.

7

Фанатки, которые сопровождают своих кумиров во время гастролей, предлагая им сексуальные услуги. – Прим. пер.

8

Танец, при котором человек должен пройти под низко опущенной перекладиной. – Прим. пер.

9

Швейцарский химик, известный как «отец» ЛСД. В апреле 1943 года случайно открыл психоделический эффект диэтиламида лизергиновой кислоты. – Прим. пер.

10

Эрик Бердон намекает на предполагаемую связь Фрэнка Синатры с мафией. – Прим. пер.

11

Легендарный вождь индейского племени хункпапа. Во второй половине XIX века возглавил борьбу коренного населения с вооруженными силам США. Убит в декабре 1890 года. – Прим. пер.

12

Уничижительное расистское обозначение белого человека. По одной из версий, происходит от идеофона «крэк» – подражания звуку хлыста. – Прим. пер.

13

Некоммерческая патриотическая организация для американок, предки которых участвовали в Американской революции. – Прим. пер.

14

Под ЛБД имеется в виду президент Линдон Джонсон (второе имя Бэйнс), принявший решение об участии США в войне во Вьетнаме. – Прим. пер.

15

Морган услышала “Scuse me while I kiss the sky” (англ. «Не останавливай меня, пока я целую небеса») как “Excuse me while I kiss this guy” (англ. «Не останавливай меня, пока я целую этого парня»). – Прим. пер.

16

ХОХО – популярная аббревиатура для “hugs and kisses” (англ. «посылаю объятия и поцелуи»). – Прим. пер.

17

Суперспейд – термин, которым описывали талантливых афроамериканцев. – Прим. пер.

18

Леворадикальная партия, которая в противовес идеям Мартина Лютера Кинга выступала за вооруженную, а не мирную борьбу за права чернокожих. – Прим. пер.

19

«Я заработаю кучу денег и куплю этот город, куплю этот город и положу его в свой сапог». (англ.) – Прим. пер.

20

Шутка строится на игре слов: название острова Уайт можно перевести с английского как Белый остров, Тахарка предлагает Джими сыграть на Черном острове. – Прим. пер.

Content

Чарльз Р. Кросс
Комната, полная зеркал: Биография Джими Хендрикса

От автора

Пролог Комната, полная зеркал Ливерпуль, Великобритания 9 апреля 1967

Глава 1 Лучше, чем прежде Сиэтл, Вашингтон январь 1875 – ноябрь 1942

Глава 2 Ведро крови Ванкувер, Британская Колумбия 1875–1941

Глава 3 Умен не по годам Сиэтл, Вашингтон сентябрь 1945 – июнь 1952

Глава 4 Черный рыцарь Сиэтл, Вашингтон июль 1952 – март 1955

Глава 5 Джонни Гитара Сиэтл, Вашингтон март 1955 – март 1958

Глава 6 “Tall Cool One” Сиэтл, Вашингтон март 1958 – октябрь 1960

Глава 7 Spanish Castle Magic Сиэтл, Вашингтон ноябрь 1960 – май 1961

Глава 8 Дикий брат Форт Орд, Калифорния май 1961 – сентябрь 1962

Глава 9 Охотник за головами Нашвилл, Теннесси октябрь 1962 – декабрь 1963

Глава 10 Мир Гарлема Нью-Йорк, Нью-Йорк январь 1964 – июль 1965

Глава 11 Воздушные замки Нью-Йорк, Нью-Йорк июль 1965 – май 1966

Глава 12 Мой трудный ребенок Нью-Йорк, Нью-Йорк май 1966 – июль 1966

Глава 13 Черный Дилан Нью-Йорк, Нью-Йорк июль 1966 – сентябрь 1966

Глава 14 Дикарь с Борнео Лондон, Великобритания сентябрь 1966 – ноябрь 1966

Глава 15 Чувство свободы Лондон, Великобритания декабрь 1966 – май 1967

Глава 16 Из слуха в легенду Лондон, Великобритания июнь 1967 – июль 1967

Глава 17 Черный шум Нью-Йорк, Нью-Йорк август 1967 – февраль 1968

Глава 18 Космотрясение новой музыки Сиэтл, Вашингтон февраль 1968 – май 1968

Глава 19 Первый на Луне Нью-Йорк, Нью-Йорк июль 1968 – декабрь 1968

Глава 20 Музыка Электроцеркви Лондон, Великобритания январь 1969 – май 1969

Глава 21 Счастье и успех Торонто, Канада май 1969 – август 1969

Глава 22 The Gypsy, Sun, and Rainbows Бетел, Нью-Йорк август 1969 – ноябрь 1969

Глава 23 Запретный плод Нью-Йорк, Нью-Йорк декабрь 1969 – апрель 1970

Глава 24 Волшебный мальчик Беркли, Калифорния май 1970 – июль 1970

Глава 25 Грустный дикий ангел Остров Мауи, Гавайи июль 1970 – август 1970

Глава 26 История жизни Стокгольм, Швеция август 1970 – сентябрь 1970

Глава 27 Мой поезд приближается Лондон, Великобритания сентябрь 1970 – апрель 2004

Эпилог Длинный черный «Кадиллак» Сиэтл, Вашингтон апрель 2002 – апрель 2005

Благодарности

Примечания