Георгий Панкратов

Севастополист

© Георгий Панкратов, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Художественное оформление Василия Половцева

* * *

Посвящаю эту книгу маме и благодарю Абдулаеву Ю. за помощь и терпение в трудные дни

Пролог

Имя мое Фиолент, и однажды я понял, как сильно устал от жизни. Нет, не от жизни вообще. А от такой, какая была у меня там, внизу. Какая была у всех нас.

Вы не слышали такого имени – Фиолент? Да что говорить, оно и у нас было редким: с трудом вспомню хотя бы пару людей с одинаковыми именами. Было не принято? Или фантазии хоть отбавляй? Нет, все гораздо проще. Теперь-то и я знаю, что все – в принципе все – проще. Ну а тогда…

Ладно, закончим с именем, чтобы не мешать рассказу. Не помню, кто мне его дал. Когда я вышел в мир, мои недалекие отправились в Кладезь – так делали у нас все. Эта служба называлась слишком дико, чтобы произносить вслух: что-то вроде «Кладезь вновь воссозданных и восстановленных вариаций предписания природы человеческой», в общем, чушь на постном масле. Недалекими у нас называли всех, кто жил под одной крышей; в моем случае это были люди, по чьей воле и чьими стараниями я вышел в мир – мама с папой, но многие включали в этот круг и тех, благодаря кому вышли в мир сами их недалекие, и даже соседей из ближайших дворов. Едва среди них появлялось прибавление, как начинались первые хлопоты: дойти до Кладезя, оставить запрос. Хлопоты приятные, волнительные: никогда ведь не знаешь, что этот Кладезь выдаст.

Моим маме и папе выдали официальный конверт, вскрыв который, они и увидели имя. Мое имя. Кто дал – они и не помнили, а я никогда не знал: почему Фиолент, почему не другое? У нас ведь много имен, и никто не знает, что все они означают. Это потом мне рассказали, что в далекой древности были другие – ветхие, как мы их называли – имена, которые имели смысл: «гордый», «статный», «смелый»… У нас же, внизу, все просто: Фиолент. И это означает Фиолент, ничего больше.

Одно знаю точно: будь у меня ветхое имя, оно точно не означало бы «скромный». Скорее уж «сильный» – все, кто со мной водился, знают, а кто не водился – так поэтому и не водились. Ну и «красивый» – так девчонки говорят, а им-то, конечно, виднее. Я любил садиться в свой большой автомобиль с открытым верхом и катать их. Красавицам это нравилось, да и некрасавицам тоже. Некрасавица в нашей компании была только одна, и это точно не моя машина! Все любили ее, и никто не завидовал мне – это потом я узнал, что такое зависть. Позже. И выше.

Такая машина не то чтобы считалась у нас редкостью – при желании любой бы мог владеть ей. Я точно знаю, что в городе есть места, где стоят такие же. Но никто не хотел, кроме нас, нескольких отщепенцев. Там, внизу, все живут в своих двухэтажках – домиках, которыми застроен город. Рождаются и отмирают в них, а в промежутках между этими двумя событиями выращивают что-то во дворах. И вечерами сидят на складных стульчиках лицом к небу, любуются им в окружении кустов и цветов под бледно-синим полотном неба, нависшего над нашим городом. Так живут все, и наши молодые жили так, и молодые с жильцой, и пожившие, и пережившие. И я, бывало, полол наши грядки, пока не хотелось упасть без сил. Любовался бледными цветами, проросшими на тонких стебельках из рыхлой, сухой земли – они тянулись к щекам моим, к носу, словно ластившаяся кошка. Я любил их, лелеял и не жалел для них сил, как любил все плоды труда нашего – меня и людей, подаривших мне эту жизнь, этот город. Все было невероятно вкусно – все эти овощи, фрукты, выросшие из косточки, разросшиеся из маленького неокрепшего стебелька до сильного ствола, стремящегося ввысь, под синее полотно.

Вот только одного я не любил – смотреть в него, полотно это. В чем было удовольствие для города – застыть, замолчать, уставив взгляд ввысь? Я жил в горизонтальном мире, смотрел вперед и по сторонам, хотя и знал, что впереди лишь линия возврата, а справа, слева – бесконечные дворы, прямые улицы, ровные квадратные перекрестки одинаковых жизней, одинаковых домов, одинаковых небосмотров. И лишь где-то там, далеко за ними – высокие обрывы и бездонное, равномерно колышущееся, как диафрагма спящего, море.

Впрочем, это пешком – далеко, а на машине… Мы знали о городе, где родились, все – впрочем, все, ну, или почти все, что можно о нем знать, теперь известно и вам. Огромный, огромный город, словно разделенный спущенным сверху гигантским зеркалом на две равные и одинаковые… нет, почти одинаковые половины. Если представить – а кто, кроме нас, фантазеров, еще мог такое выдумать? – что город вдруг станет возможно согнуть по разделительной линии, его две части совпадут друг с другом, накроют друг друга, сложившись дом к дому, дворик к дворику, маленькая улочка к точно такой же маленькой улочке, а линия обрыва – к линии обрыва: что выдуманная, что настоящая, возле которой мы так любили стоять, глядя в даль. Или в то, что ею казалось.

Но пожелай мы назвать ту самую линию, по которой столь просто «сложили» город, нам бы не пришлось делать этого, ведь имя уже было, и, подозреваю, происходило оно все из того же Кладезя – и вправду, кто еще мог придумать такое: Широкоморское шоссе? Центральная ось, магистраль города. Приди он в движение – продолжим фантазию – наверняка бы вращался вокруг этой оси, как мясо на шампуре. О, это было еще одним излюбленным развлечением наших уютных зеленых дворов!

Мы просто знали, что шоссе Широкоморское – и все. Но почему шоссе? Да и вообще, что это слово значило? Ведь других шоссе в нашем городе не было, а бесчисленным улочкам, отходившим от него, никто не давал названий. По ширине они были такими же, что заставляло усомниться в справедливости первой части названия, на них стояли – и, я уверен, стоят – одинаковые дома.

Но что впечатляло – так это его протяженность. Одной стороной Широкоморское шоссе, оправдывая вторую часть своего названия, упиралось в море. Ведь город омывался морем с двух сторон, как я и говорил, и в точке, где линии обрыва и воды должны были слиться, шоссе вдруг оборачивалось лестницей, сужавшейся ближе к воде. Спустившись по ней, можно было попасть на длинный мол и долго идти по узенькой тропке, обложенной по краям валунами, между двух морей. На самом-то деле море, конечно, одно, но как Широкоморское шоссе режет надвое мой город, так и узкий бетонный мол вспарывает водную гладь. Смотреть налево, когда идешь к маяку, было приятней – то было море для отдыха; в нем купались. Его и называли так: Левое море, считалось, что город, словно стрела, устремляется в море, хотя, если смотреть по карте, мол с маяком находились внизу, а значит, Левое море должно было быть Правым… Когда я говорил об этом нашим горожанам, те лишь пожимали плечами, особенно пожившие и пережившие. «Какая разница, – говорили они мне, – где в самом деле право или лево, когда так хорошо и спокойно жить?» Я неуверенно кивал, пытаясь согласиться, хотя и не понимал, что это значит – жить неспокойно. Разве жил когда-нибудь наш город неспокойно?

– А в Башне? – спрашивал я вскоре после того, как появился. – В Башне живут неспокойно?

– В Башню приглашают лучших. Только они знают, как там живут. Но они не расскажут. Потому что мы их больше не увидим.

На этом разговор о Башне прекращался – никто не любил говорить о ней, да и что обсуждать то, о чем никто не знает. Вот где точно царило спокойствие, и о том в городе знали все, – так это в Правом море. Если Левое море предназначалось для обычного отдыха, Правое было для отдыха вечного. Пожившие и пережившие, закрыв в последний раз усталые глаза, отправлялись прямиком туда – летели с Обрыва прощания, под крики напутствия и благодарности. Прощания сопровождались особым, траурным небосмотром, длившимся столь долго, что я не выдерживал и убегал. Даже выращивать цветы и вспахивать огороды переставали, и говорить друг с другом – тоже. Останавливалось все. Я уходил к Левому морю, чтобы скорее забыть о Правом. Я еще только начинал жить, и мне не хотелось думать о том, что когда-нибудь… Да и теперь мне не хочется думать об этом.

В известном смысле мол был границей между живым и мертвым, и, идя по нему, можно было размышлять о бренности людей, о приходящих и уходящих, накатывающихся, словно волны, наших жизнях… Но никто не думал. Все знали: станешь пережившим – и тогда поймешь. Пережившие всегда говорили: «Уходить не страшно… Меня ждет море, а я уже жду его…» – вот что они говорили. Они уставали от жизни и закрывали глаза – отмирали, как говорили у нас. А у вас говорят так? Кто знал, что я устану раньше – гораздо раньше, чем стану пожившим, не говоря уже пережившим… А отмереть, не достигнув последней стадии, как вы, наверное, знаете, невозможно. Что оставалось? Только веселиться.

I. Город

Вообще, пройти по молу между морями можно хоть до самого конца, вот только смысл? Вряд ли это путешествие открыло бы и без того нелюбознательным нашим людям что-то новое и удивительное. Все знали, что рано ли, поздно ли ты упрешься в высокий, в три человеческих роста, забор, за которым возвышается гигантская глыба каменного маяка. А дальше можно стучать в проржавевшую дверь, кидать в нее камни, хоть биться лбом – никто тебе не откроет. Смотритель – для того, чтобы смотреть, а не вести беседы с посторонними. Да, в маяке живет cмотритель. Разве я еще не говорил?

Что можно рассказать о человеке, которого никто и никогда не видел – только тень, силуэт в его высоком окне, словно парящем над морем и городом? Но, справедливости ради, мало кому была интересна эта загадка. Город жил своей собственной жизнью, утопая в зелени дворов, трудах, коротких небосмотрах. Какое ему дело до смотрителя, живущего своей? А у нашей веселой компашки было полно более интересных занятий, чем караулить человека, выбравшего себе одинокую, тихую жизнь. Быть может, он и выходил, в каком-нибудь сером плаще, с седой бородой до земли – почему-то мне всегда казалось, что это должен быть человек переживший, – медленно шел по мокрому молу, бурча себе что-то под нос, поднимался по лестнице, ступал на Широкоморку, щурился… Где-то же он должен добывать себе еду? Вряд ли там, за забором, у подножия маяка росли огурцы и капуста, да и вообще наши городские дела совсем не вязались в наших головах с его отшельническим образом… А это значит, что смотритель выходил в город. Шел по тем же, что и мы, улицам, проходил мимо наших калиток, ездил в наших троллейбусах, держась за те же поручни, сходя на тех же остановках. Да, о смотрителе нечего и говорить… Так думал я внизу. Не сомневался.

Иногда я пытался представить, глядя на далекую вышку маяка (ее верхушка была видна отовсюду, почти из любой точки города, из любого двора), что он видит, куда смотрит, за чем наблюдает? На первый взгляд, все просто: ведь маяк стоит на самом краю мола, значит, в море? Значит. Но не в море. В городе были причалы: навесные лестницы с левого обрыва вели к морю, и все, кто хотел, могли взять лодочку и прокатиться по воде. Доплывали и до мола, сбавляли ход, осторожно шли к маяку. И возле него самого уже зажмуривались, словно бы никто до них не бывал здесь, не пытался обойти маяк. Но, открыв глаза, они видели привычную картину: забор, окружавший маяк, удлинялся, вытягивался, и за одним маяком появлялся, словно выскочив из-под земли (или из воды, все же море!), новый, точно такой же маяк. Никто не успевал опомниться, как обнаруживал вдруг, что это не справа, а уже слева мол – вместе с маяком, забором и валунами, и не позади, а впереди по курсу огромный наш город, белые каменные ступени к Широкоморскому шоссе. Никто не успевал понять, уловить миг, когда же она была пройдена – линия возврата.

Все объяснялось просто: уловить этот миг невозможно. Все знали про линию вокруг города – это была граница, возвращавшая нас каждый раз домой, словно блудных сыновей, сбившихся с правильного пути. Люди жили вдали от линии – с трех сторон она проходила по морю, и только с одной – на севере – по суше. До северной границы не ходили пешком – далеко, да и незачем. Возле нее не строились, да в нашем городе не строились вообще: все жили сообща со своими недалекими, в своих зеленых дворах. Возле северной границы и стояла та самая Башня.

Ходили слухи, что смотритель в ней бывал. И – единственный из всех живущих – вновь возвращался в город. Чтобы спрятаться в своей крепости. Отмирал ли смотритель? – что за вопрос, в конце концов, ведь все люди отмирают – и кто сменял его? Откуда этот «кто-то» появлялся? Такие вопросы были слишком сложны в нашем простом и, в общем-то, добром городе и редко кого занимали. До поры меня интересовало лишь одно: что он видит там, на линии разрыва, бесконечно всматриваясь вдаль? Такой же маяк напротив, только пустой? Или море, как все мы, – бескрайнее море за маяком, которое не переплыть, не изведать? Я долго смотрел вдаль, пытался представить. И не представлял.

Среди тех, кому вообще было дело до смотрителя, ходили слухи, что он видит то, что за линией. Те, кто такое говорил и в это верил, были все как один похожи друг на друга: нервные, худые, они ходили в старых одеждах и обгрызали ногти, постоянно озирались по сторонам, избегали транспорта, да и вообще не появлялись лишний раз на улицах. В хозяйстве от таких, как правило, тоже толку было немного. Эти люди твердили, что за линией возврата есть некий другой мир, в который нас не пускают и в который нам не особо-то надо… «Но сам факт», – говорили они, повышая на этих словах голос. Говорили о том, что секретные тоннели под землей ведут в другие города, что мир не оканчивается Севастополем… Мне было жаль этих людей. Им стоило бы следить за собою, тогда, возможно, и мысли пришли бы в порядок. Один из таких жил по соседству с нами, через два дома. «Смотритель видит, что там дальше», – бормотал он. «Конспиронавт хренов», – отмахивались мои недалекие.

Однажды он исчез, и я спросил недалеких, что с ним. Ответ папы меня удивил.

– Его пригласили в Башню.

– Но туда же зовут только лучших! – помню, воскликнул я. – Самых достойных.

– Что ж, – пожал плечами папа. – Значит, и среди конспиронавтов такие есть.

Признаться, моим недалеким не было дела до Башни – как и всему городу в целом. Никто не стремился быть приглашенным и не завидовал им. Башня была данностью, о которой каждый узнавал, приходя в этот мир, и которую уносил с собой, падая с обрыва в море мертвых. Башня существовала в абсолютном, непоколебимом измерении, в отличие от всех нас, горожан, появлявшихся и исчезавших. Такой же данностью был и маяк смотрителя. Мне казалось, что это просто красиво: в городе есть маяк, а в маяке – смотритель. Ведь город начинался здесь. Как световой пучок из одной точки, вырывался он в реальность, утверждал себя, раскидывался во все стороны.

– А вдруг это Точка сборки? – сказал я однажды друзьям. – Весь город собирается здесь, весь наш мир стремится к ней, вливается в нее.

Мы сидели на молу и кидали камешки в воду, соревнуясь в скорости. Справа от меня полулежала, маня своим прекрасным телом, красавица Евпатория, и ветер трепал ее золотистые волосы. Крепыш Инкерман стоял за моей спиной и замахивался.

– Конечно, стоя ты меня уделаешь, – заметил я. – А ты попробуй сидя.

Помню, как он увлекся тогда – даже не стал кидать камень, присел рядом, взволнованно заговорил:

– Я, кажется, понял тебя. Это как выключить лампу в погребе, да? Ведь свет – он не принадлежит себе, его хозяйка – лампа. Она как бы выпускает его погулять. Ну, как тебя в детстве мама.

Мама была главной из всех недалеких, сколько бы их ни было; ближе к ней стоял папа, а уже вокруг них – у кого были – все остальные. Со словом мамы не спорили, а если и пытались, это было бесполезно: не пустила – значит, не пустила. Разговор с мамой – очень короткий, даже у папы. Так уж у нас было принято.

– Мальчики, вы такие глупости говорите, – развернулась к нам Евпатория. – Но такие красивые глупости…

– Была бы здесь Фе, она б поддержала, – заметил я.

– Была бы здесь Фе, ты говорил бы другие глупости, – рассмеялась девушка.

– Тори, послушай. – Инкер напрягся, словно боясь потерять мысль. Или, вернее, свет своей мысли.

– Вся во внимании, – Евпатория расплылась в улыбке.

– И вот этот свет, который заливает черное пространство погреба, лампа, выключаясь, как бы зовет домой. Она собирает его – свет ведь не просто исчезает, он собирается обратно, в лампу.

– Ну, примерно, – кивнул я. – Так и маяк, может быть, собирает город. И однажды мы все соберемся в точку – в эту исходную точку.

– Но зачем? – удивилась девушка.

– Мы с Фи думаем, что так был создан наш город, – сказал Инкер. – Он вырвался из маяка, словно пучок света из лампы. Но ведь любая лампа гаснет, и тогда…

Знали ли мы, что еще не раз вспомним тот разговор о лампах? Что это совершенно из ниоткуда взявшееся в наших головах сравнение получит удивительное и невероятное продолжение? Ну конечно же нет.

– Никто не знает, как был создан город, – возразила Евпатория. – Но Точка сборки – это, пожалуй, красиво. Пусто, но красиво. А я – за красоту.

– Согласен, – улыбнулся Инкер и, присев, попытался обнять девушку. – Тем более за такую, как твоя.

Я вздохнул, наблюдая за ним. Инкерману здесь ничего не светило – уж я-то знал точно, что он совсем не в ее вкусе. Евпатория отстранилась и нахмурилась.

– Давайте так и будем говорить теперь: Точка сборки, – предложил я. На самом деле просто хотелось прервать неловкое молчание. – Ну, в нашей компании.

– Точно! – подхватил Инкерман. – И пусть все гадают, что это. Мама, я на Точку сборки… Точку сборки? Сынок, а это не опасно? – Он захохотал.

Помню, отсмеявшись, я спросил тогда:

– Но если маяк – Точка сборки, что же тогда делает смотритель?

– Как что? – удивился Инкер. – Собирает.

– Тогда его правильнее называть собирателем, а не смотрителем. И что будет, если он вдруг пожелает разобрать город?

Инкерман долго смотрел в сторону маяка, сложив на груди руки. А потом не выдержал и прыснул со смеху.

– Нет, – сказал он тогда. – Так мы до такого договоримся… Ну его нафиг, ребят…

Я и теперь смогу рассказать о смотрителе совсем немного. Все, что стоит о нем узнать, умещается в нескольких словах. Скажи кто-нибудь их мне тому, беззаботно прожигавшему жизнь, я бы просто не понял. Не поймете и вы, так что я их скажу позже. Да и не главный он в этом рассказе, смотритель. Главный в этом рассказе – я. Так уж вышло, я этого не хотел.

Странно все это объяснять – никому внизу и в голову бы не пришла такая мысль: рассказывать о городе, в котором ты живешь. Зачем? Ведь все и так знают – и о городе, и о городской жизни. Уже в ласпях, куда водили нас, едва научившихся говорить, недалекие, чтобы мы не мешали их тяжкой работе, нам объясняли, что нет городов, кроме нашего. Об этом говорили нам, только вышедшим в мир, глубоко пережившие, не способные уже к чему-то большему, кроме как присматривать за нами, севастопольцы. Поживее было в артеках – туда мы поступали, покрупнев и окрепнув в ласпях: там пожившие и люди с жильцой учили нас жизни и знаниям, рассказывали о былом нашего мира, но мы уже и сами начинали соображать, собственными головами. К тому же в артеках мы не только кучковались в тесных комнатах, внимая скучным речам, но иногда отправлялись гурьбой к самым важным местам города. Линии возврата со всех сторон Севастополя убеждали в том, что наш город единственный, крепче любых разговоров. Да и вправду, о чем говорить еще, когда несколько раз пройдешь линию туда и обратно: все ведь понятно, все очевидно.

Но после всего, что случилось со мной и о чем будет эта история, сложно молчать. Я знаю теперь: есть что-то еще. Что за место, куда я попал, мне лишь предстоит выяснить. Но сначала нужно ответить: откуда я? У вас ведь всегда так спрашивают… Я бы вернулся в свой город, но дороги туда нет, или просто о ней не знаю; скучаю по своему городу, и с той самой поры, как меня разлучили с ним, нет слаще слова, чем его имя, означавшее с тех самых пор, как я впервые открыл глаза, мир.

Я из Севастополя. Единственного города в мире.

Пустырь

В компании нас было пятеро. Нет, как это со всеми бывает, конечно, к нам прибивались и новые люди – знакомились с кем-то, общались. Но почему-то их хватало ненадолго – возвращались к своим огородам, придумывали что-то: мол, потом, заняты; а сами вновь садились на крыльце смотреть в бесконечное небо. Я не осуждал их – у каждого свой интерес. Но вот они… те, кто не желал ничего, кроме тихой жизни, не тревожил себя впечатлениями, никогда не бывал у моря и не гулял возле Башни, не проходил возвратную линию, не катался, в конце концов, ни на чем, кроме троллейбусов и скучной нашей ветки метрополитена, протянутой в точности под Широкоморским шоссе… У них и не было мысли о том, что они теряют что-то в жизни – или попросту не видят. Многие смотрели на нас косо, когда мы возвращались уставшие с прогулки – небольшого городского приключения, заряженные друг другом, неизвестными им впечатлениями, пропитанные воздухом городских границ…

– Опять катались? – слышал я усталый, но беззлобный вопрос что от своих недалеких, что от соседей и знакомых. Бывало, я им рассказывал, спеша, давясь от удовольствия, жестикулируя, о том, как прекрасен наш город в его отдаленных краях, о маяке и лодках, о том, как чист и опьяняющ воздух, когда ты мчишь на скорости к краю света, и мелькают чужие дома, подземные переходы, светофоры, а ты летишь… Как замечательны друзья мои, как трепетно и жадно впитывают они данный нам всем общий мир, как любят его и друг друга… Но случилось так, что усталость поселилась и во мне. Я смотрел в их глаза и понимал, какой их устроит ответ: молчаливое согласие, кивок.

– Ну типа того, – произносил я.

– Когда же вы успокоитесь? – говорили каждому из нас. – Что же вам не сидится, в небо не смотрится?

Мы были другими и понимали это, но почему так получилось, я никогда не знал. Нас нашлось немного на этот огромный город, мы старались держаться вместе. Мы не были против кого-то, мы были отдельно. Я знал, что где-то есть еще компании – такие же, как мы. Но мы не объединялись, ведь мы хотели лишь дружить и наслаждаться жизнью, а не давать кому-то отпор, не доказывать что-то.

«Без жильцы в голове, что с них взять», – иногда говорили про нас. Но мне не казалось, что дело в этом. Да, в таких компашках типа нашей собирались молодые. Ну, иногда молодые с жильцой; людей других возрастов, столь же беспечных – хотя почему беспечных? просто любивших беспечный отдых, – я, откровенно говоря, не встречал. Но ведь и молодые редко понимали нас. Труд во дворах и небосмотры – все, что у них было. И все, что им было нужно. Ну и пожарить мясца иногда: свинок да курочек разводило у нас большинство, если не весь город. Они были и у нас, конечно. Но я, например, больше любил цветы.

Мне вообще хотелось романтики. Самой простой: прокатиться до конца шоссе или съездить к морю, полежать, искупнуться, доплыть до линии возврата на спор: кто первый. Вообще, я быстрее всех плавал – мы все умели с детства, но я наловчился: хотелось быть первым всегда, в любом деле. Мне было важно побеждать. В чем я еще мог побеждать? Помню, это было так смешно всегда: плывешь, и ребята сзади тебя – пыхтят, догоняют – и вдруг начинают плыть навстречу… Ты оборачиваешься – а сзади никого. Все, можно расслабиться: линия пройдена, ты победил, парень!

То ли дело – на шоссе. Несешься по бесконечной дороге, и где-то над тобою небо, а ты счастлив оттого, что ты – это ты, что все это есть, что рядом с тобой друзья, что жизнь – жизнь торжествует в каждом глотке воздуха, в каждом взмахе руки… И вот кончаются дома, ты пролетаешь спуск в последнюю станцию метро – а вдоль шоссе они чуть ли не на каждом перекрестке – и гигантская растяжка над дорогой:

ЗАКРЫТЫЙ ГОРОД СЕВАСТОПОЛЬ

остается за спиной. Я никогда не понимал, почему наш город закрытый? Город-гигант, раскинувшийся гордо на ровной и плоской земле. Закрытый от чего? Быть может, от таких, как мы? А может быть, от понимания – какой он есть на самом деле, зачем он… И зачем в нем мы все. Троллейбусные провода сворачивали в обе стороны от дороги, чтоб расползаться, разветвляться по одинаковым улочкам, связывать своей сетью одинаковые дома и… нет, не одинаковые, конечно, но столь похожие жизни.

Закрытый город… Я задумался об этом слишком поздно. И вот теперь – мой город закрыт для меня.

В одну из последних наших поездок перед тем, как привычная жизнь вдруг стала совсем другой… Да что там в одну из последних – в последнюю: я же ведь помню, это с нее началось все. Нам захотелось простора, и мы укатили на север. В тех краях уже не было города – хотя это все же был он; там росли низкие сухие растения с выцветшими цветками и колючками: им не хватало влаги. Порой мы чувствовали себя на улицах Севастополя, в собственных дворах, погруженные в привычные свои будни, так же, как эти кусты. За ними никто не следил, они росли дико и – вот парадокс! – могли бы на этих полях разрастись, захватить их, окрепнуть, устроив здесь свое царство, но вместо этого лишь вяло колыхались над землей унылыми стебельками. Словно бы они могли расти, но отчего-то не хотели.

Тогда я удержался от того, чтобы сравнить нас с этими кустами: в компании не очень-то любили эти шутки, и, едва я заикался о кустах или кивал в их сторону, все начинали кричать, шуметь, шутить, затыкать мне рот – в общем, отвлекать. Я ухмылялся, глядя в зеркало на пустую дорогу, что раскатывалась за нашей яркой машиной пыльным, будто плохо выбитым усталыми горожанами ковром. «Ладно, ладно, не буду», – примирительно говорил я. И мы переводили взгляд туда, куда его только и можно было перевести в пустом бескрайнем поле (наши родные двухэтажки оставались далеко позади), кроме неба, конечно, – но чего ждать от неба, каких чудес? Над городом висело точно такое же небо, как здесь, так пусть на него смотрят в городе. А мы смотрели на Башню.

Мы не подъезжали к ней в тот раз – вообще, это было бессмысленным. Окруженная высоким, с несколько маяков, забором, не имевшим не то что ворот, даже щелей и трещин, она представляла мало интереса вблизи. Зато с Широкоморского шоссе ее вид был… нет, не сказать завораживающим, не сказать поражавшим воображение… Башня просто была, каждый из нас помнил ее, сколько помнил себя – тут нечего было воображать. Ее вид с Широкоморского шоссе был таким, что ты неизменно думал: собственно, все уже в жизни увидено, прожито и прочувствовано, и лишь одно оставалось загадкой, которая будоражила ум.

Эта Башня – Севастополь или нет?

Весь мой город лежал под ней, простирался, словно поверженный противник, и она стояла, торжествующая, источала мощь, распространяла, словно антенна, свою тайну, в город, передавала ее в каждый дом, каждую голову. Кто построил тебя, Башня? Разве могли тебя даже не возвести, а просто задумать тихие люди наши, разве мог породить тебя добрый, спокойный и неподвижный наш город, не желавший расти ввысь?

Я сбавил скорость. Все наши разговоры смолкли, и я переглянулся с Фе, очаровательной моей подругой. Ее волосы развевались, а в зеркальных очках отражалась степь. И Башня… Девушка ехала со мной на переднем сиденье, и, признаться, мало что мне приносило когда-нибудь больше счастья. На заднем сиденье сидели наши друзья, они смеялись, глядя на нас, шутили, кричали, но я не слышал. В голове бились волны – и тогда казалось, что это прилив сил, радостный трепет совсем молодой души от вспыхнувшего в ней первого настоящего чувства. Но уже тогда я понимал: мое волнение отнюдь не только об этом. Глядя на прекрасную Феодосию, я хотел встретиться с ней взглядом, но видел лишь Башню в ее очках. Башня заслоняла мне все, Башни становилось все больше в моей жизни. И прежде всего, конечно, в голове. Волны тревоги бились о то, что прежде казалось неприступной скалой – мою беззаботность, уверенность. Неужто молодость уходила, неужто это и была та самая «жильца», которой наделял всех тех, кто молод, но уже и не совсем, наш мудрый наблюдательный народ? Новый прилив – сильный, внезапный – злости, испуга нахлынул на мою крепость, и я резко затормозил и нервно надавил на клаксон автомобиля. Раздался писклявый звук, словно суровый ребенок сжал в крепких руках плаксивую резиновую игрушку.

– Фи? – спросила Феодосия, приспустив очки. – Все в порядке?

– Слушай, – я перевел дух. – Сними их уже. Тебе же без них гораздо лучше…

– Лучше? – Она изобразила удивление. – Ты хочешь сказать, тебе так больше нравится?

Фе дотронулась до моей щеки, и этот простой жест словно обжег меня. Как будто почувствовав это, она отдернула руку.

– Мне так больше нравится, – буркнул я.

Она усмехнулась.

– Ну ты не один ведь здесь, верно? А как же твои друзья, Инкер?

Зачем она это делает? Дразнит меня? Или его – моего несчастного друга? Все мы знаем, как нравится Фе ему, и все – даже он, нет, он в первую очередь – знают, что у него нет никаких шансов.

– О да, детка, ты прекрасна! – Евпатория томно посмотрела на нее и облизнулась.

– Уйди, противная, – отмахнулась Фе. Она ревновала Евпаторию ко мне, хотя какой смысл? Я был еще без «жильцы», по крайней мере, хотел так думать, был чист и верен своей любви. Ну, или тому чувству, которое хотелось считать любовью. Ведь наша компания была такой маленькой – а как же хотелось большой любви!

– А что, – улыбнулся Инкер. – Все классно, мне все нравится. Фи, зря ты наговариваешь! Они ей очень идут.

Сделав этот комплимент, друг просиял. И Феодосия предсказуемо потеряла к нему интерес.

– Вот видишь. – Она дернула меня за руку. – Всем нравится. И почему тебя не прут мои очки?

– Башню видно, – бросил я, открывая дверь. – Выходим, ребят, прогуляемся… И потом – почему всем? Керчь, хотя бы ты скажи ей!

– А? – встрепенулась, словно только что спала глубоким сном, девушка на заднем сиденье.

Керчь была невысокого роста, с черными, коротко стриженными волосами. Она появилась в компании последней: мы встретили ее возле обрыва, когда я еще не умел водить авто и мы исследовали город на своих двоих – как правило, босых да совсем еще мелких – ногах. Порой несколько раз спали в пути. Так и с Керчью познакомились: мы застали ее спящей. Она любила бывать одна, и что нашла в нас, наверное, не знала сама. Мы вообще подумали сперва, что она мальчик. Ох, как же смеялись с Инкером, когда узнали правду! Керчь не обижалась – лишь хлюпала носом и глядела на нас исподлобья.

Она была умной, на самом деле, и на все имела свой взгляд. Наши любовные дела ее не волновали, как, казалось, и любовные дела вообще. Керчь была словно везде – и вместе с тем нигде конкретно. Иными словами, обитала в своих мыслях. Я думаю, что потому-то ей и было сложно в городе, где все смотрели в небо. А зачем смотреть в небо, если небо в твоей голове?

– Вы все друг друга стоите, – фыркнула она, выходя из машины. – Будто только из ласпей вышли. Истрачиваете себя на глупости.

– Керчь, милая, о чем ты? – беззаботно рассмеялся Инкер. – На что еще истрачивать себя в закрытом городе?

– Ладно, расслабьтесь, ребята, – сказал наконец я. – Мы снова здесь. Городской туризм и все такое…

– Что делать будем? – поинтересовалась Евпатория.

– Наслаждаться жизнью. – Я пожал плечами и присел прямо на дорогу, прислонившись спиной к двери нашего авто. Вдыхал воздух – здесь он, казалось, был чище, чем в жилой части, и теплее. Словно Башня нагревала его.

Это было сложно принять за правду, но, когда я присматривался к причудливой форме Башни, такая мысль не казалась невероятной. Башня состояла… как бы объяснить вам, чтобы вы смогли представить? А еще – вы назовете меня сумасшедшим; уверен, это случится не раз, но я все же рассчитываю, что вы поверите мне. Я хочу, чтобы поверили, а иначе зачем весь этот рассказ, зачем это все было?

Так вот, представьте электрический чайник; у нас такие были в каждом доме. Но только без ручки и носика, ну и без стекла еще. А главное – гигантский. Представьте его таким, каким только сможете вообразить, и, уверяю вас, эта фантазия окажется преуменьшением. Или, если хотите, представьте металлический утюг. Такие бывали и в наших домах, но их, как правило – не знаю почему, – редко использовали по назначению. В основном придавливали крышку, когда что-то жарили на сковороде. Уж не знаю, делают ли так у вас здесь. А лучше… лучше представьте себе что-то среднее между таким утюгом и электрическим чайником. И еще немножко тостером. Знаю, это получилось странно, но я простой парень, я провел всю жизнь внизу. Мне никому не приходилось рассказывать о Башне; а это как рассказывать о дереве, о море, о земле… Как бы вы описали землю? А воду? Представьте вдруг, что я ее не видел, и вам нужно объяснить мне, что это такое.

Так и Башня. Она была первозданной, монолитной. По правде говоря, описывать это невероятное творение через что-то, как совокупность каких-то разных частей, – чудовищно. Башню можно было описать лишь одним словом – Башня. Только это была она. Но если вы уже представили гигантский предмет (вспомните, как долго мы объезжали вокруг забора!), напоминающий чайник-тостер-утюг, но без дверей и окон, то это будет хотя бы немного похоже для тех, кто не видел Башни. Нет, не на нее саму – на ее основание.

На этом тостере располагался – грубо говоря, стоял, хотя все это было одним целым – другой, поуже, а на том – новый, точно такой же, но еще уже. Каждый из последующих «чайников» был еще и ниже предыдущего, но в чем они не различались – так это в цвете: Башня была темно-красной, бордовой, напоминала цвет густой артериальной крови. И еще она блестела, отражая блики солнца – ее поверхность была идеально гладкой, словно лакированной.

Я вновь зажмуриваюсь, вспоминая Башню, вспоминая сразу все наши бесчисленные прогулки, катания возле северных границ. Как же глупы слова «чайник», «стоял». Стоял – значит, мог упасть? Но Башня не могла упасть. В ней ничто не могло сдвинуться с места, шелохнуться. Она уходила в небо или, как считала та же Керчь, подпирала небо.

Керчь была умной, бывало, я прислушивался к ней. Когда мы увидели ее у обрыва спящей, именно я оказался тем негодяем, что потревожил ее сон. Я веселился, пока она пыталась прийти в чувство, плясал вокруг нее. Сказать вам по правде, что мы еще делали с этими старыми низкорослыми кустами, которыми так изобиловала Северная сторона? Мы курили их – измельчали, толкли до состояния пыли фиолетовые цветы и набивали ими трубки. Так и в ту последнюю поездку, облокотившись на машину, я курил этот сухой куст. Так и там, на обрыве, когда я был совсем еще мелким… Сухого куста хватало на всех, но в городе он никому не был нужен. Там было крыльцо и небо, у нас – дорога и пыль. И вечная красная Башня, куда ни кинь взгляд – она словно притягивала, возвращала, не давала отвернуться от себя.

А Керчь тогда отвернулась – мелкая задиристая Керчь.

– Давай познакомимся, – хохотал я. – Мальчик, кто твое имя, а, мальчик? Где твоя мама?

– Мы не будем знакомиться, – сухо сказала Керчь. – Мне с тобой будет скучно, ну а тебе – непонятно.

– Почему? – удивился я.

– Потому что мне уже скучно, а тебе – уже непонятно.

О, как я возненавидел ее за это! Как хотел развернуться и прыгнуть с обрыва в море, лишь бы забыть, что я слышал эти слова. Да, это стоило того, чтобы «обнулить» жизнь! Но я понял сразу, что буду слышать эту присказку далеко не от одной мелкой засранки: что в Севастополь пошло, то уже не отлипнет. Как каучуковый мячик, застрянет в волосах. Просто Керчь была первой, кто мне – и при мне – такое сказал.

И точно: на улицах, в метро, с больших экранов звучало это «скучно-непонятно», звучало как призыв. К действию, которого не было, которое было невозможно совершить. Таким же призывом выглядела Башня. «Если тебе скучно, – словно говорила она. – Если тебе непонятно…»

Да, именно так она нагревала воздух. Я думаю, потому возле нее и было так жарко. Ну, и курили много – становились активнее, без умолку говорили глупости, о которых непременно потом забывали. Все, кроме Феодосии.

Сухой куст мы курили все. Кроме Феодосии.

– Идите на хрен, – отворачивалась она и шла вперед по дороге, куда мы так и не доехали, видя лишь бесконечное продолжение странного, ведущего в начало самого себя пути. Она была наивна и прекрасна – словно действительно верила, что куда-то по этой дороге придет. Я представлял ее маленькой, любопытной, познающей мир, в коротком платьице бегающей между кустов: вот она зажмуривается и расправляет руки, словно крылья, и глядит, закинув голову назад, в небо. Хохочет… Прыгает, мчится куда-то, падает, катается по земле, кувыркается, лежит, отдыхает… Вот ей взгрустнулось, или она задумалась, присела, обхватив большими, непропорциональными худыми руками коленки, а на них ссадины, царапины – это резали колючки, впивалась сухая корявая земля. Ничего, заживет быстро! Быстро грусть пройдет. Быстро… как все быстро, и, представляя ее такой, испытывал только огромную безразмерную нежность.

И, замирая на мгновение, я ее видел – бегущую девочку в легком платьице, бегущую в новую жизнь. Нынешняя Фе, красавица из красавиц, наверное, хотела бы бежать от жизни… Не оттого, что жизнь плоха, а оттого, что известна, и оттого, что от жизни известно: маленькой девочки больше не будет, и убежать некуда. Я вдыхал горько-сладкий сухой куст, и мне казалось, что все уменьшается: и пыльная дорога впереди, и Фе, идущая по ней, и авто за моей спиной, и исполинская Башня, и оставленные где-то далеко улицы города… Все становится крошечным, и почему-то темнеет вокруг, словно на все, что существует, наваливается тень: как если бы ты открыл дверь в темный чулан, кладовку или погреб (ведь где еще в светлом нашем городе могло быть так темно?), но только это не ты отправляешься в темную комнату, а выпущенная тобой темнота отправляется осваивать пространство. Но ты не боишься, потому что растешь и становишься много, гораздо выше всего, что тебя окружает, – выше оставленных возле самой линии земли твоих друзей: они теперь единое целое с дорожным песком, с куцыми ворсинками-волосиками сухого куста, а ты растешь все выше, выше – ты уже вровень с Башней, ты тянешься к небу, ты преодолеешь его, порвешь его тонкую пленку, и… что там над ним, вверху? Вытечет, хлынет в дыру лопнувшего неба, заливая собой Севастополь, а ты… Ты хоть на миг увидишь, что там. Ты увидишь, где кончается Башня.

Только тогда я впервые понял, что вершину Башни всегда окутывают облака. В городе было мало облаков – они плыли по нескольким спланированным еще до меня и миллиардов таких, как я, маршрутам, будто небесные троллейбусы. Они всегда возвращались, как возвращались все мы, проходя линию. Но там, наверху, где Башня входила в небо, они лишь мельтешили вокруг, немного изменяя форму, но не исчезали, словно сами были частью Башни… Или, если уж мы вспоминали чайник, – иногда облака так клубились, что казалось: этот огромный чайник кипит.

Только здесь бывали грозы, и небесная вода стекала по скользкой сверкающей стене, а молнии отражались на ее идеальной глади. Но вода никогда не лила за пределами забора, который окружал Башню. Это мне нравилось: чего ж хорошего, если с неба льет вода? Ничего… Все это говорило лишь о том, что Башня жила по каким-то своим, неведомым всем нам законам. И с чем труднее всего смириться – мы были ей совсем не интересны.

– Это просто кусок металла, – услышал я голос Инкера. – Никчемная груда металла. И что мы вечно на нее так смотрим? Прыгаем вокруг нее, как муравьишки… Пошла она! Слышишь ты, эй!

– Ты чего? – оторопело спросил я.

– Она даже не живая, – пожал плечами друг. – Ты думаешь, там кто-то есть?

– Думаю? Да я уверен, – спокойно ответил я. – Иначе куда бы призывали избранных?

– А как они могут жить без окон? Без дверей? Может, их убивают там? Может, приносят в жертву?

– Скажешь тоже, – хмыкнул я, – в жертву кому?

– Может, это тюрьма, в которую заключили какого-нибудь исполинского бога, – хмуро предположила Керчь.

Да уж, с догадками у этих ребят никогда не возникало проблем. Но тогда я не захотел их слушать.

– Кто? Севастопольцы? – прыснула Евпатория. – Они и с нами-то, пятерыми, не знают, что делать… Куда б заточить… А тут – бога! Да ты видела вообще живого бога?

Не знаю, как насчет богов – в артеках нам о них не говорили, – а вот одну богиню я в своей жизни точно видел. И видел прямо теперь. Я решил поспешить и подскочил так, словно меня ужалил огромный жук-черниловоз, которых здесь было в избытке. Под ногами что-то хрустнуло, я тихо выругался и посмотрел на землю. Там лежали очки Феодосии; их было уже не спасти. Не сказать, чтобы я расстроился. Но увидеть свое лицо в осколках чего-то, что только миг назад было единым целым, а теперь лежало, бесполезное, исчерпавшее себя, не так уж приятно. Я скривился и поспешил догонять Фе.

Она замедлила шаг, словно давая понять: для того и уходила, чтобы я отправился за ней следом. Я поравнялся с ней. До линии возврата было далеко, но мы пошли еще медленней. Сзади слышался смех – Инкер набивал трубку сухим кустом, друзьям было чем заняться.

– Ну как ты? – спросил я.

– Тебе не надоело это все?

Я взял ее за руку, она взглянула на меня и криво усмехнулась. Наверное, мы смотрелись красиво: бесконечная дорога, кусты, небо, парочка простых и молодых…

– Ты – точно нет. – Я не хотел говорить о серьезном, хотя «серьезное» все чаще одолевало. Мы с Феодосией чувствовали друг друга, думали об одном. – Может, прокатимся вдвоем? Я развезу ребят…

– Инкер меня достал, по правде говоря. Он же ко мне клеится. Ты что, не видишь? Даже сегодня, пока ты отходил куда-то там, а мы ждали в машине…

– Он и к Евпатории клеится. Ты же знаешь… Наверное, думает: где-нибудь да получится.

– Евпатория без ума от тебя. – Она посмотрела на меня острым взглядом, словно хотела пробуравить.

– Знаю, – я пожал плечами.

– И что ты думаешь?

– Ничего.

– А то, что твой друг ко мне клеится? Тоже ничего?

Я понимал, к чему она клонит. Мне нравилась эта девушка, да, она была прекрасна. Но не хотелось говорить об отношениях, о планах, обо всех этих вещах, которые они, красавицы, так любят. Я вообще не знал, есть ли у нас отношения и должны ли они быть. Ведь мы всегда были друзьями. И то, что я чувствовал к ней, мне нравилось, но я сам не понимал до конца… Не понимал, что со мной, что с нашей компанией, что с миром и городом – ну да, это, в общем, одно и то же. Куда мне было понимать об отношениях? Я не хотел сдвигать этот камень с места – все и так хорошо, все нормально. А вот к Фе, похоже, приходила «жильца» – та самая.

– Наша компания маленькая, в ней непременно это случилось бы. Когда в компашке пять человек, все рано или поздно перенравятся друг другу.

– Почему-то со мной не так, – фыркнула она.

– Инкер – мой друг, – продолжил я. – Мы вместе почти с тех пор, как я открыл глаза. Как я себя помню. Даже вы все появились потом. Он странный человек; не знаю, почему так вышло. Порой мне кажется, что единственный, кто его по-настоящему интересует, – это я.

Феодосия рассмеялась:

– Когда он кладет мне руку на колено, я совсем так не думаю… Пожалуй, вообще на заднее не сяду. С ним опасно.

– Перестань. Я говорю тебе: ему и дел других не надо, кроме меня. Всю жизнь крутился – и помочь, и просто поболтать. Я порой говорил: что ты еще делаешь, кроме как со мной тусуешься? Он: а ничего. Скучно, говорит, один или с этими, вообще не знаю, чем заняться… Нет у него других дел. Да и какие дела тут? – Я рассмеялся, почувствовав прилив внезапного удовольствия, такого любимого мной благостного расположения духа, спокойного, умиротворенного и счастливого, за которое и любил эти фиолетовые цветы. Правда, ощущение было совсем недолгим и появлялось далеко не всегда. – А ты что же? Хочешь вызвать во мне ревность?

– Накрыло? – спросила Фе.

– Что? Ах да, накрыло, накрыло. Наконец-то, – я радостно закивал головой.

– Это хорошо, – сказала она. – Нет, я хочу в тебе вызвать совсем другие чувства.

– Ты и так вызываешь. – Я непроизвольно икнул и вдруг почувствовал себя глупо. Ощущение благости сбилось, что-то пошло не так. Я цеплялся за него своим сознанием, но оно ускользало, на него выплывала тьма. Я почувствовал страх, тревогу. – Ну надо же было икнуть, ведь знал, что это собьет!

– Фиолент. – Она остановилась. Мы ушли уже довольно далеко от компании, я видел лишь машину и силуэты вдали. Нас никто не мог слышать. – Ты не задумывался, что мы уже давно не веселимся? Что сбой, как ты говоришь, – он настал не под кустом вовсе.

Как же я любил это смешное выражение! «Ты под кустом, что ли?» – подкалывал я Инкермана, завидев того с красными глазами или излишне активным. «Поехали под кусты» – так мы приглашали друг друга прогуляться и покурить. Но тогда, слушая Фе, да еще на сбое, я осознал вдруг: мы ведь не приезжаем сюда просто так. Мы перестали просто ездить-кататься, гулять, отдыхать. Точнее, нет, мы все это делаем, но обязательно курим куст. Почему я не замечал этого? И почему мы перестали отдыхать не под кустом? Почему его курение стало чем-то разумеющимся, очевидным? Даже Керчь, молчаливая и медленная, вечно застывшая в своих раздумьях, постоянно курила его с нами. Ей-то оно зачем, это же мы, дурачки, раздолбаи беззаботные, мы гнали тяжелые мысли, мы не хотели думать. Куст развлекал нас. А что он делал с ней?

Эти мысли пронеслись в голове за миг. Но, видимо, все их можно было прочесть по лицу – оно так изменилось, что Фе прыснула со смеху.

– Ты чего? – спросил я. – Ты же не курила.

Фе была единственной, кому не понравился куст. Поначалу она сидела с нами, выпускала дым, потягивала трубочку, которую мы с Инкерманом сделали сами из толстого ствола все того же растения. А потом сказала: «Нет», – и больше к ней не прикасалась.

– Видел бы ты себя! – ответила она и тут же посерьезнела. – Не думай, что я смеюсь над тобой. Но этот куст – он вытягивает из вас все соки жизни. Вы станете такими же, как он. Выжженными, безжизненными. Вам только кажется, что все по-прежнему. Что вы развлекаетесь, веселитесь. Вы часто ничего вообще не говорите. Ты можешь стать примитивным. Послушай себя, свою речь! Ты говоришь односложно, избегаешь всего серьезного, ты ничего не хочешь, тебя ничего не волнует. Понимаешь, о чем я?

– Ничего не хочу? – возмутился я. – Послушай, Фе, а чего тут можно хотеть? Я живу с недалекими, слежу за цветами, вспахиваю огород. А если я свободен – с тобой, моими друзьями, вами! Я люблю этот мир, наш город, но что здесь можно хотеть? Ты знаешь?

– Хотеть измениться, – сказала она. – Хотеть изменить жизнь в этом городе.

– Я обычный парень. И я проще, чем ты думаешь. Хочешь говорить о чем-то запредельном – иди обратись к Керчи… Я живу в этом городе, и мне не нравится, как здесь живут. Но разве можно жить как-то еще в Севастополе? Даже если захочу… Я не знаю, чего здесь желать, понимаешь? Я ничего другого не знаю – ничего, кроме того, что есть. И знаешь? – Мне хотелось как-то эффектно, ярко закончить, поставить жирную точку и закрыть этот разговор. Но ничего эффектного не находилось, и я произнес наконец: – Какая разница, если и так хорошо?

– Ты не хотел бы раздвинуть границы? – спросила Фе, и я увидел, как в ее глазах отразилась Башня, мне показалось, что там – над этой Башней в ее глазах – собрались тучи и сверкнула яркая молния. Я перевел взгляд на реальную Башню и не увидел ничего подобного.

– Раздвинуть линии возврата? – усмехнулся я. – Тебя не учили разве? Такого не случалось. Это невозможно. Ты не можешь взлететь, ты не можешь дышать под водой, ты не можешь передвинуть линию… Это наш мир, детка!

– Ты много куришь куст. Пока не подсел на него, ты не говорил «не могу», «не можешь». Это было не про тебя.

– Нет. – Я покачал головой. – Это просто жильца подбирается.

– Жильца – это начало жизни, – возразила она. – А ты говоришь как уже переживший, тебе на Правое море пора.

Она отвернулась и зашагала от меня прочь.

– Ну давай, – крикнул я. – Покажи, как раздвинуть границы! Пройди линию возврата! Расширь ее, давай, детка!

Я издевался над ней.

– Главное – это твои границы. Их и надо расширять! Тебе тесно в них. Нам всем тесно.

– О да! – воскликнул я. – Ты понимаешь то же, что и я. А я – то же, что и ты. Вот только что мы с этим будем делать?

– Не знаю, – отчаянно крикнула она. – Не знаю. Но куст – это не выход! Куст – это тот же небосмотр, только для тех, у кого совсем нет башки.

– Я простая песчинка на улицах этого города, – растерянно сказал я. – И вообще, хва…

– Взгляни на Башню, – вдруг сказала Фе. – Она входит в небо, как входит нож в масло. Это красиво, не находишь?

– Для горизонтального города – более чем. Есть на что поглазеть, есть куда съездить. В обнимочку сфоткаться. Хочешь?

– Фи! Мы уже сто раз так делали.

– Конечно, – пожал плечами я. – Но это же так прикольно.

– Так жизнь и проходит, – сказала девушка. – Что мы с тобой будем делать? Сначала породнимся, потом расплодимся, потом устанем от всего и отключимся. Перестанем даже на мол ходить. Ты забросишь свою машину, пересядем на троллейбус, а то и вовсе никуда не станем выезжать. Будем ждать на крыльце, прислушиваться: не слышен ли зов Правого моря?

– Полегче, детка, – рассмеялся я. Меня немного напрягли все эти «породнимся», «расплодимся». – Не слишком ли торопишь события?

– Фи, да очнись ты! – воскликнула она. – Или ты вечно будешь под кустом? Услышь меня! Я не говорю о своих планах. И вообще, знаешь: мне страшно представить теперь, что у нас с тобой что-то будет. Но это вариант развития событий. Один из возможных здесь. Либо так, либо поодиночке. Либо с кем-то другим, но все то же самое! Мы живем у подножия Башни, копошимся. Как муравьи возле столба на остановке.

– Ну и к чему ты клонишь? – устало спросил я. Похоже, что куст прекращал свое действие. Мне хотелось, чтобы и этот разговор, к которому я давно потерял интерес, прекратился.

– Похоже, веселью конец, Фи, – тихо сказала девушка. – Мы уже не те, что были прежде, понимаешь? Все это надоело. Ты знаешь, что нас отличает от них? Тех, кто там, по этой трассе, в обе стороны?

– Они не курят сухой куст? – издевательски спросил я.

– Они не ищут себя. Для них все понятно, и им больше ничего не надо. Они не тоскуют по чему-то другому.

– Потому что знают, что ничего другого нет, – сказал я. – Зачем отрицать очевидное? И я их прекрасно понимаю. Они нормальные люди, просто слегка скучноваты.

– Пятьсот тысяч человек могли бы организовать свою жизнь иначе, чем жить в двухэтажных домах на одинаковых улицах, растить одинаковые цветы. Ты никогда не думал?

– В их жизни не хватает движухи. – Я присвистнул. – А так они нормальные ребята.

– Ну да, – разочарованно протянула Феодосия. – Ты становишься таким же; осталось немного, Фи. Ты думаешь, что они не любят нас и другие такие компашки только потому, что мы веселимся, а их не зовем? Потому что купаемся, катаемся, праздно гуляем, целуемся, слушаем музыку, так?

– Ну почему не любят? Просто не понимают.

– Нет, они косятся на нас. Они считают нас подозрительными. Они думают о том, что с нами делать. Как перевоспитать. Ты никогда не слышал их разговоров?

– Да что мне слушать их разговоры! – взорвался я. – И твой разговор не особо…

Но Фе вдруг обхватила мое лицо руками и приблизила к себе, не дав договорить.

– Каждый из нас ищет себя. Это нас отличает от них, а не веселье, не музыка, не машина. Мы на фоне их сонной жизни слишком заметны: постоянно мельтешим, постоянно громко говорим…

– Я всегда считал: им просто скучно жить, – сказал я. – Знаешь что, давай вернемся обратно. Прокатимся до линии, развезем ребят, а потом еще побудем вдвоем. Это обычные загоны, депрессуха. Пройдет.

Фе молчала.

– Пойдем, пойдем. – Я взял ее за руку и увлек за собой. – Я покажу тебе Севастополь! Целый огромный город, представляешь? И только тебе одной! Ты была когда-нибудь в Севастополе?

Девушка наконец рассмеялась. Ее смех был не таким, как мой, да и вообще любой, который я слышал. Звонче, что ли.

Фе и Фи

– Без куста и жизнь не та, – встретил меня Инкерман, передавая трубку и похлопывая по плечу.

– Знаешь, дружище, не буду, – ответил я неожиданно для себя самого. – Мне еще вести мою красавицу. – Я сказал, конечно, о машине, но получилось двусмысленно.

– Дороги все наши, город спит! Хоть все скури – домчим как миленькие! – воскликнул Инкер, открывая дверь и жестом приглашая девушек разместиться на заднем сиденье. – Дамы вперед.

– Спасибо, я спереди.

Я ловко подхватил Феодосию – она смешно вскрикнула и задергала ногами. Бережно перенес ее и посадил на сиденье рядом с водительским. Обошел машину, лихо перепрыгнул дверь, не открывая, и плюхнулся на свое место.

– Йех-х-ху! – закричал я. – Все в сборе?

– Пижон, – сказала Феодосия.

– А где вы так долго пропадали? Что делали? – с вызовом спросила Евпатория, как только я тронулся. Фе закатила глаза и поморщилась.

– Евпатория, – начал я. – А почему тебя так зовут? Я понимаю, меня – Фиолент, его – Инкерман вон. А Евпатория – что это за имя?

– Вы будто знаете, что означают ваши имена! – фыркнула Евпатория.

– Наши – нет, а вот твое, кажется, знаем, – подхватила Фе. – Евпатория – значит любопытная.

– Вот-вот, сует свой евпаторийский длинный нос куда не следует, – расхохотался Инкерман.

– А куда следует? – огрызнулась Евпатория.

– Что, тоже куст отпустил? – поинтересовался я, увеличивая скорость. Хотелось въехать в линию разрыва на полном ходу, прорвать ее, словно стрела, пущенная из самого сердца города, с маяка. Хотя, зная результат заранее, было бы справедливей сравнить нас с бумерангом, а не со стрелой.

– Имена – это то, что в крови, – раздался тихий и вкрадчивый голос Керчи. – Когда еще не было города. Когда не было ничего из того, что мы теперь знаем.

Ну почему она так любила произносить очевидное, преподнося его как тайное, сакральное знание?

– И даже Башни? – спросил я, чтобы хоть что-то ответить. – И даже маяка?

– И даже неба, – ответила Керчь.

Мне показались странными эти слова, но я промолчал. Хотелось насладиться скоростью и свежим воздухом. Керчь была одинока и, казалось, не проявляла интереса к тому, что так нравилось всем нам, – романтике, флирту. Чтобы производить впечатление, она любила напустить таинственности. Но то, что говорила эта девушка, порой было сложно воспринимать всерьез.

– А я, может, тоже хотела с вами? – не унималась Евпатория, и тут Инкерман, видимо, опьянев от сухого куста и кажущейся нашей свободы, притянул ее к себе и страстно поцеловал в губы. Оторопев от наглости, она сначала поддалась, но затем опомнилась и завизжала, принялась бить его руками.

– Ты сумасшедший, – кричала она. – Больной ублюдок!

А Инкерман хохотал, похлопывая себя по коленям, словно ветхий дьявол, которого, конечно, нет, ведь я спускался в метро – это не так уж и долго: какой-то десяток ступенек, и вы на станции. Я видел: нет там никакого ада. Там то же, что и у нас. Только меньше света.

– Кажется, проскочили, – объявил я.

– Мы с дорогой Евпаторией, как всегда, все пропустили, – рассмеялся Инкерман. – Хотя у нас тут, кажется, было кое-что поинтереснее? – Он толкнул ее в бок. – Да, Тори?

– Останови, – крикнула она мне. – Я сойду.

– Не дури, – бросил я. – Башня только что была справа, а теперь она стала слева. Видишь? Знаешь, что это значит?

– Фи, мы все знаем, что это значит. Говорю, я хочу сойти!

– Мы все хотим сойти, но это, детка, Севастополь, – Инкерман продолжал глумиться. – Конечная станция мира.

Случилось то, что и должно было произойти: Евпатория влепила ему звонкую пощечину.

– Инкерман и Евпатория, – я изобразил пение, – не прекрасная история…

– Заткнись, – сказали мне оба.

– Ребята, вы демонстрируете такое единение, – рассмеялся я. – Вам пора оформлять свои отношения, не думаете?

– Заткнись, – на этот раз отозвалась только Евпатория.

– Объективно, ты сам напросился, дружище, – констатировал я, глядя в зеркало на расстроенное и покрасневшее лицо Инкермана в зеркало. – Ну а тебе, красавица, скажу только одно: ты на самом северном полюсе города. Если ты здесь выйдешь, до дома не доберешься. Есть-пить нечего, кроме нас, двинутых, сюда редко кто заезжает, а идти тебе… даже страшно подумать сколько.

– А она курить будет, – вставила Фе.

– Дура, – огрызнулась Евпатория.

Все ненадолго замолчали; сказать было действительно нечего, и в тот момент я, помню, подумал: действительно, Феодосия в чем-то была права – наша компания рушилась. Да, мы еще были все вместе, друг с другом, но как-то… что ли, сами по себе. Споры, непонимание, разногласия – все это пока еще обретало форму шутки, но каждый раз казалось все менее естественным. Что нас объединяло? Лишь то, что мы недавно перестали ходить в артеки и не знали, чем теперь заняться, что нам не нравилось сидеть после монотонной работы на крыльце или жарить мясо в компании скучных, как нам казалось тогда, папы и мамы – только-то и всего. Могло ли появиться что-то, что могло бы нас снова спаять, притянуть друг к другу? Я не находил для себя ответа. Единственным приключением, которое нам доступно, оставалась поездка к Башне, к нашим северным границам. Может быть, стоило прислушаться к девушке, которая мне так нравилась, задуматься: если нельзя расширить границы мира, то стоит попробовать расширить собственные.

Мне вдруг захотелось остаться с ней вдвоем. Вдвоем во всем городе, на середине пустой дороги, оставив мигать фары… Оставив Инкермана с его шалостями, Евпаторию с капризами и Керчь с сумасшедшими теориями – оставив всех их где-то далеко позади. Или впереди – в нашем городе, как вы поняли, в направлениях можно было запутаться.

Вдали показались троллейбусные провода, первые дома застывшего во сне Широкоморского шоссе, первые ответвления зеленых севастопольских улочек.

– Как город понимает, что приходит пора спать? – зевнула Керчь. – Вот теперь они все будут вставать, а я только лягу.

– Город устает. А ты ничего не делаешь.

Я сказал это без упрека, лишь озвучивая очевидное. Но Керчь обиделась.

– Я читаю, – сказала она. – А вы только варитесь в своих любовных заботах. Так и сваритесь, как раки.

Хлопнула дверью и ушла, не оборачиваясь. Признаться, меня не сильно задели ее слова. Что можно было читать в Севастополе? Городские мифы и легенды, биографии переживших горожан, учебники об устройстве воды и почвы… Да унылые фантазии местных жителей, решивших взяться, как говорили они, «за перо» – однотипные истории о том, как кто-то кого-то любил, кто-то кого-то убил, да о домашних животных. В реальности такое не встречалось: вместо любви горожане решали жить вместе – съехаться, как все говорили, или породниться, как говорила Фе. Убивать кого-то в городе было решительно не за что – хватало всем и всего: и земли, и моря, и неба. Но истории читали, как и смотрели кино на все те же темы – конечно, не все, даже не каждый второй. Но любители находились. Что я мог узнать из этих книг и фильмов о реальном мире, о реальном городе? Такого, чего бы еще не видел или не знал? Что я мог узнать о себе?

Ничего.

Керчь говорила, что на тысячу страниц всегда находится одно предложение, фраза или даже одно слово – но проливающее свет. В книгах есть все, убеждала она, только нужно это увидеть. Но я всегда спрашивал: хорошо, ты увидишь, но как ты сможешь это применить? Как ты сможешь увидеть все целиком?

Однажды она спросила: а ты веришь в полую землю? Я оторопел, не понимая, о чем идет речь.

– Нам ведь как объясняют в артеках, – начинала она. – Есть Севастополь, и есть бесконечная толща земли под ним, которая по мере отдаления от нас становится плотнее и плотнее, пока не превращается в нечто совсем идеально плотное, что и составляет Бесконечность Бытия.

– Ну да. – Я вспомнил. – Под нами – плотное бытие, над нами – разжиженное. Бытие – абсолютный ромб.

– Ты никогда не думал, что это может быть и не так?

– С чего бы мне об этом задумываться, крошка? – удивлялся я. – Это не мной придумано, да и не придумано вообще. Кто я такой, чтобы…

– Прибереги своих «крошек» для этих… – Она не стала называть, но я прекрасно понял, что имеет в виду Фе с Евпаторией. – Так вот, я прочитала в одних мемуарах… человек уже давно покоится в Правом море, он прожил долгую заслуженную жизнь и говорит в основном о яблоках да цветах. Он работал в метро и об этом хотя неохотно, но говорит. И утверждает, что в нашем метро есть тайные спуски, «Метро-2», как он это условно называет. Его тоннели идут не параллельно нашим улицам, как основная ветка, а спускаются резко вниз – настолько круто, что поезд кое-где идет почти вертикально.

– Детка, – я осекся. – Керчь, прости. Но если есть в мире метро, то кто-то должен придумать секретные ответвления. Это закон жизни.

– Нет, подожди. Он дальше говорит, что эта ветка выводит в совсем другой мир. Что наши границы – это не линии возврата вовсе, наши границы – это то, что под землей. Там есть другие города, и он говорит, что бывал в них. А узнал об этом случайно.

– Конечно, – кивнул я. – Как и я об этом узнал случайно. И уже очень хочу забыть. Большего бреда я в жизни не слышал, Керчь, дорогая!

– Я тебе не дорогая. – Она стиснула зубы. – Тайное знание никто не хочет принимать, потому что в него невозможно поверить. Но что, если этот человек…

– Что, если этот человек – сумасшедший? Что в этих городах? Он говорил? Он написал, как туда попасть? Может, и мы пойдем в них, посмотрим?

– Он не написал, – сокрушенно сказала она. – Я знаю, что ты теперь скажешь: ты поднимешь меня на смех, и все такое. Но биограф, который о нем писал, закончил на этом книгу.

– Ну да, на самом интересном. Нормальный ход.

– Он пишет, что человек исчез, как только рассказал ему про эти города. Его не относили к морю мертвых. Его просто не нашли. Биограф ходил смотреть на небо, чтобы развеяться и отдохнуть, а затем взяться за работу с новой силой. Но, вернувшись, не обнаружил этого человека. И не видел больше никогда, представляешь?

– Керчь, как ты не понимаешь! Тебя цепляют на этот интеллектуальный крючок: типа загадка, тайна. А на самом деле это все фуфло. Такое же, как книжки об убийствах. У кого на что фантазии хватает. А к реальности – поверь – все это не имеет отношения. Полая земля, блин! – Я не на шутку разошелся. – Нет, я даже под кустом такого не придумаю. Нет бы написать про Башню – кто ее создал, зачем. Ведь туда уезжают, наверняка хоть кто-то вернулся!

– Ты же знаешь, Фиолент, из Башни не возвращаются, – всерьез сказала она.

– Вот это ты не подвергаешь сомнению, – крикнул я. – А твердость бытия, значит, можно? Смотритель маяка – вот кто точно связан с Башней! И его мемуары я бы прочел, да. Но такие мемуары никогда никто не издаст.

– Я бы хотела издать, – сказала Керчь. – Я поняла, что хочу здесь делать. Я хочу писать.

В тот момент, провожая разозленную, хлопнувшую дверью Керчь взглядом, я подумал: хоть у кого-то из нас обнаружилось призвание. Еще двоих куда-то тянет, но совсем не понятно куда – это я про нас с Фе. Инкер никак не определится, чего же ему больше хочется: пинать целыми днями балду со мной, обсуждая очередные ничего не стоящие впечатления и догадки, или добиться расположения Тори, к которой он так сильно прикипел. И только самой Евпатории, похоже, было не нужно ровным счетом ничего. И почему обычная жизнь в Севастополе ее не устраивала, казалось загадкой.

Она уснула на заднем сиденье, и я долго уговаривал Инкера не любоваться, сдувая с нее пылинки, и не гладить ее волосы, а разбудить и проводить до дома: жили они неподалеку друг от друга. Казалось, сама судьба их сближала, но вот угораздило же девушку заинтересоваться мной!

– Фиолент, – прошептала она, пока Инкер гладил ее щеки.

– Я больше не могу, вот-вот расплачусь, – сказала Феодосия. – Давай высаживай ее.

– Ребят, вам правда пора, – сказал я. – И нам отдохнуть надо, а мы довольно далеко, сам знаешь…

– Я с тобой никуда не пойду, – заворчала Тори, пробуждаясь. – Я с ним никуда не пойду, слышите?

– Это мой друг. – Я улыбнулся самой мягкой из всех возможных улыбок, но при этом едва сдерживался: признаться, все они меня изрядно достали. – Он не причинит тебе ничего плохого. Просто проводит до дома. Видишь, город вымер?

– Тем лучше, я дойду одна. – Она хлопнула дверью. Ну почему всем так нравилось это делать? Ведь и моя желтая крошка тоже любила нежность.

– Когда-нибудь у них это пройдет, – сказал я, когда Феодосия, положив мне голову на плечо, мечтательно вздохнула. Мы наконец-то остались вдвоем. – И они будут самой счастливой парой в Севастополе.

– Здесь нельзя быть самым, – вздохнула Фе. – Нельзя быть самым ни в чем.

Я вдруг понял, как она права, осознал ее мысль так глубоко, словно там, внутри этой мысли, будто в полой земле, в которую верила Керчь, открывался новый, огромный мир. И на отшибе, обочине этой мысли мелькнула еще одна – не такая уж важная, но занятная. Мне стало ясно, что не устраивало Евпаторию. Она хотела быть са́мой здесь – и не только для меня, для всех. Но в городе ей было не на что рассчитывать, там никто никем не восхищался. А вот наша компания… Ей нужен был Инкер, но только не сам по себе, а как часть этой «самости». Я же ее подводил.

– Да, беру свои слова обратно, – сказал я. – Не будут они здесь самой счастливой парой.

– Езжай помедленнее, пожалуйста, – попросила Феодосия. – Хочу еще немного побыть с тобой.

– Будет сон, будет работа, будет снова наша встреча и поездка. Все циклично; так будет, пока не упадем. Так что куда мы друг от друга денемся.

– Нет, – сказала она твердо. – Мне кажется, что все изменится. Что все скоро пойдет по-другому.

Мы затихли, над нами поблескивали троллейбусные провода, и я сказал, лишь бы разорвать молчание:

– А ты бы уехала на «восьмерке»?

– Ты тоже вспомнил эту легенду? – рассмеялась она.

– Глупая, правда? – Я захохотал, словно слегка двинутый. Мне было так хорошо ехать вдвоем с ней и смеяться над глупостью легенды. Я чувствовал себя счастливым, хотя и знал, что это пройдет.

Восьмой троллейбус был одной из самых распространенных городских легенд нашего Севастополя. Троллейбус-призрак, появляющийся, когда последний житель отправляется ко сну. Он идет пустой, мимо остановок, по безлюдным улицам, сворачивает на перекрестках, пока не доезжает В То Место, Где Кончаются Провода. И тогда он отключается от проводов и убирает рога, прижимает к себе, словно сердитый кот уши. И едет дальше без проводов. И если кому доведется вдруг встретить «восьмерку» на городских улицах, в нее ни в коем случае нельзя садиться – сгинешь, пропадешь навсегда вместе с таинственным троллейбусом, завезет он тебя в непонятные дали, и никогда больше не сможешь найти дороги назад.

– Глупости, – тихо смеялась Феодосия, собирая волосы в дивный хвост, ловко обворачивая вокруг них резинку. Я знал: чтоб не лезли в лицо, когда мы станем целоваться на прощанье… – Все знают, что в городе только семь маршрутов. Троллейбус без проводов, придумают тоже!

Я отсмеялся и вдруг повернулся к ней. Посмотрел пристально. Видно, мое лицо изменилось – Фе посерьезнела тоже, ответила долгим внимательным взглядом.

– Слушай, – сказал я тогда. – А как думаешь, куда он может идти?

– Куда, куда, на конечную…

– Нет, я серьезно. Ведь вариантов не так и много, на самом деле. Куда он денется из города? Ты подумай.

– Ну не знаю, всерьез обсуждать это… Лишнее, что ли.

– Просто представим. Допустим на миг, что он существует. Куда бы он поехал, а?

– Наверное, в Башню, – твердо сказала Фе.

– Именно, – кивнул я. – У нас в городе очень удобно – списывать все на Башню. Все непонятное, все не вписывающееся в привычные рамки, все выделяющееся хотя бы как-то из общей канвы – все немедленно приписывается Башне. Отправляется туда. И можно не думать больше об этом! Этого не существует! Можно дальше сидеть на крылечке и нюхать свои цветы да заедать помидорами. Башня – она все спишет…

– А что, если, – задумалась Фе и наконец выдала: – Что, если он проходит за линию невозврата? Что, если он не возвращается?

– Тьфу ты, – я сплюнул на дорогу. – Нет, ну конечно нет. Я ведь совсем не об этом.

– Ты даже в фантазиях не раздвигаешь границы, – протянула Фе.

– Нет, – возразил я. – Нет, Фе. Я не хочу, чтоб мой город менял границы. Я не хочу, чтоб с моим городом что-то случилось. Даже в фантазиях. Это тебе ясно?

– Да ясно, куда ж яснее… Слушай, мы, кажется, должны были свернуть.

Я резко затормозил и дал задний ход, чертыхаясь.

– Что с тобой? – удивилась Фе. – Ты прежде так не водил!

– В общем, так, – произнес я. – Мне кажется, он исчезает. Растворяется в воздухе. Он же невидимка, призрак. Вот что я думаю. А все остальное – чушь.

– Может, потому севастопольцы все так не любят, если кто-то гуляет, ездит, пока они отсыпаются? Потому что может встретить «восьмерку»?

– Троллейбусы тут ни при чем, моя красавица. – Я повернул на боковую улочку, одну из самых узких в городе. Где-то там, в ее конце, и жила Фе. Ближе к морю – Левому, разумеется. Ну а мне, как вы помните, еще предстояло ехать до мола: я ведь жил у южных границ. – Не любят они, потому что работают. А мы не работаем. Или работаем плохо. По крайней мере, мы делаем что-то еще, кроме работы и понятного им отдыха, – а значит, меньше работаем. Понимаешь? Только-то и всего.

– Работать, – задумалась она. – Кем? Я хочу приносить пользу. Моя мечта, ты знаешь, была всегда – приносить пользу. Но я не знала, чем могу быть здесь полезна. Здесь все без меня есть. Здесь никому не нужна от меня польза.

– Не знала? Почему ты говоришь «не знала»? А теперь что, знаешь?

– Теперь я знаю, – твердо сказала она. – Хочу быть полезной тебе.

Она дотронулась губами до моей щеки.

– А ты не хотел быть полезным?

Быть может, она хотела от меня другого – услышать то же, что она сказала мне, такое же почти что симметричное признание. Но я не видел главным для себя приносить какую-то пользу. У нас были водители, торговцы всяким барахлишком, фонарщики, рассказчики правил жизни и свода законов города, осевшие в артеках, кто еще… были метельщики асфальта. Где-то на соседних улочках стояли, утопая в зелени, компактные заводики, где делали бумагу, хлеб, одежду – обеспечивали себя и других севастопольцев самым необходимым. Большей же частью горожане занимались своим домом и двором. Встречались еще и врачи – самые скучные типы из всех: они помогали свозить бездыханных к Правому морю и крепко держать их за руки и ноги, раскачивая перед броском. Их вечным профессиональным спором было – кто закинет дальше… Керчь читала в книгах, что ветхие врачи были нужны для чего-то еще, но для чего – никто уж сам не помнил. Эта специальность вымирала, как подземные копатели, построившие однажды метро и не знавшие, что делать дальше. Рассказчики историй – те самые писатели, сниматели, записыватели и подглядыватели чужих жизней. Этих было жальче всего: они открывали глаза впервые, выходя в мир, и уже выглядели как пережившие, и отправлялись на Правое море, не приходя в сознание, а их околачивания возле чужих заборов и поедание чужих груш никому не приносили особой радости. Так, можно было перекинуться парой слов – с ними или о них. Да все там, в Севастополе, было нужно, только чтобы перекинуться парой слов. Кому я мог быть полезен? Чем?

Единственная профессия, которая меня не оставляла равнодушным, – это смотритель Точки сборки – маяка. Но вряд ли кто-то в городе мог бы сказать, что для него была какая-то польза от смотрителя – любого подняли бы на смех, скажи он такое. Увидеть бы смотрителя, поговорить с ним. Но даже нашим подглядывателям чужих жизней и поедателям дармовых груш выйти на смотрителя было не под силу.

– Этот не аккредитует, – говорили они и качали своими бородатыми головами. У них был какой-то свой язык – я ничего в нем не смыслил. А толку-то? Все равно все возвращались к своим огородам и копали вместе с папой и мамой грядки – есть ведь что-то надо.

– Да, – я наконец вырвался из раздумий. – В нашем городе все возвращается к своему домику, к своему двору, к фонарю за входной дверью, освещающему коридор… Любое начинание. Вот настоящие символы города – дом, двор, калитка, а вовсе не Башня.

Мы остановились за пару домов от ее родного. Город спал крепко, но кому-то же ведь надо просыпаться первым. Если это окажутся недалекие Фе, только и останется, что заводить машину и мчаться отсюда на всех парах.

– Машина, – произнес я. – Точно. Я водитель своей машины. Этого мне достаточно. А что? Я никогда не отказывался никого подвезти. Просто так. Ничего не менял на барахлишко. Одежда – все, что мне нужно. Машина. Город. Ребята. Бумажки я вообще не собирал. Они называют их «деньги», это слово звенит, слышишь: день-ги, день-день. Что с ними делать?

– Ты только красавиц подвозишь, – улыбнулась Феодосия.

– Каких это красавиц?

– Меня, например. – Она обвила меня тонкими длинными руками, и я почувствовал прилив сил. Подался к ней, и мы долго не говорили ни слова.

А потом она снова сидела, откинувшись в кресле, и смотрела вдаль.

– Я вообще не понимаю, зачем эти бумажки… Мои папа с мамой их копят, прячут под подушки. Ритуал какой-то, словно не из этого города, мира вовсе. Что там в умных книжках пишут, надо Керчь спросить. Они в это верят, я – нет.

– Еще в артеках нам говорили – это в крови. Это как есть и пить.

– Но я им не верю… – Фе снова потянулась ко мне, мурлыкая на разные лады: – Я им не верю, им не верю я, не верю им я…

– В этом городе можно не верить всему, – прошептал я. – Но это ничего не меняет.

Прямо над машиной, над нашими горячими телами нависала, покачивая ветвями, старая яблоня. Налившиеся плоды падали, глухо ударяясь о желтый пластик, скатываясь по гладкой коже сидений, катились прямо под наши ноги. Так и мы катились по этому городу, по ровным его улицам, не зная, где и когда остановимся.

– И потом, главное – для чего это все? – шептала она, цепляясь за мои губы.

– Не знаю… – откликался я. – Ты же видишь, у нас никто не задается этим вопросом.

– Ну а ты? – с надеждой выдыхала она.

– Может, Керчь знает? – отвечал я, принося логику и смысл странного нашего разговора в жертву страсти, которая уж точно не задает вопросов и не ищет ни следствий, ни причин.

А потом Феодосия долго и тяжело дышала. Я смотрел на нее безотрывно и думал: как прекрасны, величественны ее изгибы в сравнении с моей неуклюжестью и неповоротливостью неотесанного камня. Она заговорила вновь:

– Кот скончался и попал в рай для котов…

– Неожиданное начало!

– Слушай! И там его спрашивают: а какой он – мир? Что там, откуда ты пришел? А, нет, не так, подожди… Там еще три было. Нет, их всего – три кота.

– И чего они? – спросил я расслабленно. – Все отмерли?

– Да. Они ж в рай попали – все, как в ветхости. И вот одного спрашивают, а он говорит: мир – это такая комната, где живут два больших и добрых, но очень занятых существа. Они меня кормят мясом и еще наливают молочка, гладят и ухаживают, а потому я постоянно довольный, бодрый и холодноносый. Из окна у меня вид во двор, там летают и ходят птицы, но на окне решетка. Вот такой мир. А другой говорит: мир – бесконечные и длинные дороги, а по сторонам постоянно стены, высоченные стены. Ты постоянно хочешь поесть, но постоянно должен бежать – либо ты догоняешь, либо догоняют тебя. Иногда стены становятся ниже, и ты перепрыгиваешь через них. Но только для того, чтобы увидеть такие же стены. Итак, спрашивают его: что же такое мир? Мир, говорит он, – это бег и стены. Ну и третьего кота спрашивают: что это такое, мир? Мир – это когда ты ничего не видишь, потому что не знаешь, как это, только чувствуешь вокруг себя воду, много воды, ты в воде, погружен в воду, и где-то в глубине ее чернеет страшное дно, а по краям – деревянные стенки, которых ты не видишь, лишь ударяешься слабым своим телом. Ты делаешь несколько вдохов и захлебываешься водой. Вот что такое мир.

Я не знал, что сказать, поэтому просто нажал кнопку на панели возле руля. Заиграла мелодия, раздались ненавязчивые тихие голоса. Музыка была самым странным, что случалось со мною в жизни. Самой большой загадкой. Я не знал, что она такое, откуда она берется. Мы находили ее на пустыре возле Башни или на берегу Левого моря – маленькие коробки с кнопочками, включали и слушали. Искали ее и в тот раз, но не смогли найти, такое случалось и не особо нас расстраивало: ну не нашли – будем слушать старое, решали мы.

И хотя в ней часто звучали человеческие голоса, я не ассоциировал музыку с живыми людьми. Она была находкой, артефактом, который приводил севастопольцев в ужас. А мы любили ее.

– Вот такой он, мир, – продолжала Фе. – Разный. Понимаешь? Просто можно по-разному видеть.

– Расслабься, – бросил я. – У нас все одинаково.

И тогда она сказала:

– Я люблю тебя.

Не зная, что можно ответить, помню, я крутанул колесо громкости так сильно, что мелодия залила собой всю улицу, все дворы рядом, да что там – казалось, весь город залила собой.

– А ты любишь группу «Опять 18»? – спросил я. Я не понимал этого странного названия, но так было написано на музыке.

Мелодия света домчит нас до рассвета

Еще пара куплетов, и мы сделаем это, —

доносился ровный речитатив.

– Все люблю, – шептала она как в забытьи, беспамятстве. – Я люблю любить. Люблю любовь. Так прекрасно…

Я быстро домчал до себя. Запрыгнул в кровать скорее, желая остаться незамеченным. Из окна виднелся мрачный мол, и мерцал на краю города маленьким красным огоньком маяк. Смотритель зорко следил за тем, чтобы не пошатнулось Бытие.

А я задвинул ставни и предался самому сладкому сну, какой только могу теперь вспомнить.

Мама

Иногда мы играли в мяч на дальнем поле. У меня был старый мячишко, выменянный у кого-то из обычных горожан – то ли на дивного жука, то ли на полезную подкормку для растений. Какое-никакое развлечение! Я подключил к нему Инкера, и мы оттачивали это мастерство – отнимать мяч друг у друга и закидывать между высоких ветвей огромного дерева, в «вилку», мы говорили. Я не видел других мячей в городе и очень дорожил этим – обветшалым, потрепанным, приобретшим землистый цвет, как старая половая тряпка. Мяч тоже был мне кем-то – или чем-то – вроде друга, я боялся его потерять. Чтобы подольше не прощаться с ним навсегда, я стал все реже с ним видеться, и теперь, как у прежнего владельца (чем, кроме мяча, был примечателен тот человек?), мяч валялся в моем сарае.

Надо сказать, Инкермана не воодушевляли игры в мяч. Он всякий раз качал головой в ответ на мое предложение, многозначительно мычал и цокал, но никогда не отказывал. Не хотел меня разочаровывать – такой уж он был человек. Не знаю, отчего он был такой. Да и своих идей у него не было.

Я вспомнил о мяче, едва проснувшись. Отчего он стал первой мыслью, и было легко подниматься с нею, потягиваясь, выходить во двор? Мне было радостно и светло от встречи с Фе, чье дыхание я еще чувствовал, чьи поцелуи помнил. Я был крепким и здоровым человеком, мне нравилось ощущать свою силу, свою походку. Я был радостен оттого, что во мне билась жизнь. Жизнь текла по мне, бурлила внутри моего существа каскадами безумных водопадов.

Насвистывая, я дошел до нашего ветхого сарая, дернул щеколду и отворил дверцу. Мяч ждал меня.

– Конечно, – заговорил я с ним, как с живым. – Ну а куда ты денешься? Кому ты еще тут нужен, правда, мяч?

Будь у него щеки, я потрепал бы их. Но мяч и так был почти сдут, не стоило выпускать из него последний воздух. Я захлопнул дверь сарая и только теперь заметил, что недалекие не заняты своими привычными делами – не таскают ведра, шланги, не носятся с граблями и тяпками наперевес, не делают всего того, чем привыкли заниматься. Они сидели на лавке и стульях – и внимательно смотрели на меня.

– Привет всем, – сказал я неуверенно.

Странно, а эти что делали здесь? Зачем-то в наш двор пришли соседи, причем даже из дальних – живущие за три, за пять, за десять домов от нашего. Они стояли, облокотившись на стены, забор, большие деревья. В моем родном дворе было негде упасть яблоку – не то что в моей машине совсем недавно. В нашей с Фе машине.

«Кто-то отмер?» – тревожно подумал я и обвел быстрым взглядом собравшихся. Не стоят ли где-нибудь в тени старого ореха неприметные носилки, не слышен ли резкий запах дезинфекции, за который у нас так не любили врачей? Да и вообще, за что было любить их?

Нет, ничего такого не было. Но в воздухе все равно чем-то пахло. Определенно. Я только не мог понять чем.

– Вы хотите сыграть? – Я решил перевести все в шутку и выбрал соседа примерно моих лет – вертлявого, рыжего. Он смотрел на меня как на диковинного зверя, его шея вытянулась, глаза округлились. – Я надеру вам ваши задницы. Лови! – крикнул я соседу и бросил в его сторону мяч.

Тот отшатнулся и едва не упал, поскользнувшись на мокрой, политой из шланга листве.

– Хватит! – раздался голос, настолько грозный, что, окажись я в тот момент в другой части города, или в метро, или по уши под водой Левого моря – и тогда услышал бы его. Это заставило насторожиться.

– Папа? – переспросил я. Давно не видел его таким.

– Надо поговорить, – сказал он. – Есть новости.

– Да какие это новости! Я был с друзьями. Мы катались к линии возврата, ходили-бродили, гуляли, короче… Ты же сам говорил, что это давно не новости.

И тут я услышал то, чего не ожидал услышать никогда. В разговор вступила мама – она встала и подошла ко мне.

– Нет, есть другие новости, – сказала она. – Тебя приглашают в Башню.

Сидевшие позади нее встали и зааплодировали – и аплодисменты подхватили все до единого, кто присутствовал в моем дворе. На лице мамы блеснула слеза. Ее лицо было печальным и торжественным. Так же выглядели и остальные.

– Мы хотели сказать тебе, но ты все спишь и спишь.

– Но откуда вы знаете?

– Сорока на хвосте принесла, – пожала плечами мама.

Ну да, как я мог забыть о севастопольском почтамте! Он же – единственная служба, которая могла иметь связь с Башней; по крайней мере, высоченный забор, за которым та укрылась от остального города, не мог быть для нее помехой. Сороки приносили приглашения оттуда, но посылать что-то в саму Башню было бессмысленно – из нее никогда не приходило ответов, да и разумных вопросов к ней не находилось. Потому севастопольский почтамт работал преимущественно «по низам».

– Тебе надо идти, – твердо сказала мама. – Собираться.

– Конечно. – Меня затрясло, словно внутри произрастали, как в плодородной земле, тысячи свежих семян, расправлялись и крепли молодые побеги неизвестных дивных растений – стебельки новой жизни. Я готов был взорваться, лопнуть от нахлынувшего чувства. И лишь где-то внутри, в черной глубине этой почвы, прокладывал свои подземные ходы слепой страх – страх перед неизвестностью того, что теперь меня ожидало.

– Конечно, надо идти, – зашептал я, заговорил все быстрее и громче, как заклинание: – Конечно, пойду, конечно, пойду, мама.

Я подпрыгнул и взвизгнул от радости, а потом обнял маму и приподнял ее над землей. Какая же она была тоненькая, легкая, будто пушинка! Меня становилось больше в городе, ее – меньше. Она исчезала, таяла. Когда-нибудь будет иначе, все когда-нибудь будет иначе… Думал ли я в тот момент, что больше ее не увижу?

Нет, не думал.

– Знаю, мам, ты, конечно, не любишь, – тараторил я, – не принимаешь то, что я не сижу тут с вами, что по вечерам не смотрю, да и огород… ну какой из меня огородник? Что скучно, скучно, главное – вот это скучно. Не обижайся, мама. Я люблю тебя. Люблю вас всех. Люблю весь мир – наш славный город Севастополь! Но что поделаешь, если я хочу большего? Большего, чем возможно в этом городе?

– Помни, сын, я всегда говорила тебе: в этом городе есть все для счастья. Но это для нас, у тебя, знать, другая судьба… – спокойно сказала мама. – Ты получил большее, тебя признали достойным. Что еще может быть большим здесь? Мы гордимся тобой, сынок. Сколько в этом городе людей, а выбрали только вас!

– Вас? – удивился я.

– Вас, вас, – недовольно сказал папа. – Тебя и дружка твоего. Известковолицего, – он ухмыльнулся. Инкермана папа никогда не любил, считая изнеженным шалопаем, совсем не похожим на то, как должен был выглядеть, по его мнению, «нормальный парень». – И девок гулящих ваших.

– Феодосию? – ахнул я.

– Ну… И ее тоже. Вы лучшие люди города, не зря артеки кончали, – развел он руками. – Я вот думаю: что-то в нашем городе пошло не так. Мы стали забывать, что по-настоящему…

– Ну хватит, – цыкнула на него мама.

– Эти, из Башни, не должны диктовать нам…

За спиной у папы поднялся шум: соседи подключились к обсуждению, перешептывались между собой.

– Хватит же! – гаркнула мама. И тогда папа махнул рукой.

– Ладно, – сказал он. – Сдаюсь. Лучший так лучший. Прощаться не стану. – И он ушел в дом. Скоро из-за стен послышался треск, шум, стук: папа как ни в чем не бывало продолжал ремонт – еще одно бесконечное увлечение севастопольцев. Соседи начали расходиться. Я стоял и не знал, что сказать. Эйфория прошла, наступило замешательство.

– А они… ну, друзья мои, знают?

– Я думаю, они уже все в сборе, – сказала мама. – Понимаю, ты привык не торопиться. Вот только это, кажется, совсем не тот случай.

– Да я немедленно пойду! – воскликнул я. – Нет, это фантастика! Ну надо же.

– Вас ждут возле маяка, – прошептала мама, доставая платок. – Туда подойдет лодка.

– Я побежал за машиной!

Только возле самой калитки я, дурья башка, сообразил: мама. В этом одном слове, собственно, было все. И то, что было, и то, что будет. И то, что всегда есть.

Но только в тот миг я мог протянуть руки и дотронуться до нее. И миг этот таял, дробился, ложился, как пыль, на полку воспоминаний. А я еще находился в нем.

– Мама, – я сказал все, что думал.

Она расплакалась, и я не хотел этого. Не хотел, чтобы это легло на полку. Не много ли я не хотел?

– Мы теперь будем смотреть в небо, – только и выдавила она из себя. – Дольше. Гораздо дольше обычного.

Мне было нечего ответить, и я ждал, пока она выговорится. Но мама, видимо, тоже не хотела много говорить.

– Мы будем скучать. И папа будет. Это он так… Да знаешь, весь Севастополь будет скучать по тебе!

Помню, заметил, как быстро высохли глаза матери; а ведь она так и не поднесла к лицу платок. Я удивленно вскинул брови, поняв, о чем были ее последние слова, и, будто выпуская из себя весь воздух, как из того мяча, что мне больше не пригодится, выдохнул:

– А разве Башня – это не Севастополь?

Прибытие

Она дважды энергично хлопнула в ладоши и широко раскрыла рот, готовясь продолжить поставленную речь.

– Видите ли, ребята, в чем дело. Вы все приглашены в это место, которое называли Башней. Я бы сказала, что вам оказана высокая честь, на вас возложены большие надежды. Но обойдусь без пафоса.

Мы находились в дивном зале с небольшой квадратной площадкой пола, в который были вмонтированы пять кресел в ряд и стойка с микрофоном напротив, и высоченными стенами, уходящими настолько высоко, что страшно было смотреть на них снизу: кружилась голова. Стены казались живыми, хотя, разумеется, это была лишь иллюзия: за их прозрачной толстой оболочкой сиял ярко-желтый камень. Под разным углом зрения он казался то темнее, то светлее; с кресла, в котором я сидел, вообще казалось, что камень плавится и стекает нескончаемой жижей сверху вниз. Я долго смотрел, завороженный, как только попал сюда, и встречавшей нас милой женщине даже пришлось слегка подтолкнуть меня.

– Меня зовут Ялта. – Она протянула мне руку и, когда я запоздало догадался, что ее надо пожать, уже убрала. Инкер так и вовсе прошагал мимо, насвистывая. – Я введу вас в курс дела.

В зале все казалось крохотным – верно, на то и рассчитано, понял я: узри, маленький человек, все величие места, в котором ты оказался. Я испытывал двойственные чувства: величие мне нравилось, необходимость чувствовать себя маленьким – нет. Хотя оба ощущения находились друг от друга в прямой зависимости, питали одно другое, перетекали и смешивались – наверное, в такую же лаву, как та, что я видел в стене.

– Введите нас в курс дела, почему мы так долго и странно сюда добирались? – возмутилась наглая Евпатория. – Что, с вашими-то ресурсами, и нет возможности все сделать как-то посолидней? Тем более для дорогих гостей.

Ялта, казалось, не сдерживала гнев – просто не испытывала его. Я вообще не смог бы представить эту женщину гневающейся: крупная, улыбчивая, с большими красивыми губами и черными вьющимися волосами, в которые были вплетены странные блестящие пятиконечники, она осознавала собственную красоту и понимала: любая бестолковая суета, а гнев, конечно, суетою и являлся, ее не украсит. Увы, но Евпатория, моя подруга, была далека от этой простой, казалось бы, истины.

Хотя в главном я с ней был согласен: нас вез на раздолбанной лодке странный лысый человек, близкий к категории поживших, и всю дорогу только громко кашлял, но ничего не говорил. Я опасался, как бы его корытце не перевернулось в дороге. Увы, даже если легенда о «втором метро», ведущем в Башню, и была правдой, им все равно не пользовались. Под конец пути мы направились к низкому гроту, и наша компания заволновалась – уж не обман ли все это, не розыгрыш? Тогда лысый проводник осклабился и сказал свои первые – и единственные – слова:

– Пещера влюбленных, – произнес он медленно, торжественно и вместе с тем настолько гаденько, что хотелось немедленно вышвырнуть его из лодки. Но мы уже попали в грот и долго шли в темноте.

– Вряд ли бы вы нашли этот путь сами, – пояснила Ялта. – Он вроде и очевидный, но при этом такой странный, что поверить в него тяжело, даже теперь, после того как вы его проделали. Я ведь права?

Глядя на эту женщину, хотелось говорить ей, что она права, постоянно. Все из-за пятиконечников, думал я.

Маршрут был и вправду странным: мы шли в полной темноте вдоль холодной скалы, в черной воде сверкали медузы, а с другой стороны лодки проходила линия невозврата.

Мы не помещались между скалой и линией, и часть из нас постоянно меняла положение, как меняла его и конфигурация лодки. То, что происходило, казалось невозможным и диким – хотя каждый из нас множество раз за жизнь и пробегал, и проползал, и пролетал на сумасшедшей скорости линию возврата, но подобного мы не видели никогда. Мы словно расплескивались сами, как брызги из-под весла провожатого, мы плясали, как блики в воде, как игрушки в руках Бытия и Небытия, балансируя на тонкой грани между ними, как на цирковой ниточке. Мы были, мы существовали, и каждый из нас был собой, единым целым собой. Но в первый раз в жизни ко мне пришло это тяжелое и страшное ощущение – боязнь потерять себя. Боязнь исчезнуть.

Где-то вдали зажегся факел и раздалось громкое шипение. Растворилась дверь, встроенная прямо в скалу – я никогда не видел такого прежде, – и ярко-желтый свет прожег черноту нашего пути. Он подходил к концу, мы окончательно сбавили скорость, и лишь сила течения несла нас к берегу. Там стояла с факелом в руке она – Ялта.

После того как мы ощутили под ногами землю, факел полетел в море. Последние капли света озарили его тихую гладь. Когда за нами задвигалась дверь – длинная желтая дорожка простиралась далеко, – я успел пробежать по ней взглядом и не увидел ни нашей лодки, ни проводника.

Теперь, проведя нас по узкому сводчатому коридору, откуда мы все наконец и попали в ослепительный Желтый зал, она стояла перед нами и объясняла правила новой игры, которой предстояло стать для каждого из нас жизнью.

– Не скрою, нам здесь известно, – она улыбнулась, – сколько походов, поездок вы совершали к нашей Башне, а сколько думали о ней, сколько она вам снилась! – Тут Ялта отчего-то посмотрела на меня, хотя что я? Мне вроде не так уж и часто снилась эта Башня. Или я путал явь со сном? – Вы гадали, объезжая ее, гуляя среди своих кустов, купаясь в морской воде или глядя из своих дворов, пока ваши недалекие совершали свои небосмотры. Вы гадали: какая в Башне жизнь? Как здесь обитают люди, и обитают ли? Или она – просто кусок металла, рукоять ножа, воткнутая в землю? А в нее – другая рукоять, и так… – на этих словах она улыбнулась уж слишком приторно, – до самого неба?

– Вы правы, – произнес я, не дожидаясь ее вопроса. И это было так: сравнение с рукоятями кухонных ножей мне тоже приходило в голову. Вообще же, множество предметов с кухни моих мамы и папы я мысленно примерял к Башне и всякий раз находил что-то общее. Похоже, что мы были не одни такие. Или же эта Ялта изучала специально нас?

– Хочу развеять ваши сомнения и начать сразу с этого вопроса, – продолжила женщина. – У нас здесь живут люди. Множество людей, очень много – мы называем их «резиденты Башни». Их – а теперь можно смело говорить «нас» – никак не меньше, чем в низовом Севастополе.

– Низовом? – ухмыльнулся, прищурившись, Инкерман. – Что это за слово: низовом?

– Территориально вы находитесь выше. Правда, не в данный момент. Но очень скоро это будет так. А говоря теперь о Башне, вы можете говорить и о себе. Это формальный термин, мы не отделяем себя от города и тем более не противопоставляем себя ему. Нам это не нужно. Жизнь в Башне замкнута и самодостаточна. Но мы, – она выдержала паузу, – неотъемлемая часть города. Другое дело, что Башня – это… Как бы элитный район. Здесь живут люди, у которых своя, особая миссия.

– Почему вы тогда отгородились от остального города? – нахмурилась Керчь, до этого не проронившая ни слова. Я заметил, что тот сектор зала, в котором сидели мы, был будто бы слегка затемнен, и лишь когда кто-то из нас начинал говорить, с невидимой высоты на него спадал жидкий луч света. То же случалось, и когда говорила Ялта, но ее освещал луч яркий, плотный – и в нем сияли, играя отблесками, серебристые пятиконечники. Но когда ей задавали вопрос и женщина умолкала, световой луч над ней также слегка темнел.

«Стиль», – вспомнил я короткое слово. Такого великолепия я, конечно, не мог видеть нигде прежде. В «низовом» Севастополе.

Женщина замолчала, и световой луч отчего-то не вспыхивал над ней. Зато в стене за ее спиной вдруг появился идеально матовый черный прямоугольник. Течение «жидкого камня» застыло, обрамляя его и словно давая понять всем собравшимся то, что в этот миг проговорила Ялта:

– Внимание на экран.

Мы переглянулись; пауза затянулась, но в черном прямоугольнике по-прежнему ничего не происходило.

– Теперь в презентационных целях мы покажем вам кино. Скорее, маленький ролик. – Впервые в ее голосе я отчетливо услышал усталость. Она взяла в руки предмет, похожий на гладкий черный камень, и довольно долго водила им перед экраном, развернувшись к нам спиной. Наконец прямоугольник залился розовым светом, на нем возникли суетящиеся объемные ромбики и статичная надпись:

TOWER POINT.

– Когда же эта хрень заработает, – ворчала вполголоса женщина, и наконец в зале стало темно, только возле самого пола в стене будто что-то тлело: «камешки» то вспыхивали, то вновь медленно гасли, а на экране между тем мы увидели Севастополь – наш родной город. Он был снят сверху, и я не понимал, как это возможно, пока не догадался: с Башни! Далеко, в самом верхнем правом углу экрана, виднелась точка старого маяка. «Они перевернули город», – догадался я. Изображение на экране было почему-то черным, но я быстро догадался почему: Севастополь, снятый с большой высоты, был городом, вполне соотносимым с нашим поколением, – тем самым, который мы покинули. Но авторы фильма-ролика хотели выдать нам его за Севастополь совсем других поколений. Ветхих, которых мы не видели, не помним и не знаем и которые несколькими слоями устлали дно Правого моря.

Но с высоты установленной камеры этих слоев, конечно, не было видно.

Кадры города, снятые с высоты, сменялись крупными планами: дворы, заборы, маленькие улицы, деревья. И вот здесь начинались странности: тротуары, крыши, ветки были покрыты чем-то белым – как будто одеялом или ватой. Я никогда такого не встречал в реальности. Если кто-то и решил соригинальничать, украсив собственный двор и близкий к нему участок улицы – что само по себе странно для севастопольца, – то я не понимал зачем. Притом на кадрах, снятых с высоты, ничего подобного не было.

Раздался закадровый голос – голос человека с жильцой, хриплый, но бодрый. Первые же слова удивили меня, ведь я совсем не понимал, о чем они:

– Шел снег, стояла страшная жара, – сказал голос.

Я понял вдруг, что меня пытаются банально развести: похоже, что это все было сделано с одной целью – показать, что действие на экране происходило множество множеств поколений назад, когда происходили такие вещи, о которых я и понятия не имею – да, впрочем, там ведь все что угодно могло происходить. Но где они снимали эти нелепые декорации? И зачем они вообще решили укрыть мой родной город этой непонятной белой пеленой? Неужели так завоевывается доверие? Я взглянул на Инкера – он сидел, открыв рот, и чуть ли не пускал слюну. Происходившее на экране полностью поглотило его.

Там замельтешили люди. Они были странно одеты: в толстые, мутного цвета одежды; на их головах были пушистые головные уборы, не чета нашим кепкам от солнца: было такое впечатление, словно они посадили себе на головы котов. Люди суетились, махали руками, подпрыгивали – было очевидно, что запись ускорена: наши размеренные, полные достоинства севастопольцы никогда себя так не вели.

– Что они делают? – крикнул я и тут же понял, что поторопился. Голос с экрана тут же принялся все объяснять.

– Взволнованные горожане провожают первопроходцев – отчаянных смельчаков, решивших отринуть привычную, до боли знакомую жизнь ради построения новой – принципиально новой. Высотное строительство в городе было запрещено, но наши смельчаки выбрали место на самой окраине, возле северных пределов Севастополя, практически у Линии возврата, и постановили: здесь будет наш новый Бэбилонг.

– Что? – выкрикнул я с места.

– Наречие тех поколений, – тихо сказала Ялта. – Что означает «как можно дольше без жильцы».

На экране скакали молодые люди – худые, с длинными волосами. Они держали в руках что-то наподобие факелов, которые тем не менее не могли – как ни старались – осветить черно-белый мир фильма. «Мы сможем больше», – кричали они, и над головами клубился дым: то ли пар от белого одеяла, гревшегося под их ногами и на их горячих телах и одеждах и оттого становившегося все тоньше, обнажавшего черную землю и мокрые щеки, то ли от странного горения. Они поджигали, должно быть, баловства ради, толстые круглые предметы, похожие на шины колес моего автомобиля или троллейбуса – а может, это они и были? Вот только зачем? Мне бы никогда в голову не пришло лишить свою желтую принцессу ее быстроходных ног – лишь только чтобы за моей спиной развевался красивый черно-белый пар?

– «Мы вырвемся к небу», – кричали герои, – продолжал закадровый голос. – И город им аплодировал, город плакал.

Экран стал окрашиваться в цвета; первым появился красный – цвет возводимых стен новой Башни и крови павших у ее подножия изможденных первопроходцев, положивших свои жизни к основанию новой, о которой самим им – увы – так и не было суждено узнать. Видеохроника стирала их, словно ластик: вот они были, и нет их. Затем проявился голубой – цвет неба, в которое рвалась Башня, и желтый – застывшее над всеми, кто живет и дышит, Солнце. Таким я уже помню наш мир. Таким я его видел.

Башня на экране выросла буквально из-под земли, как гриб, – за мгновения.

– Люди-первопроходцы обживались на стройке своей мечты, а простые севастопольцы ходили поглазеть и принести им пищу. Они поддерживали своих отчаянных земляков, но не хотели оставлять свои дома. Что ж, в этом есть справедливость, – рассуждал закадровый голос. – Ведь каждому свое?

«Не слишком ли он много на себя берет?» – мрачно подумал я.

– Эти люди – наши герои, – воскликнула вдруг Евпатория. – Они построили нам Чудо! Слава им!

– Городские дурачки и подглядыватели чужих жизней рыскали вокруг Великой стройки, ища, чем бы поживиться, – продолжал голос. Он вдруг приобрел железные, непримиримые нотки. Подглядыватели на экране выглядели отвратительно и ничем не отличались от дурачков, решил я. Словно мыши-полевки, коих мы встречали в большом количестве возле обрывов наших Правого и Левого морей. Они осторожно ступали, продумывая каждый свой шаг, принюхивались, вытягивая длинные шеи и носы, и шарахались от каждого шороха. Я ухмыльнулся и повернулся к Керчи.

– Кажется, кто-то хотел посвятить себя писанине? – спросил я.

– Не торопи события, – буркнула Керчь.

– Чтобы оградить себя от них, – как ни в чем не бывало продолжил голос, как будто необходимость ограждать была очевидной, – отважные первопроходцы построили высокий забор и впредь пускали в Башню только по специальным предложениям. Для всех остальных Башня стала закрытой территорией – чем-то вроде закрытого города внутри другого закрытого города. И для всех поколений с той поры было и будет так.

– Погодите, – воскликнул я со своего места. – Вы хотите сказать, что Башню построили эти несколько несчастных человек, которых нам показали в начале фильма?

Ялта вскинула брови, словно была готова к такому вопросу и слышала его звучащим в этих стенах тысячи, если не миллионы раз.

– Да в Севастополе просто нет материалов, из которых такое можно было бы выстроить! – поддержал меня Инкер.

– Ошибка многих наших будущих резидентов, – устало сказала женщина, – в том, что они пытаются воспринимать наш презентационный фильм буквально. Конечно, здесь не ласпи, чтобы класть разжеванную информацию в рот. – Я скривился от ее сравнения. – Мы лишь показываем направление развития. Показываем через символы, значимые вехи. Мы объясняем, с чего все начиналось и к чему все привело. И в этом мы, поверьте, более чем достоверны. Если же быть достоверными во всех мелочах, то – простите за откровенность – ваших коротких жизней не хватит, чтобы успеть досмотреть такой фильм. – Она улыбнулась для убедительности.

Мы молчали, словно пристыженные: конечно, ведь можно и самим было додуматься до столь очевидной мысли.

– Не забывайте, что это труд миллионов людей – гораздо большего количества, чем проживает в вашем, – она сделала акцент на этом слове, – Севастополе. У них были и знания, и умения, и, конечно, были материалы. – Ялта усмехнулась и поднесла ладонь к лицу: мол, глупость какая, сущие пустяки – материалы! – Но главное – у них была цель. Вот что их всех отличало. Все это, – она развела руками, – требовало жизней не одного поколения.

Только на этих словах я заметил, что фильм останавливался всякий раз, когда мы начинали говорить. Удивленный, я поспешил согласиться с ней:

– Разумеется. – И тут же вновь возразил, заставив застыть едва зашевелившееся полотно экрана: – Но как же к этому относились обычные севастопольцы? Горожане вроде нас, моих соседей, недалеких? Они что, смотрели на это сквозь пальцы? На то, что у них под носом строят огромную Башню до неба…

– Точнее, над носом, – сострила Керчь. Я бросил на нее взгляд, но не стал ничего говорить; пожалуй, что в плане носа ей было чем похвалиться.

– Они не запрещали? – продолжил я. – Ну, хотя бы из страха, что все дееспособные жители города перетекут в Башню и некому станет сажать овощи…

– О чем ты? – недовольно буркнула Евпатория. – Разве у нас что-то запрещали?

– Ты просто не знала об этом, – хохотнул Инкерман. – Потому что была занята ровно тем, что они как раз запрещали.

Тори недовольно взглянула на Инкермана, но смолчала под пристальным, тяжелым взглядом Ялты.

– Я вас умоляю, – вздохнула женщина. – Количество тех, кто просто смотрит в небо, в любых поколениях значительно выше, чем тех, кто в это небо стремится. Севастопольцы гордились и до сих пор очень гордятся лучшими сынами своего города. Но… – Она подняла вверх палец, и я, помню, даже улыбнулся: так хорошо врезался в мою память этот момент. – Но так как жизни Башни и Севастополя для удобства обоих были разведены и фактически не пересекались, то в этих разных непересекающихся мирах жили и развивались разные поколения… – Она осторожно помолчала. – Разных людей.

Она закончила говорить, а так как и мне, и всей нашей компании было нечего добавить, то фильм продолжился. Меня уже одолевали разные чувства, в голове роились проснувшейся от спячки мошкарой новые вопросы, которые, прежде чем задать, предстояло понять, прочувствовать. И нервное переживание, успею ли, летало среди них тяжелой, грузной мухой и пожирало так и не успевшую увидеть света мелюзгу. «Успею, – успокаивал я себя. – У меня теперь вся жизнь в Башне. Успею, куда я денусь».

Нам показали – в ускоренном темпе, конечно, – как Башня росла, крепла, как в ней обживались все новые и новые люди, не знавшие уже иного мира, кроме Башни. Но здесь всегда были рады севастопольцам, которые стремились выше, не забывал объяснить голос. А затем нам стали показывать то, что внутри.

Признаюсь, меня не впечатлило. Какие-то нескончаемые ряды, дороги, огражденные справа и слева стеклом, – по этим дорогам летела, как под водой, камера, и от скорости ее полета кружилась голова. Камера поворачивала, слегка качнувшись, на очередном перекрестке и снова неслась между таких же стеклянных стен – все это напоминало знакомые улочки Севастополя, такие же одинаковые, только помещенные зачем-то в странный каркас Башни, лишенные того самого неба, на которое все смотрят… «Неужели это все, – разочарованно думал я, – на что могло хватить фантазии избранных севастопольцев?»

Но Евпатория, кажется, думала иначе. Она вскочила со своего кресла и, комично выпучив глаза и открыв рот, отчаянно жестикулировала:

– Вот это да! Какая красота, ребята! Я хочу туда! Да, я уже хочу-хочу-хочу!

Я не смог рассмотреть, что было за стеклами: там что-то блестело, сверкало, искрилось – играли краски, мелькали яркие таблички. Но камера проносилась слишком быстро.

– А что, мне нравится, – присвистнул Инкерман.

– Нормально, – сдержанно одобрила Керчь.

– Стойте, – сказал я, обращаясь к Ялте. – Это все, что там есть? Все, ради чего они…

Тут я заметил, как странно смотрит на меня Феодосия. Вся компания не отрывалась от экрана, я пытался услышать что-то внятное от нашей проводницы, и только она – Фе, моя прекрасная – отчего-то неотрывно смотрела на меня. У нее приоткрылся рот, глаза были влажными, словно она плакала, и казалось, ее ничто не интересует, кроме меня. Это было странным ощущением. Странным и диким.

«Почему?» – спросил я себя, помню. Но не стал спрашивать ее.

– Башня манила искателей приключений, – продолжал оптимистичный голос с экрана. – Людей, которым было тесно в привычных рамках. Знания, эмоции, возможности, наконец, принципиально иные развлечения – вот что привлекало их.

– Почему тогда снаружи никому об этом не известно? – снова прервал я, и недовольная Евпатория зашипела, извернувшись в мою сторону, будто змея.

– Башня не рекламирует себя, – пожала плечами Ялта. – Это было бы глупо.

– Но почему? Если здесь все так замечательно. Ведь никто не знает.

Она не дала договорить, и впервые – в этом ее ответе – я уловил легкое раздражение.

– Сначала нужно что-то захотеть, – произнесла она. – И потом уже это реализовывать. А не наоборот. Не мне вам это объяснять, ведь вы – избранные.

И тогда я задал вопрос – как теперь помню те странные ощущения, которые при этом испытал: с этим чувством мне не доводилось иметь дел прежде, и вряд ли я смог бы подобрать слова, чтобы описать его, – этот вопрос удивил меня самого, я его не понял. И, сверх того, не понял и зачем задал его. Но я его задал.

– А когда все это было? – спросил я.

В зале повисла тишина. Евпатория пыталась возмущаться, несла какую-то нелепицу вроде того «Что он себе позволяет?», лица же остальных, включая Ялту, приняли такое выражение, словно по ним с размаху ударили камнем.

– Когда конкретно построили Башню? – уточнил я.

Наша проводница первая вышла из оцепенения.

– Этот вопрос еще не звучал в этих стенах, – холодно произнесла она. – Я поражена.

– Сам в шоке, – скромно улыбнулся я, стараясь снизить градус непонятного мне напряжения.

– Это было в прошлом, – процедила Ялта. – Такой ответ вас устроит?

– Вполне, – сконфуженно ответил я. Свой же вопрос выбил меня из колеи: невозможно было отделаться от чувства, что я допустил что-то непозволительное, лишнее. Даже не понимая, зачем я, собственно, это сделал.

Наша проводница поспешила перевести тему.

– В какой-то степени, – произнесла она, – мы – сверх-Севастополь. Над-Севастополь, если хотите. Обычный остался внизу.

– Я был против идей превосходства, – отозвался я. – Сколько себя помню, не разделял их.

– А я разделяла, – взвизгнула Евпатория, и все устремили на нее взгляды. Все, кроме меня. Я уже понимал, что сохранять спокойствие будет самым ценным умением во всем том приключении, которое нам предстояло. Пренебрегая им, подруга разочаровывала меня, а я не хотел смотреть разочарованию в лицо. – Да, я разделяю, мне здесь нравится!

– Мне кажется, – хмуро сказала Керчь, – тебе внутри этой Башни нужна еще своя собственная маленькая башенка.

О да! Что-что, а подвести итог эта короткостриженая всегда умела.

– Это не превосходство, – громко сказала Ялта. – Резиденты Башни обладают всем тем же, чем и остальные севастопольцы, но еще и другим. Мы стремимся в Вечность. – На этих словах по экрану за ее спиной пробежала рябь. – Каждый находит здесь себя и свое. Кто-то останавливается. Кто-то – исполняет свою миссию до конца. Башня дает две вещи, которых не дает город: возможность и выбор. Вы теперь резиденты – вы избранные, – повторила она вновь, словно в ее задачи входило вдалбливание этой мысли в неразумные наши головы. – Понимаете?

– Мы избранные, – твердо ответил я. – Понимаем.

– Простите, – спросила Евпатория с деланым придыханием, – а вы уверены, что этот – точно избранный? – Она показывала на Инкермана своим длинным пальчиком, представляете? Я не мог поверить своим глазам. – Он курил сухой куст там, в городе.

Инкерман стушевался. «Вот же ты и дура», – подумал я. Но Ялта не стала ничего отвечать, вместо этого слегка качнула головой, и странное кино продолжилось.

Теперь на экране мелькали счастливые лица людей. Кто-то плавал в огромном искусственном водоеме, дурачась в такой же беззаботной, как сам, компании, кто-то сидел в длинном и узком зале, уставленном массивными столами, и читал толстую книгу, каких я никогда не видел у нас. Кто-то закрывал ключом дверь и отправлялся по бесконечному коридору, вдоль таких же одинаковых дверей. Глядя на все это, я чувствовал себя немного обманутым: да, то, что нам показывали, вроде бы и удивляло – в первую очередь тем, что встретить таких людей и такие пространства в городе было попросту невозможно. Но вот завлекало ли? Я не понимал. Ну, улыбаются люди, ну, хорошо им. Так ведь и мне было неплохо. Женщина примеряла наряды фантастической, как показалось мне, красоты: люди внизу ведь ходили, как правило, в сером. Ну, или белом в горошек, максимум – полосатом. Красивая, быстро оценил я и тут же столкнулся с колючим взглядом Феодосии: она что же, читала мои мысли? Мимо женщины на экране прошел молодой человек, бросив в ее сторону осторожный взгляд. В руках он держал лампочку – обычную, казалось, электрическую лампочку, ну, может быть, больше обычной. Средних размеров. Я задал вопрос – из любопытства. Мог и не задавать ведь, но стало очень интересно.

– Могу я спросить? Зачем ему, собственно, лампа?

Внезапно экран исчез, растворился, словно его и не существовало, и во всем помещении вдруг стало так светло и ярко, будто сверху, с недостижимых высот, на нас пролились исполинские ведра света.

– Вот так, без лишних прелюдий, – на этом странном слове Ялта отчего-то запнулась, будто вспомнив что-то, не имевшее отношения ни к нам, ни к Башне, – мы подошли к главному вопросу. У каждого из вас есть миссия. Она, как и все гениальное, проста. Меняется все в этом городе, поколения уходят друг за другом, а миссия избранных, которые пополняют наши ряды, остается прежней. Вам нужно донести до вершины Башни лампу.

– Лампу? – ахнули мы в один голос.

– Да, – торжествующе произнесла Ялта. Глаза ее сверкали. Похоже, она любила этот момент в своей работе. – И вкрутить ее там, зажечь.

– Пронести лампу к вершине Башни и куда-то там вкрутить? – По правде говоря, я не верил своим ушам.

– Это только звучит просто, – мягко сказала Ялта. – Вы можете ее потерять, разбить, если будете неосторожны… Вы можете не захотеть идти дальше и просто оставить все как есть. Никто не станет вас принуждать и гнать на вершину Башни. Эта миссия – почетная, только вы решаете, справитесь ли с ней, по плечу ли она вам…

– И что дальше? – скептически хмыкнула Керчь.

– Увы, я не могу вам сказать этого. Просто не знаю. Моя миссия – здесь.

– Что еще мы можем у вас узнать? – спросил я, вставая. «Миссия», «дойти до вершины», «вставить куда-то лампу» – все это никак не вязалось в моей голове с представлениями о Башне, о свободном мире, об избранности, в конце концов. Да и само по себе звучало странно, даже дико: ну зачем, скажите, преодолевать расстояние до неба, чтобы вставить какую-то лампочку? Даже в нашем двухэтажном городе, внизу, для этого были особые люди – электрики. Может, они есть и здесь? Я решил не тянуть и отправляться в путь.

– Ну, например, где вы возьмете лампы.

– И где мы возьмем их? – безразлично спросила Тори.

– Вам выдадут на первом уровне нашей Башни.

– А если мы не хотим брать лампу… – протянула подруга.

– И это все? – прервал ее я. – Так где у вас тут лестница? Я пошел. Если хотите, – я посмотрел на Евпаторию, потом на остальных, – захвачу и ваши лампы, поднимусь, вкручу их куда надо.

– Лестница? – переспросила Ялта. – Вы собираетесь преодолеть Башню по лестнице?

– А что, есть варианты? – пожал плечами я.

– Сообщение между уровнями Башни происходит посредством скоростных подъемников, – твердо сказала Ялта. – Их проще увидеть, чем описать, тем более в городе вы ничего подобного встретить не могли. Мы называем их – социальные лифты.

– Любопытно, – хмыкнул Инкер.

– Социальные лифты поднимают вас между уровнями Башни. Как вы можете догадаться – вы ведь всю жизнь смотрели на нашу Башню снаружи и вполне представляете ее высоту, – речь идет о больших расстояниях. Уровень Башни может состоять из нескольких этажей, перемещение между которыми организовано разными способами, но между уровнями перемещает только социальный лифт. Я попрошу вас быть внимательными, – она бросила строгий взгляд на Евпаторию, которая повернулась к Фе и что-то шептала ей, – и запомнить то, что я теперь произнесу. Это один из главных законов Башни, который вы никогда не сможете обойти, даже если вам будет очень хотеться. Итак, запоминаем: социальный лифт работает только в одну сторону. На подъем.

Пораженные, мы замолчали.

– В нашей Башне вы можете все что угодно, но только не вернуться назад. Попав на более высокий уровень, вы сможете двигаться только вверх, только вперед.

– Получается, и выбраться из Башни тоже будет нельзя? – воскликнул Инкер, и женщина искренне засмеялась.

– Выбраться? Поверьте мне, у резидентов Башни никогда не появляется желания, как вы сказали, выбраться. Башня прекрасна именно тем, что каждый находит здесь то, что нужно именно ему.

– Но это же неправда! – воскликнул я и тут же осекся: – Нет, то, что каждый находит… это, может быть, и правда. Хотелось бы в этом убедиться. Но то, что из Башни никто не возвращается…

– А у вас есть в этом сомнения? – Казалось, глаза Ялты сверкнули – в точности как пятиконечники в ее волосах, и этот свет прошил мне самое сердце ледяными металлическими нитками: не сомневайся, не сомневайся…

– Но смотритель маяка, – старался не поддаваться я. – В городе всегда говорили, что наш смотритель утверждается в Башне. Что он узнает здесь что-то такое, чего никогда не узнаем мы.

– Вы это видели? – насмешливо, как мне показалось, спросила Ялта.

– Я? Нет, конечно, я не… Но…

– Можно быть уверенным лишь в том, что видишь собственными глазами. Следуйте этому принципу в Башне, – сухо сказала она. – Что ж. Наше знакомство подходит к концу, вам пора прокатиться на своем первом социальном лифте. Поверьте, это будет незабываемо!

– Вы не ответили, – не унимался я. – Смотритель маяка в Севастополе – он утверждается в Башне или нет?

Казалось, Ялта была в замешательстве. Но надо отдать ей должное, справилась с ним быстро:

– Смотритель такая фигура – к нему слишком много внимания. Вы никогда не думали, что смотрителем может быть простой работяга? Просто его жизнь… ну и организация работы несколько отличаются от привычных. Такое всегда не дает покоя.

– Работяга-смотритель? Как вы себе такое представляете? – воскликнул я. – Вы хотя бы раз бывали в Севастополе?

– Мы с вами в Севастополе, – мягко ответила Ялта. – И поверьте, вы очень скоро забудете о смотрителе. На вас возложена куда более ответственная миссия. Тот, кто сумеет завершить ее достойно, – это высшая фигура, и не только в Башне. Это – почетный член города, севастополист.

– Севастополец? – переспросил я.

– Нет, – покачала головой Ялта, и в ее черных волосах тут и там сверкнули, будто капли утренней росы, серебристые пятиконечники. – Севастополец – это ты, он, я, каждый из нас, кто вышел в мир, кто появился. Севастополист – тот, кто выполнит миссию. Кто пронесет лампу и сделает последний шаг в Бесконечное Былое.

– То есть пока ты не он, – неожиданно вступила в разговор Феодосия. – Но ты можешь стать им, если будешь стремиться. Ты человек широкой души, у тебя получится.

– А ты? – растерялся я. – Ты ведь со мной? Вы все? – Я окинул взглядом ребят.

– Мало кто попадает наверх. Большинство остается. Помните, как высока наша Башня. Она не скоростной лифт в небо. Здесь кипит жизнь. – Ялта внимательно осмотрела каждого из нас. – Вас ждет много испытаний.

– Драконы, монстры? Я читала в ветхих книжках, – скептически ухмыльнулась Керчь.

– Нет, – женщина приложила ладонь к виску. – Все ваши испытания здесь. Только здесь.

– Тогда при чем здесь эти лампы, миссии? – спросил я.

– Вы избраны Севастополем, – тихо, почти шепотом произнесла Ялта. – Вы нужны ему, понимаете?

– Я готов, – твердо сказал я.

Не говоря больше ни слова, Ялта прошла мимо нас в другой конец зала, жестом показав, чтобы мы отправлялись за ней. Вспышка света озарила затемненный прежде угол, и я обнаружил узкий проход. Наша провожатая нырнула внутрь него, не обернувшись. Инкерман вопросительно взглянул на меня.

– Чего теперь дергаться, – шепнул ему я и пошел вслед за Ялтой. Путь оказался недолгим: спустя шагов пятьдесят мы оказались возле раздвижных дверей. Они раскрылись, и я, не дожидаясь приглашения, вошел внутрь.

Капсула лифта выглядела весьма аскетично – выкрашенные в белый цвет стены, пол и потолок. В несколько рядов стояли странного вида столбы, обмотанные жгутами. К столбам крепились мягкие подушки. Я наскоро огляделся и присвистнул. Больше в лифте ничего не было.

– Такие социальные лифты установлены по всей Башне, именно на них вы будете перемещаться на верхние уровни, когда посчитаете нужным. Этот отличается только тем, что его запущу я.

– Вы не отправитесь с нами?

– Нет, мое место здесь, – покачала головой Ялта, – встречать избранных. Теперь я помогу вам закрепиться на своих местах, и вы начнете подниматься. При подъеме постарайтесь расслабиться и не открывать глаза. Возможно легкое головокружение, головная боль. В принципе, это все, что требуется знать.

Керчь подошла к столбу первой. Провожатая опустила подушку к ее голове и, когда та облокотилась на столб, принялась обтягивать жгутами. Затем наложила на лоб и глаза девушки белую повязку.

– Не переживайте, – сказала она мягко. – Вы резиденты, вам здесь ничто не угрожает. Это – ваш дом. Запомните: когда вы будете перемещаться самостоятельно, каждому из вас потребуется лампа. Если вы потеряете или деформируете свою лампу, то навсегда останетесь на том уровне, на котором это случится. Чтобы попасть в лифт, вам нужно будет вызвать его, покрутив лампой в разъеме вызова. А для того чтобы начать движение наверх, вы должны будете вкрутить лампу в другой разъем. Он будет располагаться рядом с вашим местом в социальном лифте. Когда подниметесь, вы сможете выкрутить и забрать лампу.

Я подошел к своему столбу последним. Мне постоянно хотелось спросить ее о чем-нибудь еще, но в голову не приходил ни один вопрос.

– Когда вы окажетесь наверху, отправляйтесь в Электроморе. Я желаю вам всем успехов.

– И это все? – вырвалось у меня.

Мое тело перетянули жгуты, а голова, хоть и упиралась в подушку, чувствовала боль. Виски пульсировали, по лбу струился пот. На глаза надвинулась мягкая белая повязка, и я перестал что-либо видеть.

– Есть кое-что еще, – прошептал голос провожатой, и теплая ладонь коснулась моих губ. – Я в тебя верю. У тебя есть все шансы, севастополист.

Я замычал, но тут же осекся: кажется, она понимала, что я хотел сказать – никто из нас не был севастополистом в том значении этого странного слова, которое сама же объяснила. Мое тело, связанное жгутами, дернулось навстречу Ялте, словно бы я сам превратился в один большой знак вопроса, вопиющий об объяснении. Почему она так сказала? Почему я?

Она убрала ладонь, и я ощутил ровное дыхание Ялты, услышал, как открываются ее губы и вылетают, застывая между нашими лицами, медленные слова:

– Ты спросил о времени.

II. Новая жизнь

Сам подъем на социальном лифте оказался стремительным. Мы не успели не то что заскучать – вообще понять, что происходит. Но вот прийти в себя после того, как ослепительно белые створки капсулы раскрылись и мы очутились снаружи, стало тем еще испытанием.

Голова казалась потяжелевшей, напряглись все сосуды шеи, лицо побагровело, виски нещадно пульсировали, а глаза болели так, словно их кто-то пытался выдавить – причем этот кто-то сидел в твоей же голове. Само же тело, напротив, ощущалось воздушным, потерявшим вес, готовым взлететь, упорхнуть, и лишь свинцовая тяжесть головы пригвождала его к этому месту, куда мы попали: длинному коридору с ничем не примечательными стенами, полом и потолком. Вначале не получалось идти – тело не слушалось, не контролировалось мозгом, и мы упали кто где, прислонившись спинами к стенам, и лишь тяжело дышали. Говорить было выше наших сил, даже думалось с большим трудом, и каждая мысль приносила ощутимую боль, как удар тока. Никто из нас не был к такому готов, и уже впоследствии, вспоминая с содроганием социальные лифты, я сделал предположение: может, таким образом нас хотели привязать к своему уровню, закрепить на нем, отбивая желание двигаться выше или фантазировать на темы возможного спуска вниз. Я вам скажу: чтобы добровольно воспользоваться этой штукой снова, потребовалась бы стойкость.

В тот, первый, раз мы приходили в себя очень долго, нам даже казалось, что никогда не придем. Чтобы перетерпеть боль и беспомощность, я старался не фантазировать о том, что нас ждало на уровне, не строить догадок. Вспоминал. Вглядываясь в казавшийся бесконечным коридор, я не пытался сконцентрироваться на его очертаниях, напротив, решил раствориться в мутных пятнах, которые плясали перед глазами, и обнаружить в них собственные воспоминания.

Я вспоминал Ялту. Интересно, видела ли Фе, как та провожала меня, как шептала, прижавшись ко мне? В конце концов, я не хотел этой странной сцены; я думал о Фе, когда мы все шли к лифту, думал о миссии, о том, что нас всех может ждать. Вряд ли я думал о Ялте – ведь ее-то миссия выполнена, и она прекрасно понимала, как и я, что наши пути больше не пересекутся. Так что же – она всех так провожает? И почему ее так удивило, что я спросил «когда?» Ну да, сморозил глупость, как понял сам почти сразу же, но я не хотел ни разозлить ее, ни впечатлить – я вообще не думал о Ялте. То, что я услышал от нее, увидел на экране, родило во мне столько мыслей, что я едва за ними поспевал. В городе, нижнем – для удобства – Севастополе мне не приходило столько мыслей и догадок, не рождалось столько сомнений… И я сам был поражен, когда вдруг ни с того ни с сего оно вырвалось, это «когда?». Я сам не понимал, что оно значит.

«Ты спросил о времени…» Но ведь о нем знают все, я уверен, и Ялта знала. Было, есть и будет – так с самого рождения нам говорили те, кто уже видел мир, знал о нем что-то. Я был, я есть и я буду – таков в этом мире я. Таков каждый севастополец. Таково устройство нашего города и бытия. Я лишь хотел конкретизировать, задав ей тот вопрос. Впервые мне показалось, что чего-то остро не хватает, чего-то важного… Я не помнил этого чувства в городе – оно пришло здесь, в Башне.

Но почему она думала, будто я что-то знаю? Ведь мои знания были так же крохотны, как сам я возле стремящихся в небо стен Башни.

Я пытался сфокусироваться на лицах друзей, и все, что видел в них – усталость и страдание. Нас всех пригласили в Башню, и каждый был счастлив попасть сюда, но отчего-то я испытывал мерзкое чувство: будто это я втянул их в это странное, ненужное приключение, выдернул, словно растение, с корнем, питавшимся соками родной, пусть и скупой земли. Что они будут делать здесь? А что буду делать я?

Моя голова бессильно упала на грудь, и я отрубился. Снов не было, и, уже очнувшись, возвратившись к жизни, я, помню, подумал: жизнь сама превращалась в сон, и, закрыв глаза, мы нуждались в переживаниях и впечатлениях, невозможных в реальном мире; но отныне в реальном мире, кажется, было возможно все. Нам нужно было просто отключиться.

Шум

Когда же я очнулся, все снова было в порядке. Я больше не вспоминал ни о Ялте, ни о социальном лифте, ни о пережитом ужасе – друзья поднимались рядом, делали робкие шаги, зевали. Нам всем было безумно интересно, куда мы попали, что нас ожидало впереди, на другом конце коридора. Я подошел к Фе и обнял ее. Но никто не знал, что сказать, и в длинном коридоре царило молчание. Пока его не прервала наконец Евпатория.

– Я не могу, – воскликнула она, глядя в зеркальце. – Это какое-то хамство! Они что, не могли позаботиться о комфорте? Ведь мы избранные!

– Не все, – хмуро сказала Керчь, сбивая грязь и пыль со своих черных брюк.

– Что? – Евпатория вскинула брови. – Это, может, ты не хочешь быть избранной! Замухрышка.

– Повтори? – презрительно скривилась Керчь, в ее голосе было что-то угрожающее.

– Я прикалываюсь, – замешкавшись, ответила Евпатория и вдруг замахала руками, будто диковинная стрекоза крыльями. Мы видели таких возле стен Башни, в кустах. – Я же шучу, глупенькая.

– Эта, кажется, приехала, – бросила Керчь и пошла по коридору, не оборачиваясь. – Кто-то со мной?

– Все с тобой! – раздался жизнерадостный голос, это Инкерман вышел из спячки. – Или вы забыли? Мы тоже как бы избранные. Да, Фи?

Я облегченно вздохнул: признаться, Евпатория и Керчь достали своими «контрами». И кто их укусил? Мне не хотелось вдаваться в подробности спора: которая из них права, а которая – нет, какая умна, а какая красива. Я желал лишь одного – чтобы всем нам было хорошо. Чтобы каждый нашел здесь, в Башне, себя и свое счастье. С этой мыслью я собирался, с ней и вошел сюда. Друзья были дороги мне. Но лишь Инкерман излучал по-прежнему ту неподдельную радость дружеского единения, непосредственность и раздолбайство, жажду удовольствия от жизни и любовь к ней. Мне довольно долго так казалось.

Мы все зашагали вслед за Керчью. Коридор петлял, извиваясь в неведомом нам пространстве Башни словно змейка, и мы уже начали тревожно переглядываться, как вдруг стены вспыхнули ярчайшим светом, какого я никогда не встречал в городе, замигали полосы из всех возможных цветов, и коридор, оставаясь таким же узким за нашими спинами, вдруг раздвинулся, и стены повернулись под острым углом вправо и влево, расширяя нам горизонт видимости; мы замерли где стояли, не в силах выдавить из себя ни звука. А я могу поклясться и теперь, что видел впереди себя лишь бесконечную кишку коридора, пока не вспыхнули стены и яркие полосы, побежавшие по ним, буквально не вскричали нам буйством своих красок, сумасшедшей сочностью цветов: «Вперед! Башня встречает вас!» Но, стоя там, пытаясь въехать в новую реальность, я пригляделся и понял: по стенам бегут стрелочки – разноцветные, похожие на кавычки, веселые, аляповатые. Бегут от нас куда-то вперед, в неизвестность первого уровня Башни, открытого нам, – бегут, приглашая бежать и нас. Но все же в этих стрелочках, полосках и цветах не было чуда, подумал я, глядя на них. И не было чуда в стенах – нет, они не раздвинулись, не сменили вдруг резко свой угол; простейший фокус с освещением родил эту иллюзию в наших головах. Она была красивой, но не была чудесной.

А ведь я отправлялся в Башню за чудом. И, оторвав взгляд от стрелок и стен, впервые подумал, вздрогнув всем телом: там, впереди – оно.

Моим глазам открылся мир. Два широких, казавшихся бесконечными проспекта отходили от нас в две разные стороны, и по ним шли люди – огромное количество людей. Кто-то спешил, сворачивая с одного проспекта на другой, совсем не замечая нашу странную компашку, другие же, напротив, не спеша прогуливались. Только увидев, какое вокруг кишит людское море, я осознал, насколько же здесь шумно. Тишина в моих ушах словно лопнула, как разбитая склянка, – такое случалось в моем севастопольском доме, мама, помню, долго заунывно ругалась – и шум, хлынувший в мое сознание, заполонил собой все. Я никогда не слышал столько шума в городе.

Когда ты о чем-то знал, но никогда не видел этого в реальности, и вдруг наконец оно явилось тебе – это легко объяснить. Но я уже пожил, я видел весь Севастополь, весь мир, и у меня не было слов, чтобы охватить ими то, что мне открылось в Башне. Это был мир, умещавшийся на уровне в здании, и ему было проще уместиться здесь, чем пониманию того, как же такое возможно, – в моей голове. Я хлопал глазами, как Евпатория, когда глядится в зеркало. Не мог поверить, что все это происходит со мной.

– Где это мы? – присвистнул Инкерман.

– Кажется, первый уровень Башни, – мрачно сказала Керчь. – Только первый. А я уже не хочу туда.

Мы посмотрели на нее с удивлением. Конечно, мы все хотели туда, и, может быть, я больше всех. Мне хотелось нырнуть с головой в этот омут, плыть, разгребая руками воды, всматриваться в дивный мир и его обитателей. Я поднял голову, и она тут же закружилась – сразу над проспектами, на которые мы попадали из коридора, кажется, были еще… И еще! И еще!!! Широкоморское шоссе в сравнении с ними казалось тоненькой ниточкой, высыхающим ручейком. Это были мощь, размах! Сколько же их здесь? Я стоял и считал, пораженный.

На всех проспектах выше нас стояли заграждения – видимо, чтобы люди не падали вниз, а это, казалось мне, проще простого: от таких просторов, открывавшихся взгляду, могло стать дурно, как от чистого кислорода. Ошалев, я и сам полетел бы вниз, находись парой проспектов выше – ведь они были лишь узенькими дорожками вдоль высоченных стен, посередине же высились сверкающие прозрачные фигуры, изображавшие деревья, каких я никогда не встречал в реальности, диковинных живых существ, о которых не слышал даже в легендах, пересказанных хмурой Керчью. Да чего там только не было! В вышине вспыхивали и гасли огненные шары, окрашенные во все возможные оттенки, и внутри каких-то я успевал разглядеть слова и рисунки. Пролетали большие тряпичные ромбы, похожие на воздушных змеев; мы запускали таких на пустыре возле Башни, наивно надеясь, что если не мы – так они долетят, прикоснутся к тайне. Теперь же мы сами находились внутри тайны.

Но больше всего меня поразило другое. Автомобили! Я видел перед собой – а вернее, над собой – больше машин, чем встречал за всю жизнь. И все они летали, если, конечно, так можно было сказать, ведь я не видел летающих машин и не знал, что такое может быть. По крайней мере, они перемещались по воздуху так же свободно, как я по знакомым дорогам Севастополя, и совсем не мешали друг другу.

– Они что, летают на машинах? – откликнулся Инкерман. Похоже, наши с ним мысли совпадали.

– Это упрощает нам задачу, – предположил я. – Смотрите, сколько этажей! Если мы будем ездить от одного к другому на социальных лифтах, то вряд ли протянем долго!

– Интересно, куда здесь девают тела? – хмуро спросила Керчь.

– Тела? – не понял я. – Какие еще тела?

– Когда мы здесь все закончимся, а это случится скоро – с вашими-то рассуждениями… Заметьте, здесь нет Правого берега.

– Керчь, перестань, – отмахнулась Евпатория. – Мы промчим по всем уровням сразу… Нужно только улыбнуться… немножко губки… вот так!

– Похоже, и вправду проще долететь, – задумчиво сказал я. – Представьте, как красиво сверху – наверное, не так, как здесь.

– Не торопись, – спокойно, но твердо прервала меня Фе. – Полететь ты успеешь. Так успей и понять, где ты, оценить. Умей побыть там, где находишься, не торопись наверх.

– Вообще-то, – Евпатория подбоченилась, – наверх – это наша цель. У нас миссия!

– Ялта не говорила про летающие машины. – Я обернулся к Фе.

Шума вокруг становилось все больше, и в этом шуме я стал различать слова. Они мешали думать, сбивали и при этом изумляли меня. Я не мог понять, о чем говорят эти люди, проходящие мимо нас.

– Двадцать пять процентов – это в пересчете на твой инструментарий не слишком-то и длинная тоскливая полоса. Подумаешь, развеешься, зато твоя женщина станет свободнее, или считаешь, что это не стимул? – говорила молодая, с налетом легкой жильцы, женщина с двумя заплетенными хвостиками так быстро, словно повторяла скороговорку. Меня изумляла ее одежда – пестрое платье с непропорциональными карманами, оголенное плечо, диковинные сверкающие украшения в ушах, странный бесформенный мешок, болтавшийся за плечами. У нас никто не наряжался так, да и не приходило в голову нашим людям фантазировать о том, как необычно одеться. Ну, разве что Евпатории – но не настолько же!

Рядом с ней шагал мужчина, одетый, напротив, строго, но подчеркнуто хорошо – его костюм буквально блестел, я не смог бы сказать иначе. В нашем городе ходили и в костюмах, но определенно не таких – помятых, тусклых. Мой папа, сколько помню себя, владел лишь одним. Он надевал его в Празднество Сверхъяркого небосмотра. Это такое природное чудо, каких в нашем мире было раз-два и обчелся, – оно наступало всегда внезапно, люди оставляли дела, радовались… Яркое небо считалось предвестником счастливых перемен, но все, кто уже хоть немного пожил, никаких перемен не ждали. Да и в глубине души совсем не хотели их.

Но я отвлекся.

– Откуда знаешь? – говорил мужчина. Он был идеально красив: выбрит, прилизанные волосы, сверкающие золотистой оправой очки. В руках – компактный черный портфель.

– Откуда! – восклицала женщина. – Вотзефак!

Мне показалось, что я не расслышал: слово было совсем незнакомым. Да и то, о чем они говорили дальше, ничего не прояснило.

– Ну мало ли, по выделенке?

– Выделенке? А кто позаботился о моей выделенке, ты, что ли? – В голосе женщины я услышал насмешку. Она остановилась, но мужчина продолжил идти и даже не обернулся. Я стал раздумывать, о чем говорили странные люди, но мои догадки перебил другой голос – грубый, гнусавый:

– Ну, я с теми согласовывал, с теми людьми, которые на передовых позициях уровня…

И сразу же в мои несчастные уши ворвались десятки новых голосов, говоривших кто о том же, кто о чем-то другом, но похожем. От них захотелось закрыться, спрятаться, но я понял, что нужно адаптироваться к непрекращающемуся людскому шуму и сделать это как можно скорее. В голосе мужчины сквозили недовольство и, казалось, разочарование.

– Слушай, ну ты это… Завязывай! Я и так с угрозой только разобрался. – Он махнул рукой, но в самый последний момент все-таки подобрал слова: – И тут на тебе! Белую линию ей! Здесь от нашего села пара углов, куда тебе эта линия! Дай хоть в холле оттянусь немного!

Для меня это был просто взрыв! В моем городе не было ни таких слов, ни таких интонаций, ни таких людей. Меня настораживали их интонации, жестикуляция, манеры. Я был уверен, что здесь на любом уровне люди счастливы – уже от одного того, что они в Башне. Да и не о том ли говорила нам Ялта, не о том ли было видео, которое мы смотрели? Но те, кого я видел, не слишком походили на счастливых, а еще меньше – на тех, кто мог бы построить все это счастье сам.

В тот момент, помню, раздался оглушительный свист, и я испугался, подумав, что прямо на нашу компанию падает один из тех летящих автомобилей. Но штука, которую я увидел, была еще удивительней. Рядом со мной стрелой пронесся человек, и сперва я подумал, что он просто пробежал, но догадка оказалась нелепой: он вообще не делал никаких движений и тем не менее стремительно перемещался в пространстве. Почти что сразу я потерял его из виду, но перед этим успел заметить в ногах человека странный предмет. Это было колесо – а можно сказать, и просто круг. Обычный непримечательный круг белого цвета и два горизонтальных выступа для ног – на них и стоял человек.

– Как эта штука едет? – воскликнул я и поймал на себе удивленные взгляды прохожих.

Понять принцип движения белого колеса было совсем невозможно: оно ехало будто само по себе, подчиняясь непонятному импульсу, который заставлял его крутиться. Ведь сам человек не крутил никаких педалей – он просто стоял. Ни за что не держась, ни на что не опираясь!

– До чего дошли в Башне, – сказала Керчь. – Колесо уже изобрели!

– Избранные, – пожала плечами Евпатория.

– Не нужно делать из всего посмешище, – вступила в разговор Фе. Я, кажется, забывал, как звучит ее голос: попав в Башню, она сделалась серьезной и молчаливой. – Вы совсем не знаете, кто здесь живет. И что здесь творится.

– Не знаете? – переспросила Евпатория. – Ты, что ли, знаешь?

– Давайте-ка вспомним, зачем мы здесь. – Фе гнула свою линию.

– Я здесь, чтобы развлекаться, – бросила Евпатория.

За этими разговорами, мыслями о людях Башни и устройстве колеса я и не заметил, что мы уже вовсю идем, а не стоим в конце коридора. Справа от нас была сплошная зеркальная стена, иногда в ней появлялись проемы для входа и выхода людей – они были завешены плотной черной тканью. Возле проемов на уровне глаз висели фонарики, они источали мягкий зеленый свет. Когда из проема выходил человек, я старался заглянуть внутрь, но так и не мог понять, что же там происходит.

– Посмотрите на эти уровни, – сказал Инкерман. – Похоже, они не блещут разнообразием.

Мой друг оказался прав. Достаточно было поднять голову, чтобы увидеть – все обозримые уровни были такими же точно, как наш: длинная зеркальная стена с проемами, проспект, люди, идущие вдоль стены.

– И ради этого стоит кататься на социальном лифте? – вопрос Инкермана повис в воздухе, никто даже не собирался на него отвечать. Никто, кроме Фе.

– Боюсь, все не так просто, – сказала она. – Хотя бы вспомните, какой высоты Башня!

– От земли до неба, – не задумываясь сказал я.

– Так подойди к краю проспекта и взгляни наверх.

Проспект был огражден от остальной территории невысоким, с половину человеческого роста, прозрачным ограждением. За ним росли деревья, стояли довольно высокие скалы, по которым стекала вода. Но впереди вырисовывались очертания крупных помещений – возможно, там было то же, что и напротив, в проемах за зеркальной стеной. Но меня интересовал потолок. Или то, что в этих масштабах можно было назвать потолком. Нас всех интересовало, где заканчивается уровень.

– Там слишком много всего летает, – простодушно сказал Инкерман. – И блестит.

– Вижу, – твердо ответил я.

Это так и было. Я не смог бы посчитать этажи, элементарно сбившись. Наверху они становились едва различимы, превратившись в темные полоски. Но тем не менее они заканчивались. Там, в вышине, я видел что-то похожее на небо, только странного цвета: темно-оранжевого, больше похожего на коричневый. Мне даже казалось, что оно настоящее и на нем, как и у нас в Севастополе, неподвижно висят облака.

– Это не уровни, – Фе произнесла вслух мысль, которая уже родилась в моей голове. – Это все – один уровень. Все эти этажи.

– А машинки? – рассмеялся Инкерман. – Посмотрите, как они летают?

– Только вдоль, – кивнул я. – Похоже, я понимаю… Они передвигаются только по этажу.

– Ага, и совсем на твою не похожи!

– Моя вообще не летает, – пожал плечами я.

– Ой, нет, – вставила Евпатория. – По городу-то только так летала!

– Тоже, как ни крути, уровень, – улыбнулась Фе. – Можно сказать, нулевой.

– Выходит, они только соединяют проспекты, – протянул разочарованно Инкерман. – Чтобы пешком не обходить по всему периметру.

– Ага, – кивнул я. – Или не объезжать на колесах.

– Смотрите! – истошно крикнула Керчь. Мне не доводилось слышать от нее не то что крика – повышенного голоса. Да что там, я вообще не слышал от нее таких живых, ярких, изумленных эмоций, словно она впервые раскрыла глаза и увидела мир. Впрочем, отчасти оно так и было.

– Корабль! – вскрикнули вслед за Керчью, кажется, и все мы.

Электроморе

И вправду, то, что я принял за очертание гигантского дома в центральной зоне уровня, похоже, было настоящим кораблем. Корабли я видел только на картинках. Они были у нас в городе задолго до моего появления, но потом стали строить более удобные лодки; до нашей секретной транспортировки в Башню я был уверен, что лодки нужны севастопольцам лишь для развлечения: покачаться на волнах, пройти пару раз возвратную линию, да снова домой, выращивать овощи и цветы. Куда нам плыть на кораблях? На Левом море слишком мало места, на Правом… кому на Правом нужны корабли? Но кому они нужны здесь, в Башне? Это был интересный вопрос. Неужели внутри здания, пусть и такого гигантского, есть собственное море? Это казалось уже слишком.

– Мы должны посмотреть! – сказала Керчь. – Это же корабль, настоящий корабль!

– А это? – Инкерман показал на проход в зеркальной стене. – Да и вообще, у нас миссия – нужно искать лампы.

– Нас никто не торопит, – решил я. – Пойдем смотреть корабль.

Мое слово в компании часто оказывалось решающим. Бывало, что после него еще спорили, но поступали в итоге так, как говорил я. Это были мои друзья, и я любил их, но принимать решения часто приходилось мне – не знаю, почему уж так сложилось, неопределенность была нормой нашей жизни. Но, возможно, по этой причине я и нравился Фе с Евпаторией. Корабль был огромным, и казалось, что он совсем рядом, но идти до него пришлось прилично. Я помню, мы мало говорили друг с другом, все происходившее казалось чем-то вроде сна. Каждый хотел захватить побольше новой реальности, пропустить ее через себя, надышаться ею. Шум в голове стих: я довольно быстро адаптировался к масштабам уровня и толпам людей вокруг.

Я рассматривал их, не скрывая удивления – здесь редко можно было встретить похожих друг на друга людей. Не все были одеты пестро, не все выглядели красавцами и красавицами, и, конечно, не все привлекали внимание громким голосом или странным поведением. Но все они были необычны – каждый по-своему, порой я даже не мог объяснить чем, просто понимал: в городе я никогда бы не встретил такого человека. Словно та жизнь и эта исключали друг друга, не могли пересечься ни в чем, даже в самой малости: я не видел Севастополя в лицах этих людей, в их глазах. То и дело проносились белоколесники, как я назвал их про себя. Они отражались в зеркальной стене и тут же исчезали из поля зрения; при этом проносились в обе стороны, но никогда не сталкивались друг с другом – на такой скорости столкновение могло привести к печальным последствиям. Присмотревшись, я заметил, что для их движения вдоль всей зеркальной стены очерчена довольно жирная и яркая белая дорожка. Еще одна, тоньше и тусклее, разделяла направления сторон.

– Ты бы прокатился на этой штуке? – спросил я у Инкермана.

– О, я бы прокатился здесь на твоем авто! Представь, как было бы круто! Не дорога – мечта! Круче Широкоморки… Вж-ж, вж-ж-ж! – Он принялся изображать звук машины, ревущей на высокой скорости.

– Ага, – вяло отозвался я. – Мечтай! Здесь и пешком-то не протолкнешься.

Разглядывая людей, я понял, что большинство из них расслаблены – нервная пара, встретившаяся мне первой, оказалась здесь скорее исключением. Не все слова были мне понятны, но в основном все эти люди обсуждали то, как перемещались или планировали переместиться между разными проходами в зеркальной стене. Похоже, что это было их главным, а может, и единственным занятием.

– Простите, простите, – услышал я рядом с собой. – Совсем не смотрит, куда идет.

– Ничего, – улыбнулась Фе. Я увидел, как она гладит по голове совсем маленькую девочку. На нас смотрела женщина в синем платье с изображением большого, во всю грудь и живот, цветка.

– Еще раз простите, – повторила женщина, схватила девочку и растворилась в людском потоке.

– Да что вы, ничего, – продолжала Фе, не замечая, что говорит это уже мне, а не исчезнувшей женщине.

– Ты заметила, как много здесь маленьких людей? – спросил я.

– В городе каждый думает, – встрял Инкерман, – как решиться на столь ответственный шаг – заделать. А здесь, похоже, не парятся.

Инкерман говорил правду: в городе немного сторонились маленьких людей, спеша отдать их в ласпи. От них еще было сложно ждать помощи по хозяйству, они в основном бегали по дворам, норовили топтать цветы, а при небосмотрах могли кричать или смеяться, что было особенно неприятно. А в ласпях за ними следили пережившие, показывали им картинки, рассказывали, как устроен мир, не упоминая, правда, Башни, – в общем, все были при деле. Правда, могли случиться и неприятности в виде очередей или нехватки мест – вот и сиди с ними потом! – но таковы издержки нашего уклада. Стало даже интересно, а как могли выглядеть ласпи в Башне? Или у местных недалеких не было в них нужды?

– Это прекрасно, маленькие люди, – пожала плечами Фе. Она, похоже, никак не могла отойти от встречи с девочкой. Другое дело – Керчь, замкнутая, она всегда сторонилась маленьких. Так случилось и в тот раз.

– Большие корабли прекраснее, – звучно сказала она и добавила: – Чем любые люди.

Мы наконец подошли к кораблю и уставились, завороженные, через толстое стекло: гигантская махина возвышалась над несколькими этажами уровня; все, что могли увидеть мы оттуда, где стояли, – металлический, выкрашенный красным борт. Гигантский корабль раскачивался, но упасть – да и вообще, пожалуй, сдвинуться со своего места – ему бы не дали огромные буи, к которым тянулись толстые канаты. Помимо них, корабль был крепко привязан к специальным огромным столбам, выставленным вдоль проспектов. Похоже, другой функции, кроме поддержки корабля, у столбов не было.

– Ты его так себе представляла? – спросил я у Керчи.

Как мы ни вытягивали шеи, ни прижимались к толстому стеклу, увидеть что-то еще, кроме высоченного борта, не получалось.

– Мы ничего не увидим отсюда, – произнесла она. – Нужно узнать, как подняться наверх.

– Интересно, там есть кто-нибудь? – задумалась Феодосия.

– Не вижу трапов, – честно ответил я и снова повернулся к Керчи. – Трапов? Так ведь говорилось в книгах?

– А зачем там кому-то быть? – удивился Инкерман. – Здесь куда-то можно уплыть, что ли?

– Значит, мы будем первыми, – твердо сказала Керчь.

– Ага, – тут же недовольно отреагировала Евпатория. – Вот и плыви отсюда. А я хочу узнать, что там, за зеркалами. Немедленно. – Она капризно топнула ногой. – Я хочу, как эти люди. Что мы, хуже их? Им вообще плевать на корабль, ну стоит и стоит…

– Стойте, – прервала Фе. – Электроморе!

– Что «электроморе»? – Мы непонимающе уставились на нее.

– Корабль в воде, если вы не заметили.

Она была неправа: мы, конечно, заметили – корабль покачивался на волнах, правда, откуда здесь могли взяться волны, я совершенно не понимал. Видимо, какое-то устройство создавало их искусственно – здесь вообще было много имитации. Разлитая вода имитировала море, спрятанные механизмы гнали к кораблю волны, но это не было ни морем, ни волнами. Да и сам корабль – был ли он кораблем? Книги, с которыми были так трепетны наши пожившие, описывали бывшие корабли – те, что существовали в ветхости, те, что шли по реальным волнам настоящего моря. Книги хранили память о них, воссоздавали детали того, что было, и, разглядывая их, мы все представляли настоящий корабль. Но здесь все было иначе – пытаясь рассмотреть корабль, наблюдая за равномерными волнами, буями и канатами, слушая, как скрипит, качаясь, эта странная конструкция, я представлял книгу.

Кто-то воссоздал здесь картинку, сделав ее трехмерной, но не оживив. Со всей ясностью я вдруг понял: перед нами все что угодно, но не настоящий корабль. Но решил промолчать – моя догадка, что и говорить, пугала, она рождала мрачные предположения: а вдруг и все остальное, что мы наблюдали вокруг себя, тоже ненастоящее? И люди, главное – люди. Я потряс головой, как будто желая стряхнуть мысль. И увидел прямо перед собой настороженное лицо Фе.

– Эй, ты еще с нами? – спросила она.

– Конечно, – растерянно сказал я и вдруг вспомнил: электроморе. – Но, Фе, ты видишь где-то электричество?

– Нельзя исключать, что это море – просто картинка. – До Керчи, кажется, тоже стал доходить смысл происходящего. – По крайней мере, пока я не удостоверюсь в обратном, буду считать так.

– А если картинка, тогда это море – какое? – продолжала Фе. – Электрическое. И это значит, где-то здесь мы должны получить лампы.

– Если ты считаешь, что нам должны выдать лампы на корабле, – покажи проход, – сказал я, придав голосу напускной беззаботности.

– Не на корабле, – произнесла Фе тоном строгой пожившей женщины и смерила меня не самым приятным взглядом. Кто знает, может, и я иногда говорил глупости? – Корабль может быть подсказкой, что это где-то рядом.

– Фе, послушай, – рассмеялся я. – Здесь все рядом с этим кораблем. Он огромный.

– По сравнению с Башней он такой же огромный, как и ты, – огрызнулась Феодосия. – Ребят, поймите одно. Мы не должны расходиться, пока не получим лампы. Кто хочет корабль, кто хочет Зазеркалье – все потом. Представьте, что мы потеряемся и не сможем друг другу помочь.

– С чего ты вообще взяла, что нам нужны эти лампы? – взорвалась Евпатория. – Если я вообще не пойду за лампой? Что тогда?

– Ты останешься здесь, – спокойно ответила Фе. – И не сможешь заселиться.

Помню, мы все удивленно посмотрели на нее. А я спросил:

– Откуда ты знаешь?

– Это логично. – Фе снова осуждающе взглянула на меня. – Без ламп нас здесь нет. Зачем бы Ялта делала уточнение? Мы можем решать, оставаться здесь или нет, но только обладая лампами.

– Нет, – прервал я. – Откуда ты знаешь, что здесь можно заселиться?

– Послушайте, – встряла Керчь. – Фе, в отличие от вас всех, думает. Или вы полагали, что эта способность здесь не пригодится?

– Не от вас, а от нас всех, – возмутился Инкерман. – Или ты тоже знала, что здесь надо где-то заселяться?

– А как ты думал? Ляжешь спать прямо на проспекте?

– Не знаю, – пожал плечами мой друг. – Но, может быть, здесь не спят вовсе?

– Да и не думают, – добавила Евпатория. – Что-то я не вижу, чтобы все эти люди вокруг ходили и о чем-то думали!

Но Феодосия будто не слышала, продолжала:

– Электроморе – это просто слово. Оно означает то место, где мы должны получить лампы. Представьте себе, что оно настоящее. Вряд ли проводница Башни отправила бы нас на верную погибель?

– Интересно, – вставил Инкерман. – Оно было бы электро-Левое? Или электро-Правое?

Мы все беззаботно рассмеялись, но Фе оставалась серьезной; она лишь смотрела на нас как на несмышленышей.

– Я думаю, мы на месте, – наконец сказала она. – И наше плавание начинается здесь.

Сказав это, она развернулась и твердым шагом направилась к зеркальной стене. Мы не успели опомниться от услышанного, как она скрылась в ближайшем проеме. Там, где только что была Фе, я видел лишь черную ткань и маленький зеленый огонек. В обе стороны ходили люди, говорили о чем-то своем, и мне вдруг стало не по себе. Ведь это я должен был принимать решение! Уверена ли она в том, что делает? И почему? Фе поступила странно, загадочно, хотя и, если вдуматься, логично. Но уверена ли она в том, что сделала? Не случится ли с ней чего? Я тревожно взглянул на Инкермана, и он прочел мои мысли.

– Надо идти, – сказал он и протянул руку Евпатории: – Пойдем в Зазеркалье, детка.

Но она лишь презрительно скривилась и фыркнула. Керчь, не обращая на нас внимания, пошла к проему, и тогда уже все мы поняли: тянуть больше некуда. В конце концов, мы уже в Башне. Что могло случиться в наших жизнях удивительней, чем это?

Осмотревшись по сторонам, не мчит ли кто на странном колесе, мы друг за другом ныряли в неизвестность – за черную ткань.

– Уважаемые, любезные, – услышал я, как только шум проспекта стих, и я сделал первые, еще неосознанные шаги на новой территории, – добро пожаловать, мы вас уже заждались. Меня зовут Луч, рад знакомству!

– Луч? – переспросили мы пораженно.

– Луч, – подтвердил он и улыбнулся, мол, о чем тут говорить – Луч как Луч.

«Может, здесь дают имена, как-то связанные с занятием? – подумал я. – Стоило подобрать себе что-нибудь благородное».

Я увидел перед собой низкого, но коренастого человека в белом пиджаке с длинными черными полосами. Его огромные усы были закручены с обеих сторон, благодаря чему он напомнил мне таракана, и, не в силах сдержать себя, я рассмеялся. Дополняли образ вьющиеся густые волосы, разделенные пробором ровно посередине головы, и круглые очки. Одна из линз была, похоже, треснувшей, но человека это нисколько не смущало.

– Кроме вас здесь есть еще кто-то? – до меня донеслась недовольная реплика Керчи. О, она не упускала возможности кого-то уколоть. Но человек в полосатом пиджаке не растерялся.

– Кроме меня здесь вся огромная Башня, которой я имею честь быть представителем, – с достоинством сказал он. – Вам должно быть известно, как ждут здесь новых избранных.

– Что-то я не заметил, – вступил в разговор Инкерман. Он вращал в руках маленький предмет, я не мог понять, что это такое. Наконец он подбросил его в воздух и ловко поймал, и только тогда меня осенило: лампа! Да это же лампа! Самая настоящая, правда, удивительная, каких я не встречал: идеально круглая, без патрона, просто шар из стекла – однако с нитью накаливания внутри. Перед Инкером стояла странная конструкция – прямоугольная полка, расположенная на вырастающей из самого пола тонкой металлической ножке. На полке лежало нечто, похожее на белую подушку, но от нее почему-то поднимался пар. Инкерман положил лампу прямо в центр этой конструкции. И только после того, как он это сделал, я сумел перевести взгляд и увидел, насколько огромным был зал, где мы находились. И вокруг нас были сотни, если не тысячи ламп! Они свисали с потолка, лежали на полу, окруженные символическим ограждением или спрятанные в стеклянных кубах, лежали на длинных продолговатых рядах, торчали из стен и колонн, а некоторые буквально висели в воздухе, подвешенные на невидимых нитях. В первый миг я потерял дар речи. Но Инкерман быстро освоился. Он продолжал донимать человека с усами:

– Так что же, – говорил он, – я пропустил чью-то радость по поводу нашего прибытия?

Луч подошел к тому месту, куда Инкерман только что положил лампу, взял ее в руки и бережно протер белой тканью, а затем несколько раз подул на шар.

– Будьте осторожней с будущим, – сказал он назидательно. – Да и вообще, будьте осторожны. Видите ли, не стоит ждать чего-то от тех, кого вы встретили на этом уровне. Кто живет здесь. Ждите от самой Башни, как и она сама вас ждала.

– Они вообще настоящие? – прервал я их разговор, в котором не видел никакого смысла. Зато кое-что другое показалось мне чрезвычайно важным, заслуживающим немедленного объяснения.

– Любезнейший вы наш, признайтесь, что побудило вас задать этот вопрос? – Усатый расплылся в улыбке.

– Электроморе, – ответила за меня Фе, и я наконец заметил ее, хотя девушка была рядом, в каких-то двух шагах.

– Она права. – Я тут же уцепился за ее слова. – Электроморе. Это ведь вы? Вы называетесь Электроморе, хотя никакого моря здесь нет, да и насчет электро- есть кое-какие сомнения. Вход к вам, которого тоже как такового нет, потому что нельзя считать входом проем, завешенный черной тряпкой, расположен напротив моря, которое, в отличие от всего остального, якобы есть. Но это совсем не море – потому что я знаю море, помню его запах, чувствую кожей и слышу его. Я пришел из Севастополя – и море во мне, а я – в море. Я вообще не увидел здесь ничего настоящего! Но корабль, корабль, который там, – это просто что-то ужасное.

Луч кивал и внимательно слушал.

– Он там стоит, – продолжал я в запале, – словно вопреки самому себе, вопреки морю, да и вообще… вопреки самому устройству жизни!

Поняв, что я закончил, человек в пиджаке учтиво поклонился – настолько нелепо, что я усмехнулся, и это не скрылось от его взгляда. Наконец он заговорил:

– Корабль – это объект скорее декоративный. Пожалуй, так.

– Он стоит здесь в память о чем-то? – поинтересовалась Керчь.

– Нет, – покачал головой Луч. – Он не несет функциональной нагрузки. Корабль – лишь часть экспозиции, в которой он даже не является смысловым ядром. Если вы пройдете…

– Нет, подождите, – прервал его я. Услышанное поразило меня до глубины души, хотя нам и объясняли пожившие, что никакой души нет. – То есть гигантский корабль в несколько этажей поставили здесь просто так, чтобы был?

– Ну да. – Усатый обрадовался моей догадливости. – Обыкновенный декор. Любезные, я вам больше скажу – здесь не один такой корабль, и он даже не самый крупный. В центре нашего уровня больше развлечений, чем вы можете представить. И это если не считать Майнд Дамна, правда, этот проект не совсем наш…

– Что вы сказали? Дауна?

– А, не забивайте голову ерундой, – махнул рукой Луч. – Придет пора, и вам объяснят. Возможно.

– У вас в магазине тысячи ламп, – прервал я. – Но ни одна из них не горит. Почему?

Мои друзья отвлеклись от разглядывания магазина и повернулись к нам – похоже, этот вопрос заботил их тоже.

– Видите ли, – начал человек в пиджаке, – эти лампы нельзя назвать искусственными в прямом смысле этого слова. Как искусственен корабль или тот же непонятный для вас Дамн. Искусственность – это имитация, подделка, словно воспроизведение чего-то по картинке, чертежу. Ведь вам знакомо это чувство?

Его слова вызывали во мне раздражение.

– Не делайте вид, что раскусили меня, – скривился я. – Ваше Электроморе специально находится напротив корабля, чтобы каждый заходил к вам уже готовенький, с этим знакомым чувством.

Человек в пиджаке внимательно посмотрел на меня, но не выдал эмоций. А может, и не испытал их. Тем лучше, подумал я.

– Не думайте и вы, что первым оценили этот замысел, – обратился он ко мне. – Это дань традиции, ее задача – не удивлять, а настраивать на нужный лад. Я слышал эти слова не единожды, что говорит лишь об одном: у нас с вами нормальный рабочий контакт. Так что позвольте продолжить?

– Мы и не собирались вам мешать, – зачем-то встряла Фе.

– Но и настоящими в прямом смысле слова лампы, конечно, не являются, – сказал усатый, взяв в руки одну из них – с виду обыкновенную продолговатую лампу, каких я множество видел в Севастополе. – Настоящей лампу делает тот, кто ее выбирает.

– Надо найти свою лампу, – предположил Инкерман, заметно повеселев: игры увлекали его. Однако друг не знал, что его ждало маленькое, но все же разочарование.

– И тогда нужная лампа загорится прямо в руках, как глаза Инкермана? – спросил я усатого. Но хранитель ламп рассмеялся:

– Склонность все романтизировать свойственна людям, в чьих жизнях мало романтики. Вы разве видели, чтобы обычная лампочка – и вдруг зажглась в руке?

– Нет, – разочарованно пробурчал Инкерман. – Но ведь это Башня! Это же не совсем обычно? – Он не терял надежды.

– Лампа зажжется тогда, когда получит питание.

– Когда мы выполним миссию? – спросил я.

– Верно, уважаемый. – Луч снова изобразил что-то вроде поклона. – Вы увидите свет лампы, когда донесете ее наверх. – Он поднял палец и недолго помолчал, застыв в комичной позе. – Прошу приступить к выбору.

Едва я открыл рот, чтобы спросить еще что-то про лампы, как в тишине большого зала раздался радостный визг:

– А я уже все, уже все! Такая красивая, замечательная, никогда такой не видела! Беру, беру, беру! Заверните.

Мы все увидели Тори, о которой совсем забыли, разговаривая с хранителем ламп. На ее лице было счастье – так счастливы бывают только девушки, заполучившие красивую игрушку.

– Прекрасная леди, продемонстрируйте нам, что вы выбрали из всего многообразия.

Евпатория протянула руки – и мы увидели то, что лежало на ее ладонях. Это была небольшая лампочка, похожая на самую обыкновенную, какие вкручивают, чтобы освещать, например, письменный стол. У нее был патрон – тоже, как показалось, вполне обычный. Но вот стеклянная часть лампы раздваивалась, изображая подобие сердца, каким его рисуют влюбленные и просто мечтательные девушки. Лампа казалась красной, но, присмотревшись, я понял, что она не то чтобы выкрашена в этот цвет, а словно присыпана крошкой – и не сказать чтобы щедро.

– Неплохо, – присвистнул Инкерман. – Настоящее сердце! Смотри-ка, нашла! А знаешь, я готов подарить тебе еще…

– Смотрится и вправду мило. – Я решил высказаться, чтобы прервать нелепые подкаты Инкермана. Мне было неловко слушать их, но еще большую неловкость я почему-то испытал от выбора, который сделала Тори. И не потому, что красивое сердце казалось мне глупостью, нет, лампа смотрелась действительно мило. Но было и другое чувство, которое мешало мне порадоваться за подругу и о котором я решил умолчать.

Наверное, эта лампочка способна удивить – ей просто не хватало света, в котором сердце засияло бы, воспрянуло, как после длительного и беспамятного сна, в котором обрело бы жизнь. Но я не питал иллюзий. Я знал: в руках Евпатории этой лампе не загореться.

Но Тори была и вправду прекрасна в своем простом и неподдельном счастье.

– Давайте же поаплодируем, – предложил хранитель ламп и первым ударил в ладоши.

Мне было странно аплодировать и видеть, как натужно это делает Керчь, не понимая, зачем это все, да и Фе не особо старалась, лишь хлопнула пару раз. Но Луч не унимался:

– Дорогие мои, бесценные! Выбор лампы – это празднество, это событие. Поверьте, вас ждет множество эмоций в нашей Башне, но то, что происходит здесь, вы будете вспоминать всю жизнь. Это и станет вами. Аплодируйте же! Аплодируйте себе и своему выбору! Как вас зовут, девушка?

– Евпатория, – воскликнула наша счастливица.

– Я поздравляю вас, Евпатория! – Усатый подался вперед и поцеловал девушке руку. – А пока я запакую лампу Евпатории в эту белую ткань, прошу и вас, драгоценные мои, определиться с выбором!

Я был счастлив уединиться – пока усатый занялся работой, мы, остальные, разбрелись по аллейкам зала. Как-то само собой получилось, что мы не захотели советоваться, сравнивать лампы – в общем, помогать друг другу с выбором. Напротив, едва я остался один, как тут же забыл о друзьях и впал в странный транс, пытаясь выбрать… даже не так – увидеть свою лампу. Но меня не поражали ни диковинные формы, ни огромные или, напротив, миниатюрные размеры, ни цвета, ни материалы, из которых лампа выполнена, – а я встретил здесь и дерево, и пластик, и бумагу, и даже тряпичные лампы; совершенно непонятно, как такие могли зажечься! Но даже не по этому критерию я выбирал. Новая ли? Не сломанная? Отчего-то мне казалось это неважным, а что было важным – я не знал.

Здесь было полно просто лампочек – самых обычных, как в городе, что я видел в простой жизни, за которыми порой ходил в соседнюю комнату для мамы и папы. Но разве они мне были нужны? Нет, я совсем не сторонился простоты, мне не хотелось глупой вычурности, баловства, иными словами, самоутверждаться через лампу в мои планы вовсе не входило. Но, проходя мимо длинных рядов этих самых обычных домашних лампочек, я понимал, что мой путь вполне мог оказаться дольше, чем они способны выдержать: не сломаться, не потеряться, не треснуть и разбиться, наконец… Мне хотелось дойти на вершину с лампой, а иначе зачем я здесь?

Помню, подумал: «Вот бы мне такую, как на маяке. Как у смотрителя». Возле такой лампы можно быть тем, кто не прерываясь смотрит на Мир через линию возврата. И видит его как на ладони, все потаенное, все скрытое, все спрятанное. Кто знает о Мире все, но хранит это знание в тайне и тем самым хранит сам Мир.

И тогда я принялся рыскать глазами вокруг, нет ли здесь чего похожего, но вскоре осадил себя: ну, лампа смотрителя – подумаешь, блажь. Такая же романтическая глупость, как стеклянное сердечко Евпатории, припорошенное красной крошкой. Что я знал о смотрителе? Ничего. О его лампе? Был ли свет маяка вообще лампой? Был ли смотритель реальным человеком? Был ли он вообще?

Голос Инкермана помог мне забыть о смотрителе насовсем.

– Фиолент? – Он позвал меня, возникнув словно из небытия. Я вздрогнул. В руках друга был белый сверток, и он разворачивал его, чтобы показать мне.

– Мы все уже выбрали, – сказала Керчь со свойственной ей прямотой. – Конечно, понимаю, лампа – дело личное. Но лично мне здесь надоело.

Я понял, что потерялся: погрузившись в свои мысли, бродил между рядов, но даже не разглядывал лампы. Ничего не удалось подобрать, я просто не знал, что мне нужно.

– Ну как? – довольно спросил Инкерман.

В его руках была длинная витиеватая лампа густого белого цвета, похожая на застывшую пасту, которую выдавили из тюбика. Или мороженое в рожке. Лишь кверху лампа почему-то изгибалась, делая странный оборот и «вливаясь» в саму себя. Странный выбор Инкермана удивил меня, но не вызвал восторга.

Зато, увидев то, что держала в руке Керчь, я даже поперхнулся от изумления. Ее лампа была тонкая, как ручка или указка, и длинная, размером с половину роста девушки. Но окончательно меня добил цвет: фиолетовый, притом настолько яркий, что казалось, будто лампа уже горит.

– И к чему тебе фиолетовая палка? – не выдержал я.

– Ага, и как ты собираешься таскаться с ней? – вставил Инкерман. – За что-нибудь зацепишь, и каюк.

Но Керчь не стала объяснять. Она лишь приложила указку-лампу сначала к моей шее, затем к инкерманской. Ну, или инкермановской – я никогда не понимал, как правильно.

– Вопросы есть? – подытожила она.

– А у тебя что? – поинтересовался я у Фе, но только девушка принялась разворачивать сверток, как передо мной возник Луч. Его лицо расплылось в доброжелательной, но все же слишком приторной улыбке.

– Пора и вам определяться, золотой вы наш, – пропел хранитель.

Я растерялся: из этого места нельзя было уходить ни с чем, а друзья, да и усатый, не горели желанием ждать. Но больше всего меня пугала мысль, что возьму не ту, ненужную, неправильную лампу. И я громко сказал, обращаясь ко всем:

– Вы знаете, я, кажется, понял.

Все смотрели выжидающе, а я взглянул на Фе и увидел ее уверенный теплый взгляд. Мне стало спокойно.

– Я понял, что хочу лишь одного: донести лампу. Чтобы мне не хотелось расставаться. Чтобы я не посмел ее потерять или израсходовать на глупость. Чтобы она напоминала мне, зачем я здесь. Да и вообще: зачем я.

Того, что скажет усатый, я ждал, но все же мне стало легче после его слов.

– Поаплодируем же нашему… как вас зовут?

– Фиолент, – отчетливо сказал я. – Меня зовут Фиолент.

– Поаплодируем же Фиоленту! А для того, кто так ответственно подходит к выбору, у нас, помимо безмерного уважения, предусмотрен сюрприз. Пойдемте же со мной! – Он протянул мне руку. – Ну, пойдемте же! Друзья вас заждались и ваша лампа. А Башня, Башня заждалась.

– Смешно он говорит, – услышал я слова Инкермана.

– Но дельно, – добавила Феодосия.

Передо мной оказалось устройство, похожее на металлический контейнер с человеческий рост, с небольшим экраном по центру. На его верхней поверхности красовались лампы – но, по всей видимости, игрушечные. Изображения разных ламп украшали и стенки этой конструкции.

– Что это? – спросил я человека в пиджаке.

– Это? Лампомат! – торжественно произнес Луч. – Устройство, которое помогает совершить выбор тем, кто не делает его самостоятельно.

Я был в замешательстве. Но друзья махали мне руками, кивали: действуй, мол. И я решился.

– Просто смотрите в экран, и все, – сказал усатый. – А я отвернусь, чтоб не смущать вас.

Всматриваясь в экран, я долго видел лишь свое отражение на гладкой поверхности. Но затем все изменилось: экран вдруг приобрел черный цвет, в котором стали прорезаться линии – как яркие лучи. Сначала прямые, затем они стали закругляться, петлять, спутываться и наконец приобрели понятные и знакомые очертания: я увидел контур лампы. Самой обычной, простой лампочки, вроде тех, мимо которых прошел. Я старался не делать движений, чтобы не влиять на то, что вижу. Контуры ламп на экране становились все изящнее – и я увидел даже нечто похожее на лампу Инкермана, а потом… потом произошло что-то невообразимое. На экране возникла картинка, совсем не напоминавшая лампу. Скорее это было похоже на перевернутую куриную ножку, только она была не округлой, а оканчивалась плоской линией, да и сама была испещрена линиями тоньше, которые словно делили эту часть изображения на кирпичики. Сама «косточка» этой условной ножки имела прямую, правильную форму и была чуть длиннее. Но венчалась перевернутая кость совсем странной конструкцией. Она напоминала приоткрытый клапан, из которого вот-вот пойдет то ли огонь, то ли газ. А то и вовсе хлынет вода; кто его знает, чем можно наполнить такой сосуд, существуй он в реальности.

Разглядывая удивительный рисунок, я совсем забыл, зачем здесь находился, – а ведь, вообще-то, мне была нужна лампа. И едва я об этом вспомнил, как картинка, будто наваждение, исчезла с экрана, и он тут же поплыл наверх, скрываясь в недрах лампомата и открывая потаенную нишу. Я готовился увидеть в ней всякое, но если б успел хоть чуть-чуть поразмыслить, то догадался бы: там и была моя лампа. В точности такая, как на удивительном рисунке, но только настоящая. Это я понял о ней сразу.

Рисунок не мог передать и толики красоты этой дивной лампы. Она была из обыкновенного, правда, толстого и крепкого стекла, но сверкала и блестела, словно хрустальная.

– Тяжелая, – оценил я, когда вытащил лампу из ячейки. Потом я часто вспоминал свою простую, совсем непродуманную реакцию, и казалось странным, почему мое первое слово о лампе было таким. Я изучал ее, сживался с ней, видел в ней целый мир – новый, загадочный, но почему-то тесно связанный со мной и моей жизнью. И моим городом. Как это могло быть? Я не знал. Быть может, только слабо ощущал не только тяжесть самой лампы, но и тяжесть судьбы, тяжесть странной надежды, тяжесть предстоявшего пути… Теперь я чувствовал все это не только душою – я чувствовал эту тяжесть в руке. Но все-таки была не только тяжесть. Была надежность – то, чего я до тех пор не мог отыскать во всем этом зале, среди тысяч других ламп.

– Поздравляю вас с выбором, – услышал я голос, звучавший словно не из этого зала, а откуда-то издалека, из неведомого мне края. Но это был все тот же голос Луча, и он нарастал, становился все громче и отчетливей: – Поаплодируем же, уважаемые! Не правда ли, такая лампа восхищает? Но вы еще не знаете самого удивительного…

Я видел периферийным зрением, как вытянулись лица друзей. Но мне казалось, что само пространство изменило форму, стало плоским, как огромная картинка, готовая свернуться в трубочку. Я привыкал к реальности вокруг, как будто впервые с ней столкнулся, и только лампа оказалась реальнее всего – четкая, осязаемая, она была моим якорем в море бытия, которое вдруг заштормило. Помню, самым странным и сложным мне казалось примириться с тем, что это всего лишь лампа. Да и вообще – что это лампа, а не какой-то другой предмет. Ни одна из воображаемых мною ламп, а я считал свою фантазию хорошей, не могла иметь такую форму. Эта форма противоестественна для ламп, казалось мне. Да и чему в ней гореть, зажигаться? Голубая крошка на дне, у широкого ее основания – такой же порошок, как и у Тори в ее «сердце». Но в «сердце» было накаливание, а у моей лампы – нет.

Конечно, у моей лампы было мало общего с куриной косточкой. То, что казалось ею на рисунке, выглядело скорее как благородная колонна, выраставшая, словно мощное дерево, из скалы. Венчала колонну маленькая фигурка неведомой мне птицы, расправившей крылья. Я никогда не видел таких в Севастополе, но понимал, что это не почтовая сорока: птица выглядела красивой и сильной, настолько сильной, что могла удержать в зубах якорь. По крайней мере, такая странная фигура венчала мою лампу. Я осторожно перевернул ее, и голубая крошка посыпалась вниз, наполняя собой орла. И только потом, как шум далекого моря, до меня донеслись слова:

– Феодосия, – торжественно вещал хранитель ламп, – продемонстрируйте свой выбор всем присутствующим.

Я подошел к Феодосии и ахнул, а вместе со мной это сделали все, кто увидел, как упала белая ткань на пол, открывая лампу, которую выбрала девушка. Она была точно такой же, как моя – один в один. Но только меньше, может, в половину моей лампы.

– Вот так и в отношениях женщин и мужчин, – возбужденно продолжал Луч, чуть ли не прыгая вокруг нас. – Совет вам да любовь, глубокоуважаемые! Свет вашим лампам, счастье всей нашей Башне!

Мы с Фе стушевались, не зная, как все это понимать, что говорить и надо ли говорить вообще. Но тут вступила Керчь:

– По-вашему, женщина – лишь уменьшенная копия мужчины, лишенная к тому же наполнения? – с вызовом сказала она. – Пустой сосуд?

Я взглянул на лампу Феодосии и понял, что Керчь права: стеклянная оболочка у Фе была тоньше, лампа не сверкала, как моя, и в ней совсем не было крошки – сосуд и вправду оказался полым изнутри. Усатый улыбался и лишь пожимал плечами в ответ на нападки Керчи:

– Я, сколько помню себя, занимаюсь лампами для избранных, для вновь пришедших, даже севастополистов. Традиция предписывает мне так говорить. Хотя, признаюсь вам, прекрасная суровая красавица, такая сцена здесь происходит впервые! Я даже и не сразу вспомнил, что в этом случае в Электроморе говорят.

– Она парится, что тоже не нашла такую, – предположил Инкерман.

– Идите вы, – насупилась Керчь. Я рассмеялся, почувствовав прилив прекрасного настроения, и лишь крепче сжал свою лампу. Наверное, кто больше всех парился, так это сам Инкерман. Из-за того, что сам не нашел такого же сердца, как у Тори, – только больше и красивей. Да он и не искал.

Мы шли к выходу. Завершив свое дело, Луч умело выпроваживал гостей. Я, например, даже не заметил, как оказался возле черной ткани выхода.

– Не забудьте пройти в сопутку, – хранитель ламп снова начал говорить загадками. – Это несколько углов отсюда.

– У вас тут все считают углами? – удивилась Евпатория. – А если я не люблю углы? В моем сердечке их нет, не зря ведь!

– Да и вообще, зачем нам идти туда? Там тоже говорят про полых женщин? – все так же хмуро спросила Керчь.

– О нет. – Усатый делано закатил глаза. – Там говорят только по делу. Это у нас здесь празднество, а там обыкновенная житуха.

И Луч смешно изобразил, как смахивает со щеки слезу. Я так и не понял, о чем была его последняя фраза, но не захотел спрашивать. Фе улыбнулась мне, а я – ей.

– Как вы мне, ребята, нравитесь! – воскликнул хранитель, но тут же стал серьезным. – Да, и будьте осторожны. Наверняка вы видели возле проходов датчики?

– Что? – переспросили мы.

– Зеленые огоньки, – пояснил усатый. – Они горят, когда проход к тому залу, куда вы решите зайти, свободен. Но ни в коем случае не пытайтесь перейти мелодорожку, если заметите красный свет.

– Я ничего не понял, – развел руками Инкерман.

– Огонек на датчике может быть красного цвета. Вы разве еще не видели? – удивился Луч.

– Нет, что вы сказали до этого? Какая-то дорожка… – конкретизировала Фе.

– А, – рассмеялся хранитель. – Вы видели две полосы – с движением в одну и другую стороны?

– Ну да, возле зеркальной стены, – подтвердил я.

– Они очерчены мелом, – продолжил усатый. – Ну, мел… вы все знаете, как в ваших артеках… мел! Доска…

– Конечно, конечно, помним. – Я поторопил усатого. Артеки не лучшее воспоминание в жизни, о них тоскуют только пережившие, кто одной ногой в Правом море. Не хотелось погружаться в эти воспоминания. – Но почему мел… здесь?

Хранитель ламп пожал плечами:

– Так обозначена их территория, чтобы они беспрепятственно ехали на своем колесе. Отсюда и название – мелодорожки. Они по всему уровню.

– Вот так новости, – усмехнулся я.

– На каждом колесе есть транслятор сигнала. Датчики у входов в залы, вроде нашего Электроморя, принимают их. И когда колесист приближается – зажигается красный свет.

– Да уж. – Мне потребовалось помолчать немного, чтобы переварить информацию. – И как же эти колесисты не врезаются друг в друга? Такая скорость…

– Модели колес, или, как их еще называют, меликов, до которых дошла мысль в Башне, почти что не допускают аварий, – ответил Луч, вдруг помрачнев. – Но есть и другое. Пользователи мелодорожек – они, знаете, такие люди… Нет, ничего не скажу плохого, ведь в Башне плохих людей нет. – Он снова широко улыбнулся. – Они очень уважают друг друга и не позволят столкновения – это удар по их репутации в этой среде: могут и отлучить от дорожки. Но вот остальных они, мягко сказать, не замечают.

– А меликам когда-нибудь бывает красный свет? – возмущенно спросила Тори.

– Никогда, – улыбнулся хранитель.

– Но как? – практически синхронно заговорили мы с Феодосией. – Ведь они определенно создают проблемы для движения других участников, без… как бы это сказать. Бесколесных.

– Все дело в том, что мы им все должны.

– Должны? Но почему? Почему бы не обустроить дорожки с другой стороны, где корабль… декор, как вы говорите. А не там, где проходы людей? Ну! Это же логично.

– Так а в чем будет их преимущество? Ведь им преимущество нужно! Они не согласны как все.

Усатый жестом дал понять, что тему пора заканчивать, да и вообще – пора уходить. Керчь первая двинулась к проходу, подняла черную ткань и взглянула на датчик. За ней пошел Инкерман. И они уже не слышали, как человек в полосатом медленно заговорил, почему-то решив продолжить:

– Видите ли, концепция мелодорожек разработана на втором уровне Башни и спущена сюда. Они там вообще, как бы это сказать… – И снова ненадолго замолчал, а затем изменился в лице, просиял, как умел это делать: – Да, лучше о чем-то приятном! Любезные мои, удачи вам…

Но я прервал хранителя, взмахнув рукой и чуть не выронив лампу. Фе придержала меня и взглянула с укоризной.

– Скажите одно, – попросил я. – А как эти колеса работают?

Мы остались втроем, из-за неприкрытой шторки уже слышался гул Башни. Луч приблизился к моему уху и прошептал:

– Ты сидишь, сделав все дела, возле стены дома. И смотришь в небо. Рядом с тобой сидят соседи, недалекие… И так в каждом дворе. Город отдыхает, смотрит в небо. Чуешь?

– Нет, – честно признался я.

– А мелик едет, – зашипел хранитель ламп, и меня поразило, как сильно изменился его голос: – Мелик – едет.

Никита

С тех пор я сторонился меликов и косо смотрел на дорожки. Люди, передвигавшиеся на колесах, не проявляли никакого интереса ни к нам, ни вообще к тому, что происходило вокруг. Они выглядели расслабленными, беззаботными в своих обтягивающих цветастых одеждах… Непременным атрибутом колесистов были каска и зеркальные очки. Они не снимали их, даже если останавливались возле нужного прохода и заходили внутрь, схватив под мышку свое колесо. Быть может, думал я, они не хотят встречаться глазами с другими людьми, да и сам не хотел бы заглянуть в глаза колесиста: я был уверен, что это впечатление окажется не из приятных.

Впрочем, я видел лишь пару раз, как колесист останавливался и проходил в зазеркальный зал. И, понаблюдав со стороны, заметил: спокойно и приветливо общались эти люди только друг с другом. На тех, у кого нет колеса под мышкой, они всегда смотрели тяжелым недобрым взглядом, а если и заговаривали, то вынужденно: их тяготил разговор о чем-то, кроме меликов и мелодорожек.

Зато Евпатория была восхищена колесистами, как никто из нас. Она смотрела им вслед с неподдельным восторгом, провожала взглядом, как влюбленная, – но ей было мало и этого. Она приставала ко мне, прижималась, приобнимала и шептала заговорщицки:

– Фи! Посмотри, как здесь прекрасно! Какие возможности! В городе столько пустого пространства, а никто не додумался: колесо, мел – и все! Это же счастье!

Я смотрел на нее, улыбался и совершенно не понимал, что ответить. Евпатория была очаровательна, но… Были вещи, которые ей не стоило знать, а мне – пытаться объяснить. Слова хранителя ламп о природе движения меликов вряд ли поразили бы Тори: она увлекалась формой и редко вдавалась в содержание. Впрочем, таким был и я в городе. Но здесь, в Башне, начинал понимать: что-то меняется. А Тори продолжала щебетать, пока мы шли по проспекту в поисках неведомой сопутки, вдоль гигантского корабля в искусственном море:

– Я вот только думаю: а как они перемещаются наверх, когда им нужно? Ведь если это все один уровень…

– Не знаю, – отмахнулся я. – А почему ты так уверена, что им это нужно? Посмотри на них: мне кажется, им не нужно ничего.

– Фи, ну что ты такой заунывный. – Тори надула губки. – Я хочу это знать, потому что хочу такой же. Я хочу, как они… Давай достанем такие колеса, Фи, и будем на них летать? Это же так весело!

Глаза ее горели, и я не стал говорить девушке, что влиться в ряды колесистов – последнее, что я сделал бы в жизни. А по правде, с трудом представлял и ее катящей на колесе. Но пусть помечтает – девушки это так любят, а мечтания красят их, что, в конце концов, так радует нас, мужчин.

Мне было интересно знать, как здесь перемещаются на верхние этажи – причем не только колесисты, а вообще все местное население. Но рано или поздно мы бы узнали ответ на этот вопрос, куда больше меня занимало другое: почему они вообще так мало останавливаются? Словно смысл жизни тех, кто мчит по мелодорожке, именно в этом и состоит: постоянно мчать. Но почему энергия на это бесконечное движение, в котором я не видел цели, идет из моего города, из моего дома? Да из меня самого она шла и из всех моих друзей? Я не хотел им говорить об этом, да и не знал, как сказать. Правда ли то, что сказал мне хранитель ламп, или он это придумал? Но только зачем? Ведь его никто не обязывал, он не должен был говорить это… А сказал. И почему именно мне?

Если его слова были правдой – выходит, мои бедные мама и папа, весь город смотрят в небо лишь для того, чтобы эти придурки имели здесь преимущество? А если не были? Как в таком случае может работать мелик? Идиоту было понятно, что энергия, приводившая в движение колеса, не могла быть рациональной. Ее было невозможно объяснить.

– А правда, я выбрала классное сердце? – Вернувшись в реальность из размышлений, я понял, что Евпатория и не думала умолкать. – А вдруг это знак?

Я вздрогнул.

– Какой еще знак?

– Я и ты, – Тори перешла на шепот. – Две лампы слились в одну, и получилось сердце. И теперь они не могут одна без другой – их не разъединить, смотри!

– Будь осторожней со своей лампой, – прервал ее. – Я и так вижу: две половинки, да. Но где ты видишь связь со мной? На ней написано?

Я шутил неудачно и, наверное, был груб. Но слова хранителя о меликах не давали мне покоя, мешали думать о другом. Нужно при случае выяснить, разобраться, решил для себя я, а пока что – заставить себя забыть о них, спрятать в дальний угол памяти. Это давалось непросто.

Тори коснулась моей руки.

– У тебя там синий цвет, у меня – красный, понимаешь? Ни у кого больше цветов нет…

– Как нет? У Керчи вся лампа фиолетовая!

– У нее фиолетовое стекло, – настаивала Евпатория. – А у нас эта крошка… Как холод и тепло, как две противоположности…

– Тори, я не вижу здесь связи, – резко оборвал ее я. Мне хотелось спросить: о чем ты? У нас с Феодосией лампы вообще одинаковые, а это куда серьезней каких-то цветных крошек. Да и вообще, при желании связь можно было найти между любыми лампами: у Инкермана «рожок» пустой, у Керчи вроде тоже, да и у Фе: любопытное могло б сложиться трио. Вот только я не верил ни в какие связи, о чем честно сказал Евпатории:

– Здесь нет связи.

Я уже и забыл, что Евпатория интересовалась мной – в Башне она поначалу была осторожной и даже не вспоминала, что я ей нравлюсь. Признаться, меня это устраивало. И вот снова!

– Фи, – сказала она, – связи нет ни в чем. Она появляется, когда ее видишь. Нам нужно увидеть связь – мне и тебе. Эта Башня дает нам такой шанс, посмотри, как здесь…

– Ребят, – прервала нас хмурая Керчь. – Мне кажется, я нашла связь.

– Ты что, нас подслушиваешь? – возмутилась Евпатория.

– И рада бы не делать этого, да негде спрятаться.

Я обернулся – Инкерман и Фе шли сзади нас, слегка отстав, – и облегченно вздохнул: хоть кто-то не слышал всех этих глупостей. Евпатория нетерпеливо дернула меня за руку и указала куда-то наверх. Я поднял голову и увидел под самым потолком табличку, похожую на городской дорожный указатель. А присмотревшись, нервно рассмеялся.

– Ну что, – укоряюще спросила Евпатория, – ты и теперь будешь утверждать, что нет связи?

Керчь наблюдала за нами, слегка улыбаясь. Конечно, теперь я не мог утверждать, что связи не было: на указателе, рядом с аскетичной черной стрелкой, устремленной вверх, красовалось слово:

СВЯЗЬ.

Правда, там были еще три буквы – чуть крупнее «Связи» – фиолетовых, как лампа Керчи:

WTF.

Но что они означали, я – как и никто из нас – не знал.

– Что это, если не знак? – продолжала Тори, и я не понимал, то ли она всерьез ко мне клеится, то ли просто изощренно издевается. Но я знал Евпаторию: нет, изощренно – это не про нее.

– Вот вам и второй этаж. – Я услышал голос подошедшего Инкермана и только тогда сообразил: перед нами широченная движущаяся лестница, и она ведет наверх, на второй этаж уровня! Ох уж эта Тори, совсем заморочила голову своей «Связью».

– Ребят, мы просто обязаны отправиться туда, – призывала всех Евпатория.

– Еще бы! – воскликнул Инкерман. – Я никогда не видел движущейся лестницы.

– А что за связь? – спросила Фе, бросив недовольный взгляд на Евпаторию.

– Вообще-то, нас отправляли в сопутку, – вставил я.

– Мы все уже взрослые люди, чтобы нас куда-то отправлять, – фыркнула Тори. – Я отправляюсь куда хочу.

Не замечая нашего разговора, Инкерман чуть ли не приплясывал от радости:

– Смотрите, ступеньки складываются и раскладываются. Они вылезают как будто из земли. Как это сделано?

Я понимал причину его удивления: в нашем городе была всего одна лестница, ведущая к Точке сборки. Это неожиданное воспоминание натолкнуло меня на другую мысль: может быть, сам наш город точно так же «разбирается» на дальней линии возврата, возле Башни, чтобы вновь восстановиться возле маяка? И, невидимый, проплывает под нашим Севастополем, точно такой же, только подземный и пустой? Я не мог сформулировать свою догадку, лишь интуитивно понимал, что здесь могла быть какая-то связь… Связь, опять эта связь!

– Сопутка связана с лампами, – сказала Феодосия. – Не зря этот усатый-полосатый говорил, что их нужно беречь. Так что мы идем в сопутку. Или кто-то станет утверждать, что у нас здесь в Башне есть что-то важнее ламп? – Она снова недовольно посмотрела на Евпаторию.

– Проблема в том, что мы не знаем, где сопутка, – нетерпеливо сказал Инкерман. – А лестница – вот она!

Я снова улыбнулся, глядя на своих друзей: они словно открывались мне заново. Когда мы прокатились все-таки по этой складной лестнице, я даже не испытал никаких эмоций, не почувствовал ровным счетом ничего. Как не испытывали люди, которые двигались, стоя на соседних с нами ступеньках. Инкерман же чуть ли не плясал и пел от радости, пытался раззадорить Евпаторию, но та в который раз не поддалась… «Сопутка сама найдет нас», – произнес я тогда, не понимая сам, почему так. Но я был уверен: Башня ведет нас и будет вести, пока мы сами не сделаем свой выбор. И если что действительно важно в Башне, так это точно не лестница. Лестница – это средство, какой бы красивой и удивительной она ни была. А мне хотелось знать цель и идти к цели.

«Связь» была за первым же проходом, ближайшим к движущейся лестнице. Строка с этим словом и все теми же странными буквами – WTF – бежала по глади зеркальной стены, и множество пляшущих стрелочек указывали на проход, завешенный на сей раз красной тканью.

– Как много здесь всего! – воскликнула Евпатория. Похоже, второй этаж отличался от первого только одним – здесь было больше надписей: сверкающих, блестящих, бегущих по стене, потолку и полу, возникающих в воздухе перед самым носом и так же растворяющихся… Встречались и привычные: напечатанные на указателях, которые торчали из стены и потолка.

В остальном здесь было все то же самое: прохожие, мелодорожки, высокий борт корабля по левую сторону. На указателе к следующему проходу я увидел скромную надпись:

SOPUTKA.

– Сопутка, ты моя сопутка, – смешно запел Инкерман и повернулся к Евпатории, привстал на одно колено: – Ах, Тори, будь моей сопуткой! Сопуткой-незабудкой.

Евпатория заулыбалась и мечтательно закрыла глаза, но все это длилось не дольше, чем пролетал мимо нас очередной колесист на мелике. Лицо красавицы вновь приобрело неприступный вид, она быстро прошагала мимо Инкермана и скрылась за красной тканью под надписью «Связь».

– Она не оставляет нам выбора. – Я пожал плечами. – Как по мне, нужно было идти в сопутку. Но не бросать же Тори?

– Это точно, – поддержала Керчь. – Мало ли какая там обнаружится связь.

Инкерман изображал душевные терзания:

– Она не оставляет мне выбора, – причитал он, удивительным образом еще и передразнивая меня. – Как по мне, нужно броситься вниз, в это бушующее море!

– Вставай, кривляка, – сказал я, протягивая ему руку. – Никто этого не оценит.

В «Связи» оказалось очень душно. Я был знаком с такой духотой с самого своего выхода в мир: когда мама варила или кипятила что-то на нашей маленькой кухоньке, и от кастрюли поднимался пар, а я заходил на кухню и тут же покрывался потом и каплями стремительно испаряющейся влаги. Что-то такое было и в «Связи»: здесь тоже не проходило стойкое ощущение чего-то испаряющегося, вот только что именно испарялось – было не разобрать. Тут толпилось неожиданно много людей, тогда же, в «Связи», я впервые увидел колесиста, сошедшего с мелодорожки, чтобы посетить зазеркальный зал.

Сосредоточенные люди стояли возле витрин, разглядывая выстроенные в несколько бесконечных рядов одинаковые квадратные коробочки из пластика размером с человеческую ладонь, выкрашенные в фиолетовый цвет. Внизу, в городе, бывали магазины, в которых севастопольцы приобретали все необходимое для быта, но чем в быту могли быть полезны такие коробки, я понял совсем не сразу, а сильнее всего меня удивляло то, что гигантское пространство зала было отдано под единственный товар. Посетители гудели и галдели, рассматривая квадраты, сравнивали их и живо обсуждали. Выглядело это нелепо. Но ладно галдеж, так и сами фиолетовые квадраты в руках этих непрерывно издавали звуки: пип-пип, динь-дилинь, уа-уа, фиу-фиу… Одни напоминали удар колокола, другие – шум морской волны, третьи – звук разгоняющегося автомобиля, четвертые – и вовсе блеянье козла. Все эти звуки сливались в один раздражающий фон, но людям, судя по всему, было комфортно здесь находиться. По их лицам разливалось удовольствие, как масло по слегка нагретой сковородке. Недалеко от себя я увидел Тори. Она разговаривала с совсем молодым человеком, одетым в фиолетовые джинсы и футболку. В районе груди у него красовалась все та же надпись WTF и неумело нарисованная рука с выставленным вперед средним пальцем, который прижимался к носу некрасивого, я бы даже сказал, уродливого человека. Безобразно нарисованное лицо выражало то ли удивление, то ли отвращение, то ли ужас.

Я заметил, что молодой человек, с которым говорила Евпатория, если и был симпатичней лица на футболке, то ненамного. В его ушах были проделаны огромные дыры, а язык разрезан на две части, подобно пустынным гадам, которые водились в небольшом количестве у забора, окружавшего Башню. Говорил он так быстро, что я едва успевал понимать слова – словно выплевывал мелкие камешки изо рта.

– Это вотзефак, вотзефак, знает в Башне любой дурак, вы, наверное, спросить хотите, как же им пользоваться, как, как?

Молодой человек странно раскачивался, произнося эти нехитрые слова, сгорбливался, но при этом расправлял плечи и широко расставлял руки, то сводя, то разводя их снова. В Севастополе никто не одевался так, не выглядел и так себя не вел. Парнишка сразу мне не понравился, и я схватил Евпаторию за руку.

– А ну, пойдем отсюда! Посмотри, что здесь происходит! Ты что, хочешь во всем этом участвовать?

– Ну, он так интересно объясняет. – Евпатория то ли скривилась, то ли улыбнулась. – Я заслушалась! Он меня, можно сказать, очаровал!

– Кто, он? – воскликнул Инкерман и тут же сделал то, чего я совсем не ожидал: вытянул руку, выставил вперед средний палец и приложил к лицу человека в фиолетовом – совсем как на рисунке возле надписи WTF.

Я даже застыл, выпустив ладонь Евпатории: мне казалось, что начнется драка. В нашем Севастополе никто не дрался, ведь никто не имел друг к другу претензий, но другое дело – на спор, ради забавы или просто для поддержки тонуса. Мы с Инкерманом дрались нечасто, но оба умели и даже, чего там скрывать, любили, хотя в артеках это не приветствовалось: могли нагрянуть с претензией прямо во двор к недалеким. Но Башня – иной разговор, здесь я внезапно осознал, что впервые придется применить накопленное мастерство против кого-нибудь еще.

Недавний собеседник Тори прокашлялся и доброжелательным четко поставленным голосом обратился ко мне:

– Добро пожаловать в «Связь»! Я Никита.

– Никита! – прыснул Инкерман.

– То, что вы здесь не случайно. Ведь вы совсем недавно в Башне и едва успели получить лампы. Вам все кажется удивительным и странным, и у каждого свое мнение о том, что вы видите вокруг, и свой взгляд на то, чем хотели бы здесь заняться. Но вы боитесь потерять друг друга, а потому держитесь вместе, ведь были друзьями с самых ласпей до того, как капсула социального лифта не подбросила вас сюда.

Закончив речь, этот Никита протянул мне руку. Опешив, я машинально пожал ее. Признаться, даже не знал, что ответить. За меня это сделала Тори.

– Чего? – спросила она, вытаращив глаза.

– Видите ли, – улыбнулся парень в фиолетовом, – я взаимодействую с разной аудиторией, и ко всем необходим свой подход.

– Это задача непростая, – скептически ответил я.

Никита кивнул.

– Эм-м… Но это не точно. Куда сложнее окажется ваша задача, – продолжил он, – если вы уйдете из «Связи», так и не получив вотзефак.

– Вообще-то, мы до сих пор друзья, – сказал вдруг Инкерман, пока мы все раздумывали над странным словом.

– Попав в Башню, вы получили миссию. – «Фиолетовый» словно не обратил внимания на его слова. – Но каждый пройдет ее по-своему или не пройдет вовсе. Не каждый из вас севастополист, но каждый отныне житель огромной Башни. В каком бы отдаленном уголке вы ни находились, вотзефак поможет узнать, как дела у другого, поделиться информацией и даже договориться о встрече… Когда вы здесь освоитесь, конечно. – Он улыбнулся.

– Что вы имеете в виду… вот это слово.

– Вотзефак? – с наслаждением произнес Никита.

– Да, вот этот вотзефак, квадратная коробка. Как она поможет нам общаться? Это же какой-то бред.

– Бред, – согласился фиолетовый. – Наверное, как и то, что едет колесо… а на нем человек, и он не падает. Это кажется невероятным, да? – Я вспомнил слова Луча, хранителя ламп, и поморщился: неужели здесь все работает на небосмотрах севастопольцев, этой чистой энергии, идущей из глубины душ?

– Здесь все кажется невероятным, – глухим голосом ответила Керчь.

– Лишь потому, что вы еще не привыкли, – беззаботно рассмеялся парнишка. – Башня – это безграничная свобода. И оценить все ее прелести можно, лишь приняв эту свободу, впустив ее в себя. – Он прижал руку к сердцу, как раз в том месте, где был несуразный рисунок. Это рассмешило меня, но Никита не обратил внимания.

– Вот как вы встречались внизу? – спросил он. Я пожал плечами:

– Инкерман заходил за мной, ну, или я. Когда как. И вместе заезжали за девчонками.

Фиолетовый кивнул сочувственно, но я уже понимал, что никаких эмоций он на самом деле не испытывает; выполняет свою роль – стоит говорит… В который раз в своей жизни он все это делал? Кем он был за пределами этой роли, был ли он вообще за ее пределами? И мы, и наши судьбы, и наши миссии были ему так же фиолетовы, как эти вотзефаки.

– А теперь представьте, что вам надо зайти друг за другом здесь, в Башне? Разойдитесь в разные стороны, поверните за пару углов. Вы больше не найдете друг друга, не встретите. Я гарантирую это! И вам останется лишь одно. – Парнишка округлил глаза и сделал «страшное» лицо. – Вотзефак? Вотзефак! Вотзефа-а-ак! – Он сложил ладони трубочкой и приложил к губам.

Я хотел было одернуть его – слишком уж увлекся парнишка кривляниями, – но меня перебила Евпатория.

– Смотри, здесь все очень понятно, – деловито начала она. В одной руке девушка держала лампу-«сердце», а другой ловко манипулировала, проводя пальцами по блестящей поверхности странного устройства и нажимая на нее. – Вот на этом экранчике – мы. Нажимаешь сюда-а…

– Как я могу быть на каком-то экранчике? – удивился я. – Ведь я здесь.

Никита расхохотался, впрочем, беззлобно.

– Вы можете быть где угодно, при этом на экранах ваших друзей будет значок – его вид и форму вы можете выбрать сами. В памяти вотзефака сохранены тысячи картинок, и, если вам станет вдруг скучно, вы сможете пролистать их и сменить изображение, обозначающее друга. То же и с мелодиями…

Евпатория аж подпрыгнула и захлопала в ладоши от радости. Я все больше удивлялся, глядя на нее, но не показывал виду, в конце концов, каждый волен быть таким, каким хочет. И даже если бы она разбила лампу, вряд ли стала бы от этого менее счастливой. Что важнее, лампа или счастье – это ведь тот еще вопрос, и даже для меня, вцепившегося в толстое стекло изо всех сил, ответ на него был не так очевиден.

– Так что же? – Я услышал голос Фе. – Мы сможем видеть друг друга? Разговаривать?

– Эм… Но это не точно, – сказал Никита. – Вотзефак дает возможность только переписки. Смотрите. – Мы наклонились над квадратным экранчиком. – Вы видите значок, который задан на вашего друга, и можете ему написать. Он видит такой же квадрат – вас, то есть, и может писать вам.

– Вы же говорили про картинки, – с недоверием уточнил Инкерман. – А тут какие-то квадраты: красный, синий…

Никита прищурился и внимательно посмотрел на Инкера:

– Неужели не догадаетесь?

– Мы здесь не за этим, – оборвала его Фе. – Объясните, как работает эта штука, и мы пойдем.

Парнишка распрямился, принял гордый вид и учтиво, но твердо ответил:

– Вы ошибаетесь, прекрасная девушка. Вы здесь именно за этим. Вы все, я имею в виду. И вообще, все, кто пребывает в Башне, – все они пришли сюда, чтобы догадываться. Все они догадались. Так что догадаетесь и вы. И это точно.

– Кажется, начинаю догадываться, – сказал я неуверенно. – Самый смелый из нас поднимется уровнем выше. Тот, кто все равно решил продолжить свое странствие. И, увидев, что там происходит, сообщит всем остальным. И, по-моему, я даже…

Мне хотелось сказать, что этот первый уровень с его вотзефаками, мелодорожками, кораблем-который-не-корабль и прочими сомнительными прелестями, хотя я толком не успел его узнать, уже наскучил мне. Не сказать, что мне здесь не нравилось, но и не особо увлекало. Я не знал насчет остальных, но сам был бы не прочь отправиться выше, не изучая, чем еще богаты эти проспекты и этажи. Но меня перебил смех Никиты – он стоял, закинув голову, и хохотал, а отсмеявшись, сделал ко мне шаг и зачем-то похлопал по плечу, словно был мне давним другом вроде Инкермана. Нет, определенно, мне не нравились здешние манеры!

– Если бы вы знали, – произнес он, отсмеявшись, – сколько раз я слышал в этом зале подобную догадку… Слово в слово, точь-в-точь!

Я уже и сам понял, что сморозил глупость. Конечно, в Башне не могло быть все настолько просто. Мне хотелось быстрее покинуть душный зал, да и от ужимок этого странного типа мне было совсем не весело.

– Эм-м… Но это, как вы понимаете, не точно. – Меня взяло раздражение: зачем он повторял эти «точно – не точно»? – В общем, понимаю, все устали, и здесь действительно жарко. Смотрите! Вотзефак, конечно же, работает на несколько уровней Башни. Было бы странно создавать для каждого замкнутую систему. Я живу здесь, и я, например, никогда не бывал наверху. Да и не особо хотел; девушка, вижу, меня понимает. – Он подмигнул Евпатории. – Но у меня были знакомые, кто пошел. Что я могу сказать? – «Фиолетовый» пожал плечами. – Вы подумайте только, как бы изменился мир, если бы сверху могли приходить сообщения, что там да как. Мы, живущие здесь, имеем возможность писать тем, кто выше, но… правда, какой в этом смысл? А что там, наверху, никто не может знать, пока его не вознесет, – он так и сказал почему-то: «вознесет», – социальный лифт. Башня стоит на этом!

– Я думал, она стоит на земле, – ухмыльнулся Инкер. – На твердой севастопольской земле.

– Все мы родом из Севастополя, – бросил Никита, вряд ли вкладывая какой-то смысл в свои слова, и тут же опять добавил: – Но это не точно.

Я взял вотзефак, подержал на ладони. Он оказался совсем не тяжелым. На экране было несколько квадратов слева и один, но большой – в правом верхнем углу. «Мой», – догадался я. Маленькие зеленые кружочки подсвечивали каждый квадрат. Область экрана под большим квадратом была пустой.

– Квадраты стоят по умолчанию. Вы должны настроить сами, какие картинки хотите видеть вместо них.

Приложив палец к экрану в том месте, где находился желтый квадрат Фе, я тут же получил отклик от вотзефака: устройство завибрировало. От неожиданности я дернул пальцем и заметил, как за ним «поехал» и квадрат. Он переместился в левую нижнюю плоскость экрана, немного увеличился в размере, и тут же возникло новое, полупрозрачное поле поверх всех квадратов. В поле я увидел буквы, цифры и картинки. «Должны, – говорил Никита, – должны…»

– Почему должны? – спросил я его, оторвавшись от экрана. – А может, мне нравятся квадраты?

– Вы шутите? – «Фиолетовый» сказал это так, словно я оскорбил его. – Никому не нравится умолчание. Умолчание, оно там, внизу, вся эта Широкоморка… и что у вас там еще.

– Вы были когда-нибудь в Севастополе? – спросил я его, глядя в глаза.

– Нет, я родился здесь… Плоть от плоти нашей Башни в нескольких поколениях. И у вас когда-нибудь родятся маленькие люди, и знаете, вряд ли они будут тосковать по тому, что там, внизу… И это точно!

Я попытался представить, чем здесь занимаются маленькие люди, и, если честно, не смог. Ведь было даже непонятно, есть ли здесь артеки.

– А что они будут делать? – спросил я. – Торчать здесь с вами и разглядывать вотзефаки?

– Возможно, – сказал он без тени иронии или сомнений. – Люди любят вотзефаки, и маленькие люди, и большие. Они подолгу торчат здесь и в других точках связи и делают это с удовольствием. Это точно!

– В чем же удовольствие, – вступилась Керчь, – когда у всех одинаковые устройства? Интересно различаться. Вы же сами сказали что-то там про умолчание…

– Вот чтобы вы так не говорили, подключим и вас к вотзефаку. – Парнишка залез в огромный мешок фиолетового цвета, который стоял прямо на полу возле нас, и тогда я впервые заметил, что такие мешки находились здесь повсюду; сверху донизу они были наполнены вотзефаками. Парнишка достал один и протянул Керчи – все остальные уже держали в руке по устройству, хотя я совсем не заметил, как оно попало к Инкерману или той же Фе. Впрочем, не это было главным.

– Вы не ответили на вопрос, – напомнил я Никите.

– Не чувствуете разницы?

– Если честно, нет.

– Вы еще совсем недавно в Башне, – разочарованно, но при этом утешительно ответил Никита, – и не познали всей прелести. Понимаете, он одинаковый – но одинаковый у тех, у кого он есть.

Я, кажется, понял, о чем он. Но оставался один вопрос – и мне очень не хотелось задавать его, тем более было наперед известно, что от этого изворотливого человека вряд ли узнаю что-то ценное. Но вопрос не давал покоя:

– Как это работает? Так же, как мелодорожки?

Но ответ «фиолетового» был таким, что я не усомнился в его искренности. Всплеснув руками, он задорно рассмеялся:

– Я не знаю! Разве это важно? Здесь, в Башне, никто не думает, как что-то работает. Зачем это знать? Вы, признаться, первый…

– Все понятно, – отрезал я. – Спасибо за ваш… вотзефак. – Я с трудом привыкал к слову. – И прощайте.

– Все будет фиолетово, – улыбнулся парнишка и отвесил смешной поклон.

– Но это не точно? – в шутку добавил я, однако он уже развернулся и бодрым шагом направился в гущу людей. Я не успел проводить его взглядом, как Никита растворился в гудящей толпе.

– Фи! – проворчала Евпатория. – Ну что ты такой зануда! Посмотри, какая крутая вещь! И вообще… здесь же, наверное, принято есть. Нам пора бы найти здесь место, где у них можно поесть.

– У нас, – поправил я девушку, но та предсказуемо не поняла. – У нас, Евпатория. Это место теперь – у нас.

– Ну, у нас. – И она рассмеялась, подражая парнишке из «Связи»: – Но это не точно… да?

– Это точно, – хмуро ответил я.

Сопутка

Попав на проспект, мы не могли надышаться: воздух здесь прогонялся через огромные контейнеры со створками, которые то сдвигались, то раздвигались, и было существенно меньше людей и звуков.

Мы никуда не шли: стояли неподалеку от входа в зеркальный зал, уставившись в вотзефаки. Я снова выделил желтый квадрат, «потянул» его, создав поле для диалога, и стал выбирать буквы: «П, р, и, в, е, т».

Едва я набрал слово, как вылезло новое полупрозрачное поле, скрывшее оба прежних. На нем были с десяток движущихся картинок. Каждая была похожа на мяч, только глазастый, зубастый, языкастый мяч, один даже крутился вокруг своей оси, а другой – подпрыгивал. Сначала я даже испугался – нет, я, конечно, не думал, что эти фигурки выскочат из устройства и окажутся вдруг на моей голове – хотя чем Башня не шутит? Но все они были настолько реалистичны, настолько убедительно корчили свои рожицы, что я принял их за живых, подумал, что они общаются со мной, что сам вотзефак сообщает мне важное – только непонятное – послание.

Но я, конечно, ошибался. Едва я выбрал первый же мячик – который среди всей «компании» был самым скромным, лишь улыбался и хлопал глазами, – как поле исчезло, а выбранный мной мяч уменьшился до размера букв и занял свое место в их ряду – сразу после слова «привет». Я нажал на стрелку, и появилась новая строчка.

«Кто ты?» – написал я.

И тут же рядом со мной раздался короткий и громкий гудок: он очень напоминал звук «фи-фи», что меня, конечно, позабавило. Я нисколько не сомневался, что мое послание получит именно Феодосия, хотя и выбирал первый попавшийся квадрат. Фе улыбнулась и принялась за свой вотзефак. «Как быстро это слово въелось в нас, стало неразрывным с нами, – подумал я, глядя, как все копаются в своих экранчиках. – Как будто мы родились с вотзефаком в руке. А ведь мы и не знали о том, что он существует, еще какую-то… ну хоть бы эту движущуюся лестницу назад».

«Как и ты, избранная», – прочитал я на своем экране.

– Ну хватит баловаться, – сказал я, пытаясь вернуть всех в реальность. – Нам же сказал Никита: эта штука нужна на тот случай, если мы окажемся далеко друг от друга.

– А мне почему-то кажется, что с ней это произойдет быстрее, – ответила Керчь. – Может, выкинуть в море, пока не поздно?

– Керчь! – взорвалась Тори. – Ну ты что, глупая? Ей вручают все самое лучшее, что есть в Башне! Достижения поколений! А она – в море!

Вотзефак в моей руке завибрировал, и возле красного квадрата появилась надпись: «Фи, ну поддержи меня! Я же права?»

Но едва я начал отвечать, как устройство завибрировало снова. «Ты такой красивый здесь, в Башне. К тебе будто пришла жильца!» – и несколько мячиков. Каких? Ну разумеется, прыгающих. На экране возникла надпись: «Ответить?», «Переадресовать?». Я и не знал, что так можно, а узнав, подумал: было бы забавно перенаправить ее последнее сообщение на квадрат Инкермана. И пусть разбираются без меня!

Но вместо этого открыл окно с мячами и выбрал самый спокойный из них – который посапывал, закрыв уставшие глаза, где-то внизу экрана.

– Вот бляха-муха, а прикольная игрушка, – прервал нашу сосредоточенную тишину Инкер, и все закивали, что-то говоря в ответ. А мне стало грустно: я понял, чего этой игрушке не хватало.

– Вот бы можно было вниз писать, – сказал я. – В город.

– Ага, – откликнулась Тори. – И что б ты написал? Какой ты зануда?

– Не знаю, что-нибудь спросил бы, – пожал плечами я. – Ну, например, какого цвета небо? Такое же, как при нас, или…

Мне снова вспомнилась картина: Широкоморское шоссе, наши дома, неторопливые люди… У них нет никаких устройств, никаких вотзефаков, и вряд ли они жалеют о том. Да и мы никогда не жалели. Я садился за руль, заводил свою красавицу, наслаждаясь, как она рычит, как плавно трогается с места, медленно катит вдоль стен неподвижного города. Я ехал к Инкерману и знал, что он дома – а где же ему еще быть? – что выйдет навстречу мне, сядет рядом и скажет «Привет». И все будет хорошо – то есть как обычно.

Я махнул рукой, не договорив; и вправду, что могло статься с небом Севастополя? Ему нет никакого дела, ходят ли под ним пятеро отчаянных ребят или отправились искать себе лучшей доли… А вот у нас еще были дела.

Мы заглянули в следующий проем и обомлели. Здесь все было выполнено в красном цвете – его источали стены, пол, потолок, сам воздух сочился красным настолько, что это резало глаза. Сам зал был значительно меньше, чем тот, где мы выбирали лампы, и тот, где нам вручили вотзефак. Я не сразу даже понял, что в этом зале есть человек. Но кто-то сидел в углу, в красном балахоне, с накинутым на голову капюшоном, сливаясь со стенами, и молчал.

Мне стало неуютно в этом месте.

– Ребят, кажется, мы ошиблись. – Я развернулся в сторону красной ткани, скрывавшей провал.

– Погоди, Фиолент! – прервала меня Фе. – Это следующий, там написано: «Сопутка». Я не могла ошибиться!

– Ошибки быть не может, – раздался хриплый и недовольный голос из угла маленького зала, где сидел странный человек в красном. Других посетителей, кроме нас, не было. Человек закашлял и начал медленно подниматься, и это вселяло если не страх, то волнение. Мы по-прежнему не видели его лица. Мы вообще мало что видели: с пола будто поднимался красный пар, но, в отличие от зала с вотзефаками, здесь совсем не было жарко. Напротив, я поежился от холода.

– С тех пор, как вы попали сюда, все ошибки кончились. – Странный человек продолжал кряхтение. – Забудьте про это: ошибки, – он произнес слово несколько раз, словно пытаясь отвязаться от него. – Какие-то ошибки… Все они остались внизу. А здесь не ошибаются.

– А вы кто? – недоверчиво спросил я.

– Азов, – бросил он. – Но вам ведь это ни о чем не скажет, верно? Так задавайте правильные вопросы.

– А это, что же, – спросил удивленный Инкерман, показав на стены, – и есть сопутка?

Мне пришлось долго всматриваться, чтобы понять, о чем же он говорит. Глаз никак не мог привыкнуть к концентрированному красному, но вот, кажется, сквозь его плотную завесу начали проступать очертания непонятных черных предметов, и они были очень странны. Сначала я подумал, что предметы висели прямо в воздухе, но, скорее всего, за ними была стена.

– Наверное, Керчь, тебе понравится, – сказала Феодосия.

Перед нами висели плети разных размеров, толстые обручи, утыканные шипами, короткие тонкие палки и что-то совсем загадочное, напоминавшее по виду черные груши или лампочки, но не такие, как были в наших руках, а простые, домашние, только к которым зачем-то приделали пышный собачий хвост. О назначении этих предметов я не мог и догадываться, но Керчь действительно смутилась, а значит, была осведомлена о таких вещах лучше. Не зря же читает книжки!

– Зачем это? – нерешительно спросил я.

– А вот возьму и покажу вам всем, – огрызнулась Керчь. – Да так, что мало не покажется.

– Спокойно, спокойно, – сказал Азов, делая маленький шаг в нашу сторону. – Вы действительно на месте. Дело в том, что это и есть сопутка. Но она вам вряд ли пригодится. А если уж кому и пригодится, – тут он прищурился, – то я уверяю вас, этот кто-то вернется сюда один, без компании.

– Скорее, одна, – рассмеялся Инкер, и Керчь ткнула его в бок.

– Такова сопутка жизни, – продолжил человек в красном балахоне.

– Не от самой, наверное, веселой жизни выбирают такую сопутку, – задумчиво сказала Фе. – Но лично мне она ни к чему. Не знаю, как… – Она вопросительно посмотрела на меня, потом на Инкермана. Мы пожали плечами: мол, нет. Нам тоже вроде не нужна.

– Тогда зачем мы здесь? – спросила Фе. – Ведь нас к вам направили!

– Увы, увы, – запричитал Азов. Он стоял сгорбленный, никак не мог распрямиться. Мы не видели его взгляда в красном тумане, но ощущали его на себе. – А что делать? Я занимался тематическими экспозициями сколько себя помню. Я, можно сказать, вышел в мир среди них и знаю о них все. – Он глухо рассмеялся. – Но теперь меня потеснили, а грозятся и вовсе выгнать! Занимайся, мол, правильным делом – или освобождай помещение.

– А сопутка – это правильное дело? – неуверенно спросила Фе.

– Нет, не сопутка, – махнул рукой Азов. – Никому не нужна такая сопутка! А я помню, бывало иначе… Не нужен был весь этот красный свет, дурацкий антураж… Это же они заставили прикрыть от маленьких людей, от тех, чьи чувства может случайно задеть. А моя сопутка – знаете, она нужна, чтоб задевать! Если бы вы видели, какое здесь творилось! В мою сопутку валом валил народ со всей Башни! Про нее слагали легенды…

– Но что-то, видимо, пошло не так? – предположили мы.

– Другая волна нахлынула, – сокрушенно сказал Азов. – Так что вы хотели-то? Оптимизация по всей территории Башни. Некоторые под всякую туфту по типу той, что вон у вас в руках, объединяют залы, а нам оставляют крохотные каморки. И если бы не эта социальная нагрузка, торговал бы на проспекте возле лестницы, сел бы на пол, спиной прислонился – и вперед…

– Какая социальная нагрузка? – не понял я.

– Та, за которой вы пришли. – Человек в красном возмутился, пораженный нашим непониманием.

Помню, где-то на этих словах мы его и увидели. Он был старый, сухой, с огромным горбатым носом, выдающимся вперед из капюшона. Я прозвал его мысленно «человек-нос», потому что, кроме носа, толком и не видел его лица. Лишь иногда, когда он поворачивался и пристально глядел на меня, я мог рассмотреть его маленькие злые глазки. Они поблескивали нездоровым огоньком. По мне, в этом зале и не могло быть иначе: в нем все казалось нездоровым.

– Вам ведь нужны чехлы для лампы, так? – Я увидел по бокам балахона два безразмерных кармана. В один из них и полез хозяин этого зала, который, покопавшись, достал связку крупных ключей. Он подошел к фрагменту стены, где висел самый, наверное, огромный кнут – и, не будь в его руках связки, я бы, честно, испугался, подумав, что он примется стегать нас этим кнутом, прогоняя прочь из своего жутковатого царства. Но он лишь просунул ключ – как мне показалось, в самую стену, – и, буквально из небытия, из густого красного пара выдвинулся ящик.

Азов обернулся к нам.

– Я знаю, что они нужны вам… Азов очень многое знает. В этих залах такие пошли господа. – Я подивился странному слову – никто его не употреблял в Севастополе, да и в Башне не доводилось слышать. – Каждый занят своей функцией, своей микроскопической обязанностью, и считает ее призванием, этим старомодным словом. Никто не хочет видеть дальше собственного носа. – Услышать от него такое было дико, но я, конечно, смолчал. – Ох, моя сопутка бы их погоняла… Как погоняла бы!

В чем-то он был прав, этот старый уродец, подумал я. Взять того же парнишку в фиолетовом. Вся его жизнь – среди вотзефаков и одержимых вотзефаками людей. Что он знает еще? Ничего? Интересно ли ему что-нибудь? Нет. Луч, хранитель ламп, конечно, благородней, интересней, но ведь и он… Никто из них не покидает свой зал, никто не хочет знать, что наверху, внизу, снаружи. Какой-то герметичный мир, подумал я. Но ведь новое поколение – те, кто только пришел в Башню, кто вышел не в этот замкнутый мир, а в город Севастополь – они должны, обязаны пытаться что-то выяснить. Занять свое место в похожем зале, принять на себя какую-то функцию, да хотя бы и несколько, и дополнительную, «правильную» нагрузку… Нет, на это нельзя соглашаться, убеждал себя я. Нужно изучать, нужно понять, как и зачем здесь все устроено, нужно нестись вперед, мчаться на всех парах, чтобы в своем – первом, единственном – поколении разгадать тайну этой Башни, а не застрять здесь в пятом-шестом или пятисотом-шестисотом таким вот старцем в красном балахоне, встречающем новых нас.

Все эти мысли отвлекли меня от разговора, а ведь носатый что-то объяснял:

– Вы дадите питание лампе, когда решите остаться на каком-то из уровней Башни, либо если выполните миссию. Здесь все просто. – Он повернулся к Евпатории. – Дайте-ка мне, не бойтесь…

Девушка неуверенно передала в его руки лампу. Азов покрутил ее в руке, а затем принялся копаться в ящике.

– Знаете, смешно, конечно, – продолжил он. – Но женщины с такими лампами всегда были частыми гостьями в моей сопутке. И, надо сказать, довольными – всегда для них хоть что-нибудь, но находилось.

Кажется, он давился беззвучным смехом. Евпатория оглядывала стены – и, надо признать, действительно делала это с интересом.

– Вот, – человек в балахоне достал что-то черное и бесформенное. Не торопясь поместил туда лампу и отдал Тори: – Это чехол, ничего необычного. До тех пор, пока вы не определитесь с судьбой вашей лампы, а стало быть – и со своей судьбой, вам нужно просто сохранить ее. И обращаться с ней придется очень бережно, потому что другой лампы вам, увы, не дадут. Если разобьете или потеряете свою лампу, останетесь на том уровне, где это произойдет.

Азов взял лампу у Керчи и так же рутинно, не торопясь, принялся подбирать чехол. Я спросил его:

– Выходит, даже если я очень хочу, даже если я – избранный, обязанный пройти миссию, но случайность лишит меня лампы, я что, не смогу идти дальше?

– По всему выходит, что так, – подтвердил он.

– Даже если я – севастополист?

– О, – дернулся Азов, отыскав чехол для лампы Керчи. – Севастополист лампу не потеряет. Севастополист пройдет миссию!

– А знаете загадку? – вдруг прервал нас Инкер. – Сколько нужно избранных, чтобы вкрутить одну лампочку? Знаете, а?

Никто из нас не знал, не понимал, к чему он клонит, а человек в балахоне и вовсе не хотел в этом участвовать. Он взял следующую лампу и предался поиску чехла.

– Пятеро, – просиял Инкерман.

– Ну и почему же? – с неохотой спросила Керчь.

– Так это, один держит лампочку, а четверо вращают лестницу. – Он звонко засмеялся, и я поразился, как неуместно звучал в этом жутком зале простой человеческий смех.

– Сколько нужно Инкерманов, чтобы рассказать смешную шутку? – недовольно фыркнула Керчь.

– Да что ты, не помнишь знаменитой севастопольской хохмы? – простодушно удивился Инкер.

– Я не слежу. И не следила, – поправилась она, – за севастопольскими хохмами. Заняться мне больше нечем!

– По существу все верно, – неожиданно встрял Азов. – Севастополист – личность центральная, она занимается делом. А все остальное вертится вокруг него. Держите свою лампочку, мадам. Кто следующий?

Его слова поразили меня, хотя их содержание было очевидным. Помню, я задумался над ними – и больше ничего не слышал и даже не рассматривал сопутку, эти странные предметы, окружавшие меня. В первый раз я подумал: как было бы здорово остаться, побыть одному. Мне нужно было собраться, прислушаться к себе, нащупать в себе стержень – ту самую идею, миссию. Я не знал еще, как это объяснить, но чувствовал, что вкрутить лампу – это лишь оболочка, внешнее оформление того, что должен сделать избранный. Это эффект, жест, оправа. Но что она обрамляет, что? Доведется ли мне понять это, успею ли я, окажусь ли на то способен? Эти вопросы терзали меня, нужно было поймать, ухватить, зацепиться за что-то, способное придать мне спокойствия. И сил.

Сжав свою лампу крепче, я очнулся, вынырнул, словно из вод Левого моря, и лишь когда руку несколько раз дернули – увидел перед собой узкие глазки уродливого человека. Они сияли сумасшедшим огоньком, искрились чем-то диким, неведомым для меня. Но они больше не были злыми, я не видел в них ни капли зла. Азов делал свое дело – он помогал мне, он был мне нужен. А кем он был, каким – так ли это важно?

Я разжал хватку.

– Ваши лампы, – говорил он, копаясь в ящике, – еще и пропуск к заселению. Вы же ведь задумывались, как здесь живут, где? Спят, приводят себя в порядок. Все это есть!

– И где же? – спросил я.

– На уровне есть жилые кварталы – или села, как их называют. Они тоже что-то вроде проспектов, но стены там не зеркальные. В каждом зале живет человек. Или семья.

– Семья? – удивился я. – Красивое слово. Что это?

– Вы не знаете, что такое семья? – удивился Азов. – Как же вы жили?

– По нескольку человек в доме. – Я замялся, не зная, как объяснить. – Таким кругом своих недалеких.

– Ну, допустим, так, – осторожно согласился он. – Такой вот круг недалеких мы, пожалуй, и называем семьей. И живут они в тех самых селах. Без излишеств, но жить можно. И главное, этих нет, мелодорожек. – Он выругался. – Тьфу на них. Вот на кого я надел бы вот это, а потом бы впечатал в это, и вот тем его, вот тем!

Несмотря на красный туман, хозяин этого зала великолепно в нем ориентировался и мгновенно находил то, о чем говорил. Я морщился, представляя, как можно было бы использовать эти мрачного вида шипастые, острые или, наоборот, излишне тонкие и гнущиеся артефакты – и точно не хотел бы ощутить их на себе. Но как только узнал, что этот угрюмый человек тоже не выносит на дух колесистов, так проникся к нему симпатией.

Но интересно было другое.

– А лампа, лампа-то при заселении зачем?

– Ее нужно вставить и провернуть, – ответил, не оборачиваясь, человек в балахоне, – чтобы открылась дверь комнаты. Без лампы она не откроется. Так же здесь и с некоторыми лифтами.

– Обалдеть, – воскликнул Инкер. – А если с лампой что случится – где же тогда жить?

– В селе для потерявших лампы, – так же спокойно сказал Азов. – Оно немного в другой стороне.

– Страшно даже представить, что там, – угрюмо произнесла Керчь.

– Ну вот, наконец я нашел и под вашу лампу… Ох уж эта социальная нагрузка! – Носатый повернулся ко мне и протянул чехол. – Надежный, выдержит падение, конечно, если не со всей дури. – Ответив на мой немой вопрос, он продолжил: – А про село для потерявших – не переживайте. Там все то же самое, что и для тех, у кого есть лампа. Я это знаю, – его голос на этих словах помрачнел.

– И в чем же разница? – удивился я.

– Разница только в том, есть ли у вас лампа, – ответил хозяин зала. – Но это ощутимая разница, уж поверьте мне. Пока она есть, вы все делаете с помощью лампы. Лампа запускает социальный лифт. Без нее никакое желание не сработает, никакая уверенность в том, что вы там, – он показал наверх, – кому-то или чему-то нужны. Пока у вас есть лампа, все ваше существование крутится вокруг нее. Она озаряет его своим невидимым светом.

– По-моему, это смешно, – расхохоталась Евпатория. Человек в балахоне вздохнул.

– И смешно это тоже только до тех пор, пока у вас есть лампа. На самом же деле ваши лампы не зажжены, с этим спорить глупо. Но это не значит, что они бесполезны. Лампа способна не только питаться – она и сама подпитывает вас. То, что в вас есть, становится в вас сильнее, смутные очертания приобретают конкретные формы… Не сразу. Но пока у вас есть лампа – у вас есть движение. И вы спите в селе для тех, кто проснется и снова пойдет вперед. Село для потерявших лампу такое же, как и для тех, кто добровольно выбрал уровень. Но там живут другие люди, с совсем другой судьбой.

– Не завидую им, – вставила Фе.

– И напрасно, – резко ответил хозяин зала. – Порой их судьба гораздо счастливей, чем тех, кто носится с лампой. Или кого носит лампа. Но это все лирика, а я, знаете, не лиричен.

– Оно заметно, – улыбнулся Инкерман. – Вся ваша сопутка кричит об этом.

– Сопутка не кричит, – мрачно заметил Азов. – Но ее молчание пробуждает крики. А, – он махнул рукой, – хватит болтать. Захотите остаться на уровне – точно за ней придете. Жизнь без движения ох как повышает интерес к сопутке… В общем, так: на каждом уровне есть автомат «Прием Тары». Говоря по-простому – лампоприемник. Видели?

– Не доводилось, – ответил я.

– Если решите остаться, вам нужно бросить туда лампу. Как только аппарат ее проглотит, вы становитесь жителем уровня навсегда. И весь ваш дальнейший род тоже. Выбор, как вы понимаете, серьезный. – Он снова скрылся в углу своего зала, за красной пеленой, и принялся листать какие-то бумаги.

– Я порой думаю, а точно ли я избранный, – задумался Инкерман. – Может, мне все это снится? Может, я много куста курнул? И сижу возле стен Башни, все никак не приду в себя.

Азов снова вынырнул из красного тумана. Он посмотрел на нас внимательно и медленно произнес:

– Ваши лампы под защитой. Берегите, чехлы не теряйте. Все, что по инструкции рассказывают, я вам сообщил. Больше ничего не знаю.

– А как добраться до села? – неуверенно спросил я. – Ну, чтобы заселиться?

Хозяин зала посмотрел колючим взглядом, но я выдержал.

– Вообще, я никогда не повторяю, – твердо произнес он; я вдруг заметил, что в зале начало темнеть – красный цвет стал принимать кровавый, угрожающий оттенок, а человек в балахоне сложил руки на груди, будто удерживая себя от чего-то. – Но для вас, так и быть, сделаю исключение: я больше ничего не знаю.

И он рассмеялся холодным смехом, который еще долго звучал вслед нам, напуганным, выскакивавшим друг за другом на оживленный проспект к равнодушным, но не таким страшным людям. Нет, тысячу раз неправы те, кто считает, что равнодушие хуже всего. Они просто не знают, что может быть хуже равнодушия – намного, намного хуже.

И мы не хотели знать.

– Нравитесь вы мне, – смеялся за нашими спинами хозяин сопутки. – Нравитесь!

Супермассивный холл

После такого, конечно, мы не сразу смогли успокоиться. Евпатория ворчала и занудничала, что она проголодалась, а никому в целой Башне до этого не было дела. Никто из нас понятия не имел, где здесь едят – само собой, за зеркальными стенами вряд ли оказалось бы что-нибудь вроде родного всем нам огородика, а вот магазин, считал я, вполне мог бы встретиться. Места, в которых мы побывали, походили отдаленно на наш магазин в Севастополе, куда я ходил по просьбе мамы с папой, но казалось странным то, что ни в одном из них не брали денег – да и вообще не заводили разговоры о деньгах. Ну, допустим, наши севастопольские бумажки были здесь бесполезны, но в такой гигантской замкнутой системе, как Башня, должен как-то регулироваться обмен материальными ценностями? Или здесь об этом забыли, изжили, придумали систему совершенней? Но что это могло быть?

В итоге мы нашли еду. Как? Этот вопрос все чаще оставался без ответа – я не понимал, как мы что-то находим, раз за разом попадая именно туда, куда нам нужно. Предположение было одно – пока мы так мало узнали о Башне, вряд ли могли считать себя ее полноценными жителями. Скорее, мы были гостями – слепыми, малоразумными, которых Башня вела за руку, показывала, рассказывала о себе. Но в этой догадке было что-то неприятное: получалось, что сама Башня – это некое разумное, живое существо; и, находясь внутри нее, я представлял, как этот организм, однажды поглотив меня, теперь медленно растворяет. Конечно, это была лишь фантазия, и вполне возможно, что она разыгралась от голода: как и все, я давно уже хотел поесть.

Кто знает, сколько бы мы искали здесь, чем поживиться, заглядывая в каждый проем, но после знакомства с сопуткой и ее странным хранителем желание исследовать зазеркальные залы покинуло нас. Мы вяло перебрасывались впечатлениями, как легким мячом возле берега Левого моря, но потом сообща, не сговариваясь, решили о них забыть. Наши лампы были надежно спрятаны, так что этот поход был не зря. А остальное…

– Башня такая Башня, – подвела короткий итог Керчь, и мы все с ней согласились.

Я помню свое изумление, когда увидел, что зеркальная стена вдруг закончилась и нам открылся просторный зал, по площади превосходивший все, которые здесь доводилось видеть. Он не был огражден стеной, на входе не висело тканей, лишь несколько столбиков с датчиками стояли в ряд, сигнализируя о приближении чокнутых колесистов. Еще не успев понять толком, что представляет собой этот зал, я поразился своей внезапной догадке: зал открылся нам сразу же, как только мы закончили все разговоры о сопутке. Словно настал следующий этап нашего путешествия – но настал не сам по себе, а лишь когда прежний полностью исчерпал себя. Обсуждай мы сопутку дальше, или реши вдруг вернуться в нее, или просто остановись, мы не увидели бы этот зал. Мы могли бы долго идти вперед, а справа все продолжалась бы та же стена, и мы отражались бы в ней. И зал вполне мог оказаться совсем в другом месте, но ничего не изменилось бы ни для нас, ни для Башни: одна история закончилась, и началась другая – похоже, этот принцип неизменен здесь. Но как непривычно ощущать его, в буквальном смысле видеть – как будто на твоих глазах перелистывалась страница книжки, одной из тех, что так любила Керчь.

– Ну наконец-то какая-то жизнь, – радостно воскликнул Инкерман. – Движуха!

– Столько жизни не бывает, – философски ответила Керчь. – Но мы ведь уже пришли к выводу, что здесь все искусственно… Похоже, перед нами – квинтэссенция искусственности. А заодно и безвкусицы.

– Керчь, ну ты что, – устало оборвала ее Фе.

– Я туда не пойду, – решительно ответила Керчь.

– Да ты что, дура! – не выдержала Евпатория. – Там же жрут! Жрут!

Я не принимал участия в разговоре, но уже видел, что в зале довольно много мест, где люди сидели за столиками и поглощали странную пищу. Я не мог разобрать, что они ели, но выглядели очень довольными. Окинув взглядом зал, вернее, часть зала, близкую к нам, потому как сам зал был огромен, я заметил, что весь он разделен на зоны. Правда, между зонами совсем не было стен или перегородок, даже свободного пространства, но все же зоны четко разделялись, как и разделялось то, что в них происходило.

Удивительно, но такой эффект достигался всего лишь подсветкой. С высокого потолка на зоны зала спускались столпы света – не такого густого, как в сопутке, но вполне достаточного, чтобы обозначить четкие границы. Самой интимной казалась фиолетовая зона в дальнем углу: люди там сидели парами или в одиночку, мало ели, были неторопливы. В оранжевой и желтой зонах толпился народ, в основном молодые, там было шумно. Было и несколько неподсвеченных зон, но подсвеченные окружали их со всех сторон. В каких-то люди танцевали, в каких-то прыгали, в каких-то сидели и слушали выступления других.

Но мы, конечно, хотели есть. Евпатория была права: игнорировать такую возможность недопустимо.

– Принесите мне чего-нибудь сюда, – капризно попросила Керчь.

– Ну не занудничай ты, – резко сказал Инкерман и схватил ее за рукав. Я промолчал: все эти капризы мне начинали надоедать; в конце концов, избранные мы или нет? А если ты избранный, можешь ли говорить «не хочу»? Можешь ли не хотеть?

Мы выбрали светло-зеленую зону. С потолка струился очень мягкий, почти что незаметный свет, который слегка окрашивал наши лица и еду, которая тут же появилась на столе, не успели мы присесть. Ее поставил на широкий деревянный стол молчаливый человек низенького роста в зеленом халатике и смешной кепчонке с изображением, похожим на луковицу, из которой росли несколько стебельков.

– Интересно бы знать, откуда у них здесь дерево? – задумался я, ощупывая стол.

– А мне интересно, откуда такая еда? – спросил Инкерман. Он приподнял свою тарелку на уровень глаз и теперь с удивлением разглядывал то, что на ней лежало. Фе и Керчь тоже таращились в свои тарелки, и лишь Евпатория, громко чавкая, уже уминала свою порцию.

– Вкусно, ребят! – Она подняла вверх большой палец свободной руки. – Не по-севастопольски вкусно!

Точно она сказала. Но именно то, что ее так радовало, и напрягало меня. В Севастополе мы ели большей частью то, что вырастили сами. В магазине можно было купить свежий хлеб, но за ним ходили самые ленивые из нас, кто не хотел или не успевал печь дома. Те же, кто пек его на продажу, просто любили хлеб, любили радость горожан, которые приобретали этот пышущий жаром, мягкий, пахнущий свежестью круг или кирпич из теста, щупали его в руках, нюхали, пробовали на вкус прожаренную корочку. Что еще там можно было взять? Готовые салаты, мясо, соки из натуральных фруктов – но все это, если не лениться, можно было сделать самостоятельно. Встречалось что-то выловленное из моря – маленькие крабики, креветки. Я никогда не ел их, мне было жаль, ведь, купаясь, я видел их живыми. И птиц и свиней тоже не резал – все это изредка делал папа, а я любил фрукты и овощи, теплый хлеб, свежее молоко и лишь иногда ел мясо – просто для того, чтобы недалекие не считали напрасными ни свои труды, ни свои жизни.

Когда я увидел, что лежало в тарелке, даже не сразу понял, что это еда. Длинная черствая лепешка темно-серого цвета лишь с виду напоминала севастопольский хлеб, но, конечно, и близко им не была. На лепешке лежала продолговатая бледно-розовая котлетка: в городе мне доводилось есть настоящие, полные мяса, зелени и приправ котлеты с хрустящей мясной корочкой – повторюсь, я не был мясоедом в чистом виде, но котлеты любил и всегда знал: продукт, который мне предлагали, который ели все люди, весь город вокруг, был натуральным. То, что лежало на лепешке, производило другое впечатление – спрессованных отходов, субпродуктов, скорее походивших на стружку и бумагу, чем на что-то мясное. Сверху все это было полито жидкостями разных цветов, а завершал композицию лист капусты, и он, пожалуй, был самым омерзительным в этом блюде. У нас никогда не было такой капусты. Лист выглядел так, словно из него выкачали все питательные соки и оставили лишь тонкую, болезненно бледную оболочку – он больше походил на лист бумаги.

– Откуда они берут эту еду? – поразился я. – Где делают?

– Это восхитительно, – сказала Евпатория, уплетая тот самый капустный лист. Я поморщился.

– Тори, – начал я. – Тебе это нравится лишь потому, что в Севастополе такого нет. Тебе понравится все что угодно, лишь бы не севастопольское и не по-севастопольски!

– Ну а если и так? – кивнула Тори. – Зачем мы здесь? Чтобы удивляться. Чтобы вкушать новое! В том числе и еду. Расслабься. Это же увлекательно!

– Зачем мы здесь – вопрос спорный, – вступила в разговор Феодосия. – Но еда и вправду нормальная, попробуй.

– Что-то ты ворчливый стал, все тебе не нравится, – поддержал ее Инкер. – Наслаждайся!

Он поднес ко рту странную кружку, сделанную как будто из картона. Удивительно, что она не размокает и не разваливается в его руках, подумал я.

– Да вы что, сговорились, что ли… – начал было я, а затем подумал: что ж, и вправду, из всей компании я стал самым осторожным, самым недоверчивым. В городе все было наоборот. Если в Башне принято есть такую еду, что ж, настала пора пробовать. Я улыбнулся и откусил.

Сказать, что еда меня поразила, конечно, было нельзя. Но лепешка оказалась мягкой, вкус был сладковатым и насыщенным, а то, что я от недостатка слов назвал котлеткой, оказалось очень нежным и буквально таяло во рту. Разноцветные густые жидкости, обволакивая язык, создавали во рту – как я определил для себя – вкусовой салют. Впрочем, что такое салют, я не знал, его запускали всегда из-за забора Хранителя Точки сборки, горожане только видели, как в светлом небе разрываются цветастые шары. Что-то подобное происходило и у меня во рту.

Инкерман придвинул ко мне картонную кружку, и я увидел, как шипит и пузырится в ней зеленая вода. Возможно, этот цвет придавало воде освещение сверху, а может, ее как-то окрасили в зеленый цвет. Глотнув этой воды, я ощутил во рту финальный залп салюта и чуть не поперхнулся.

И в этот момент услышал тихий писклявый голос:

– Салют!

Я поднял красное лицо и всмотрелся в подошедшего. Это был все тот же низкорослый человек с луковицей на зеленой майке, по логике Башни – наверное, хозяин зала. Вот только как он узнал?

– Салют, – смешно повторил человек и слегка поклонился. У него было маленькое круглое лицо и узкие глаза. На груди был прикреплен кусок картона, на котором от руки неровными буквами было написано: «Мирный». «Имя», – догадался я.

– Чего он заладил? – спросила непонятно кого Керчь.

– Здесь такая форма приветствия, – ответил Мирный. – В Башне. Вы же избранные, да?

Он задавал вопросы все тем же голосом, не меняя интонации; мы вряд ли интересовали его, он приглашал соблюсти формальность: дать формальный ответ и тем самым – ему возможность продолжить формальную речь.

– Да, мы избранные, – гордо сказал я с набитым ртом, пережевывая большой кусок, и почувствовал прилив удовольствия, удовлетворенности – она растекалась по спине, рукам, ногам, размягчая меня изнутри, я сливался с просторным стулом, на котором сидел, становился с ним единым целым. Захотелось зевнуть. Но я сбросил наваждение и снова ответил, еще увереннее: – Мы – избранные. Это не видно?

– Мы все здесь избранные, – ответил низкорослый. – Но вы здесь недавно, и я расскажу вам, как устроен Супермассивный холл.

– Что, простите? – едва не поперхнулся я. Человек начинал вызывать раздражение, хотя он и не делал ничего плохого. Но само то, что он стоит над душой, чего-то хочет от меня, а преподносит это так, будто бы я сам хочу, чтобы он стоял рядом и бесконечно говорил, говорил в ухо казавшиеся бессмысленными слова, не давая расслабиться, – все это ощутимо бесило. Чувство было новым для меня, но настолько сильным, что показалось, будто я испытывал его полжизни, да и вообще, полжизни провел, развалившись, как каракатица, в кресле, перед полным жратвы столом.

Керчь придвинулась ко мне и прошептала на ухо:

– Это что-то из забытых языковых форм. Неиспользуемых. Я читала…

– Отчасти это так, – кивнул Мирный, которого, похоже, ничуть не смутил тот факт, что он подслушал чужой разговор. – Мы взяли свое название из архаики. Оно образовано от слов Supermassive и Ноle, в ветхих мирах, о которых мы ничего не знаем и не узнаем, так назывались самые прекрасные места. «Салют» принимает вашу благодарность за то, что он выбрал вас. Но наша зона не единственная здесь. Я расскажу…

Тут не выдержала Евпатория.

– Какую благодарность? – воскликнула она. – Кто нас выбрал? Что за чушь вы несете? Лучше уберите пустую посуду – посмотрите, сколько здесь крошек.

Мы посмотрели на нее с укоризной – все-таки не стоило здесь с кем-то ссориться. Но по существу, конечно, поддержали. Однако низкорослый никак не отреагировал на эмоциональную речь Тори и продолжил:

– Супермассивный холл – одно из Главных Средототочий Расслабона на этом уровне Башни. Сюда стекаются изо всех ее углов, чтобы кайфануть и релакснуть, сказать «прощай» хандре и открыть свои чакры свету. А свет здесь найдется любой – и на неприхотливого, и на самого взыскательного резидента. Но это не все, у каждого света десятки различных оттенков, и все они представлены здесь, в Супермассивном холле.

Я не понимал и половины слов, которые произносил низкорослый, но меня поразил контраст их содержания – а по всей видимости, Супермассивный холл предполагал что-то веселое – и внешнего вида говорившего: человек выглядел несчастным, замученным, в его писклявом голосе если и слышались какие-то эмоции, то это была отнюдь не радость.

– В Супермассивном холле вас ждет центр игр и развлечений. Вы можете участвовать в конкурсах красоты, мастерства, вдыхать лучшие пары и поглощать прекраснейшие жидкости, как популярные по всей нашей высокой и необъятной Башне, так и эксклюзивные, достойные настоящих избранных истин… то есть истинных избранных. Легендарные клубы «Севмаф», «Аэроболик», Зал Бесконечных просмотров «Величие избранных – Моя гармония» и, конечно, инновационное Колесо Событий открыты в ожидании дорогих гостей. Прекрасные красавицы для тех, кто одинок, и страстные красавцы для тех, кто одинока, а в отдельных зонах и для тех, кто одинок… Впрочем, – Мирный натужно подмигнул, – мне кажется, вашей компании одиночество не грозит. А для тех, кто предпочитает самый горячий пар, – наша секретная-всемусветная знаменитая во всех уголках уровня Сосауна.

– Нет, нам туда точно не надо, – фыркнула Керчь.

– Наверное, еще хуже, чем сопутка, – предположила Феодосия. – Хотя что может быть хуже?

– Сопутка не башнеугодное развлечение, – мгновенно отреагировал Мирный. – В Супермассивном холле она не пользуется популярностью, да и вообще – советую о ней поменьше вспоминать. – Он наклонился и перешел на шепот: – Пережитки прошедшего, все никак не отомрут.

– Разве в Башне что-то запрещается? – удивился я.

– О нет, – поспешил заверить, не меняя тона, низкорослый. – Запрещается – нет. Но популярностью не пользуется. Надеюсь, вы понимаете: это куда серьезнее каких-то дурацких запретов. Так что насчет Сосауны?

– Инстинкты подсказывают, что нет, – твердо ответила Евпатория.

– Инстинкты самосохранения, – добавила Фе.

– Что ж, это выбор Башни, благодарность за который она смиренно от вас принимает. – Низкорослый развел руками. – Но помните: Супермассивный холл – это царство инстинктов, а самосохранение из них не самый главный. Не самый продуктивный и, чего уж там, не самый приятный. С ним лучше всего было остаться внизу. – Он снова подмигнул, но как-то совсем неживо, страдальчески.

– Мне кажется, ты бы сам с радостью остался внизу, – не выдержал Инкер. – И не плел бы нам всю эту чушь.

Но Мирный явно придерживался политики нереагирования. Он широко улыбнулся и ответил:

– Желаю вам инстинктивного отдыха! Будьте рады снова зайти в «Салют», Башня примет вашу благодарность с радостью.

– По-моему, он какой-то больной. – Когда мы наконец расстались с человеком в кепочке, Евпатория долго не могла остановиться, высказывая все, что о нем думает. – Надеюсь, здесь не все такие.

Мне было все равно. Раз уж мы попали в зал, где нужно было расслабляться, стоило к этому скорее приступить. Но глаза разбегались, хотелось узнать в этом огромном холле все, охватить его, насколько это было возможным, не упустить чего-то такого, что ни в коем случае не стоило упускать компании молодых избранных, дорвавшихся до свободы.

– Забудем о нем, – сказал я. И мы о нем действительно забыли.

Преображариум

Зоны сменялись перед нашими глазами, справа и слева, впереди и позади нас. Струи цветов изливались на наши головы, фонтаны били из-под ног, в глазах сумасшедшими пятнами плясали оттенки, сливалось в один фон то, что казалось несочетаемым. Глядя на все это, я решил для себя, что мы попали в мир бесконечного мельтешения, где стоило немалого труда остановиться, сфокусироваться на чем-то одном.

Чего мы только не видели: медленные плавные движения, дивные одежды, томные вздохи и взмахи рук, раскатистый громкий смех странных людей вокруг, которые вдыхали пожары из длинных и толстых трубочек и изрыгали пламя сами, которые прыгали, взлетали под потолок, обвязанные тонкими нитями, и лезли по крепким стенам, которые курили, ели, пили, хохотали и даже совокуплялись… Последнего мы не могли видеть так отчетливо – одни лишь ноги или силуэты, очертания: густой белый цвет скрывал этих людей, а в некоторых случаях и голубой; правда, в голубом свете я совсем не видел женских силуэтов, но что там происходило – мне не хотелось знать. Повсюду сверкали яркие картинки, гигантские буквы складывались в непонятные, ничего не значившие слова: BOO HULL, «Закатим перий», «Генная инженерия», «Крайний раз – и краном в глаз». Мы прошли сквозь десятки цветов, и то Евпатория, то Инкерман задерживались в каждой и кричали «Вау!» или «Е-е-е-е!», и я подумал еще: как они быстро осваиваются в Башне, привыкают к ней.

Я был поспокойнее, не говоря уж о Фе и Керчи, но то, что происходило вокруг, впечатляло. Чего и говорить! Нас подмывало остаться почти что в каждой новой зоне, но всякий раз казалось, что это не предел, что мы вот-вот увидим нечто совсем невообразимое, фантастическое, крышесносящее, отчего сойдем с ума и вот там-то – там-то уж наверняка задержимся.

Но вместо этого мы вдруг попали в прозрачное пространство, где с потолка не лилось никакого света. Мы слышали приглушенный гул из соседних зон, но он звучал так, словно бы мы находились на дне моря и прислушивались к тому, что творилось на берегу. В нашей же зоне царила полная тишина. Происходящее здесь – хотя вернее было бы сказать, что здесь ничего не происходило – казалось очень удивительным после всего, что мы увидели в Супермассивном холле. Это был очень странный эффект, вспоминать который мне удивительно и теперь: мы стояли, пятеро избранных, а выглядели как потерянные – в просторном широком зале, окруженном со всех сторон разноцветными косыми стенами. Здесь было… как-то стерильно, что ли. Как в кабинетах наших немногих севастопольских учреждений.

– Что здесь? – робко спросил я.

Сказать, что зал этот как-то оформлен, в принципе было нельзя. В нем не было ничего, что можно было оформить – даже стен как таковых не было. Но вдалеке мы разглядели высокий белый стол с изогнутыми стульями на тоненьких ножках из металла, и там, за столом, сидела девушка. А рядом находился совсем уж странный предмет, похожий на холодильник – в доме каждого севастопольца они были примерно одинаковы, и спутать их с чем-то было довольно сложно. Удивительно было и то, что эти предметы стояли так далеко, что до них, нам казалось, идти и идти. Но вдруг случилось невероятное: перед нами возникла та самая девушка в полностью белом костюме. Я мог протянуть руку и пощупать ее – но, конечно, не стал этого делать. А может, и зря: она походила на призрака, одного из тех, которыми стращают маленьких людей, едва-едва вышедших в мир.

Ее лицо было обычным, даже простым – миловидная, но мало ли таких! Зато в остальном… Все жесты девушки были настольно плавны, что казались просто невообразимыми. Да и сама она, воздушная, будто собранная из белых салфеток – живут ведь умельцы, способные и на такое! – была невозможна. Я видел в жизни мало предметов или явлений, с которыми мог бы сравнить ее, от которых образовать сравнение: мои знания были достаточны для той жизни, которую я вел в Севастополе, но их катастрофически не хватало для встреч с такими девушками. Вообразить ее шагающей по нашим улицам, сажающей овощи, курящей у стен Башни куст… да саму мысль о том, чтобы вообразить все это – и ту я не мог вообразить.

Я приоткрыл было рот, но Феодосия приложила ладонь к моим губам. Тори с неприязнью посмотрела на нее.

– Здравствуйте, – защебетала девушка. – Меня зовут Ливадия. Можете ли вы нам чем-нибудь помочь?

– В смысле? – сказал Инкерман. – Вам требуется помощь?

Даже он стал предельно серьезным здесь, не проявлял никаких эмоций.

– Согласно правилам Супермассивного холла, чтобы все происходящее вокруг не казалось бессмысленным, мы принимаем условное допущение, что нам требуется помощь, а вы приходите нам ее оказывать, – ответила девушка.

– Пожалуй, она им нужна, – вздохнула Евпатория, обращаясь ко всей компании. – Это самый тоскливый зал, который я здесь встретила.

– Это до поры, – сказала Ливадия, и я отметил, что при всей красоте и невообразимости ее голос чем-то напоминал того низкорослого человека с рисованной луковицей возле сердца – Мирного. Нет, не писклявостью. Механичностью, что ли? Меланхоличностью? И механичностью, и меланхоличностью сразу? Было сложно определиться. Тем более она снова переключила внимание:

– Обратите внимание на аппарат.

– Вот тот, вдалеке? – скептически оценила Феодосия. – У нас таких полгорода.

– У вас – это здесь, – поправила девушка, и от ее слов по спине пробежал холодок. – А он здесь такой один.

В ее речи появилась нотка гордости – случайно ли? Ее ли это эмоция? Или неведомые мне правила предписывали сказать определенные слова с определенной интонацией?

– Но для начала вам нужно надеть вот это. – Ливадия протянула руку, указывая на белый стол, и – о чудо! – он оказался совсем рядом с нами, как будто и стоял здесь постоянно, на расстоянии вытянутой руки.

– Как вы это делаете? – изумился я.

– Что? – Девушка вскинула брови, посмотрела на меня выразительным, но непонимающим взглядом.

– Вы действительно не понимаете?

– Нет, – ответила она мягко. – Кажется, не понимаете вы. Но совсем скоро поймете!

Она сделала шаг к столу, и я увидел, что там лежат обыкновенные солнцезащитные очки – какие любила носить Евпатория. Только у нашей подруги очки были, пожалуй, вычурнее, эти смотрелись совсем неприметно. Но главное было в другом.

– Почему их только три? – спросил я. – Нас же пятеро.

– А, так значит, кто-то все-таки не избранный? – встрял Инкерман. – Я подозревал.

– Успокойтесь, избранные все, – ответила Ливадия. – Но эти очки – только для ваших девушек. Ведь вы пришли в Салон преображения в Супермассивном холле. – Она повернулась к девушкам и улыбнулась. – Пора преображаться!

Но Евпатория уже безо всякого предложения схватила очки. Повертев в руках, она нацепила их и тут же вскрикнула:

– Вот это да! Фи, это невероятно! Этого не может быть! Керчь, Феодосия, попробуйте скорее!

Она двигала руками, словно пытаясь кого-то поймать, и вела себя как слепая, хотя я мог видеть ее глаза через темное стекло очков.

– Осторожнее, – предупредила девушка и поддержала Евпаторию, когда та чуть не падала. Керчь надела очки, но ее реакция была куда спокойнее. Она лишь походила взад-вперед, сняла, надела их снова. Феодосия тоже была сдержана, но улыбалась от удовольствия.

– Фи, иди сюда! – произнесла она, хотя я был совсем рядом. – Какая красота!

Она протянула очки. Я надел их и вдруг увидел все вокруг: стены, нашу компанию, Ливадию, стол и стулья, похожий на холодильник предмет, в ярком розовом цвете. Причем в этом розовом воздухе я видел вспышки света, словно кто-то ловил кусочком стекла лучи солнца. В воздухе этого зала постоянно что-то сверкало, казалось, что сам он искрится, как наэлектризованный, но от этого не было страшно, наоборот – это завораживало.

Странно, думал я: очередная загадка Башни! Ведь само стекло не было розовым, и даже оправа очков была темно-коричневой. Но самым удивительным представлялось то, что сквозь очки я видел в воздухе бабочек! И это были настоящие, живые бабочки, не рисованные, не игрушечные, не поддельные. Вот почему Евпатория делала такие странные движения – она пыталась поймать их, а Керчь, наоборот, уворачивалась, и теперь я видел, от чего: бабочки пытались сесть ей на нос, на плечи, на голову. То, что нравилось двум другим моим подругам, ее, похоже, раздражало. Да и меня тоже – я стал отмахиваться от назойливых насекомых, прогонять их.

В Севастополе, конечно, тоже были бабочки, но я встречал их очень редко, и они не были такими пестрыми, разноцветными, как будто четко, до мельчайших деталей прорисованными. «Интересно, как достигается этот эффект? – задумался я и тут же вспомнил о мелодорожках. – Что, неужели опять? И здесь?»

Инкер, кажется, выклянчил очки у Евпатории – и теперь веселился, хохотал, размахивал руками и издавал забавные звуки.

– Почему у нас с Фи таких нет? – спросил он Ливадию.

Она пожала плечами и простодушно ответила:

– Вы, мужчины, и так постоянно в них.

Я не хотел встревать в споры. Свою порцию веселья в розовом царстве бабочек я получил, представление о нем имел. Пора было вернуть очки Тори – вот кому там по-настоящему нравилось. Едва я распрощался с ними, как заметил, что стою возле самого «холодильника». Издалека аппарат казался меньше, но, очутившись рядом с ним, я увидел, что тот выше человеческого роста и шире меня раза в два. Но в нем и вправду была дверца, а значит, самое интересное находилось внутри.

Ливадия приняла серьезный вид и несколько раз кашлянула, не зная, как привлечь к себе внимание иначе. Похоже, она захотела, чтобы и мы все отнеслись к таинственному ящику со всей, на какую были способны, серьезностью.

– То, что вы примерили очки, – лишь небольшой подарок Башне от нашего салона и от вас, – в свойственной всем здесь витиеватой манере начала девушка.

– Простите, – прервал ее Инкер, с сожалением снимая очки. – А что означает «салон»?

– Хороший вопрос, – поддержала Тори. – В Севастополе ведь нет салонов. Да что там вообще есть!

– То, что их нет, не означает, что мы не знаем, – возразила Керчь. – Вот я, например, читала… Да и вообще, не оскорбляйте наши интеллектуальные способности разъяснением этого простого термина.

– Тем лучше. – Девушка уцепилась за эту последнюю фразу и снова показала на аппарат, а я укоризненно глянул на Керчь, которую распирало от гордости за свои познания – далеко ведь не факт, что правильные. Откуда она их черпала? Из сказок? Из того, чего не было в прошлом и вряд ли случится в будущем? Из чьих-то других голов, таких же несведущих, как и все мы. Знание нужно распространять, даже если оно кажется очевидным: будучи уделом избранных, оно обречено на забвение и непонимание.

– Обратите внимание на то, что перед вами, – Ливадия снова сменила голос, на этот раз на торжественный. – Это Преображариум. Наш салон – это и есть он.

– И что же, – неуверенно отозвался я, показывая на дверцу, – туда нужно войти?

– Не беспокойтесь, – ласково ответила девушка. – Вам не нужно. Впрочем, если захотите – никто не будет против.

– И куда мы попадем? – спросила Тори.

– О, вы попадете в мир восхищенных взглядов! Попадете в мир улыбок, обращенных к вам людьми, идущими навстречу. В мир позитивной волны и всегда отличного настроения. В мир удовольствия от осознания собственного совершенства, гармонии и полной удовлетворенности собой. Не волнуйтесь. – Ливадия протянула руку. – Вам это понравится.

– Мне уже нравится, – восхищенно отозвалась Тори.

– Только вход с другой стороны. – Девушка заботливо проводила нашу подругу к такой же дверце, которая находилась с другой стороны аппарата. Тори зашла в него, и Ливадия закрыла за ней дверь.

– Теперь нажмем несколько кнопочек. – Она почему-то считала нужным рассказывать о каждом своем действии. Аппарат завибрировал, словно готовый сорваться с места и куда-нибудь укатить, и я заметил, как от него начало исходить сияние. Оно все усиливалось, и мы испугались, не взорвется ли аппарат или не исчезнет, переместившись в какое-то неведомое измерение, но тут передняя дверь распахнулась, и из аппарата вырвались клубы густого холодного пара.

«А вдруг и вправду холодильник? – тревожно подумал я. – Заморозили – вот и все преображение».

Но не успел толком испугаться, как из Преображариума вышла Тори. Точнее, это была женщина, в которой мы с трудом узнали нашу подругу. На ней было яркое и просторное красное платье с золотистым поясом. Грудь девушки стала больше – размера на два, оценил я – и ее подчеркивал откровенный глубокий вырез. На ногах были маленькие черные босоножки с веревками вокруг лодыжки, перевязанными крест-накрест – я прежде не видел такой дивной обуви! Каждый пальчик был выкрашен в розовый цвет, и лишь безымянные на ноге – в салатовый, чем-то похожий на цвет формы маленького человека из «Салюта». На безымянном пальчике левой ноги красовался золотистый перстень.

– Ну, как я тебе? – Остолбенев от ее преображения, я не сразу заметил, что Тори направляется в мою сторону. – Нравлюсь?

Я сглотнул слюну. Евпатория, конечно, была обворожительна. Она стала выше меня ростом – хотя каблуки босоножек были совсем невысокими – и теперь смотрела сверху вниз. Ее губы стали плотнее, толще, словно в них залили неведомого мне вещества: я не встречал таких губ у скромных севастопольских девушек и подозревал, что с ними нельзя родиться. Когда Тори сжимала их, умиляясь тем, как я шокирован ее преображением, они напоминали клювики птицы – я не мог вспомнить какой: мы таких не разводили, а вот в соседних дворах, бывало, встречал. Мясо этих птиц было невкусным, вот и не держали.

– Детка, покажись-ка, – беспомощно лепетал Инкерман. Судьба несправедлива к этому доброму парню, подумал я: ведь он один, и Тори одна, и она мне не нравится, даже такая. Нет, конечно, теперь не восхититься ей было сложно, и мое сердце забилось, едва красавица приблизилась. Но ведь это была все та же Тори. Я сомневался, что «холодильник» был способен преображать изнутри – нас самих, а не только наши тела.

Евпатория погладила меня по щеке, и я отметил, какими холеными стали руки: нежная кожа, длинные ногти со вставленными в них невероятным образом сверкающими камушками, броские браслеты на запястьях. Она улыбалась мне, пытаясь уловить мельчайшие движения моей души – изменилось ли что? впечатлен ли я? что я сделаю? – но даже не предполагала, о чем же на самом деле были мои мысли.

А думал я вот о чем: даже если допустить шальную мысль, что Ялта обманула нас и где-то в Башне есть лифт, ведущий вниз, в Севастополь, – даже тогда Евпатории больше нет дороги назад, домой. Жительница Башни, плоть от плоти – как она теперь назовет себя?

– Мне кажется, ты стала старше, – хмыкнула Керчь.

– Завидуй молча, – немедленно огрызнулась Тори.

Я с тревогой посмотрел на Фе.

– Ты тоже отправишься туда?

– Пожалуй, – ответила Феодосия. – Наверное, так будет честно.

Я не совсем понял, о какой честности сказала Фе. Передо мной, перед собой, Евпаторией, Башней? Если она хотела стать такой же – это скорее глупость, чем честность. Впрочем, я знал: глупость Фе не свойственна, знал и другое – она всегда поступает так, как считает нужным, разубеждать ее – дело пустое.

Но все же я волновался. Мое тело подрагивало, пока Ливадия нажимала кнопки, пока вибрировал аппарат, я то чесал ухо, то скрещивал руки на груди, то зажмуривался, словно в страхе, что Фе не выйдет, застрянет в аппарате. Да мало ли что могло случиться! Но меня отвлекла – как обычно – Тори. Она тронула за плечо Ливадию и задала неожиданный вопрос.

– Выходит, вы делаете всех красивыми? – спросила Тори и тут же поправилась: – Хотя мы и до вас были ничего, правда, девочки?

– Да, именно в этом и есть задача салона, – откликнулась девушка.

– Тогда почему же вы некрасивая? – продолжила Тори со свойственной ей прямотой. Мне казалось, случится страшное – еще бы, сказать такое девушке! – но Ливадия изобразила легкую улыбку и ответила буднично, словно этот вопрос звучал здесь, в этих условных стенах, регулярно:

– Это иллюзия, – сказала она. – Поддерживать ее – одна из моих первейших задач. Перед началом работы я сама захожу в салон, и после, возвращаясь в свое село, тоже. Я делаю себя такой на тот период, что встречаю здесь вас и других посетителей.

– Но зачем? – изумилась Евпатория.

– Чтобы поддерживать иллюзию, – Ливадия развела руками: неужели, мол, непонятно. – Некрасивые оказывают услугу красивым.

В этот момент распахнулась дверь, и я с тревогой подошел к облаку пара. Лицо обожгло холодом.

– Феодосия, – крикнул я, желая скорее увидеть подругу. Она появилась, буквально выпав из аппарата в мои объятья. И, казалось, была без сил.

– Становиться красивой – это тяжело, – прошептала она. Я хотел было ответить какую-то благоглупость, что она, мол, и так всегда была красивой, без всяких салонов, но тут заметил, как она переменилась.

Длинные волосы поменяли цвет: теперь она была черноволосой, с короткой стрижкой – волосы едва доходили до шеи и завивались, аккуратный пробор делил прическу на две равные части. В ушах были маленькие неприметные серьги – их носили и у нас в городе, но всегда безыскусные, похожие друг на друга: вставил кольцо в ухо – вот и все украшение. В ушах Феодосии были изящные маленькие пуговки благородного серебряного цвета. Ее лицо не было раскрашено, а губы совсем не изменились, разве что стали еще чувственнее – но, наверное, это от того, что она отогревалась.

На Фе было черное платье до колен, а шею украшала серебряная подвеска на цепочке – она изображала парящую птицу с поднятым вверх большим крылом. На руке – один браслет, такого же цвета; и черные туфельки с маленьким каблучком на ножках.

Вспоминаю: не упустил ли чего? Нет, вроде. Если бы меня спросили, какой она вышла из аппарата, в голову пришло бы только одно слово – неотразимой. Но меня никто не спрашивал – все это видели.

– Керчь? – вопросительно вскинула брови Тори, лишь бы отвлечь внимание от Фе, которая уже, кажется, приходила в себя.

– А вы считаете, мне туда нужно? – с вызовом ответила Керчь в своих неизменных брюках и теплом бесформенном свитере с огромным горлом.

– Нет, мы же в очках, – рассмеялся Инкер и показал большой палец. Хотя в очках уже был только он. – Сними бабочку с плеча! – крикнул он Керчи.

Я усмехнулся, глядя на него: вот кто был точно доволен и беззаботен. Ему бы на Левое море, лечь и лежать, да бросать комплименты редким нашим севастопольским девочкам, решившим отвлечься от домашних и садовых дел. Но Инкерман смог меня удивить. Он встал между мной и Ливадией и твердо сказал:

– Я хочу преобразиться!

– Инкер, ты чего? – с недоверием спросил я. – Может, не надо?

Но Ливадия, словно не слыша меня, буднично сказала:

– Проходите, пожалуйста, вот сюда.

– Посмотри на Тори, – я схватился, как за соломинку, за последний аргумент, хотя и понимал, что он звучит нелепо. – Хочешь так же?

– Да брось ты, – рассмеялся Инкерман. – Это все предрассудки. Я буду самый красивый, а красота – это сила. – Он скорчил смешную рожу и напомнил мне Никиту, хранителя вотзефаков. Пусть делает что хочет, решил я; его жизнь – его приключение. Тем более что Феодосия уже совсем пришла в себя и захватила все мое сознание.

– Так вы здесь работаете? – Похоже, ей захотелось донимать девушку.

– Работа в Башне? – откликнулась Ливадия. – Это условно. Как и многое здесь, понимаете? Если не все.

– Но вы сами говорили «работать», – не унималась Феодосия. – К тому же мы слышали это не только от вас.

– Это понятно, – согласилась девушка. – Это что-то объясняет. Но, конечно, не отражает всей сути. В первую очередь мы здесь живем. Ну а во вторую… я, например, занимаюсь вот этим, – она описала неопределенный жест в воздухе, словно стремясь охватить весь салон.

– Но ведь это не работа, – возразила Феодосия. – Здесь нет товаров, нет услуг, нет денег, тяжкого труда. Да и мы все получаем просто так и ничего не даем взамен. А избранные здесь все. Или не так?

Девушка пожала плечами и изобразила задумчивость, словно не понимала, в чем же проблема, что от нее хотят. Но наконец сказала:

– Есть миссия. На обеспечение этой миссии мы и работаем. Простите, я не могу сказать больше. Я не знаю, что могла бы еще сказать.

Она кусала губы, качала головой, зажмуривалась – в общем, ощутимо нервничала. Я чуть заметно толкнул Феодосию: прекращай.

– Но выходит, что миссия есть не у всех? – наседала Фе.

– Изначально она есть у всех, – ответила девушка. – Но в процессе отказов, потерь, выборов… иных ситуаций она теряется.

– Иных ситуаций? Каких?

Но девушка не стала отвечать. Она с тревогой смотрела на «холодильник»: когда уже дверь откроется и появится наш друг. Разговор ей был явно не по душе.

– В результате здесь многие живут без миссий, – наконец произнесла она. – Но есть севастополист, вам объясняли…

Фе кивнула.

– Севастополист всегда доходит. Но никто не знает, кто он, где он… Как его узнать. Не знает и он сам. Но здесь все работает на него, вся Башня. Все существует из-за него. Но мы не знаем. Может быть, кто-то из вас – он. Может быть…

В этот момент из аппарата вывалился – иначе и не скажешь – Инкерман. Он шатался, словно только что выкурил добрую порцию сухого куста, но вовсю улыбался и, кажется, был счастлив.

– Что скажете? – спросил он заплетающимся языком.

Его кожа потемнела, словно он вышел не из «холодильника», а из жаровни, на ногах была тряпичная идеально чистая обувь с разными непонятными рисунками, полосками, геометрическими фигурами, неизвестными, а скорее всего, и несуществующими буквами. Причем надета эта странная обувь была прямо поверх ноги, без носков. Ноги Инкера были гладкими, словно и никогда не росли на них длинные, торчащие в разные стороны грубые мужские волосы. Безразмерные шорты сползали с пояса, свободно болтаясь на нем, на рубахе с коротким рукавом красовалось море, но не наше Левое, а какое-то дивное, несуществующее море, простиравшееся в бесконечность. Силуэты деревьев, скал, берега, летящие низко птицы – все это было на рубахе Инкера, как на сказочном полотне мечтателя-рисователя, что вместо неба вечно смотрел в развернутые белые листы.

На голове Инкермана мы увидели панаму с красным пятиконечником – в Севастополе такие носили завсегдатаи Левого пляжа, ленивцы. Но только без пятиконечников, конечно.

Керчь отошла от шока первой.

– Руки покажи, – сказала она.

Инкер протянул ладонь, и мы увидели идеально гладкие ровные ногти, отточенные, отшлифованные, без заусенцев; длинные чистые пальцы, как будто никогда не знавшие физического труда – хотя все мы знали, что Инкерман, как любой севастополец, следил за своим домом, двором, огородом, а не только курил с нами куст.

– Вы в своем уме вообще? – зло выпалила Керчь. – Вы что здесь делаете, друзья? Ау! Сколько это будет продолжаться?

– Вы так говорите, потому что еще не побывали там, – мягко ответила девушка.

– Знаете что… – Керчь сложила руку в дулю и поднесла к лицу Ливадии, а затем показала всем нам. – Видели, да? Бывайте здесь сами, я ухожу.

Керчь зашагала к выходу. Правда, вспоминая, как все было, я не стал бы этого утверждать: ведь выхода из салона не было, а значит, и не к чему было шагать. И при этом выход там был везде. Едва она достигла первой видимой стены, как все вокруг схлопнулось, словно мы находились внутри гигантского мыльного пузыря и вот он внезапно лопнул. Исчезли и стены, а точнее, то, что казалось нам стенами, и сам необъятный «пустырь» зала, и стол с изящными стульями, а главное – исчезла тишина. Она лопнула, как старая банка, и все вокруг охватил шум, хаос, крики, снова вокруг взрывались цвета, рябило, пестрило от их нескончаемого многообразия, какие-то люди сталкивались с нами, мы сталкивались с людьми, и все друг другу говорили бесконечно: извините, извините.

Мое тело куда-то шло, и язык говорил что-то, но в памяти все еще звучал тихий взволнованный голосок Ливадии, вместе с «холодильником» тающей в безумии, которое поглощало ее уютный салон, сжирало ее, отчаянную, вместе с ним: «Может быть, кто-то из вас… Может быть». Я часто вспоминал ее слова потом, они крутились в моей голове снова и снова. И мне казалось, она была настоящей, когда говорила эти слова. Только когда говорила их, и потому – только они были важны, только они имели значение.

– Заберите лампы… – вдогонку кричала она. – Не забудьте лампы…

Но мы не забыли лампы, мы забыли только ее, мы оставили ее там, и я не встречал ее больше, в том будущем, что ждало меня, и я не узнал, что с ней стало, и не узнаю этого.

А значит, не узнаете и вы.

Это не было небо

Но вот то, что происходило потом, я помню очень смутно. Причин тому много: и усталость от бесконечной смены событий, перемещений, разговоров, наконец, собственных мыслей, которые были как радостными, так и тревожными. Но важнее всего было то, что здесь, в Супермассивном холле, все происходящее словно крутилось вокруг меня, но не проникало в мое сознание, не цепляло. Веселье в Севастополе было совсем другим: мы были едины в нем, мы были вместе, оно было простым, доступным, понятным и не содержало внутри никаких смыслов, которые требовалось разгадывать или которые могли нас разделить. Мы были там избранными – но избранными друг другом. А в Супермассивном холле мы прорывались сквозь толпы людей, которые не замечали нас, ничего от нас не хотели и сами занимались непонятно чем. Кем мы были здесь избраны? Ими?

Башня завораживала меня своим масштабом, своей тайной. Но я не понимал, зачем в ней все? Зачем здесь мы? Зачем здесь остальные? И эти бесконечные «зачем» роились в голове, мешая наслаждаться, как делали те же Тори и Инкерман. Но во мне не было и раздражения, которое проснулось, неприятно удивляя меня, в Керчи. Я хотел сохранить в себе здравый смысл, найти ту грань, где он сливался с удовольствием. Но пока что не находил ни того ни другого.

Кто был един в Супермассивном холле? Разве что те, скрытые белым облаком, из которого торчали ноги. Но можно ли жить только этим? Как теми парами, которыми они дышат, напитками, которые льют в себя? Ведь они же избранные, здесь других нет, говорили нам. Когда веселье льется через край и ему самому нет конца и края – им уже не успеваешь наслаждаться, оно утомляет, начинаешь искать способ, как спрятаться от него.

«Величие избранных – Моя гармония». Так назывался черный зал без освещения, где стояли в несколько рядов высокие мягкие кресла. В нем сидели другие люди, они клали в рот что-то напоминавшее камни и жевали их. Когда вспыхнул экран, на нем вновь появилась Башня – съемки снизу, из Севастополя. Меня охватила грусть, я хотел пробежаться по земле, по Широкоморке, хотел бы запрыгнуть в машину и ехать, ехать до самой линии возврата. Но теперь я сидел здесь и смотрел на экране про то, что здесь же и происходило. Вначале все напоминало то, что показывала внизу Ялта, разве что изображение было цветным, контрастным. Но, посмотрев немного, я понял: в этом фильме не говорили о прошедшем, не говорили о стройке, не говорили об избранных. В нем вообще говорили мало. На экране был Супермассивный холл – те же световые зоны, те же люди, развлечения, дела. Люди, сидевшие рядом со мной, смотрели на зал, из которого только пришли и в который собирались выйти, досмотрев. Они разглядывали самих себя на экране, и это поражало. Я переглядывался с друзьями, и в глазах каждого из нас читалась та же мысль: как странно здесь живут…

Помню, мы не задержались в «Величии». Нашли и «Севмаф», и «Аэроболик», в которые звал маленький человек из «Салюта». Стоит ли вспоминать о них? Не знаю. Это были странные места, и нас там ждали странные удовольствия.

«Аэроболик» был единственной зоной в Супермассивном холле, которую все-таки оградили от посторонних глаз. Посреди шумного веселья и оживленных людских потоков стоял черный куб из металла, напоминавший высотой и прочими габаритами – но только ими – простой севастопольский дом. На крыше куба красовалась непонятная нам надпись

ТРИИНДАХАУС,

а в ближайшей к нам стороне оказался провал. Он был завешен тканью нежно-голубого цвета, которая и приглянулась Евпатории.

– Какая красотища! – восхитилась подруга в свойственной ей манере. Так мы и попали в «Аэроболик».

Собственно, что это именно тот зал, мы поняли вовсе не сразу. Вначале, едва ступив за ткань, я ощутил, что под ногами нет пола и я попросту падаю. Цепляться было уже не за что – слишком широким и бодрым шагом мы вошли в черный куб, – и я полетел в неизвестность. Душа сжалась до размеров маленького камешка и затвердела. Щеки обдавал ледяной воздух, а в голове не осталось совсем никаких мыслей, кроме одной: «Это конец».

Я не думал, как же так случилось, не искал вариантов спасения. Я просто боялся. И, как потом выяснил, так же было со всеми.

Казалось бы, в какую простую и глупую мы угодили ловушку! Вот вам и избранные, может, и севастополист с ними – ну а что? Вдруг? Ведь я не успел ничего понять, ничего увидеть, а уже летел в черную пропасть, чтобы забрызгать мозгами и кровью какие-нибудь стены и полы.

В какой-то момент падение прекратилось. Но мы не разбились – мы вообще не достигли поверхности, а просто повисли в открытом воздухе со странным ощущением, что нас крепко держат невидимые прочные нити. Я мог шевелить конечностями, поворачиваться, но не мог ни уйти, ни убежать с той точки, на которой оказался закреплен неведомой мне силой. Повисев там немного, подрыгавшись, я понемногу привык. И тогда появилось небо.

Все вокруг стало голубым, и где-то высоко, на недостижимом расстоянии сияло золотое солнце. Над нами и под нами неподвижно, как в Севастополе, висели облака. Я увидел напротив себя Инкермана, а рядом, по правую руку, но на значительном расстоянии – Фе. Евпатория висела в небе напротив нее, на таком же расстоянии от Инкермана.

– Что это все значит? – кричали мы все почти что в унисон. Больше всего не хотелось продолжить падение, мысль о том, что в любой момент оно может возобновиться, не придавала нам уверенности. Но невидимые нити держали крепко, и, пока длилась такая передышка, нужно было выяснить, зачем мы здесь.

– Керчь, может, ты знаешь? – Я поднял голову вверх. Подруга так же болталась, как и все мы, но вот ее расположение казалось слишком странным: если бы нас четверых соединили диагоналями, Керчь оказалась бы ровно в центре, на их пересечении. Только чуть выше, совсем незначительно.

– Ну давай, Керчь, скажи нам, – подхватил Инкерман. – Ты же наверняка читала.

– Твой интеллектуальный уровень не оскорбил этот вопрос? – усмехнулась Фе.

Но едва Керчь открыла рот, чтобы воздать нам всем по заслугам, как прямо над ней, в вышине, вспыхнули буквы. И каждая была соткана из облака. Или из облачного материала, если говорить точнее. Бывает такой материал? Вот и я до сих пор не знаю. Но выглядело все это именно так.

– Aerobolic, – прочитали мы, и надпись тут же растворилась. Раздался громкий и отчетливый мужской голос, который произнес:

– Возьмите ваши аэроболы.

Тут же между двумя парами – мной и Инкером, Тори и Фе – возникли висящие в воздухе красные диски. Издалека они напоминали тарелки, только из какого-то грубого материала. Я не знал, как взять эту тарелку, и лишь беспомощно дергался на невидимых ниточках. Куда умнее поступила Фе: она просто протянула руку, и аэробол сам метнулся к ней.

Я последовал ее примеру.

– Игра начинается, – известил нас голос. – На счет «один» бросайте аэробол. Три, два, один!

Как только он сказал «один», я плавным, но сильным движением руки направил свой диск Инкеру, тот моментально словил и бросил мне. То ли он плохо целился, то ли не рассчитал силы, но аэробол полетел куда-то в сторону, и я изловил его буквально чудом, изогнувшись и прыгнув до самого предела, который только позволяли невидимые нити.

– Эй, марионетки, – смеялась над нами Керчь, хотя сама болталась словно муха в паутине. – Гоните-ка монетки!

Разозлившись на Инкера, я швырнул «монетку» под таким косым углом, что у него просто не было шансов ее словить. Тут же за его спиной загорелась огромная облачная единица, а за моей – ноль. Я хотел отпустить шутку в адрес Инкера, но тут он сильно дернулся, едва не упав, и резко переместился вверх. Выглядело это так, словно он и вправду был куклой, которую передвинула – причем резко и грубо – властная рука недовольного хозяина. И точно таким же способом поместила на его место Керчь.

Вот с кем мне – да что там, нам всем! – пришлось изрядно помучиться. Керчь ловила все аэроболы, что летели в ее сторону, а сама запускала так, что поймать можно было лишь чудом. Все ее противники сменялись по очереди, и сам я не раз провисел над игровым полем, наблюдая за друзьями, но не в силах сдвинуться с места и принять участие в сражениях. Однако и Керчь уставала, на ее месте оказывался кто-то другой – и странная игра продолжалась снова.

Вскоре я и сам сбился со счета. За нашими спинами висели и непрерывно обновлялись цифры: 23, 34, 38, 50. Самое маленькое принадлежало, конечно, Керчи – 8, ну а самое большое? Самое большое было мое. Игра мне определенно не давалась.

В какой-то момент Фе (а мы встретились с ней в паре лишь однажды) крикнула, бросая мне аэробол:

– Береги лампу!

Не понял, зачем она это сказала, но в тот самый миг мне стало страшно. Я совсем забыл, что лампа надежно спрятана в чехле и ремень, обмотанный вокруг пояса, не даст чехлу потеряться. И тогда я увидел свою лампу – запущенная рукой Феодосии, она летела прямо ко мне, разворачиваясь в воздухе то своей утолщенной частью, то тоненькой, с хрупким орлом на конце. Мое тело совсем перестало хоть что-то весить, оно словно исчезло, и я не испытывал, глядя на лампу, ничего, кроме ужаса. Так страшно мне не было ни до, ни после того случая – даже когда летел в пропасть, во мне не было и части того страха.

И лампа застыла в воздухе.

– Фи! – кричала Феодосия, кричал кто-то еще, но я висел как заторможенный, с раскрытыми от ужаса глазами. – Фи! Ты в игре, нет? Лови аэробол, Фи! – И в ушах гудел каждый звук, каждая буковка, разбиваясь на бесцельные осколки, и они тоже летели в меня, вонзались в кожу, прорезали путь к сердцу: потерять, не поймать, разбить лампу – это конец! Конец! Застрять на этом уровне, в Супермассивном холле…

– Нет, – кричал я исступленно. – Нет, нет!

Сжав всю волю в кулак, я заставил себя пробудиться, распрямить руку и прыгнуть. Моей руки коснулось что-то холодное и твердое, но это была не лампа. Это был аэробол.

В тот же миг я понял, что нити больше не держат меня в воздухе. Мы снова летели вниз, и голос, оставшийся наверху, словно прощаясь, говорил нам вдогонку:

– Игра окончена. Результаты. Игра окончена. Результаты.

Но какие могли быть результаты, до них ли нам было, когда мы снова падали? Это странно вспоминать, конечно: не подобрать и двух слов, которые бы отражали, что мы чувствовали в течение этого полета. Представьте, что вы падаете в бесконечной пустоте и совсем не знаете, что может случиться с вами, увидите ли вы в своей жизни что-нибудь еще? Как бы вы описали это? Как бы вы описали, что видели вокруг себя? Видели бы вы что-нибудь?

Не видели и мы. Я пришел в себя, лишь когда приземлился, и то не сразу. Невероятным – хотя что в Башне можно было считать невероятным? – образом каждый из нас оказался на длинном стуле с высоченными ножками и такой же, превышающей человеческий рост, спинкой. Слетев с невероятной высоты, мы приземлились точно на них; или это пространство так изогнулось, что под нами оказались стулья? Сидеть на них было неуютно и даже как-то неловко – я казался самому себе ничтожно малым, словно клоп, хотя соотношение масштабов, справедливости ради, было не таким ужасающим. Я ерзал на стуле, пытаясь отдышаться и осмотреться. Ни неба, ни солнца над нами уже не было; мы, каждый на своем стуле, оказались будто накрыты черным куполом, который был усеян странными маленькими лампочками-точками. Каждая из них светила холодным идеально белым светом, не распространявшимся далеко. Этот свет был красив, но бесполезен – он не разрывал черноту пространства, нависшего над нами, не прояснял его, а лишь усугублял, подчеркивал его монолитную, неколебимую черноту. Это не было небо, заключил я, потому что небо не могло быть таким. По крайней мере, то, что видел тогда над головой, я никогда бы не смог увидеть в Севастополе.

Но вот то, что было под ногами, – мог. И больше того, видел всегда, с тех пор как вышел в эту жизнь и этот город. Именно он, город, был под моими ногами. Весь, целиком.

– Смотрите, – сказал я приглушенным голосом, хотя хотел крикнуть. Но друзья и так уставились вниз.

– Невероятно, – прошептала Фе.

У основания наших стульев, там, где их ножки соприкасались с твердой поверхностью пола, лежал Севастополь – наш родной город. Я видел Широкоморку, видел наши маленькие прямые улочки, подземные входы, ведущие в метро, видел дома – все это было воссоздано из неведомого мне материала, но так походило на настоящее, что у меня захватывало дух. И самое главное – город жил! По нему передвигались крошечные троллейбусики, редкие авто, колыхалось Левое море, в котором барахтались лодочки. Если бы я увидел внизу людей, то, наверное, упал бы, потеряв сознание, со стула, раздавив своим огромным телом целый небольшой район. Но людей в городе не было, ведь он все-таки был ненастоящим.

Помню удивительную подсветку этого микро-Севастополя. Темные, тревожные цвета – под стать нависшему над нами давящему куполу: Точка сборки подсвечивалась красным, все остальные улицы – синим, который загустевал по мере приближения к окраинам и в районе Башни становился фиолетовым, растворявшимся в черноте. Четких границ у города не было, а моря так же плавно уходили в черноту, как и все остальное. Правое было холодно-серебристым, а Левое – бледно-голубым. Я сидел осторожно, боясь пошевелиться, и любовался этой жутковатой красотой.

Как оказалось, Черный куб Трииндахауса – а мы ведь по-прежнему находились внутри него – был наполнен играми, как старая шкатулка недалеких – пыльными реликвиями. Так развлекались жители Башни и новоприбывшие вроде нас. Но в этой новой игре я вообще ничего не понял. Мне запомнилось лишь, как мы сидели, ошеломленные, и искали свои дома. Засматривались на воссозданные с невероятной точностью детали родных дворов. Даже ржавая канистра для чистой воды, стоявшая у задней стенки моего дома, – и та обнаружилась на своем месте. От такого становилось не по себе. Казалось, что те, кто воссоздал этот макет, знают о тебе все, все секреты и тайны, и даже те внутренние канистры, которые стоят на заднем дворе сознания и о которых не знает даже никто из друзей.

А потом снова заговорил голос.

– Наступает темная пора. Играет громкая музыка. Вы запоминаете город и закрываете глаза.

Меня удивило, как он сказал: «Играет громкая музыка», когда никакой музыки не было. Стояла тяжелая, жаждавшая разрядки тишина, и даже троллейбусы в маленьком городе не издавали звуков, трогаясь со своих остановок.

Инкерман сидел возле самого Левого моря, Тори – у Правого, Феодосия – посередине. Стул Керчи находился на окраине, где мы любили отдыхать, и я обратил внимание на странное отличие маленького города под нами от настоящего Севастополя: на фиолетово-черном пустыре не оказалось никакой Башни. Это была равнина, безжизненная и пустая, лишь беспомощно тонкие черные прутики изображали сухой куст. Во всем этом присутствовал какой-то зловещий символизм, но я не мог понять какой. Передо мной лежал весь наш город, все, что в нем было, и другого быть не могло. Но каким он стал, каким он нам увиделся теперь!

Стул, на котором сидел я сам, возвышался над Точкой сборки, за моей спиной была чернота, перед глазами – весь город. Я мог бы дотянуться вниз рукой и схватить Точку сборки, вырвать ее из поверхности – или хотя бы попытаться. Но было страшно. Я лишь всмотрелся во флаг красного цвета, который украшал маяк. В реальности флага не было, и тем любопытнее стало, зачем он здесь, что означает. Но черные буквы, которые обнаружил на флаге, ни о чем мне не сказали. Там было написано «Севмаф». Я закрыл глаза.

– Город устал от земных дел, он поднимает голову и смотрит в небо, – продолжил голос. – И вы смотрите в небо. Вы смотрите в ставшее черным пустое небо.

Сперва мы молчали, лишь тяжело дыша. А потом голос снова заговорил, но гораздо громче, чем прежде. Мне почудилось, будто в нем проснулся гнев, проснулась сила.

– И только один не смотрит, – громогласно объявил он. – Только один!

Почему-то я совсем не раздумывал; сомнений не было: кому, как не мне, быть этим одним? Я осторожно осмотрел своих друзей, но вместо глаз увидел лишь вздернутые подбородки.

– Город смотрит в небо, весь город смотрит в небо, – снова став мягким, голос убаюкивал моих друзей, гипнотизировал их. Но не меня: я жадно всматривался в улицы, я представил себя бегущим по ним, летящим над ними, я видел каждый уголок и весь Севастополь. Я не знал, что мне нужно увидеть, я искал.

– Город смотрит в небо и не видит, – вкрадчиво продолжал голос. – Совсем не видит, потому что не туда смотрит.

Я ускорил «бег» своих глаз, мобилизовал все внутренние силы, я сосредоточился на городе, на моем родном городе, забыв, что есть что-то еще. Но я все равно не видел.

– Чего не видит? – не выдержал, закричал я и тут же, едва закрыв рот, наткнулся взглядом на маленькую фигурку – она шустро перемещалась по улицам, пересекая перекрестки и лишь изредка останавливаясь возле калиток. Фигурка тянула голову, заглядывала за заборы.

– Как едет мелик, – раздался подобный грому торжествующий голос сверху. И я содрогнулся. Действительно, у маленькой фигурки в ногах было белое колесо. Это казалось невероятным: никогда в Севастополе никаких колес не было – не было и не могло быть.

– Это неправда! – воскликнул я.

– А что он делает? – не обращая внимания на мою реплику, спросил голос.

Я наблюдал за человечком на колесе. Разглядеть его лицо было невозможно, но я увидел кучерявые волосы на его голове: похоже, человек давно не стригся. И опять же, у нас в Севастополе так никто не ходил. Откуда мог взяться этот странный человек в реальном Севастополе, зачем он там? «Но это не мой город, это только его модель, – успокаивал я себя. – Этого нет, нет». А кучерявый человечек выехал на Широкоморку и стремительно двигался куда-то в сторону стула Фе.

– Он смотрит, нет ли избранных, – пояснил голос. Он стал заметно тише, и во мне родилось подозрение, что его последние слова слышал лишь я один. – Нет ли в городе избранных.

Внезапно в центре города, прямо под стулом у Фе, что-то вспыхнуло настолько ярким светом, что я не смог его терпеть и зажмурился. Но свет проникал и через закрытые веки, он ослеплял собой – глазу и голове стало вдруг нестерпимо больно, а потом…

Потом началась третья игра. Но она оказалась самой неинтересной. На сей раз мы никуда не летели, после вспышки ослепляющего света глазам вдруг стало мягко и тепло, и я опасливо открыл их. Мое положение в пространстве не изменилось: я все так же сидел на стуле, а стул располагался на твердой поверхности. Но изменилось само пространство. Да и стул оказался совсем другим – он уже не возвышался и не поражал своим размером, это был обычный стул для обычного человека, каким, конечно же, я и являлся. Вокруг было темно, только столп бледно-желтого света освещал меня, сидевшего на стуле, очерчивал круг на черном полу. В правой руке я нащупал рычаг.

Мне не с кем было говорить, советоваться – я не видел и не слышал никого из своих друзей, – мне нечего было делать еще, не на что даже смотреть. И я дернул рычаг. Пространство развернулось передо мной объемными кубиками и сложилось в цельную объемную картинку, которую я сразу же узнал.

Это было подземелье. Позади меня уходил вдаль узкий коридор, по которому мы попали в первое помещение Башни, оставив позади Левое море, пещеру, факелы. Впереди – пять кресел, приготовленных для нас, маленький зал с высоким потолком и трибуну, за которой стояла женщина. Конечно, я узнал Ялту – она смотрела на меня и улыбалась, но ничего не делала, не говорила. Странная картина, открывшаяся мне, была предельно четкой и правдоподобной, но совершенно неживой. Она была застывшей. Дотянувшись до изображения я касался стены. Я не мог проникнуть в это изображение и не мог выбраться из вакуума, в котором оно зажало меня. Все, что я мог, – дергать рычаг. Снова и снова.

И картинки менялись. Пространство поворачивалось другими углами, и я видел кабину социального лифта с приготовленными для нас местами, видел узкий коридор, в котором наша компания приходила в себя, широкий проспект Башни, зал хранителя ламп, Луча. Я снова наблюдал места, которые мы прошли и увидели, находил людей, которых довелось здесь повстречать, но ни один не вышел, не заговорил со мной – потому что никого из них здесь не было, все они были бесконечно далеко от этого места. Иногда последовательность менялась – например, после ламп я сразу видел движущуюся лестницу, а затем пространство и вовсе повело себя странно: дважды повернулось полностью черными сторонами, вернув темноту, с которой все начиналось. Но только в этой темноте – на каждой из ее граней – появились странные двухмерные изображения: какое-то серое существо с маленьким хоботом, напоминавшее диковинного зверя из фантастических книг Керчи, сидело, сложив тонюсенькие ручонки на огромном бесформенном и складчатом животе. Оно смотрело прямо на меня глазками – блестящими пуговками, словно чего-то ждало. Я тоже ждал, но ничего не происходило, и тогда я снова жал на рычаг. Несколько раз существо появлялось снова, и я уже не ждал от него никаких действий, понимая, что это бесполезно.

Таким образом я снова побывал в сопутке, в зале вотзефаков и «Салюте», посмотрел на Электроморе, «холодильник», так смешно преобразивший Инкера и так тонко и интересно – Фе. Но самих своих друзей я не увидел ни разу, словно бы их и не было со мной. Я поймал себя на мысли, что некоторые застывшие картины приносили мне радость, успокоение – было приятно снова увидеть места, в которых я был – пусть и казалось, что я только что их покинул. Но было странное чувство: я как будто скучал по ним.

Больше в этой игре ничего не было. Показав добросовестно все, что я видел в Башне, и не удивив ничем новым, пространство, менявшее изображения, исчезло, как будто растворилось в воздухе или вовсе привиделось мне. Включился свет, и я увидел, что нахожусь в небольшом пустом зале наподобие того, где мы вместе с жителями Башни смотрели фильм о них же. Только здесь не было кресел, да и самих резидентов не было, если не считать нас, конечно. Все мои друзья сидели рядом, на таких же стульях, в тех же обитых черными тканями стенах. Напротив нас был проем, завешенный белой тканью, из-за которой струился более яркий свет и доносился шум – похоже, мы вновь возвращались к жизни. Я оглядывался и рассматривал все вокруг, надеясь понять, какими средствами был достигнут весь этот эффект, организовано такое сумасшедшее приключение, которое нашей компании довелось пережить. Но так и не понял.

– Игра окончена, – сказал нам все тот же знакомый голос, и раздался звук, похожий на тот, когда множество людей хлопают в ладоши. «Вот только зачем они это делают?» – изумился я.

И все-таки мне понравилось! Несмотря на весь сумбур, я был доволен приключением. И остальные, кажется, тоже. Проходя за белую ткань, мы улыбались.

Надежда

Закончилось все тем, что мы лежали на длинных и мягких диванах в зоне с переменным освещением и странным даже для этих мест названием – «Крайний раз» или что-то в таком духе; слух очень резало, ведь у нас в Севастополе никто и не подумал бы сказать так: крайний раз. А на этом уровне Башни так называли одну из зон увеселения. Я лежал и наблюдал через стекло очередной широкий проспект Башни, ничем не отличавшийся от других – заведение находилось с краю Супермассивного холла, но, похоже, не с того, через который мы туда попали. Понимал ли я, лежа там, что не останусь на этом уровне и непременно пойду выше? Скорее всего, нет. Признаться, многое здесь мне на самом деле понравилось – это было необычно, это было весело, пусть и страшно. Это ни к чему, как мне казалось тогда, не обязывало.

Мы пили густые и терпкие коктейли, похожие на кисель, но странных, вызывающе ярких цветов – ярко-зеленого, оранжевого, голубого. Все они были приторны и странно воздействовали на организм – по нему растекалось приятное тепло, и, несмотря на то, что тело расслаблялось, я чувствовал прилив душевных сил: все казалось приятным, ненапрягающим, красивым. Мы улыбались, и нам ничего не хотелось говорить.

В Севастополе не было такого, чтобы люди вот так сидели, лежали, пили, танцевали. У нас не было похожих коктейлей, не было даже таких вычурных странных стаканов. Простые, прозрачные с ровными прямоугольными гранями, хранились в каждом доме, но кто знал, как их делали? Они доставались нам по наследству от тех, кто жил до нас, и достанутся тем, кто будет жить после.

Совсем другое ощущение было здесь – будто бы все существует только в момент, когда ты этим пользуешься, участвуешь в этом, и не достанется никому, исчезнет, провалится, совсем как мы в том черном кубе.

– Этот серый зверь, – Керчь прервала наше расслабленное молчание. – Знаете, кто он?

– Какой-то ветхий севастополец? Из сверхсекретных книжек? – ухмыльнулся Инкерман, потягивая желтую жидкость из тоненькой трубочки. В своем новом образе выглядел он смешно.

– Похоже, свое чувство юмора ты забыл в этом белом ящике, – не выдержала Фе.

– А вот и нет, – спокойно ответила Керчь.

– И что же тогда? – спросил я и сам поразился вялости своего голоса.

– Это то, что с тобой еще не случилось! – Она хотела выдержать паузу, но вдруг встряла Фе:

– Колесо событий – оно показывает только то, что с тобой происходило в Башне. Это как ретроспектива, оно каким-то образом чувствует, помнит, знает, если эти слова уместны, где мы были, что делали. Пустоты будут заполняться по мере того, как мы обживемся в Башне.

– Откуда ты знаешь? – изумился я.

– Предположение, – пожала плечами Фе. Керчь смотрела на нее недовольно – ей не нравилось, когда у нее забирали внимание.

– Нет, про Колесо событий… Что эта игра называлась «Колесо событий».

– Так было написано на рычаге, – недоуменно ответила Фе. – Ты не смотрел разве? Там еще знак такой, как настоящее колесо.

Я задумался. Выходит, эти пустоты ждали. Ждали чего-то, что будет прожито мной, того, что еще не случилось. Ждали, чтобы показать мне, отразить их для меня, чтобы я умилился, получил удовольствие, просматривая прожитое и пройденное, – и вышел потом из пустого зала, чтобы жить дальше. Чтобы дальше копить.

«Чем будет наполняться пустота, если я останусь на этом уровне? Путешествием по Холлу? Вкусными напитками, мягкими диванами, юношами, девушками, случайно оказавшимися рядом? Проспектами, мелодорожками, зеркальными стенами и движущимися лестницами. Чем еще? Чем?» – думал я, и настроение мое портилось, и я брал новый стакан, вливал в себя новый коктейль, и становилось легче.

«Нет, за одно то, что здесь есть такое питье, эту Башню можно любить», – успокаивался я.

– Ребят, ну а в чем наша миссия? – неожиданно спросил Инкерман, а ведь страх почти отступил. Ну зачем он?

– Ты знаешь, – сухо ответил я. – Все мы знаем: донести лампу.

– Ой, ну опять вы об этом, – прервала Евпатория. – Не будьте такими занудами. Давайте не будем об этом.

Я посмотрел на нее, потом на Инкермана, а затем сказал то, чего, наверное, и сам от себя не ожидал:

– Она права. – И отвернулся. Пытался сосредоточиться на проспекте, на его суете, на людях, колесистах, вспыхивающих картинках с предложением зайти в очередное зазеркалье или все тот же Супермассивный холл. Но это не получалось, и я понял: пора заканчивать.

– Надо сначала заселиться, – сказал я, вставая. – А потом и будем думать о миссии.

– Это верно, – поддержала Керчь и зевнула. – Я хочу уединения.

– Со своей длинной лампой? – ухмыльнулся Инкер. Девушка смерила его полным негодования взглядом, но промолчала.

Признаюсь, мне очень хотелось побыть одному, и я поражался этому дивному чувству – ведь внизу так тянуло к друзьям. Но я убеждал себя: это пройдет, просто нам всем нужен отдых.

Мы не знали, куда идти, и уже по привычке ждали, что сама Башня подскажет нам верный путь, выведет. Обошли не один проспект, свернули в нескольких углах, изучили все указатели, но, кроме зеркальных залов, по-прежнему не находили ничего. Заглядывали и в них: в одном обнаружили странную одежду – футболки и бесформенные шорты с тремя длинными белыми полосками, деревянные лакированные палки, уплотненные в основании, женскую обувь диковинных форм – квадратную и даже треугольную, высотой с белое колесо… Всем, кроме Тори, было скучно в этих залах – у нас в Севастополе было три или четыре вида обуви, но всем хватало, и никто не искал, не выдумывал чего-то еще. Заложенное природой безразличие к выбору там, где он, в принципе, и не нужен, сохранилось во всех нас, и даже – пусть и меньше, чем в других, – в Евпатории. Она уже не выражала бурной радости и быстро теряла ко всему интерес.

– Где здесь заселиться? – приставал Инкерман к местным жителям. – За-се-лить-ся, – повторял он по слогам, словно считая их неразумными. Но резиденты лишь разводили руками. Только один, похожий на пережившего, глухой и морщинистый человек, заставив Инкермана долго повторять вопрос, выдавил из себя многозначительную фразу:

– Каждый выбирает по себе.

– Тьфу ты, – разозлился Инкерман и плюнул себе под ноги. Это было совсем некрасиво.

Сложно представить, что нас ждало – уставших, измотанных, – не обрати мы внимания на кое-что необычное – даже по меркам Башни.

Возле движущейся лестницы мы увидели девушку, не похожую на остальных. Она была низкого роста, в очках и шляпке. Перед ней стоял маленький раскладной стол, на котором мы увидели вязаные варежки, фигурки котов, птиц и загадочных существ из пластилина, спичек, бумаги, странных блестящих материалов. Фигурки выглядели смешно, и я вначале даже не понял, зачем эта девушка выставила их здесь на всеобщее обозрение. Мы подошли. На столе, между двух фигурок, стоял маленький держатель бумаги, на белом листе было написано только одно слово: «Надежда». «Имя», – догадался я.

– И как в это играть, Надежда? – спросил я простодушно.

– Играть? – Улыбка исчезла с лица девушки, она смотрела на меня недоверчиво. – Вы всерьез думаете, что с такими вещами играют?

Я выбрал кота с самыми длинными усами и повертел его в руке.

– А что с ними делают? – поинтересовался я.

– То, что вы видите, – это самые серьезные вещи, – насупилась Надежда и оглядела моих друзей. – Надеюсь, вы это понимаете?

– Не совсем, – осторожно ответила Фе. – Но мы вам верим.

– Если верите, то должны обязательно взять себе что-то с моего стола. – Надежда снова улыбнулась, но коротко и сдержанно.

Я смутился и осторожно поставил кота обратно, между маленьким, размером с наперсток, валенком и мягким тряпичным сердечком.

– Это, конечно, симпатично, но нам ничего не нужно.

– Так быть не может, – уверенно ответила девушка.

– Но это так, – настаивал я. – У нас другая проблема, нам нужно…

– Вам нужно соблюдать правила Башни, в которой имеете честь находиться, – сказала Надежда, поправляя большие очки. – В частности, нашего уровня.

– И Супермассивного холла? – зачем-то спросил я.

– Мы не Супермассивный холл. Понимаете, Холл – это своеобразная выставка достижений развлекательного хозяйства уровня. А мы – я имею в виду коллег и идейных братьев – находимся на обочине. Так повелось от основания Башни, с той поры, как нам не нашлось места в Большом Холле. Но именно это положение и способствует нашему особому статусу – благотворщики.

– Кто? Благотворщики?

– Верно, – кивнула девушка.

– И что дает ваш особый статус?

– Он дает главное: нам все должны, – сказала Надежда, и очки ее сверкнули.

– Но позвольте, – возмутилась Феодосия. – Мне кажется, мы ничего не должны вам.

– Ошибаетесь. Благотворчество в Башне основано на том, что я изображаю занятость, создавая этих котов, эти пятиконечники, эти цветочки… Ну и все, что здесь лежит. А вы своими действиями имитируете востребованность: интересуетесь, восторгаетесь, цокаете языками, желаете мне удачи, благополучия и любви. Таким образом, мы оба благотворщики: участие делает нам честь и придает значимости. Что на этом уровне Башни немаловажно.

– Ну что за мелочность! – воскликнула Тори, бросив осуждающий взгляд на Феодосию. – Конечно, мы возьмем, да хоть все возьмем! И восхитимся! Я, например, восхищаюсь. Смотри, какие длинные усы! А хвост! Ну, посмотри, Фиолент, тебе что, не нравится?

Инкерман слегка хлопнул ее по руке, и Тори поставила котика на место.

– Вы хотите, чтобы мы это купили? – спросил он.

– Какие же вы все-таки непонятливые, – вздохнула девушка. – Недавно из Севастополя, да? Как хорошо, что я родилась уже здесь и никогда не видела ваш город! Я хочу, – она набрала воздуху и смешно надула щеки, а потом выпалила: – Я хочу, чтобы вы это взяли! На память! Это же Blow Job!

– Что?

– Blow Job, ручная работа! Создавая и передавая ее друг другу, мы благодарим Башню за радость жизни здесь и питаем ее узлы своей позитивной энергией. Тем самым мы благотворим для каждого жителя Башни, делаем его жизнь чуточку лучше, помогаем друг другу.

Внезапно меня осенило. Я взял в руку разноцветный цветочек и даже сделал вид, что понюхал его. Цветочек ничем не пах, но действительно был красивым. Я жестом показал друзьям: возьмите что-нибудь, благотворите! И пока те принялись выбирать, тихо сказал Надежде:

– Кстати, о помощи. Подскажите, как нам заселиться в Башне?

– А волшебное слово? – Девушка закатила глаза, как мне показалось – от удовольствия.

– Благотворите, – улыбнулся я. И как только догадался? Что-то двигало мной, не иначе! Скорее всего, нестерпимое желание поспать.

Девушка приблизилась ко мне и шепнула, обдав жаром своего дыхания:

– Вам надо разделиться.

– И все? Так просто?

Благотворщица кивнула.

– Я вас не забуду, – искренне признался я.

И мы действительно разделились. Никто из нас, друзей, прошедших чуть ли не всю жизнь бок о бок, не стал возражать. На возражения не было сил, да и самих возражений – я в этом уверен – не было.

– Каждый должен доставить свою лампу сам, – сказал я на прощание. – Наши миссии одиночны. И нам все равно предстоит выбирать: развлекаться или…

– Что ж, здесь мир возможностей, – пожала плечами Фе. – Кто что выберет.

– Но мы ведь встретимся? – спросил Инкерман.

В этом у меня сомнений не было: конечно, нам всем предстояло еще встретиться. Но какими будут эти встречи, где? К чему приведут? Я старался не думать об этом, прощаясь с друзьями.

– Если мы не разойдемся, то не заселимся, – твердо сказал я, пожимая руку Инкеру. – Слушай благотворщицу, дело говорит.

– Надо просто донести лампу, – сказал Инкерман. – Остальное здесь вряд ли имеет смысл.

– Разберемся, – бросила Керчь и ушла, не оглядываясь. Лучшее, что я мог сделать, – последовать ее примеру.

Только нарядная Тори на своих высоких каблуках зачем-то бежала за мной, будто не понимая: хоть впятером, хоть вдвоем, мы обречены здесь шататься по бесконечным проспектам, пока не упадем без сил. Их, этих сил, оставалось на две фразы.

– Я хочу услышать три главных слова, – шепнула Евпатория, когда я обернулся к ней.

Ну что оставалось ответить?

– Просто иди спать.

Прекрасный душ

Я не помню, чтобы так сладко спал в городе. Так сладко спать вообще невозможно! Мне ничего не снилось, и я чувствовал себя отдохнувшим, бодрым, веселым. Готовым любить Башню, этот прекрасный уровень и всех, кто здесь жил и встречался мне. Поднял голову с подушки, и углы комнаты залил мягкий, приглушенный свет. Первым предметом, который я увидел, едва начав соображать, был вотзефак. Он лежал на тумбочке напротив моего лица и настойчиво подмигивал красным огоньком.

Я притянул его к себе и посмотрел на экран. Там красовалась маленькая цифра 1 в круге. Едва я нажал на нее, как из угла экрана выскочил желтый объемный шар с глазами, ртом и тоненькими ниточками, которые изображали, видимо, ноги и на которых этот нелепый шар скакал в границах маленького экранчика. Поплясав перед моими глазами, желтопузый смешно сложил губки бантиком и резко распрямил их, изображая поцелуй. А затем, помахав еще одной невесть откуда взявшейся тонкой ниточкой, растворился в воздухе. Послание было от Евпатории. Впрочем, я мог догадаться сразу. Пора было запоминать цвета друзей. Как я заметил, все цвета вотзефака совпадали с цветом наших ламп. Ну, кроме Фе, лампа которой была прозрачной, а вотзефак – желтым.

Всех их я видел с правой стороны экрана – а значит, мои друзья были где-то… сказать «рядом» или «поблизости» применительно к масштабам уровня я бы, конечно, не решился. Но, по крайней мере, пределы уровня, пока я отсыпался, никто из них не покинул.

Я присел на кровати и задумался, «залипнув» в одну точку на стене. Конечно, мне не хотелось ничего отвечать Тори, да и ждала ли она ответа? Ей было хорошо здесь, и я мог лишь порадоваться за подругу. Но по-настоящему меня волновала не она. Я выбрал желтый квадратик из списка, притянул его к центру экрана и расширил.

«Как спалось, Фе?» – набрал я. Да, вот именно так и написал. Мне ничего другого не пришло в голову. Я сидел на кровати, не спеша одеваться, вставать – куда мне вообще было спешить здесь? – и думал о наших отношениях с Фе. Что у меня к ней? Ведь ничего же не было в городе, только симпатия, добрые приятельские чувства. Не лучше ли оставить все так? И разве Башня – лучшее место для того, чтобы строить любовь? А с другой стороны – что теперь есть у нас, кроме Башни? У меня она, я у нее, ну, и наша компания. Почему же я так стремлюсь выделить нас двоих, будто мы в чем-то особенные, еще особеннее тех, кто рядом с нами, вокруг нас? Какая-то сила влекла меня к Феодосии, а после ее прекрасного преображения с этой силой становилось все труднее совладать.

Думал я и другое, конечно. А вдруг и нет никакой силы, вдруг она только кажется? Что это возникающее чувство, эта осторожная, пугающаяся сама себя тихая страсть – лишь отвлекающий маневр, неверная дорога, которая уводит нас от истинной цели, от того, зачем мы здесь. Она не открывает нас друг другу, а, напротив, прячет друг от друга, что, познавая ее, отдаваясь ей в собственных мыслях, мы становимся все дальше от себя настоящих и тем самым только приближаем расставание. Которое здесь вряд ли можно отыграть назад.

Я стер сообщение.

Была мысль отправить что-нибудь Инкеру – например, один из тех дурацких желтопузиков, но лень одолела ее. Встал и прошелся по маленькой комнатке, разгоняя свет: он становился ярче лишь там, где я появлялся, и, чтобы вся комнатка освещалась равномерно, мне пришлось неспешным шагом обойти ее. Но результат оставил меня довольным: здесь было светлей, чем дома. Хотя разве эта комнатка не была моим домом теперь?

Кажется, я толком ничего и не рассказал о ней. Но, говоря по правде, и рассказывать-то нечего. Увидел дверь – вставил лампу – прочитал воздушную надпись: «Для новоприбывших – ищи зеленый свет». Оказался в длинном коридоре: множество дверей справа и слева, перекрестки – и снова двери, двери… Разве что без меликов и их дурацких дорожек. Зеленый свет отыскался быстро: он горел над одной из дверей. Снова вставил лампу в раскрывшееся рядом с дверью отверстие. Дверь довольно заурчала, распахнулась… Ну и все.

В комнатке было что-то вроде антресоли, ну, или не знаю, как такое называлось в Башне. В общем, небольшой шкафчик, чтобы спрятать лампу. Я произнес секретное слово, которое должен был говорить всякий раз, чтобы достать свою лампу, иначе металлическая дверца антресоли не раскрылась бы. Зато за лампу я мог быть спокоен. Какое слово? Не скажу – секретное же. Я привык хранить секреты.

Когда я зашел, здесь мерцал бледный ядовитый свет, но по мере того, как ходил по комнате, он сменялся на теплый домашний. Стены были украшены приятными узорами с оттенками бледно-зеленого и голубого, почти половину всей комнатки, если не больше, занимала мягкая комфортная кровать, возле нее стояли массивные тумбы. Был еще туалет, почему-то рядом со входом в комнатку, но что о нем говорить? Самой главной странностью комнаты – и разочарованием для меня – стало то, что здесь не было окон. На первый взгляд это кажется жутковатым, ведь в комнате без окон должно быть темно, некомфортно. Но сложная система освещения работала здесь так, что недостатка в свете я не ощущал – да и в комфорте, признаюсь, тоже. Разве что его могло быть больше, но ведь мы, севастопольцы, неприхотливый народ. Однако окно есть окно, и место, где его нет, каким бы оно ни было удобным, я никак не смог бы назвать домом. Собственно, окно – это и есть дом.

Я мог здесь ходить, играя со светом. Мог сидеть, крутить вотзефак в руке. Мог спать, наконец. Но совершенно не представлял, что здесь можно делать еще. Отоспавшись и включив весь свет, просто ходил по комнате, надеясь придумать себе занятие.

В стене напротив кровати я увидел маленькую дверку. В отличие от двери туалета, которая так бросалась в глаза, что ее легко можно было перепутать со входной, эта была бледна и будто бы пряталась от взгляда. Она была того же цвета, что и стена, и ее очертания можно было заметить, лишь пристально вглядываясь – или же совсем случайно, как произошло со мной. Похоже, дверь была настольно узкой и низкой, что в нее было необходимо пропихиваться, влезать. Конечно, она сразу увлекла все мое внимание – что могло быть интереснее загадочной двери?

Я слегка надавил, и дверь поддалась, отъехала назад и отодвинулась влево – такое я видел лишь в наших троллейбусах, да и то лишь в некоторых, изредка встречавшихся на Широкоморке. Из открывшегося проема, как ледяной водой из кувшина, меня обдало белым светом. Нечто подобное мне встречалось в салоне Преображения – но там было хоть что-то, кроме идеальной белизны. Здесь же – ничего. Но я совсем не испугался, ведь куда страшнее было остаться снаружи, в комнате без окна, поселиться в ней жить. И шагнул в проем не раздумывая.

Я был даже готов упасть, лететь, не видя дна и содрогаясь от мысли о приземлении, – в конце концов, однажды я уже это прожил. Но под моими босыми ногами оказался пол – хотя и скользкий и холодный, но твердый. Я сделал по нему пару шагов вперед-назад и остановился, терпеливо ожидая, пока глаза привыкнут к белизне и наконец проступят очертания нового помещения.

Оно оказалось довольно узким. На расстоянии протянутой руки со всех сторон находились стены, чуть выше головы – потолок. Я много раз зажмуривался и снова открывал глаза в надежде увидеть что-то еще, кроме этой белизны, но все было напрасно. Меня тревожило, что дверь назад может захлопнуться и я окажусь замурован здесь.

Палец уже бродил по экрану вотзефака, выбирая цвет квадратика: кому бы написать? Ну конечно, Феодосии. Вот и появился повод.

«Фе, ты проснулась?» – отправил я и подождал. Но на экране не появилось ничего, кроме моих же слов. Нужно было убираться отсюда.

Но едва я это решил, как дверь плавно и бесшумно, но быстро встала на место. Я лишь успел ухватиться за ее край, но не смог помешать ей.

Я пережил не лучшие моменты. Рассказывать о них не буду – какой молодой парень захочет вспоминать моменты своего отчаяния, паники. Хвастать тут нечем. Но не ради хвастовства, а потому что так и было, скажу одно – первым делом я подумал: «Там осталась лампа». Бросался на дверь, сидел, голый, в белом сиянии, обхватив руками лицо, боролся с отчаянием. Но, в конце концов, у меня был вотзефак – а значит, не все казалось потерянным.

«Прости, это важно. – Я опять атаковал Фе сообщениями. – У тебя есть такая дверь в комнате, напротив кровати или где-нибудь еще? Ты можешь ее не увидеть, но… – Я закусил губу, продолжить фразу было трудно, но необходимо: – Прошу тебя, Фе, поищи ее. Это важно, я, кажется, влип».

Наверное, стоило это написать раньше: не успел я отправить последнюю фразу, как на экране тут же появился ответ Фе. И он меня ошарашил.

«Разденься», – увидел я на экране.

«Эй, – переспросил я, – ты со мной?»

«Тебе придется без меня», – ответила Фе и добавила желтопузика с розовыми щечками: он ничего не делал, а только крутил башкой… ну, или сам крутился.

«Но зачем это нужно?» – отправил я.

«Не бойся, – тут же ответила Фе, и я хмыкнул: чего уж, сам расписался в своей слабости. – Подними руки над головой. Коснись ими потолка».

«Ты уже была там?» – недоверчиво спросил я.

«Да, – ответила Фе. – Это было великолепно».

Я вдруг почувствовал ее – объяснить это было трудно, но я словно увидел ее рядом с собой, ощутил тепло и спокойствие, которые она источала. Каждая буква ее сообщения улыбалась мне, заставляя улыбнуться и меня.

Иногда лучше не отвечать, решил я и бережно положил вотзефак в угол комнатки. Затем встал по центру, скрестил пальцы и вытянул руки вверх, дотронувшись обеими ладонями до белого потолка. И вдруг надо мной зажглись желтые лампочки: одна, вторая, третья, – это случилось так быстро, что я и не заметил, как они взяли в кольцо идеально ровной световой окружности мои ладони. А едва я осознал, что произошло, на меня мощным напором хлынула вода.

Я успел только что-то вскрикнуть – нечленораздельное или ругательное, да это и не важно – и вдруг понял, как это приятно. Мое исстрадавшееся уставшее тело наслаждалось каждой капелькой теплой воды, словно все его клеточки молили об этом, и вот наконец их мольбы были услышаны, решил я: ведь грязь действительно меня беспокоила, и я задумывался о том, чтобы помыться, едва покинул социальный лифт. Я даже застонал от удовольствия и рассмеялся: ну стоило ли так бояться, дурачок, ведь можно было догадаться, что здесь моются. Просто моются, Фи! «Какой же ты стал мнительный», – укорил я самого себя.

И тут посмотрел вниз: на белом полу зажглись такие же яркие лампочки, взявшие в круг мои ноги. Вода, ударяясь об пол, достигала пределов круга и исчезала, словно капли растворялись на полу или даже в самом воздухе. Это казалось невероятным, и я замер, стараясь найти объяснение, как и подобает севастопольцу, простому человеку, но то, что случилось потом, заставило меня забыть даже о круге.

То, что случилось потом, было чудом.

Вода вдруг приобрела нежно-розовый цвет, и из обеих окружностей – верхней и нижней – хлынул пар. Я даже успел испугаться, подумав, что на меня полилась кипящая вода, но довольно быстро понял, что это не так. Дым клубился вокруг, обволакивал, скрывая стены помещения, будто пеленал меня, как ребенка, заматывал в розовый кокон. Я почувствовал, как дует теплый воздух, словно оказался на Левом море, прикрыл глаза и ощутил прикосновение. Это было так неожиданно, но совсем не страшно, словно я этого и ждал, словно за этим… нет, не только оказался здесь – за этим появился в мире.

Я открыл глаза и увидел Фе. Вернее, это была не совсем она, скорее, ее приглушенный силуэт, словно бы настоящая Фе укрылась несколькими полупрозрачными тканями. Все вокруг оказалось размыто, и невозможно было понять – то ли передо мной нечеткий силуэт девушки, то ли я вообще утратил нормальное зрение. Но мне совсем не было страшно, я чувствовал блаженство от ее прикосновений, я наслаждался ею, столь внезапно, вопреки всему, что я знал о жизни, возникшей передо мной. Я знал, что это не она, что ее нет здесь – я не сомневался в этом. Но тактильные ощущения были так прекрасны, что мне совсем не нужно было визуальных. Я прежде не чувствовал в себе такого прилива желания, возможностей, сил – и чуть не сошел с ума, сдерживая себя от того, чтобы наброситься на этот силуэт в порыве страсти. И в тот момент, когда, как мне казалось, готов был потерять рассудок окончательно, я вдруг увидел пятно на стене, а в нем…

В нем я увидел свое спасение. Заставил себя не смотреть на силуэт Фе и едва отвернулся от видения, как оно начало слабеть, растворяться в розовом воздухе. Только тогда я понял, что стою совершенно сухой и голый и сверху давно не льется вода. Я приклеил взгляд к пятну и подался вперед, разглядывая его. Это оказалась круглая наклейка – а может, и не наклейка вовсе, может, это изображение проступило прямо на поверхности стены, таким же неведомым образом, как происходило все остальное в Башне. В тонком красном круге я увидел изображение голого человека. У него не было лица, глаз, волос – было вообще непонятно, мужчина это или женщина. Человек согнулся в полупоклоне и обнимал сам себя. Помню, я подумал: только этого мне не хватало, ну что, в конце концов, за хрень? И красное кольцо вокруг рисованного человека – это ведь оказалось не кольцо вовсе, а надпись мелкими буквами. Я наклонился, чтобы суметь разобрать их.

«Прекрасный душ и я», – прочитал я вслух, по слогам, и хмыкнул. Ну да, то, что душ, я понял. Но в Башне все имело название – а значит, это было важно. Зачем? Это я вряд ли смог бы понять. У нас в Севастополе душ был простым: мама с папой заливали воду в большую канистру, та висела над головой, я вынимал затычку, и холодная вода лилась на голову, только успевай помыться. А зазеваешься – все, нет воды, так и стой в мыле.

Но в этом душе не было ни мыла, ни воды. Здесь были только чувства, что накатывали на меня волнами. Это была не Фе рядом со мной, и меня рядом с ней тоже не было. Но это были мои чувства, неотделимые от меня – и даже от настоящей Фе. Именно они и были душем.

Нижняя часть кольца, образованного буквами, гласила: «В случае неполадок сомкните ладони и коснитесь пола». Я обернулся и снова увидел Фе – она была все дальше, и силуэт ее – все прозрачней. Но она была. «Какие, нафиг, неполадки, – беззаботно подумал я. – Все суперздорово». И, подумав так, я попытался обнять Фе, но это не получилось. Я ошарашенно выдохнул и снова устремился к силуэту – но тактильного контакта больше не было, рука бродила по воздуху, не натыкаясь ни на что осязаемое: Фе исчезала на моих глазах. Зато я снова увидел картинку. Она будто пульсировала на стене, отчаянно привлекая к себе внимание. И тогда я понял, что нужно сделать: я обнял себя.

Все исчезло: и силуэт, и розовый пар, и это непонятное явление, принятое мною за наклейку на стене. Меня снова окружали четыре белые стены.

«Эй, – я сделал вид, что обращаюсь к кому-то неизвестному, скорее чтобы просто приободрить себя. – Так не интересно».

Пришлось снова скрестить пальцы и дотянуться до потолка. На потолке забегали желтые лампочки, и я приготовился к тому, что меня вновь окатит розовой водой. Но вода на сей раз не появилась, и даже то, что было вокруг меня: белые стены, пол, потолок, – исчезло. Я оказался совсем в другом месте, и это место, конечно, никак – вот просто совсем никак – не могло умещаться в четырех стенах душа, пусть и такого прекрасного.

Я оказался в Севастополе.

Только это был странный город, знакомый мне лишь очертаниями. Я не видел его таким. Вместо чистого радостного неба над головой сгущалась темнота, в которой неподвижно висели, не мерцая, белые точки-крапинки, на уровне крыш домов сгущался пар, как от кипящей воды. Я сделал несколько шагов и почувствовал хруст под ногами. С тревогой глянул вниз и не сразу понял, что там. А нагнувшись, увидел – листья. Обычные листья деревьев. Но что с ними случилось? Почему их так много валялось под моими ногами, ими была устлана вся улица, и люди давили их подошвами, словно не замечали. Вся улица окрасилась в два цвета – желтый и оранжевый, и это было безумно красиво. Листья мертвы, догадался я, они отмерли и слетели с деревьев. Но почему так случилось? Ведь наши деревья всегда были живы, всегда зелены, сочны!

– Что же вы делаете? – крикнул я в сердцах. – Вы что, не видите?

Прохожие смотрели на меня с непониманием. На них были странные черные одежды, похожие на пальто, до пят с огромными пуговицами и обувь на толстой подошве. «Где они все это взяли в Севастополе?» – удивился я. Люди шли и давили подошвами листья. Но разве так было можно? Зачем?

– Посмотрите, – обращался я к незнакомцам. – Это было дерево. А теперь что?

Они пожимали плечами и уходили. По асфальту под моими ногами разливались темные лужи, и в них тоже стелился туман. И в них отражался я. Что же это такое, думал я в отчаянии, куда я попал? Не может мой Севастополь таким быть, Севастополь – это радость, это зеленый, дышащий теплом и светом город, дышащий радостью, жизнью самой, наконец.

Но жизнь как будто отмирала вокруг меня, а люди… Сильнее всего меня поражали люди. Они не замечали этого, словно так и должно быть: ты жив, ходишь по улицам, а вокруг тебя – мертвые деревья и мертвое небо над головой. Я повернулся и увидел длинный забор, из-за которого виднелся второй этаж дома. Черные зияющие дыры вместо окон пугали, крыша была разрушена: кажется, жильцы покинули его. Смотреть на бывший дом было больно и страшно, я отвел взгляд и увидел, как резко контрастировал с этим зрелищем сам забор. Он был раскрашен, словно картина, во все самые яркие цвета, и чего на нем только не было: зеленые ветви деревьев, море, лица красивых девушек, красные и розовые сердца, пушистые хвостатые коты, несколько солнц разных размеров – хотя все ведь знали, что солнце бывает только одно. А главное – птицы! Множество птиц, самых разных – они были настолько красивы, что даже пытаться передать такую красоту словами – глупо… Я медленно шел вдоль забора и не верил, что этих птиц нет, что они не настоящие, а плод чьей-то фантазии. В нашем городе не рисовали на заборах, а тем более не рисовали так.

У них были глаза, и они так смотрели, словно въедались в тебя, прогрызали сердце, заставляли его плакать – не от жалости и не от умиления, а от простого осознания, что есть такая красота, что она возможна, доступна, но никто не видит ее, не замечает, не понимает, что это и есть красота жизни. Так вот отчего отмирают листья, тревожно подумал я. Вот отчего сгущается пар, отчего чернота накрывает город.

– Это не Севастополь, – закричал я отчаянно. – Это не мой город Севастополь!

И в тот же миг, как будто реальность хотела вступить со мной в перепалку, а может, просто посмеяться надо мной, я увидел папу и маму. Они шли, молчаливые, уставшие, она держала его под руку, и, кажется, они совсем не видели меня, увлеченные своими мыслями. Я смотрел на них, и по щекам стекали тонкие ручьи, но это не были слезы. Просто с неба полилась вода; я вспомнил на мгновение, что до сих пор в душе. А значит – в Башне. Значит, нет ни этого забора, ни этих птиц, ни города, ни мамы с папой. Я не думал прежде о них: ну были они и были. Наши отношения бывали разными – примерно как у всех. Но я не думал о них как о паре. Как о любивших – любящих – друг друга людях.

Я не видел их такими. Хотя они были самыми обыкновенными. Они просто шли, и с картинки на заборе на них и на меня глядели эти птицы – невозможные, невообразимые. А потом они так же исчезли, как появились, и я долго стоял, тер глаза в надежде, что зрение обманывало меня, что помутнение пройдет и я вновь их увижу. Но возле забора был только я один.

Меня ощутимо трясло – и не только потому, что я был голым (чего никто, кроме меня, удивительным образом не замечал). Было по-настоящему холодно, и, когда я дышал, изо рта у меня шел пар. Холод сковывал движения, но я решил противиться ему и ускорить шаг. Кажется, я знал ближайший перекресток – он вывел меня на Широкоморку; точно, здесь все было родным: и спуск в метро, и троллейбус, и остановка. Все, кроме неба и мертвых листьев. Но когда неродное небо, неродные деревья – может ли быть родным город? И может ли быть он родным, если…

Я всматривался вдаль, силясь понять, что еще не так в этой странной реальности, и наконец воскликнул:

– Башня! – И прохожие шарахнулись в сторону. – Здесь нет Башни!

Я дошел до знакомой остановки – той, что пролетал, спеша скорей увидеть Инкера и Фе, и где, бывало, подбирал случайных людей, просто чтобы помочь; или где сам садился на троллейбус – было и такое. Я любил троллейбусы, любил кататься в них. Остановка была такой же, какой я запомнил ее: скамейка, навес и высокий столб. Но появилось и кое-что новое: к столбу выше человеческих голов крепился странный предмет. Это был белый круг, спрятанный под стекло и разделенный на равные доли одинаковыми черными полосками. От центра круга отходили две такие же полоски, различавшиеся лишь размером – длинная и короткая. Длинная двигалась, перемещаясь от одного деления к другому, а медленная как будто стояла на месте. Люди проходили, останавливались, поднимали глаза к странному кругу и ускоряли шаг. Красно-желтые листья гроздьями липли к стеклу, а затем продолжали полет. Или падение.

А затем все вокруг стало таким же белым, и холод усилился, а вместе с ним множилась в сердце печаль. Вместо мертвых листьев на голову посыпалось что-то маленькое, белое и острое. Оно кололо щеки, попадая на лицо, и, оказавшись на ладони, превращалось в воду. Вся дорога подо мною стала внезапно белой, усыпанная этими странными комьями, и я опять поднял взгляд и увидел, как бешено крутятся полоски в середине круга, а небо над головой стало беспросветно черным, лишь медленно двигались в сторону Точки сборки огромные серые облака. Я не мог видеть прежде, как облака движутся. Мой взгляд застыл, и я забыл о холоде, о Башне, о прекрасном душе. Обо всем.

Но так продолжалось лишь до того момента, как перед моим взором возник гигантский шар, устремившийся в небо. Он чинно покачивался и медленно набирал скорость, и где-то внутри него горел красный огонь. Я смотрел на огонь, и мне становилось теплее. А вскоре стало совсем тепло.

Вокруг меня шли маленькие люди. Они были закутаны в толстенные несуразные, немыслимые для Севастополя одежды и были похожи на луковицы или на маленькие мячики, смешно подпрыгивающие на земле. Их было так много, что я и не стал считать. Очарованный зрелищем, я просто стоял и смотрел, прикрыв срам, – но маленькие люди, кажется, меня совсем не замечали. Кто-то из них зачерпывал белые хлопья прямо с дороги и скатывал в шары – большие и поменьше, а другие так же деловито ставили маленькие шары друг на друга. Они галдели, шумели, пели, непрерывно что-то кричали, но я видел и понимал: они счастливы.

Они были как те птицы. Как мои мама и папа. Как мое чувство к Фе. Как живое небо – вопреки черноте и холоду. Да что там – они просто были. Они провожали гигантский шар, который летел все выше и выше, победив притяжение земли, и освещал весь черный город своим теплым светом.

– Мы тебя любим, небо! – кричали они. – Мы тебя любим!

И я смеялся, плакал, подставлял губы под эти белые хлопья, которые уже не казались такими острыми, которые были сладкими, которые успокаивали, которые шептали вместе со всеми:

– Мы тебя любим, любим!

Я в последний раз глянул вверх и вскрикнул.

Все маленькие люди посмотрели на меня и замерли, и волшебство разрушилось. Страх вновь напомнил о себе: теперь мимо серых глыб облаков плыл уже не шар, пущенный маленькими людьми. Там плыла моя лампа, и она разрасталась, она заслоняла собой небо. И внутри нее пылал настоящий пожар. Мой рот скривился в ужасе: еще немного, и огонь прольется на город, еще немного, и нам всем конец!

Я резко обнял себя, но видение не исчезало; и тогда, пересиливая ужас, – только бы успеть! успеть! – нагнулся и дотронулся обеими ладонями до земли.

Отдышался, обтер себя полотенцем. Дверь в комнату была открыта, и я не стал испытывать судьбу: схватив дрожащей рукой вотзефак, нырнул в проем.

Я не спешил встречаться с друзьями. Фе больше не отвечала, а после того, что пережил в прекрасном душе, я стеснялся писать ей. Что, если она тоже знала про мое видение, переживание? Но ведь не я сам придумал его, это все душ! Да, звучало, конечно, нелепо. А что, если я? Нет, я ведь всего лишь пустил воду, дальше само. А вдруг у нее было то же самое? То есть не то же, конечно, – вдруг у нее был я?

За этими мыслями я позабыл о Тори, Керчи, Инкермане. Мне все было ясно с ними, все они были просты, предсказуемы – в своих желаниях, намерениях. Хотя, вспоминая, как все было, я уверен, что это мне только казалось. Для каждого из них я был так же прост, если не проще. Для каждого из них было проще все, это я, намеренно ли, в силу ли обстоятельств, стремился все усложнить. Но пусть так! Ведь мне нужно было понять, что происходит вокруг, где мы все, чего ждать и зачем – этот проклятый вопрос «зачем», который никогда меня не мучал в Севастополе. Я познакомился с ним в Башне.

Несмотря на буйство эмоций, пережитых в Прекрасном душе и связанных с чем угодно, но только не с мытьем, я чувствовал себя свежим, чистым и воспрянувшим – как бывало после купания в городе. А значит, это все-таки был настоящий душ. Но то, что я пережил в нем, снова и снова всплывало в памяти, выдергивая меня из коридора, по которому я шагал, пытаясь найти выход из села, утягивая в укромный угол размышлений и фантазий, как паук утягивает муху, и я выпадал из реальности, останавливался. Перед моими глазами вновь был черный город, странные мертвые листья и острые белые иглы, маленькие люди и шар любви, пущенный с земли им навстречу, и, конечно же, мама и папа. И Фе. Все это складывалось в один ряд, переплеталось друг с другом, образуя одно целое, неделимое.

Мою жизнь.

Когда наконец справился с потоком воспоминаний, я стал чувствовать себя увереннее и веселее. Я представил, будто только что вышел из своего авто, закрыл дверь и гуляю теперь по городу. Пусть это был вовсе не город. Я странным образом чувствовал, как прикипал к уровню, к его удивительным приключениям, к тому же душу, вотзефаку. Я врастал в него против своей воли, а вернее так – воля бездействовала, и это, несомненно, было плохо.

Я вспоминал о еще одной прелести уровня. Мне очень понравились разноцветные коктейли из Супермассивного холла, и настроение было таким, как будто их действие еще не прекратилось целиком, оставив самую малость где-то на донышке души, словно стакана. Ровно такую, чтобы вспомнить наслаждение и захотеть еще. Я твердо решил отправиться на поиск чего-нибудь подобного – возможно, после всех переживаний стоило слегка прийти в себя и лишь затем продолжать параноить. А что, может, именно это случилось со мной? По версии той же Тори, все было именно так.

Я вышел из «спальника», как про себя обозначил село, и принялся искать коктейли. Окружающий шум почему-то воспринимался слишком болезненно, совсем не так, как было до моего сна. Он давил на уши, плющил голову, отзывался тупым сверлением в глубине мозга, и очень хотелось пить. Я не знал, как дойти до Супермассивного холла – возвращаясь на отключке, я совсем не запоминал дорогу, но в глубине души надеялся найти поблизости такое зазеркальное местечко, где угощают стаканами, но где нет всего этого шума. Нет веселья Супермассивного холла, нет суеты всего этого уровня… А что, если вся Башня такая же шумная, что, если чем выше, тем сильнее бурлит непонятная жизнь?

«Я только попробовал, – размышлял я. – Выпил всего чуть-чуть. И что, уже подсел? Но ведь такого не случилось с душем, с другими развлечениями Башни. Надо бы узнать у них, в чем секрет коктейлей. Точно, надо бы спросить».

Я заглядывал за шторы, просовывал голову в зазеркальные залы, но больше не дивился всему подряд – то, что я находил там, больше не вызывало такого любопытства. Тем более я был один. В основном за зеркалами оказывались вещи – бесконечные ряды бессмысленной и часто безобразной ерунды, которую можно было на себя напялить. Там крутились молодые девушки, дамы с легкой и запущенной жильцой, неподалеку скучали мужчины, уткнувшиеся в вотзефаки.

«Может, тоже хотят коктейлей?» – подумал я и заметил обращенные ко мне вопросительные взгляды. Видимо, мой нос дольше обычного торчал в проеме.

– Коктейли есть? – произнес я. Мужчины хмыкнули и снова уткнулись в вотзефаки, потеряв ко мне интерес. Женщины же посмотрели с недовольством.

Перемещаясь от проема к проему, я размышлял о том, как странно изменялось мое собственное мышление. Пришло бы мне в голову в Севастополе вломиться в чужую ограду и крикнуть хозяевам, не здороваясь, не представляясь: эй, мол, есть ли коктейли? А здесь это было запросто – что там, только это и было здесь запросто!

Но при этом мне было сложно понять – и примириться – с тем, чему здесь посвящали жизни. В чем смысл, думал я. Ну напялишь на себя хоть все это, а дальше? Все равно ходить в этих стенах. На этом уровне. Ну хэзэ, как у нас говорили пережившие и отживающие. Нет, я не думал, хорошо ли это, плохо ли, но это было неинтересно. Проникнуть в Башню, оказаться избранным – и что? За этим? Мне не верилось в такой расклад – не потому, что не хотелось, а не верилось. Не получалось.

С другой стороны, здесь был выбор. Только блуждая по всем этим залам, можно было провести целую жизнь и не заметить. Она всякий раз будет новой – по-своему, конечно, – неизведанной. Она пройдет быстро, будто сгорит спичка, и мы не успеем испытать и малой части всего, что есть на этом уровне. Можно ли было мечтать о таком в Севастополе?

Так почему же я тогда скучал? Проходил лестницу за лестницей, перекресток за перекрестком и везде встречал одно и то же. Там, где милая наивная Тори сказала бы «Вау!», я лишь тяжело вздыхал, вновь представляя коктейли и пытаясь укрыться от шума, который терзал голову. И только раз случилось что-то, заставившее меня почувствовать эмоцию – содрогнуться. Вспоминая тот внезапный страх, я думаю: он тоже был, конечно, следствием коктейлей. Нельзя было так испугаться только оттого, что посмотрел налево и – вдруг! – по центру, между проспектами, не обнаружил корабля.

Но я испугался, и очень. Едва осознав, что корабля нет на месте, достал вотзефак и принялся строчить – теперь уже не выбирая, всем подряд.

«Вы не видели корабль? – так и писал я. – Кажется, он пропал».

Друзья откликнулись сразу.

«Как же, корабль у него пропал! – возмущенно ответил Инкер. – А то, что ты сам пропал? Ничего?!»

«Мы все здесь пропали», – вступилась за меня Евпатория.

«Точно, мы пропали», – написала Керчь, и я тут же представил, как она нахмурилась.

«Ребята, – продолжил я. – Очень надеюсь, что все мы встретимся. Например, в таком месте, которое все мы знаем».

«И?» – На экране возникло сразу три одинаковых сообщения.

«Корабль – как раз такое место, – торопливо печатал я. – Мы все видели корабль, ходили вокруг него. Только теперь корабля нет, понимаете?»

«Жалость какая», – тут же отреагировал Инкерман и добавил сразу три дурацких желтопузика. Но я не стал изучать, что они делали на экране. Тот, кто отправил их мне, бесил куда больше. Я готов был разбить вотзефак об пол или выкинуть с высоты, но сдерживал себя: лишись я этого устройства, вполне мог бы лишиться и друзей и так и не встретиться с ними больше.

«Ты кончай дурить», – написал я.

«А ты кончай тупить, – отозвался Инкерман. – Здесь не один корабль, вспомни. И полно свободного пространства, где никаких кораблей нет! Наверное, ты попал в такой участок».

Я отер пот со лба и принялся тихо ругаться: ну как, и вправду, мог забыть такое? И переполошить всех – из-за чего? Из-за глупости? Я ускорил шаг, не понимая, куда иду, словно хотел уйти от своего позора; в голове застучало, и еще больше захотелось сладких коктейлей.

А когда я наконец его увидел, то совсем не поразился – с высоты корабль смотрелся дешевым, сделанным наспех макетом, каким, как я полагаю теперь, и был. Никто не вкладывал души в это строительство; уверен, те, кто строили его, не понимали сами, зачем это делают, для кого? Для чего? Серая палуба, пустая, безжизненная поверхность без опознавательных знаков, без дверей, ходов, тросов и канатов и всех необходимых для движения, для работы судна приборов – я не понимал в них, не знал, что они из себя представляют, как могут выглядеть, одно было неоспоримо: ведь где-то они должны были находиться?

Но нигде ничего не было. Я уже молчу о людях – признаться, уровень успел приучить меня к мысли, что люди здесь кучкуются в зазеркальях, ну, в крайнем случае – на мелодорожках или в залах Супермассивного холла. Но никак не на кораблях.

Зато везде, где только возможно, к кораблю цеплялись гирлянды, крепились разноцветные фигуры и надписи на непонятных языках – а может, не надписи вовсе, а имитации их. Здесь много что было имитацией. Я поднял глаза и увидел огромные мачты этого бессмысленного судна, которому не суждено сдвинуться с места. Они поднимались до самого потолка и были увешаны все той же светящейся бессмыслицей. Смотреть на это становилось скучно. Мой вотзефак подал сигнал.

«Что ты видишь?» – прочитал я сообщение от Инкера.

Я вспомнил почему-то: когда был совсем еще маленьким и мало чего знал о мире, мама с папой кидали похожий корабль – только умещавшийся в ладони – в огромный таз, в котором меня мыли. Наверное, чтобы не было так скучно и отвратительно купаться. Пожив, я полюбил это занятие. А что до корабля, он представлял собой овал с двумя прямоугольниками – большим и маленьким, изображавшими трубы. Грубый пластмассовый овал, который хранили несколько поколений моих недалеких – и сохранили-таки для меня. А я оказался последним, и мне передать некому. Да и нечего передавать, ведь в Башню я его не брал. И вот я водил этим пластмассовым убогим корабликом из стороны в сторону, рассекая гладь мыльной воды и не зная еще ни про Левое, ни про Правое море, но интуитивно догадываясь, что эта игрушка, наверное, должна плыть. А потом я покусал его, прогрыз в нем несколько маленьких дыр, и корабль принялся терпеть бедствия: наполнялся водой и отправлялся ко дну.

«Я вижу проспект, корабль, зеркала…» – начал было писать я и застыл в изумлении: напротив, над широким, большим в несколько раз, чем обычные, проемом, красовалась надпись, сложенная из нестройных разноцветных букв:

СТРОЙКА.

Я пожал плечами, стер сообщение и написал:

«Вижу Стройку».

Стройка

Зачем я пошел туда – разве в Стройке могли быть коктейли? А ведь ничего на свете – вернее, на уровне Башни – я не хотел сильнее, чем вновь отхлебнуть из стакана. Отчего-то мне казалось, что эта боль в голове и туман, поселившийся там вместе с ней, отступят, едва я сделаю добрый глоток. Вернется ясность мысли, и тогда-то я уж точно определюсь, что и как делать дальше. Для начала – встретиться с Фе… да хоть с кем-нибудь встретиться!

Что такое стройка в Севастополе? Прохудилась крыша, покосился туалет, обветшал сарайчик, понадобилось укрепить забор или балкон второго этажа, чтоб не упал. Не называть же стройкой установку парника для помидоров? В книгах и артеках нам рассказывали и про другие стройки – например, севастопольского метро. Но та стройка длилась много поколений, и в живых не осталось даже тех, кто слышал истории тех, кто слышал тех, кто строил… В том Севастополе, где жил я, уже нечего было строить – ведь все, что нужно человеку для жизни и счастья, было давно построено.

И так я считал, пока не попал в Башню. Посмотрев на экран, который привела в движение черноволосая красавица Ялта, я узнал о великой стройке нашего мира, которая бросала вызов всему, что я знал о жизни – стройке Башни. Так что, вполне возможно, Стройка могла быть чем-то вроде местного музея, решил я. А о том месте, где предстоит провести всю оставшуюся жизнь, всегда стоит знать больше.

О да, мне казалось, что я рассудительный. Казалось, что это и есть ключ к тому, как не потерять здесь себя. Но, как и прежде, все вышло иначе. Войдя в новый зазеркальный зал и сделав по нему несколько шагов, я ощутил оторопь. Само пространство казалось гигантским и было выполнено в белом свете. Его источника я не видел, светом буквально сочились потолок и пол, но такое уже не удивляло меня: нечто подобное было в Преображариуме. Однако на этом сходства заканчивались. В стенах зала Стройки виднелись углубления, отделенные от посетителей – хотя можно смело говорить: от посетителя, то есть меня, ведь никого другого я здесь не увидел, – тончайшим и удивительно чистым, словно только что изготовленным стеклом. Из глубины на меня смотрели лица людей, множество лиц: молодых и старых, красивых и не показавшихся мне таковыми, улыбчивых, довольных и не очень. Все они располагались парами, мужское рядом с женским, и я тут же вспомнил старую фотографию, которая стояла, сколько я помнил себя, на кухне моих недалеких, да и вообще в домах большинства севастопольцев. Люди любили такие фото как память о чем-то светлом, что проживалось вместе; как правило, их закрепляли в рамку и тоже прятали под стекло, а потом ставили куда-нибудь повыше, чтобы случайно не разбить.

Но то, что я увидел в этом зале, не походило на фоторамки – ведь не было самих рамок. Не было даже контуров фона, на котором сделан снимок, не было ничего, кроме лиц, казавшихся объемными и возникавших в пустоте. Скорее всего, они проецировались с помощью невидимых и непонятных мне устройств, расположенных снизу и сверху. Но самым удивительным было не то, как появлялись эти изображения – необъяснимое было нормой в Башне. Я совершенно не мог сообразить, какая связь между бесконечными рядами этих лиц от пола до потолка, простиравшихся в обе стороны, и всем, что я знал о стройке.

«Наверное, он мне объяснит», – подумал я, заметив неподалеку белую стойку, выраставшую, как гриб, прямо из пола. Возле ее основания клубился белый пар, что создавало иллюзию, будто стойка парит в воздухе.

– Добро пожаловать, – поприветствовал меня человек, расположившийся за стойкой. Он был одет в совершенно белый балахон с бесформенным красным пятном в районе сердца. Оно производило впечатление крови, которой пропитался балахон, – мне стало интересно, было ли это задумкой, или же так казалось мне одному? В том, что пятно было искусственным, я и не сомневался: похоже, искусственным на этом уровне Башни было вообще все.

– Новый свет, – поприветствовал меня человек.

– Что «Новый свет»?

Я был не слишком вежлив в тот раз.

– Меня зовут Новый свет, – торопливо ответил человек.

– Оригинально, – бросил я, подойдя к стойке.

На ней лежала небольшая коробка, выкрашенная в такой же ярко-красный цвет, как и пятно на груди человека. Тот выглядел пожившим, но бодрым. Он улыбался и имел вполне довольный вид.

– А что вы здесь строите, Новый свет?

– Почему вы спрашиваете об этом меня? – Новый свет подался вперед и заглянул мне в глаза.

– Вы же хозяин этого зала, – я пожал плечами.

– Что ж, если вам удобно – называйте это так, – ответил человек с пятном и зачем-то дотронулся до коробки. – Но такие вопросы на вашем месте я бы все равно задавал не мне.

– Кому еще задавать их? Здесь никого больше нет.

Человек вновь улыбнулся.

– С такой низкой самооценкой удивительно, что вы стали избранным. А как вы тогда собираетесь дойти до верха?

– Откуда вы знаете? – Мысли в моей голове запутались в клубок, и я стал запинаться. – Да и какое это имеет значение? Какая разница, что с моей самооценкой?

– Здесь это имеет очень большое значение, – ответил Новый свет. – Ничего нет важнее вашей самооценки. Именно самому себе вы должны были задать вопрос, что и зачем здесь строят. Ведь только внутри себя, вот здесь, – он сбавил голос и указал на свое пятно, – находится этот ответ.

– Это очень любопытно, – ответил я. – Но у меня болит голова. Нет ли у вас…

– Нет, – строго ответил мой собеседник. – Что бы вы ни спросили, здесь этого нет. Видно, что вы ищете другое. А мы здесь не размениваемся на мелочи. Мы здесь строим.

– Да что вы, в конце концов, строите? – взорвался я. Настроения слушать нотации у меня совсем не было.

Человек замолк и посмотрел на меня пристально. Его молчание было довольно долгим, и я уже думал развернуться, полагая, что оно не кончится никогда.

– Семьи, – наконец произнес он твердо. – Мы здесь строим семьи.

Я сразу вспомнил это слово – оно мне так понравилось, что я решил называть семьей и то, как мы жили в городе. А потому и сразу спросил:

– Совсем как в Севастополе?

– Башня – это и есть Севастополь. В его высшем, лучшем проявлении. Разве вам не объяснили это? – Новый свет старательно изображал удивление. – Вы словно попали к нам с черного хода.

– Но в целом оно так и было, – признался я.

– Люди приходят сюда, чтобы создавать пары, – продолжил он, проигнорировав мое замечание. – Но у вас, я вижу, пары нет. Так что вы можете просто посмотреть. – Он развел руками.

– А вы не находите пары? Ну, тем, кто приходит сюда один.

– Находите? – На этом вопросе он перестарался с удивлением – да так, что я даже скривился. Новый свет мгновенно это понял и улыбнулся: – Ну да, вы правы, это было слишком. Но если бы вы видели, какие здесь только лица не строят в этот самый ответственный момент!

– Какой момент? – не понимал я. – Есть я, и есть… ну, предположим, у меня есть пара. Зачем мне идти сюда что-то строить? Ведь все уже построено!

– А вот в этом вы как раз и ошибаетесь. – Лицо Нового света приобрело крайне суровый вид. – Ничего не построено, пока не случилось это.

Собеседник нагнулся и спрятался под стойку. А когда вновь вылез оттуда, положил передо мной два браслета с крупными зелеными камнями. Яркий белый свет зала отражался в них, и камни сверкали.

– Что это?

– Когда вы строите семью, то надеваете эти браслеты на правую руку – вы и ваша… та, с которой вы пришли. У нас здесь такие нравы, знаете. Каждый называет это по-разному. Но смысл таков: надевая на вас браслеты, я торжественно объявляю, что теперь вы будете вместе – одним целым, семьей, понимаете?

– И если отойдете друг от друга дальше чем на метр, эта хрень взорвется и оторвет вам руку? – Я решил дать волю воображению.

– Вообще-то нет. – Новый свет рассмеялся, но не сказать, чтобы искренне. Казалось, искренние эмоции ему вообще не к лицу. – Но вы шутник, ничего не скажешь.

– Так а что, без браслетов нельзя?

– Вот тут-то самое главное! – воскликнул собеседник. – Можно! Представьте себе, можно! Но, во-первых, ваша голограмма не появится в этом зале. – Он окинул рукой бесконечные ряды объемных лиц.

– А это важно? – удивился я.

– О да! Для наших семей, если они, например, дружат или просто плотно общаются, невероятно важно, чтобы была возможность прийти сюда и посмотреть на голограммы. Себя, так сказать, показать, ну и на других посмотреть.

– Оно и видно, – недоверчиво хмыкнул я. – У вас ни одного посетителя.

– Я же говорю: чтобы была возможность, понимаете, – терпеливо пояснил Новый свет. – А возможность такая есть. К тому же подтверждение браслетами – покуда они источают тепло и свет – значит, что пара присутствует здесь. Вот тут мы и подходим ко второму пункту: всем надо знать, когда пора заканчивать. И именно мы отвечаем на этот вопрос.

– Что значит пора заканчивать?

– А то и значит, – развел руками хозяин стройки. – Пары ходят вместе, пока не прозвенят эти браслеты.

– Они еще и звенят? – поразился я.

– Один раз, – кивнул собеседник. – Этот звонок и означает: пора заканчивать. Ну а после звонка из них уходят свет и тепло – как, собственно, и из самих отношений. Носить дальше бессмысленно. Голограмма сменяется другой, уступая свое место новой паре, а те, у кого все закончилось, приходят сюда и сдают браслеты.

Меня слегка шокировало то, что я услышал от этого человека. Собравшись с мыслями, я спросил:

– А если они не захотят, чтобы все заканчивалось? Ну, может же такое быть?

Новый свет ухмыльнулся.

– Что же, по-вашему, они захотят ходить с погасшими браслетами? Не имея голограмм в нашем пантеоне? Вы их слишком недооцениваете.

– Вам не кажется, что это вы их слишком недооцениваете? Ваш уровень, Башня, Стройка, в конце концов, ваша… Может быть.

– Помилуйте. – Новый свет махнул рукой. – Все определено без нас. Рассуждать об этом нет никакого смысла. Браслет звенит не тогда, когда захотим мы с вами или когда кто-то еще на этом уровне так пожелает… Неужели вы думаете, что кому-то действительно до этого есть дело? Браслет срабатывает тогда, когда это нужно.

– Так кому нужно-то? – выпытывал я.

– Паре, – сказал он. – Когда паре нужно заканчивать.

– Но как эта штука работает? – спросил я, испытав нехорошее предчувствие: все это вновь напомнило мне о меликах, белых дорожках, глядящих в небо севастопольцах.

– Как повезет, – коротко ответил собеседник, пряча браслеты. – Вам, я вижу, они ни к чему? Или у вас кто-то есть?

– У меня миссия, – отстраненно ответил я.

– Тогда можете просто ходить здесь, осматриваться, – благодушно сказал Новый свет.

Я походил по залу взад-вперед, вглядываясь в лица. Обычные люди: кто-то и вправду выглядит счастливым, кто-то лишь старательно изображает, а кто-то не скрывает усталость и даже тоску. Что их всех объединяло? Они пока еще не слышали звонок.

А я ведь даже не подержал в руке браслет. Интересно, какое оно – его тепло? Как оно ощущается? Но я сразу сказал себе: наверное, этого лучше не знать. Не знаю уж почему, но я в этом не сомневался.

– Как у вас много пустого пространства, – произнес я задумчиво. – Оно никак не используется.

– Так и в человеческих сердцах, – рассмеялся хозяин Стройки. – Каждый зал соответствует тому, что в нем происходит. В оформлении, в использовании пространства. В Башне вообще места много. Кажется, место кричит: придите и сделайте что-нибудь, но никто ничего не хочет, никто ничего не делает.

– Я слышал и другие точки зрения. В той же сопутке.

– В Башне возможно все! И жаловаться на судьбу, что кто-то что-то отнимает, забирает, – тоже возможно. И действительно будут отнимать.

– Но постойте, – я прервал его мысль, казавшуюся слишком очевидной, – нам всем объясняют, что мы и так избранные. Что, попав сюда, мы уже победили. Что еще делать, чего здесь хотеть? И ведь верят, мои друзья верят! А сколько здесь уже живет резидентов, и все они тоже верят! Вы ведь знаете не хуже меня! К чему можно стремиться избранным? Только донести лампу. Здесь нет других целей!

– Лампа – это еще не все, – задумчиво ответил Новый свет.

– А что же тогда?

– Взгляните по сторонам!

Я оторвал взгляд от своего собеседника и снова увидел стены. Но как они изменились! Там, где только что находились ряды бесконечных лиц, теперь не было ни одной голограммы. За тем же самым стеклом на длинных белых полках стояли коробки – похожие на ту красную, к которой то и дело прикасался, но не открывал человек с пятном.

Коробки поражали разнообразием цветов и размеров и, кажется, не повторялись – любая коробка, которую только могла нарисовать фантазия, тут же появлялась перед глазами. Это было невероятно!

– Что это? – воскликнул я, приближаясь к стене.

– Подарки, – сохраняя спокойствие, ответил Новый свет. – Обыкновенные подарки.

– Дайте глянуть, – прошептал я, и тут же тончайшая гладь стекла передо мной беззвучно лопнула и рассыпалась на множество осколков, которые удивительным образом распределились по нижней полке углубления в стене. Но ни один осколок не отлетел наружу, в пространство зала, изумился я. А тем более – не поранил меня.

Я взял со стены большую коробку цвета морской волны, обмотанную красивой ленточкой. Покрутил в руке, поднес к уху – коробка была пустой и почти ничего не весила. Торопливо развязал ленту, открыл ее, и… Я не ошибся. Коробка была пуста.

– И что это? – Я недоуменно пялился на дно коробки. – Кто будет рад такому подарку?

– Да кто угодно, – весело сказал Новый свет. – Возьмите же и вы.

– Зачем?

– Подарите кому-нибудь. Зачем еще подарки?

– И что я должен сделать, чтобы… Чтобы взять ее?

– Да ничего. – Кажется, разговор забавлял моего собеседника. – Просто берите. Она ваша! Потом будет чья-то еще. Когда мы надеваем здесь браслеты, каждой паре вручаем такую… Ну, пусть не такую – поменьше. А кто-то приходит сюда специально за ними. Строит в голове воображаемый подарок – и тут же находит его в стене. Как это проделали вы.

– То есть это тоже Стройка? – спросил я.

– Разумеется, – ответил человек спокойно и твердо.

– Но какое значение имеют все эти подарки, если они ничего не стоят? Если достаются просто так!

Я поставил коробку обратно на полку, словно хотел быстрее избавиться и забыть о ней насовсем.

– Избранным ничто не достается просто так, – сказал хозяин зала, и осколки так же беззвучно взлетели вдруг с нижней полки и снова собрались в целое чистое стекло. Все это произошло с такой легкостью, словно кто-то дернул за рычаг и поднялась прозрачная створка. Но я не нашел в себе сил даже удивиться. – Вы тратите себя, вы не поленились, пришли. Поверьте, вы пока здесь так мало знаете! Многие ведь не выходят из своих снотворных сел. Так и живут там в своих комнатках. Ну, «живут» – это, конечно, громко сказано. – Он подмигнул мне.

Но я не поддержал его, отвел глаза: допустим, громко сказано. А в отношении тех, кто получает на Стройке браслеты, кто бежит их сдавать после звонка, кто дарит друг другу пустые коробки – разве в отношении них это сказано не так же громко? Я вздрогнул. Но не от этой мысли: завибрировал вотзефак.

«Что построил?» – прочитал я на экране. Похоже, Инкер изнывал от скуки у себя там, где он в тот момент находился. Я решил не отвечать: и вправду, а что я построил? Вот построю – тогда и отвечу. Встретиться бы с ним случайно, идя по проспекту вдоль зеркал, или на движущейся лестнице! Но никак не выясняя, кто что видит, кто мимо чего проходит… кто, наконец, что построил.

Но еще больше, чем встречи с друзьями, хотелось другого. Как оказалось, я уже не мог молчать об этом. И, не питая особых надежд, все же спросил у Нового света:

– Слушайте, эти подарки, браслеты – это все очень здорово. Верю. Весь этот уровень – здорово, вся эта жизнь. Но есть кое-что, что особенно здорово. – У меня аж перехватило дыхание, но я продолжил: – Вчера я попробовал здесь такие коктейльчики, знаете… Разного цвета, как ваши коробки, в длинных стеклянных приборах. Они просто великолепны! Но не знаю, как снова попасть туда. Понимаете? Не знаю.

В моих последних словах, должно быть, читалось немного отчаяния, и улыбка хозяина зала в ответ получилась кривой, словно он слегка разочаровался и не пожелал это скрывать. Но не стал ничего комментировать, а медленно, спокойно произнес:

– Я, кажется, знаю, куда вам нужно. Поймайте машину, скажите «трансфер напротив».

– Машину? – удивился я. – Здесь есть машины?

– Конечно. Вы должны были их видеть и даже наверняка обсуждать. Это делают все новоприбывшие. Машины соединяют разные проспекты одного этажа. Вам повезло: то, что вы ищете, находится совсем рядом. Но только знайте…

– Спасибо, спасибо вам! – расчувствовался я и собрался было не просто идти – мчаться к выходу со Стройки, как вдруг понял, что Новый свет что-то все еще говорит.

– Но сколько бы вы ни пили, – донеслось до меня, – да и вообще, что бы ни делали, вам все равно возвращаться сюда. Эта тоска по браслету – она всех приводит к нам.

Радостный от предвкушения коктейля, я не слишком хотел вникать в смысл его слов. Мне было весело, мне было хорошо.

– А по пустой коробке? – расхохотался я.

– Что «по пустой коробке»?

– Тоска по пустой коробке, приводит она сюда? Или с ней таки можно справиться?

Я ожидал от него такой же веселой реакции, ну, на худой конец – грубости. Или обиды. Но он заговорил, не меняя тона, – и, кажется, не шутил.

– Приводит, конечно, приводит. Вы просто об этом не знаете. Но и каждый из них не знал.

Он развел руки в стороны, и я огляделся. Вокруг вновь были лица, тысячи лиц. Но в них появилось что-то новое, и оно напугало меня, заставило отшатнуться.

Они все повернулись ко мне. Все на меня смотрели.

Хрусталка

Водитель в кожаной одежде с металлическими бляхами и черных очках, скрывавших глаза, сидел не шевелясь. Из окна его автомобиля я видел простиравшуюся бездну. Казалось, едва он нажмет на газ, мы рухнем в эту бездну – и, приземлившись на «пластмассовую» палубу, разобьемся вдребезги. Но после того как, охваченный ужасом, убежал со Стройки, я и без того чувствовал себя в известном смысле в Бездне.

Я сидел и смотрел то в окно, то в зеркальце и тяжело дышал. А ведь как мне хотелось разглядеть это дивное транспортное средство, сравнить со своей красавицей, узнать, наконец, как же оно работает! Но лица не отпускали меня, словно бы принадлежали не людям, решившим построить семью – пусть и таким непривычным мне способом, – а мертвецам, которых уже нет в этом мире и которые глядели на меня оттуда.

– Вы понимаете? – только и сказал я, повернувшись к водителю и увидев собственное отражение в его очках.

– Чего тут понимать, – бодро сказал водитель. – Со Стройки и не таких ошпаренных возил!

– Да уж. Ошпаривает, – я помотал головой. – Какое вы слово-то подобрали! И точно, ошпаривает.

– Ну, – водитель завел мотор и посмотрел вопросительно.

– И куда вы меня повезете? – спросил я, словно это не мне нужно было куда-то добраться.

– В Хрусталь, маршрут известный, отработанный. – Водитель ударил обеими руками по рулю, и мы рванули с места. От неожиданности я ахнул: моя красавица никогда так не срывалась с места, я предпочитал стартовать плавно, а потом уж разгоняться. Да и для машины вредно. Правда, я не знал, машина ли это и как она работает, если умудряется гонять по воздуху.

– Мне надо трансфер напротив, – неуверенно ответил я.

– А чем вам Хрусталь не напротив? – Водитель повернулся ко мне и обнажил белые зубы. Я не нашел, что ответить.

– Здесь, в Башне, все, что ли, знают, кому что нужно, кому чего хочется? – робко спросил я.

– Ну а то, – ответил водитель, и я услышал в его голосе нотку гордости. – Думаете, люди мечтали бы о Башне, если бы здесь было плохо жить? Ее построили для счастья. Понимаешь, дружище, для счастья!

– А вот вы, например, здесь счастливы? – спросил я. Водитель повернулся и посмотрел на меня, но ничего не ответил. В черном зеркале его очков я увидел себя самого, будто и вопрос задавал себе же. Но когда я совсем перестал ждать ответа, водитель неожиданно сказал:

– Когда понадоблюсь – ай л би бек. – И козырнул. В нашем городе так делали ради смеха, но мой водитель, кажется, был серьезнее камня.

– Чего? – переспросил я.

– Приехали, чего.

Я так и не рассмотрел его машину и не расспросил про нее. И, провожая взглядом закрывающуюся дверь, не знал, что пользовался трансфером в первый и последний раз.

А увидев эту гигантскую сверкающую надпись на зеркальной стене, и вовсе забыл обо всем. Дело было не в самих словах, которые я увидел, —

ХРYСТ ALKO,

они, как это обычно случалось в Башне, не говорили мне ни о чем. Дело в том, что эти слова были собраны из сотен маленьких разноцветных стаканчиков, из каких я в Супермассивном холле впервые пригубил коктейль.

Проем, ведущий в это заведение, был широким, и вместо грубой ткани гостей встречали широкие затемненные двери из стекла. Но больше всего удивляло то, как просто и изящно здесь решили вопрос с меликами: недалеко от проема в Хрусталь, как почему-то называл это место водитель, очерченная белым дорожка для колесистов вдруг оборачивалась мостом с высокими перилами, который изгибался симметричной дугой. Таким образом, путь колесистов пролегал над стеклянными дверями, что избавляло посетителей от необходимости пропускать их.

– Если это решение настолько очевидно, почему так не поступили везде? – сказал я вместо приветствия первому же, кого встретил внутри. Это был человек с редкими усами, в коричневой куртке, шляпе и безразмерных черных штанах. Вся одежда на нем казалась такой потрепанной, будто ее носили со дня основания Башни.

– Это лишило бы их морального превосходства, – протянул человек в шляпе. – Хотя, если задуматься… ты умеешь?

– Что умеешь?

Он пытливо, изучающе осмотрел меня.

– Задумываться. Умеешь?

– А, – рассмеялся я напряженно. – Вообще, да, но я пришел сюда не за этим. Я бы даже сказал, наоборот. Мне бы…

– Плевать, зачем ты пришел, – резко оборвал меня усатый. – Так вот, если задуматься, превосходство над теми, кто приходит сюда, не такое уж и превосходство. Отсюда редко уходят на своих двоих, а если и уходят, то недалеко. Так и лежат… А ты прикинь – была бы там дорожка? Кто из нас будет смотреть на этот сраный датчик? Так что нас с тобой, братишка, кто только не превосходит!

Он сделал шаг ко мне и неловко попытался обнять, но я отстранился.

– Это вы так приветствуете посетителей? Считайте, что я просто услышал «Добро пожаловать», ладно?

– Считай, что ты глухой, – огрызнулся усатый. – Я сказал, что это не самое статусное место уровня. Далеко не самое…

– Теперь уж и мне наплевать, – отозвался я. – А здесь везде так темно? Вы хозяин зала?

– В этом зале, парень, каждый сам себе хозяин, – ответил усатый, и только теперь я заметил, что он еле стоял на ногах. Возможно, стоило дать ему опереться на себя? Но так или иначе было поздно.

– Ты проходи, проходи…

Это были последние слова, которые я слышал от усатого. Договорив их, он рухнул наземь.

В зале было действительно мало света. Сперва я шел впотьмах и пожалел, что не взял с собой лампу. Вдруг здесь случилось бы чудо и она загорелась, осветила мне дорогу? Почти лишенный зрения, я прислушивался к каждому звуку – позади меня стояла тишина, зато оттуда, куда я шел, доносился легкий гул. Сделав еще несколько шагов впотьмах, я услышал под ногами хруст. А руки, которыми я беспорядочно водил перед собой, чтобы ненароком не удариться, нащупали что-то мягкое и подвижное. Ткань, догадался я, такая же, как во всех зеркальных залах. Я лишь не видел, какого она цвета, но это и не имело значения. Осторожно попытался отодвинуть, но так и не понял, где она раздвигается, где край, который можно было бы дернуть, приподнять, и тогда сделал отчаянную попытку: разогнался и прыгнул, навалившись на ткань всем своим весом.

Ну конечно же, я упал. Подо мной оказались осколки – и не какая-то жалкая кучка, а целое море, не меньше. Ведь может быть море осколков? Не знаю. Наверное, может. Вот только зачем? Смотреть на них было больно: прямо в глаза бил розовый свет. Со всех сторон все искрилось, я зажмуривался, вновь открывал глаза, пытаясь понять, что это, и тут же закрывал снова. Пока наконец не понял: я опять в Севастополе.

Но я уже знал ухищрения Башни и не сомневался в том, что это место, как и любое другое внутри нее, Севастополем быть не может. К тому же очередной Севастополь, на сей раз розово-осколочный, и не пытался выдать себя за настоящий, он изначально будто вопил всем своим видном: я – декорация.

«В чем смысл и суть самой Башни, если она раз за разом воспроизводит Севастополь?» – недоумевал я. Ведь она задумана как выход из города, как альтернатива ему. Или так происходило лишь со мной?

Но какой же он был странный, этот новый Севастополь! Сахарные, игрушечные стены знакомых мне домов, выбитые зачем-то стекла с декоративными сверкающими осколками, которые торчали из пустых рам, приоткрытые подъезды с провисшими деревянными дверями, выкрашенные в тусклый розовый цвет.

И эти бесконечные осколки под ногами – все было усеяно ими в несколько слоев, но, что самое главное, они были совсем не опасны. Стеклянные лишь на вид, они были сделаны из другого, неведомого мне материала, и этот материал не мог не то что резать – даже оцарапать руку. Можно было нырнуть в него и кататься по земле или представлять, как будто ты плывешь… Да мало ли чего? Просто идти по ним мелкими шагами, и слушать хруст из-под ног, и смотреть на три сахарных дома, стоящих торцами друг к другу, – уже одно это завораживало.

Пространство, где я находился, само казалось большим осколком: словно из города вырезали реальный кусок улицы, спрятали куда-то людей, стены припорошили блестками, стекла выбили и заколотили, а землю усыпали по щиколотку стеклышками. Все было как живое, но при этом очевидно, вопиюще неживое. Был ли замысел Башни таков? Я подумал, шагая по осколкам к подъезду, каков парадокс: то, что Башня пыталась создать намеренно мертвым, изначально было живее того, что она создавала как бы живым.

Нагнувшись, я заметил среди осколков не только битые стекла – вернее, то, что было тщательно замаскировано под них, – но и много мелких ракушек, совсем как на пляже у Левого моря. Острые углы их пообтесались и тоже не могли причинить никакого вреда. Для побережья такое привычно, там эту работу делало море, а на этот пол они уже легли такими. Они не пахли морем, не пахли жизнью, не пахли вообще ничем – здесь было стерильно.

Я дошел до подъезда и, чуть отодвинув дверь, замер. Почувствовал странный укол в сердце – так бывало, когда я, загуляв у Башни или моря, возвращался потом домой. И тут же усмехнулся: ну как я мог купиться – не на обстановку даже, а на что-то свое, потаенное, что внезапно сработало в этих декорациях? Как я смог почувствовать живое там, где ничего живого не было?

А ведь как-то смог.

Но когда я прошел внутрь, это чувство родного исчезло. Я не увидел ничего домашнего – все, чем были полны дома в Севастополе, отсюда словно вынули, оставив одни стены, и начинили совсем другим содержанием. Там, в таких же сахарных стенах, но в полутьме, стояли люди, а перед ними на длинных высоких столах, по которым так же щедро чья-то невидимая рука рассыпала осколки и битые ракушки, были расставлены стаканы – множество стаканов, подобных таким, какие встречались в любом севастопольском доме. Стаканы были наполнены густыми зелеными, коричневыми и черными жидкостями и сами производили устрашающее впечатление – все испещренные трещинами, будто готовые в любой момент рассыпаться; а вдруг, вдруг это случится именно тогда, когда господин в рваной рубашке опрокинет его себе в глотку? Лицо человека не выражало ничего, по нему, как трещины по стакану, расползлись глубокие морщины.

Лица всех этих людей вызывали оторопь. Они совсем не вязались с розовым цветом вокруг, со сверканием всего и отовсюду. Эти люди мало общались друг с другом, перекидываясь только парой тихих слов, – и без необходимости даже не шевелились. У них не было стульев, кресел; они стояли, уставившись в стену, окно, свой стол или вообще в пол. Оглядев стоявшие на столах стаканы, я понял, что трещины на них все одинаковые – и, так же, как стекла, наверняка безопасные, сделанные специально – но для чего? К чему? Неужели бы эти хмурые люди не стали пить из цельных стаканов? Да они бы слизали с пола, разлей им туда. Последняя догадка удивила меня самого: с чего вдруг в голову мне стали приходить такие мысли? Не потому ли, что я сам проделал долгий путь в поисках того, что облегчило бы головную боль и обволокло бы меня, пронизанного страхами и сомнениями, своим безальтернативным теплом?

В глубине комнаты, позади всех столов и людей, стояла длинная полукруглая стойка. Она сверкала, как и все остальное, но по цвету была куда темнее и напоминала марганец; в Севастополе таким лечили отравления: выпиваешь – и долго чистишь желудок. Скоро становится легче, но неприятно так, что запоминаешь надолго. С того самого случая, как впервые попробовал марганец, везде, где встречался подобный цвет, я вспоминал о нем.

Борясь с тошнотой, которую вызвали воспоминания – да и в самом зале пахло не очень, – я прошагал к стойке. За ней стоял печальный человек в огромном розовом пиджаке с серебристыми пятиконечниками на плечах. За его спиной стояло множество треснувших стаканов, чем только не наполненных! Я обратил внимание, что жидкости, разлитые по этим стаканам, были жутких цветов: болотных, фекальных, кислотных и всяких… серо-буро-малиновых, как говорили у нас в артеках. Ни одного напитка, который бы радовал глаз и поднимал настроение, как в Супермассивном холле, здесь не наблюдалось. Но при этом не возникало сомнений, что эти напитки далеко не просты.

Человек за стойкой оторвался от дел – а он, кажется, протирал что-то – и уставился на меня. Чтобы прервать молчание, я спросил:

– Оно и на вкус такое же, да? Как на цвет.

Человек рассмеялся – нервно, как будто сам остро нуждался в одном из своих коктейлей, но по каким-то причинам не мог их пить.

– Это Хрусталка, – развел он руками. – Тебя как зовут?

– Фиолент, – устало ответил я.

– Кацивели, – представился человек за стойкой, широко улыбаясь.

– И что мне выбрать, Кацивели? – спросил я.

– Здесь с этим проблем нет, – немедленно отозвался человек за стойкой. – Вот эта, – он показал на стакан с жидкостью цвета земли, разведенной в воде, – ударяет по голове, как лопата, зато потом благодать. Вот эта, – и он продемонстрировал стакан с чем-то ядовито-стекольным, – бьет под дых, а после – тоже благодать. Ну а если хочешь, – Кацивели почесал подбородок, – чтобы сначала благодать, зато потом удар, то тебе нужно вот это.

Он снял с полки и поставил передо мной стакан с чем-то мутно-серым. Трещины на этом цвете были видны особо отчетливо. От содержимого стакана поднимался небольшой парок, словно оно только что вскипело. Почему он дал мне этот стакан, почему не дождался ответа? Знал ли, что я скажу: да, благодати, хочу скорей благодати, а уже потом – пусть будет все что угодно?!

Я так и сказал.

– Это выбор, – произнес Кацивели, слегка улыбнувшись. – Башня – территория возможностей.

Коктейли в Хрусталке оказались очень горькими, отвратными на вкус и крепкими. После них тянуло блевать, да и не только – организму, казалось, был настолько противен коктейль, что он стремился избавиться от него любыми способами. Едва я выпил тот, серый, как меня чуть не разорвало на части. И пока благодать разливалась в подсознании, по телу разгонялась страшная судорога.

– Где? – крикнул я, приблизившись к уху Кацивели. Он даже не стал уточнять, что мне нужно – очевидно, я был не первым, с кем здесь произошла такая метаморфоза.

– За стойку и во двор, – ответил он меланхолично. – А там увидишь.

Я выбежал, не дослушав его. Опозориться на глазах у всех этих мирных людей с погасшими глазами не хотелось. Двор, в который я попал, был точь-в-точь таким же: те же осколки на полу, те же сахарные стены, те же блики, прицельно бьющие по глазам. Но было одно отличие, и оно меня ошеломило – посередине двора стоял настоящий троллейбус.

Увидев его, я даже на мгновение забыл о том, что организм вот-вот готов взорваться. Башня приучила к неожиданностям, но все-таки троллейбус был последним, что я рассчитывал встретить здесь. А тем более такой! Над кабиной водителя и лобовым стеклом красовалась и поблескивала нарядная, похожая на сахарный крендель цифра 8.

Легенда о восьмом троллейбусе, являющемся всем заблудшим. «И уносящим в небытие, откуда никто еще не возвращался», – пронеслось в моей памяти, отшлифовавшей за всю жизнь и разложившей по полочкам все городские байки. Но назначение этого «тралика» никак не сопоставлялось с красивой легендой. Это был обыкновенный туалет.

«Ну и вонь», – подумал я, едва вошел туда. Никаких кабинок или унитазов в недрах троллейбуса не обнаружилось. Стекла его, как и все остальные здесь, были выбиты, и зловония разливались по двору. Уцелевшие стены и потолок были в несколько рядов расписаны гадостями. Кучи лежали прямо на полу, кое-как прикрытые обрывками бумаги. Я не стал проходить в глубь салона, чтобы иметь возможность скорей убежать отсюда, прислонился к стене и присел, кряхтя и ругаясь. Если не вся жизнь, то очень многое из нее пронеслось перед глазами, пока я сидел скрючившись.

«Разве так ты представлял жизнь избранного в Башне?» – спрашивал я себя.

Но потом, когда страдание прошло и я смог встать, застегнуть штаны и, пошатываясь, выйти из троллейбуса, наступила долгожданная благодать. Все вокруг изменило цвета – стало ярче, четче, в сердце поселились радость и умиротворение, мысль стала быстрой, и мыслить было приятно.

Я вернулся в дом спокойной и уверенной походкой, встал напротив стойки и долго разглядывал стаканы, наполненные коктейлями, подолгу останавливаясь на каждом. А потом, когда молчание стало тяготить, тихо подозвал Кацивели и спросил:

– Почему Хрусталка? Потому что хрустит?

Совсем не помню, что он отвечал, да я и совсем не для того спрашивал, чтобы услышать какой-то ответ. Я просто жил и хотел жить, совершал любую глупость, и любое простейшее движение доставляло мне радость. Это длилось долго, пока не наступило забытье, а может, оно и не наступало, а только потом, много позже, пришло и спутало все в памяти, связало в один клубок.

Помню, как выбегал во двор, что-то кричал от счастья, совсем не обращая внимания на понурых мужчин вдоль столов, как падал в битое стекло, катался в нем, но оно не причиняло вреда, его прикосновения были нежными, ласковыми, они обнимали и принимали в себя, вбирали всю боль, сомнения, страхи. И я возвращался опять и опять к стойке, пил новые коктейли и морщился от новой горечи. Здесь было совсем не так, как в Супермассивном холле. И я благодарил всем сердцем Башню за то, что нашел это место.

– Они для того и нужны, стекла эти, – объяснял Кацивели, но я не слушал его. Тревожное послание пришло от Инкермана.

«Послушай, Керчь пропала», – писал он.

«Как же я могу тебя послушать, если это только буквы, дурачок», – набрал я, улыбаясь, и вдруг сам ужаснулся собственной глупости: Керчь ведь пропала! Как, Керчь пропала!

Я посмотрел в уголок экрана и заметил, что квадратик Керчи, до этого фиолетовый, теперь стал пустым, бесцветным.

«Вспомни, что нам говорили, – написал я Инкеру. – Не могу вспомнить, я в таком месте. – Подумав, я стер и это. – Просто не могу вспомнить. Инкер! Это происходит, если кто-то остается?»

«Не похоже, – ответил, подумав, Инкерман. – В смысле, это не похоже на нее, чтобы она осталась на таком уровне. Может, ушла наверх?»

«Тогда мы можем написать ей», – предположил я.

«Да, только смысл писать? – тут же отозвался друг. – Она все равно не ответит. Кажется, мы ее потеряли».

«Не скажи, – написал я. – Мы можем встретиться выше. Башня – территория возможностей. Место нескончаемого выбора».

«Мне интересно только одно: а здесь отмирают? Что происходит с теми, кто отмирает?»

Я отвлекся от вотзефака и мутным взглядом посмотрел на Кацивели.

– Что происходит с теми, кто отмирает? – бездумно повторил я вслух.

– О, это просто, – рассмеялся он и поставил мне новый коктейль: на сей раз что-то морковного цвета. – Они попадают сюда, в Хрусталку, чтобы снова вернуться к жизни.

Кацивели кивнул на стакан, и я, словно повинуясь приказу, опрокинул его. Всему телу стало жарко, а в голове будто взорвался баллон с газом, и все охватило огнем. Я схватился за голову и выскочил во двор кататься в осколках.

Помню, Инкер писал еще что-то, но я твердой рукой взял вотзефак и набрал: «Не хочу об этом думать».

Я пил один стакан за другим, почти не переставая. Кацивели стал мне ближе, чем все друзья. Мне было приятно стоять с ним и пить, лишь изредка перекидываясь ничего не значащими фразами. Это казалось странно, но совершенно не страшно. Это было приятно.

– Ты так смотришь на мою руку, – я услышал его голос. – Как будто хочешь съесть ее. Надеюсь, это все же не так?

– Я был на Стройке. Теперь присматриваюсь – есть ли на руках браслеты.

Кацивели махнул рукой, будто я сморозил какую-то глупость.

– У тех, кто торчит здесь, редко бывают браслеты. Это место обраслеченным вроде как не по статусу. Если я вижу здесь обраслеченного, то всегда напрягаюсь. Всякое дерьмо случается.

– А эти? – Я кивнул на молчаливых посетителей. Иногда кто-то из них подходил к стойке, получал свой стакан и удалялся. – Что с ними?

– А что с ними будет? Стоят пьют. Я и не знаю, кто они, с какого этажа – какое мне до них дело? Все они сдали лампы.

– Так понравилось у вас в Хрусталке? – Я решил слегка подколоть его. Кацивели усмехнулся.

– В Хрусталку приходят пить в одиночку. Есть даже выражение: напился до Хрусталки. Как отчаяние наступит – искупаются в осколках, и вроде как жизнь продолжается.

– Я тоже купался. Но мне было радостно.

– Ха! Это ты так думаешь, – воскликнул Кацивели. – Все чувства, которые люди испытывают здесь, – лишь грани одного и того же, как ребристые бока одного стакана. Отчаяние приводит сюда, оно порождает все, что с тобой происходит здесь.

– Но я вроде не… – начал я, но человек за стойкой приложил палец к губам.

– Это же так радикально – прийти сюда, выпустить пар. Допустимая радикальность. А по меркам этого уровня, уверяю тебя, максимальная. У нас тут плачут, орут, бьются о стену. Где еще так можно? В Супермассивном? Конечно нет. Туда приходят поиграть оттенками, а к нам, сюда, приходят подыхать. Чтобы потом рождаться заново.

Кацивели изобразил загадочное и зловещее выражение лица, а я стоял напротив, качаясь, и понимал: мне нечего сказать. Я все вспоминал троллейбус – с содроганием и неприязнью. Мог ли я предположить в моем светлом городе, чем обернется легенда о «восьмерке»?

– Странно, – медленно произнес я. Слова давались тяжело, но я с упорством выдавливал их из себя. – Никогда не думал, откуда у нас метро в городе, машины, троллейбусы, наконец. Кто это все делал? Придумал? Собрал? И где собрал? Словно это было, было, было… И досталось нам от поколений, о которых никто и не вспомнит, настолько далеких от нас. А что сделали мы? Что сделаем? И почему?! Почему мы ничего не делаем?!

Кацивели протянул мне руку, и я машинально пожал ее.

– Сильно, – сказал он и выдержал паузу. – А знаешь, может, потому, что все для жизни уже было сделано, придумано. А нам остается жить – только-то и всего. И ничего придумывать не надо.

Но я прислушался только к первой части его фразы; вторая показалась мне лишней, ненужной, и я отбросил ее от себя, как мусор. Я определенно был странным избранным – так думаю теперь, вспоминая.

– Знаешь, – я опять наклонился и перешел на шепот. Мне было трудно контролировать слова и мысли, и сам я с трудом понимал, что и зачем говорю. – Самое страшное – это то, что пространство вокруг нас обрастает стенами.

– Да ну? – Кацивели усмехнулся.

– Именно, – кивнул я. – Что мешает человеку быть свободным? Только стены. Смотри! Не будь здесь стен, я бы шел, шел и шел… бесконечно!

Я ощутил резкий прилив сил, и что-то ослепительно-яркое вспыхнуло в дальнем углу зала, и лучи этого света, манящего, притягательного, протянулись во все стороны, озаряя собой стены, лица посетителей, столы.

– Шел бы и шел! – кричал я в беспамятстве. – Шел бы и шел, и шел…

И тут я ощутил такую боль в затылке, словно меня ударили лопатой по голове. Я согнулся и так и стоял, кряхтя. Мне казалось, что упаду и больше не смогу подняться.

– Но человек строит стены и заточает себя. А Башня – само воплощение несвободы, ибо замкнута со всех сторон и не имеет окон. Это ты хотел сказать? – Кацивели с улыбкой протянул мне руку.

– Откуда… ты… – хрипел я.

– Башня – это свобода, – примиряюще сказал он. – Несвобода – она в голове.

Кацивели приложил ладонь к моему затылку и пару раз похлопал по нему. Боль слегка отступила.

– Послушайте, послушайте, – сказал я, разогнувшись наконец. – Это было так больно, так больно, что… Нет ли у вас сухого куста?

– Сухого куста? – переспросил он удивленно.

– Ну да. У меня оставались деньжата. Я брал с собой из города, все равно они там ни к чему… Послушайте: сухой куст так снимает боль!

– У нас нет кустов, – покачал головой Кацивели. – Мы в Башне.

Я кое-что вспомнил и горько усмехнулся.

– Да у вас и денег нет. А у нас они были, хотя… зачем они были – я так и не знаю. Но с ними было понятней.

– А без них что непонятно? – невозмутимо спросил собеседник.

– Непонятно, почему у вас бесплатно? Почему все это происходит, ну, я там хожу-брожу, и за все это не…

– Брось, – сказал Кацивели. – Не пускайся в пустой треп. Ты в целом уже заплатил, и это дороже всех денег. Знаешь чем? Тем, что ты уже здесь. Большего-то и не надо?

– Да? – Я смотрел на него, и из моего рта текла слюна. Заметив, я стал убирать рукой и понял, какое отвратительное зрелище представляю. Но Кацивели неожиданно произнес:

– Ты мне нравишься. Да-да, серьезно. И поэтому я дам тебе еще одну вещицу, убойную. Это будет круче, чем куст.

– Так бывает? – спросил я.

– Бывает все.

Он поставил передо мной банку, и я непонимающе уставился на нее: банка выглядела пустой. Но – что удивительно – крышка была запаяна, и открыть ее, по всей видимости, можно было, только приложив недюжинные усилия.

– Не распаковывай раньше, чем надо, – посоветовал Кацивели.

– Что это? – спросил я.

– Воздух города Севастополя. Настоящего. Того, что внизу.

Кучерявый

Я долго искал выход. И даже возвращался к человеку в пиджаке и донимал его. Он терпеливо показывал, а я уходил и терялся опять. Казалось, что так будет бесконечно. Но я не хотел оставаться в Хрусталке. Я был слишком жив для нее. А может быть, после нее?

– Поиск выхода! – Я поднимал палец вверх и долго стоял так, но никто, кроме Кацивели, не обращал на меня внимания. – Это единственное, что нас всех объединяет. Подумайте об этом.

– Я думаю, – кивал мне Кацивели. – Постоянно об этом думаю. Таково мое место здесь. Найди же и ты свое.

Наверное, он хотел сказать «проваливай уже» и, кто его знает, вернись я еще раз, может быть, так и сказал бы. Но я не вернулся, и больше мы не увиделись.

Зато я, кажется, понял, зачем здесь был черный зал перед выходом – тот, где я встретил усатого. Здесь приходили в себя. Действие горьких коктейлей, конечно же, не прекращалось, но мне становилось хотя бы немного лучше. Темнота приводила в порядок и мысли, помогала перейти из одного состояния в другое. Насладившись ею, я отправился бродить по огромной Башне, снова искать что-то, так и не понимая – что.

Может быть, я искал музыку. Мне так не хватало ее! Внизу, на Северной, я подбирал записи и слушал их потом в машине. Где искать музыку здесь, в Башне, я не подозревал. Но после коктейлей мне так хотелось слушать, я ощущал физически эту необходимость, меня ломало, трясло, сгибало пополам. В голове проносились десятки песен, которые я слушал прежде и запомнил, и я стал подпевать – вернее, подвывать – своим воспоминаниям. Мне срочно нужна была музыка! Спросить было не у кого – прохожие шарахались от меня, и все, что оставалось, чтобы не чувствовать себя одиноким, – это вотзефак. Я немедленно набрал сообщение Фе.

«Ты не знаешь, где здесь найти музыку?»

Но Фе не отвечала – она словно растворилась в невидимых волнах, которыми нас всех связывал вотзефак. Вдруг она потерялась на перекрестке линий, что спешат от человека к человеку, вдруг не туда свернула? И ищи ее теперь… Но Фе была «активна» – ее желтый огонек горел, а значит, она не ушла с уровня и не оставила лампу. Она была здесь, рядом! Почему же не отвечала?

Я бесцельно шатался по проспектам и, казалось, встретил здесь все. Даже зал накладных носов. Они были вполне реалистичны – настолько, что нос, взятый в зале у хозяина Дядюшки Носа (как это было бы смешно, не будь мне тогда плохо!), был неотличим от настоящего. Дядюшка Нос был человеком, спрятавшимся в костюм, изображавший… что бы вы думали? Огромный нос. Он терпеливо объяснил гнусавым голосом, что, когда накладной нос надоедает жителю уровня, тот в любой момент имеет право принести его обратно, сдать или обменять. На мой вопрос, зачем все это нужно, он начал качаться из стороны в сторону и наконец подпрыгнул, как будто бы гигантский нос чихнул. Это было довольно смешно, и встреть я такого чудака в Севастополе, наверняка бы от души повеселился.

Но в Севастополе не было чудаков.

«Ну почему я жду от Башни чего-то совсем другого?» – задавал я себе вопрос и вместо ответа находил лишь новые вопросы: а почему я вообще что-то жду от Башни? И даже так: почему я вообще жду?

«Фе, давай встретимся, – набрал я на вотзефаке и торопливо отправил. Подумав, дописал: – Нам нужно встретиться».

Но она не отвечала, и я шел дальше. В одном из зазеркальных залов меня встретили агрессивно. Вдоль стен там были расставлены порошки в огромных банках, лежали тяжелые металлические диски. Хозяином зала оказался высокий бритый человек раза в три меня шире: гора мускулов и маленькие злые глаза. На его стойке огромными буквами было написано:

ТРИДЦАТЬ ЖЕ.

Едва я сделал шаг, чтобы рассмотреть банки, на каждой из которых были нарисованы такие же огромные бритые люди, как хозяин зала заорал на меня:

– Даже не заходи сюда!

– Это почему? – я оторопел.

– Ты с Хрусталки? – нервно спросил он.

– Да, но…

– Иди, а то тебе и вправду будет дано! Планируешь нести лампу?

– Я пока не…

– Ты не наш, – отрубил хозяин зала. – Ты чужак здесь.

Я лишь пожал плечами и снова вышел на проспект. Поразмыслить над тем, что же это было – а я ведь так и не понял, как звали хозяина зала и чем он там занимался, – не довелось: едва я покинул недружелюбный зал, как завибрировал вотзефак. Сердце заколотилось, готовое выпрыгнуть на радостях, но как только я посмотрел на экран, все внутри рухнуло, и меня вновь охватила тоска. Писала Евпатория.

«Я решила остаться здесь, – прочитал я. – Здесь супер. Собираюсь сдать свою лампу».

Я поднял голову и увидел прямо перед собой широкий экран со странным изображением. Там была нарисована пирамида, состоящая из цветных кусочков, и каждый из них дополнялся движущимся рисунком – смешным человечком в шортах и майке. В самом основании пирамиды человечек постоянно что-то уплетал, набивая щеки, словно полевая мышь на пустыре у Башни, а затем бежал к унитазу и гадил. Чуть выше него такой же точно человечек прогуливался и поворачивал голову то вправо, то влево. Иногда он останавливался и делал вид, будто что-то рассматривает, хотя рассматривать там было совершенно нечего, покачивал головой и шел дальше. Человечек еще повыше был не один – его сопровождала смешная девчонка, как две капли воды похожая на него же, только с косичками и небольшой грудью. Они обнимались, целовались и всячески демонстрировали прохожим жителям уровня, как им хорошо вместе. На том кусочке пирамиды, что был вторым сверху, тот же самый человечек был уже в строгом черном костюме, хотя его лицо оставалось все таким же наивным и смешным. К нему подходили другие человечки, пожимали ему руку и хлопали по плечу, а он улыбался им и слегка кланялся. Наконец, на самой вершине, заточенный в маленький треугольник, где и развернуться было негде, человечек уже никуда не ходил, а просто сидел. В его руках был листок бумаги, и он, кажется, то рисовал, то что-то писал на нем. Выражение лица его было самым счастливым, если не сказать блаженным.

Я сделал несколько шагов в сторону экрана в надежде рассмотреть подробнее, как пирамида лопнула, а во все стороны экрана брызнули капли воды. В освободившемся пространстве возник огромный знак вопроса, который несколько раз исчезал и снова появлялся, вызывая тревогу. Наконец и он пропал окончательно. Во всю ширину экрана появилась надпись:

ЗАСТРЯЛ НА ПЕРВОМ УРОВНЕ?

Следом за ней на экран выскочил огромный желтый шар с глазами, маленькими ножками и ручками, совсем как желтопузики в вотзефаке. Только этот был скорее желтопузище – он изображал хохот, демонстрируя огромные зубы, и показывал пальцем прямо на меня. Я огляделся по сторонам и понял, что больше никто не смотрит в экран – все шли по своим делам, совершенно безразличные к происходившему вокруг. Желтопузище заходился в злобном смехе и выглядел не столько устрашающе, сколько противно. Вся его верхняя половина вдруг начала покрываться серыми вьющимися волосами, и я подумал, увидев это: наверное, Хрусталка до сих пор не отпускает, пора бы отправляться в свое село.

Но, как оказалось, все было сложнее. Рядом со мной раздался громкий скрип, я невольно повернул голову и увидел то, что еще не доводилось видеть в Башне. Увидел остановившегося колесиста. Он балансировал на неподвижном колесе, что не доставляло ему никаких неудобств, и смотрел прямо на меня. И лицо его было знакомым, вот только где я мог его видеть раньше? «"Севмаф", – вспомнил я, – ну конечно! Город засыпает, мелик едет… По знакомому городу катит незнакомый человек на странном колесе». Это был он, конечно, только там, в «Севмафе» он был простым видением, глюком, и вот такой же точно, но уже реальный человек остановился в метре от меня. И как только он снял каску, я тотчас снова глянул на экран. Хохочущий желтопузище оброс пепельными кудряшками, и точно такие же были на голове колесиста, остановившегося передо мной. Только он не хохотал, а, напротив, доброжелательно улыбнулся.

– Совпадение? – загадочно произнес он. – Не думаю.

– Что вам нужно? – пролепетал я.

– Твоя лампа, – спокойно ответил кучерявый. – Пожалуйста, продай ее мне.

Меня изрядно напугал этот тип – такого поворота в Башне я просто не ожидал. Нам ничего не говорили о продаже лампы, о том, что кто-то может пожелать ее купить. Да и…

– Здесь нет товарно-денежных отношений, – вспомнил я. – Здесь же ничего невозможно продать. Да и какой смысл продавать лампу? Какой смысл ее покупать?

– Ты в городе меньше думал о смыслах, верно? – прищурился Кучерявый. Он был недоволен, хотя и не агрессивен, но пытался сохранить мягкость в голосе. – Не думай. Я могу заплатить.

«Тоже мне скупщик», – подумал я, а вслух спросил:

– Какой мне толк в деньгах?

– Я могу для тебя что-то устроить. Любовь, удобства, условия. – Он говорил все это, а я удивлялся: вот человек стоит на мелодорожке, говорит со мной. А вдруг кто промчится на огромной скорости и собьет? Неужели моя лампа была для него так важна, что он готов был рисковать собственной жизнью? – К тому же кое-что здесь все-таки покупается. Только тебе нужно понять механизмы.

– Я не могу отказаться от лампы. Без нее я останусь на этом уровне. Для меня это очень плохо. К тому же я вас не знаю. Что вы делаете с лампами, зачем они вам?

– Что бы я ни делал, тебя это не должно касаться, – ответил он и, словно вспомнив, что нужно быть вежливым, улыбнулся. – Тебя должно касаться твое собственное пребывание здесь. А я могу сделать его максимально комфортным.

– И чем же? – с недоверием спросил я.

– Хотя бы тем, что ты меня больше не увидишь, – Кучерявый посмотрел в мои глаза. На сей раз на его лице не было и тени улыбки. – Решайся!

Он протянул руку в черной перчатке, и это рассмешило меня.

– Разве вы не видите, что у меня нет с собой лампы?

– Вижу, – как ни в чем не бывало ответил он. – Я домчу тебя туда, где ты ее оставил.

Площадки для ног у его колеса на моих глазах вытянулись вдвое, и Кучерявый подмигнул мне:

– Становись сюда. Будешь держать меня за плечи, ничего не бойся. Ты сам не заметишь, как мы окажемся на месте.

Но я не торопился делать то, что говорил этот странный тип. «Теперь за лампой нужно следить, – мрачно думал я. – Возвращаться как можно скорее и держать ее при себе». Меня мутило после коктейлей, и становилось плохо от одной мысли, что можно куда-то ехать на огромной скорости. Набрав в рот воздуха, я тяжело выдохнул и произнес:

– Я никуда не поеду с вами. И вообще, здесь люди. Здесь полно людей, вы ничего не сделаете! Оставьте меня в покое, прошу.

Не дожидаясь ответа, я нырнул в гущу людей на проспекте и зашагал, еще не понимая куда. Мне хотелось не просто уйти от этого человека, а скорее забыть о нем. И представьте, я был так наивен, что посчитал наш разговор законченным – а с ним и эту странную встречу. Но не тут-то было. Кучерявый медленно катил по своей мелодорожке чуть позади меня, чтобы не терять из виду. Когда я останавливался, он замедлял движение и, ничуть не смущаясь, разглядывал меня.

Это продолжалось довольно долго. Я решил идти так, словно бы его не было, стараясь не подавать виду, что обеспокоен. Хотя сердце колотилось – мне еще ни разу не угрожали, и чем вся эта история могла обернуться, мне оставалось лишь предполагать. К моменту странной встречи я, конечно, понимал, что Башня не так проста, как нам объяснили, но все же не верил, что она может быть по-настоящему опасна. Странный кучерявый человек, катившийся на тихом мелике где-то сзади, открывал мне новые грани Башни.

Совсем не сразу я заметил, что проспект перестал быть широким, а когда заметил – было уже поздно. Погруженный в свои мысли, я, видимо, свернул в узкие коридоры, которых не замечал прежде. Я тревожно осмотрелся и понял, что зеркальных стен вокруг больше не было – по обе стороны от меня были самые обыкновенные стены, наподобие тех, которые мы увидели, выпав из социального лифта. Навстречу шли редкие люди, за мной же и вовсе не было никого – только совсем вдалеке виднелись силуэты, которых я не мог разглядеть. Моя тревога усилилась: ведь это уже не толпа, редкие люди могут и не помочь – разбегутся. Кучерявый чуть отдалился, но не отставал.

Проемов здесь уже не было, вместо них я увидел обычные двери, как в севастопольских домах, только более крепкие, из металла. Я мельком глянул в сторону одной, второй двери и удивился: почему нет датчиков для тех, кто может из них выйти? И тут же пришло объяснение: так ведь и мелодорожек не было! Кучерявый катил за мной, свернув с отведенной ему трассы, в нарушение правил Башни! Тревога нарастала, превращалась в панику. Я ускорил шаг, озираясь, прошел несколько метров, а потом просто побежал. Да, признаюсь как есть: мне было очень страшно. Все, чего я хотел, – скрыться от него любой ценой. И тогда увидел большие раздвижные двери в конце коридора: это был лифт! Я уже знал, как он выглядит, и ни с чем бы не спутал.

За всю погоню кучерявый тип не проронил ни слова. Я тоже молчал, не желая привлекать к себе внимания. Вся моя жизнь сузилась до единственной и очень простой цели: попасть в этот лифт раньше него и успеть закрыться. А там – будь что будет. Лишь на короткое мгновение мне стало жутко: я вспомнил – чтобы открыть лифт, нужна лампа. Но едва я подумал это, как массивные двери раскрылись сами по себе.

Кучерявый едва поспевал за мной. Он не выказывал никакой видимой агрессии, но очевидно и целенаправленно преследовал меня – так мы в Севастополе гонялись за гусями или курами, чтобы поймать их перед тем, как пустить в суп. «Он что же, хочет загнать меня?» – предположил я, но выбирать уже не приходилось: лифт оставался единственным спасением.

Вбежав в него, я увидел множество кнопок, на которых не было ни цифр, ни букв, ни вообще каких-то отличий, что привело меня в ужас. Кнопками были усеяны от пола до потолка все стены лифта. Я зажмурился и, выкрикнув что-то ободряющее, вдавил пальцем первую попавшуюся. Двери пришли в движение, и я не выдержал, открыл глаза: Кучерявый был в паре метров, и страх едва не убил меня на месте – ничто не помешало бы преследователю вскочить за мной в кабину, если б не случилось чудо.

Неведомо откуда выскочила девушка – похоже, она направлялась по своим делам. Я так и не увидел ее лица, но заметил, как она отпрянула, пытаясь избежать столкновения, подняла вверх руки и упала – на мое счастье, сбив с ног Кучерявого. Подскочил и на полном ходу ударился в стену, безумно вращаясь в воздухе, мелик, а мой преследователь, даже лежа на полу, протягивал руки к лифту, все еще силясь остановить меня. Едва захлопнулись двери, как я прислонился к стене, нажав на несколько кнопок спиной, и рассмеялся. Я был на волоске от чего-то страшного, и мне повезло. Это чувство невозможно передать словами.

Мое путешествие в лифте было совсем недолгим, и я почти сразу понял: с ним что-то не так. Моя уверенность в том, что я покидаю уровень, не использовав и попросту забыв в своей сельской комнате лампу, – а я был готов заплатить эту цену, лишь бы отделаться от Кучерявого, – конечно, оказалась наивной. Лифт не был социальным – это стало понятно, едва растворились двери.

За ними было все то же самое. Небольшой коридор, в конце которого виднелся фрагмент уже знакомого проспекта с его огнями и суетливыми людьми. В лифте чуть потрясло, но я не чувствовал головных болей, напротив, выйдя из лифта, стал бодрее и веселее. Я поспешил на свет – еще не зная, что передохнуть и собраться с мыслями вновь не получится.

Похоже, я забрался довольно-таки высоко для этого уровня: небо, которое я долго и удивленно разглядывал снизу, теперь казалось нависавшим над самой головой. Надо мной была еще пара проспектов, зато смотреть вниз было по-настоящему страшно: там была настоящая пропасть, этажи сливались в общий полосатый фон, и даже корабль казался… ну, хорошо, пусть не крошечным, но определенно компактным. Смотреть на небо было интересней: его странный коричневый цвет, клубившийся черный пар затягивали, словно готовились «высосать» меня из уровня, растворить в своей глубине. Это было совсем не севастопольское небо – окажись небо таким, страшно представить, как бы выглядел тогда город. Но даже в Башне оно казалось не частью уровня, а чем-то совсем другим, чем-то не отсюда. Мне казалось, в нем что-то таится, некая другая жизнь, в которой другие законы, в которой все – другое. И почему-то я был уверен: от него не стоило ждать ничего хорошего. На это небо не хотелось смотреть, как смотрели люди на наше, – находясь к нему так близко, от него хотелось спрятаться.

Разве люди могли создать небо – пускай они и десять раз избранные?

Кого я мог спросить об этом? Прохожих. Что бы я сказал человеку, остановив его? «Как думаете, есть ли там что-то в небе? Скрывает ли что-то оно?» Да, глядя на небо, я думал именно так. Но уже не верил иллюзиям этого уровня. Я мог ошибаться и даже, скорее всего, ошибался. Мне нужно было перестать думать о небе. Ведь была проблема посерьезнее – тот же Кучерявый. Был ли иллюзией он? Это вряд ли. Мне нужно было действовать, а не гадать. Скорее искать дорогу к себе, спасать лампу.

Полпоз

Едва я начал свой путь – в новое непонятно куда – как услышал вокруг странный шелест. Бумаги, салфетки, мелкий мусор, пакетики – всякие предметы, на которые я до этого не обращал внимания, вдруг пришли в движение, словно невидимая сила гоняла их по полу то в одну, то в другую сторону, то вращала вокруг собственной оси, то поднимала вверх и швыряла оземь, а то и вовсе вниз – за ограждение. Я заметил, как мало вокруг людей, а те, что оставались, ускоряли шаг, спешили спрятаться в проемах или вжаться в ограждения.

– Что происходит? – спрашивал я их, но все как будто онемели. – Что происходит?

Один за другим закрывались зазеркалья. Я впервые увидел, как исчезает проем: хозяева залов высовывались из-за тканей, тревожно осматривались и снова прятались внутри. А затем зеркало просто опускалось вниз, как будто съедало проем, заполняло его собой. И там, куда только что заходили люди, поправляя за собой ткани, образовывалась сплошная зеркальная стена. Те, кто остался снаружи, перешептывались и смотрели вниз, и тогда я впервые услышал это странное слово: «Бомба». Кто произносил его, мне было не понять. Я просто смотрел на пустеющие проспекты – как исчезали люди? – и слышал этот шорох: «Бомба». Шелест звуков, но шелестеть ими было некому. Словно сам воздух говорил их мне – и остальным – и сам себе. «Бом-бом, бом-бомба», – звучало отовсюду. И стало снова очень страшно, хотя я прежде не слышал этого слова в Севастополе. Какая в Севастополе могла быть бомба? Само звучание этого дикого слова было противоположно тому ощущению радости мирной спокойной жизни, которая и была нашим городом – была каждым из нас. Но что могло значить это страшно звучащее слово, я не знал.

Люди подозрительно косились друг на друга и особенно на меня. Движущиеся лестницы остановились, освещение мачт и декораций прекратилось, погасли все воздушные экраны, и даже колесисты больше не проносились мимо. Я совершенно не знал, что делать, а в этих случаях всегда лез в вотзефак.

«Тут бомба, – написал я. – Что-то говорят, но я не слышу. Ничего, кроме этого слова. Что там у вас? Напишите». С завистью посмотрел на погасшие огоньки Фе и Керчи: я надеялся, им повезло.

В ожидании ответа я прислонился к ограждению и принялся разглядывать людей. Теперь они смотрели еще жестче, и те, что стояли вблизи меня, почему-то отошли. Я не успел понять, что происходит, как почувствовал, что мне с силой выкручивают руки. Что-то щелкнуло сзади, и резкая боль пронзила запястья. Я не мог разомкнуть руки, что-то сковывало их за спиной и причиняло мучения. Меня схватили за плечи и развернули на сто восемьдесят градусов.

Я изумленно уставился на людей, которые стояли передо мной, – их было двое. Таких нарядов я еще не встречал в Башне нигде, даже в сопутке. На них были облегающие плотные майки из кожи черного цвета, массивные цепи и отчего-то короткие, такие же обтягивающие шорты. Мой взгляд спустился по их гладковыбритым ногам и остановился на высоких, до колена, сапогах. Таких мне тоже не доводилось встречать – обтекаемые, блестящие, с металлическими вставками и бесчисленным количеством застежек-липучек, неоправданно высокие. Может, у этих людей был комплекс по поводу роста? Или их статус в обществе этого уровня требовал быть выше остальных? На головах их были безразмерные фуражки с блестящими козырьками и металлическими жетонами. Я присмотрелся и увидел надпись:

Paul Pozet.

«Должно быть, очередной зеркальный зал, в котором мне еще не довелось побывать», – наивно подумал я.

Ниже этой надписи на жетонах располагалась другая – на одном «Гурзуф», на другом «Форос». В руке у каждого было по увесистой палке – черная и отчего-то красная. Обе они угрожающе поблескивали. Глаза напавших на меня людей скрывали темные очки. «Провокационно, – думал я, оценивая их вид, – но куда органичнее это смотрелось бы где-нибудь в Супермассивном холле, чем здесь, да еще и с этой паникой».

Меня настолько шокировала внешность этих двух людей, что я совсем забыл о том плачевном положении, которое они мне создали. И лишь когда моя рука вновь безрезультатно дернулась, я тихо спросил:

– Что вы делаете?

– Вы опечатаны до выяснения обстоятельств, – сурово произнес Гурзуф и поправил сползшую фуражку.

Выяснение происходило так. Не дав опомниться, меня затолкали в ближайший коридор, где оказался лифт.

– Может, хватит лифтов на сегодня? – спросил я своих провожатых, но они не были расположены к разговорам.

Лифт выглядел угрожающе и издалека внушал страх. Одна его дверь была выкрашена в густой красный цвет, другая была полностью черной, при этом на красной створке виднелись крупные буквы: ПОЛ, а на черной – такого же размера, только красные: ПОЗ. Провожатые по очереди ударили по створкам каждый своей дубинкой, и проход в лифт открылся. Сама кабина выглядела и вовсе чудовищно – все стены, пол и потолок были мелко исполосованы красным и черным. Уже одно лишь нахождение в такой кабине было пыткой. Для глаза человека, рожденного в Севастополе, не было ничего отвратительней сочетания этих цветов. Объяснение крылось в самой природе, просто мы так устроены – вот и все.

Но мы находились в кабине недолго, причем я так и не понял, двигались мы вниз или наверх. Если бы меня спросили, я бы и вовсе ответил: в сторону. Но меня никто не собирался спрашивать. Выйдя из лифта, мы очутились в новом коридоре, который сильно отличался ото всех, где мне довелось побывать. Стены его уже не были ни красно-черными, ни вообще цветными. Они представляли собой голый застывший цемент, полный вмятин и трещин. Не говоря ни слова, провожатые толкнули меня в нишу, которую я сразу и не заметил – настолько маленькой она была. И, едва я там оказался, они снова ударили по стене дубинами, и из проема в потолке с грохотом вывалилась решетка.

Едва я оказался заперт в нише, как руки почувствовали свободу, я с удивлением поднес их к лицу и осмотрел.

– А где то, что их держало? – недоуменно спросил я. – Куда оно делось?

– Держало их твое плохое поведение. И оно никуда не делось. Но это пока, и мы начнем над этим работать.

Я не сразу понял, кто же мне ответил. С другой стороны решетки, напротив моей клетки, возник массивный стол, заваленный кипой бумаг, а за ним сидел странный человек. Одетый так же, как и мои молчаливые провожатые, был при этом непомерно толстым и едва умещался на стуле. Его лицо было красным, словно он долго держал голову под водой и вытащил, лишь став терять сознание. К тому же человек был абсолютно лыс. Фуражки на нем не оказалось, и по лысине прямо на лоб стекала вода – вначале я подумал, что это пот, но вскоре выяснилось: капало с потолка. Да и в моей клетке образовалась протечка, а на рыхлом полу медленно, но верно разрастались лужи.

За спиной человека на серой стене висел рисунок – улыбающееся солнце. Оно было похоже на желтопузый шар из вотзефака, только не объемный. Нарисованное солнце улыбалось, как маленькая довольная девочка, от уха до уха. Во все стороны от лица расходились несимметричные лучи.

– Где я? – спросил я толстяка первым делом.

– Это хороший вопрос. Значит, вы здесь впервые, – удовлетворенно сказал он.

– Хочется верить, что я здесь не насовсем.

– Конечно же нет, – отозвался толстяк. – Проведем некоторые процедуры, уладим ряд формальностей – и будете свободны. Это я вам говорю как Партенит – директор этого Полпоза.

Он прокашлялся.

– Директор чего? – не сообразил я.

– Полпоза, – повторил Партенит удивленно. – Будто не знаете?

– Нет, – сказал я простодушно.

– Ну да, вы же впервые… Полиция мы. Полиция позитива.

– И что же надо уладить? – непонимающе произнес я.

– А вот теперь уже ваш ход. Мы со своей стороны создали вам все условия.

Через прочную решетку его «со своей стороны» прозвучало издевательски. Партенит поднялся и медленно куда-то ушел, а я остался сидеть на холодном и мокром полу. Облегающий костюм смотрелся на жирной заднице директора просто омерзительно, а при виде заплывших жиром бледно-синюшных ног меня и вовсе затошнило. Но я заставил себя удержаться и не съязвить, а вместо этого крикнул:

– А почему вы все такие черные, директор?

Он не стал возвращаться и только бросил на ходу:

– Мы не черные, мы блестящие. Отряд «Блестящие», слыхал? А, ничего ты не слыхал… Кого к нам только не приводят!

Я ненадолго остался в одиночестве. Радоваться было, конечно, нечему, но кое-что приятное все-таки оставалось: в моей клетке работал вотзефак.

«Инкер, тут проблема. Я попал в Полицию Позитива. Это из-за того, что я до сих пор под влиянием дурацких коктейлей?» – застрочил я.

«Не нужно было писать мне то, что писал».

«Бомба!» – осенило меня. Нельзя было писать про бомбу.

«Но ведь это было, я же не придумал».

«Было, не было, не важно. Полпоз реагирует сразу».

«Откуда ты знаешь, Инкер?»

«Я тоже у них был. Помнишь, долго не отвечал?»

«И что?» – торопил я, словно боялся, что он не успеет ответить, что-то помешает.

«Там странная такая тема – тебе нужно учить притчи. И тогда сможешь выбраться», – написал наконец Инкерман.

Не помню, сколько я проторчал в той сырой дыре, гадая над словами Инкермана – он почему-то не стал мне объяснять дальше: «Полпоз не позволяет рассказывать больше», – написал он напоследок и умолк.

Потом, вздыхая и охая, к своему столу вернулся толстяк Партенит. Он взял со стола несколько толстых папок и, свернув, просунул мне через решетку.

– Изучай, – пыхтел он.

– Это серьезно? – воскликнул я. – Вы ведь полиция! Вам надо злодеев ловить.

– Ну так а мы…

– Я расскажу вам историю, совсем не позитивную. За мной охотится один ненормальный. Он хотел втереться в доверие, а потом стал угрожать, преследовать меня.

Я рассказал Партениту о своем бегстве от кучерявого, но, похоже, тот не впечатлился.

– Ну, предложил купить? – Он непонимающе смотрел своими водянистыми глазами. – И что? Это преступление?

– Да у вас даже денег здесь нет!

– Может, он что-то другое хотел предложить? – предположил Партенит.

– Скорее ваши парни, Гурзуф с Форосом, предложили бы, – сокрушенно сказал я. – С ними в одном лифте ехать, знаете ли… Засада.

– Ну не засадили же? – Толстый почему-то усмехнулся.

Я так и не понял, о чем он спросил: если учесть, что я сидел за решеткой, вполне себе засадили… Но кто знал, что у него на уме?

– У нас тут правило: не нужно дестабилизировать уровень. Раскачивать Башню, – тяжело сказал Партенит. Но я уже не вслушивался, понял: бесполезно.

«Что делать с лампой? – думал я. – Ведь пока я тут, Кучерявый может ее выкрасть. Нужно выбираться!»

Коктейли Хрусталки не собирались меня отпускать, и это сильно мешало. Но, стараясь прийти, вопреки им, в чувство, я стал вчитываться в мутные строки на пожелтевших листах. В моих руках были притчи – так объяснил Инкерман. Я вспомнил, как он напевал в Севастополе, будучи особенно веселым: «Какая радость, когда человек слышит слова Инкермана… Какая радость, когда…»

Сколько здесь было притч: десятки, сотни? Тысячи?

В отдалении от людей жил старый Учитель. Они приходили к нему, чтобы задать вопросы о жизни, и ответы Учителя всегда были исполнены мудрости.

Однажды утром к Учителю вошел один из его учеников.

– Учитель, объясни мне: в чем отличие умного человека от глупца?

Учитель пил утренний чай из небольшой пиалы и раздумывал о сути добродетели. Но он отложил это занятие и повел ученика к скале. В молчании они обошли ее и увидели камни под одним из склонов: видимо, здесь произошел обвал.

– Перенеси все эти камни обратно на вершину горы, – сказал учитель, – и узнаешь ответ.

Не хотелось читать дальше – меня крутило, воротило и мутило. Но вода на полу, решетка… «Лампа, – то и дело загоралось в сознании, – лампа!» И во мне просыпались силы.

Камни были тяжелыми, а склоны крутыми. Но ученик очень хотел понять отличие умного от глупца, сильно старался и до заката завершил работу.

– Учитель, я перенес все камни на вершину, – гордо сказал он. – Могу я теперь узнать ответ?

– Нет, ты еще не готов, – ответил Учитель.

– Как? Но зачем я тогда таскал все эти камни?

– В этом все и дело! Умный задает этот вопрос до того, как начинает таскать камни.

«Это какая-то пытка, Инкер, – набрал я на вотзефаке. – Неужели нет другого способа?» – «Нет, если хочешь выйти, – откликнулся друг. – А я буду рад тебя видеть вновь!» И опять эти желтопузики! «Пошел ты», – подумал я. И собирался даже написать, но тут же осадил себя, вспомнил, где нахожусь: а вдруг будут проблемы? Как с бомбой?

Жила-была обычная рыба. Однажды она наслушалась о Море и решила, что должна потратить все силы своей жизни, чтобы попасть в него.

«Странно, – подумал я. – А где же проживала эта рыба? В лужице? Ну, предположим».

Рыба обратилась к разным рыбам-мудрецам, и, хотя многим из них нечего было сказать, они говорили всякую чепуху, чтобы поддержать свой авторитет.

Одна мудрая рыба сказала ей, что достичь Моря очень непросто: нужно практиковать определенные позы и движения безупречно двигающих плавниками рыб.

Другая сообщила, что путь к Морю пролегает через изучение основ миров просветленных рыб.

Третья учила, что постижение Моря настолько сложно, что лишь немногие рыбы когда-либо достигали его. Она посоветовала повторять постоянно мантру «Рам-рам-рам…», и только тогда откроется путь к Морю.

Как-то раз уставшая рыба плыла в заросли водорослей и встретила совсем простую, неприметную рыбешку.

Услышав о нелегких исканиях, рыбешка сказала ей:

– Море, которое ты ищешь, всегда было, есть и будет рядом с тобой. Оно всегда кормит и оберегает своих обитателей. И ты тоже являешься частью Моря, но не замечаешь этого. Море и внутри тебя, и снаружи, и ты – его любимая часть.

Можно было перелистнуть страницу.

«Семя и плод», – прочитал я.

Крестьянин сажает два семени в одну и ту же почву. Одно семя – семя тростника, другое – семя нима, дерева с очень горькими листьями.

Содержание этой притчи было ближе к реалиям, к которым я привык, вот только никогда не слышал о таких растениях. Что это все могло означать?

Два семени в одной и той же почве получали одну воду, один солнечный свет, воздух; природа дала им одинаковое питание. Но вот два крошечных ростка вышли наружу и начали расти; семя нима развилось в растение с горечью в каждой жилке, а каждая жилка сахарного тростника оказывалась сладкой. Какова причина, таков результат. Каково семя, таков и плод. Каков поступок, таков и будет итог. Нельзя сказать, что природа была добра к одному растению и сурова к другому. Она только помогала проявлению заложенных в разные семена качеств.

Наши трудности в жизни состоят в том, что мы невнимательны и в гневе или злобе сажаем семена нима. А когда наступает пора сбора плодов…

Должно быть, мне попалось что-то ветхое, решил я, перелистнув и эту страницу. Но потом прочитал еще множество притч, пролистал несколько папок, и чем больше прочитывал, тем становилось проще, тем крепче становилось во мне безразличие и спокойствие.

Есть два типа людей. Одни катят мир, а другие бегут рядом и кричат: боже, куда катится мир!

Я усмехнулся: это изречение открывало огромный раздел. На мое ставшее вмиг несчастным сознание вывалились десятки страниц, на которых «есть два типа людей, есть три, есть десять типов людей», которые что-то там…

«От себя не убежишь», – прочитал я название новой притчи.

Жил человек, который был так обеспокоен видом своей собственной тени и так недоволен своими собственными следами, что решил убежать от них. Встал он и побежал. Но человек постоянно ставил ноги (на землю) и оставлял другой след, пока тень держалась возле него. Он думал, что бежал недостаточно быстро. И побежал все быстрее и быстрее, не останавливаясь, пока его не настигла смерть. Ему не удалось понять, что если бы он просто остановился в тени, то его тень сразу исчезла бы, а если бы он сел и оставался спокойным, не было бы больше следов.

Последующий раздел предлагал сконцентрироваться на двух типах людей – их называли успешными и неуспешными. В Севастополе не было этих слов, но все же я спустя страницы две уже отлично понимал, о чем шла речь:

Десять отличий успешных людей от неуспешных. Успешный всегда будет находиться в поиске возможностей, в то время как неуспешный человек ищет отговорки и преграды. Успешный действует незамедлительно, а неуспешный откладывает дела в долгий ящик. Успешный совершает действия, несмотря на свою лень, боязнь, незнание чего-либо, а неуспешный только накапливает знания, которые на практике не использует, и ждет удачного момента, а он все не приходит. Успешный стремится достичь большего, чем имеет, а неуспешный больше предпочитает довольствоваться тем, что есть. Неуспешный боится риска и избегает его, а успешный рискует. Успешный обладает таким ценным качеством, как терпеливость, он готов длительное время пробираться к своей цели, а неуспешный хочет получить все сразу. Успешный верит в свои силы, а неуспешный прислушивается и верит тому, что думают о нем другие…

На последних страницах красовались совсем уж короткие афоризмы:

Хочешь быть счастливым – веди себя как счастливый человек. Богатым – как богатый. Хочешь жить в этом мире – тогда живи и радуйся, а не ходи с кривым и недовольным лицом, что мир несовершенен. Мир создаешь ты в своей голове.

Притчи все меньше походили на иносказания и все больше – на руководства к действию, подробные и прямые инструкции, как надо жить и как жить, соответственно, не надо.

Устав, я бережно отложил папки на пол рядом с собой, позаботившись, чтобы они не попали в воду: новые проблемы были ни к чему. Я понял, что давно не высыпался. Пока происходили все мои последние приключения, я бы успел внизу поработать на огороде, прополов грядки и посадив овощи, прокатиться на машине к пустырю, потупить у стен Башни, курнув сухого куста, и завалиться спать. А тут – столько уже без сна, и самое паршивое – никакой свободы действий! Если Башня принуждала меня к чему-то прежде, то делала это мягко. Теперь же начиналось что-то плохое, то, что меня совсем не радовало. Нужно было выбираться не только из Полпоза, но и с уровня – в этом уже не было сомнений.

– Что ж, расскажите нам. – Партенит сел на стул, поставив его напротив меня, вплотную к самой решетке. Его «блестящие», уже знакомые мне провожатые стояли не шевелясь позади него.

Я устало затараторил:

– В верховьях великой реки жил-был старый учитель. К нему приходили ученики с вопросами о жизни и всегда получали ответы, полные мудрости. И вот пришел один ученик и говорит: учитель, объясни мне, в чем отличие умного от дурака?

– Что ж, неплохо… – Толстяк кивал головой, изредка перебивая меня.

– Десять отличий успешного человека от неуспешного. Первое. Значит, как там… Одни не ставят задач, а другие ставят. То есть наоборот, конечно: одни ставят, другие нет.

Гурзуф с Форосом позади него улыбались белозубыми улыбками, качали головами и поглаживали свои палки. Вот и еще одна притча кончилась, я рассказал еще и еще… Я уже потерял счет притчам.

– Ладно, – сказал Партенит примирительно и протянул мне бумагу с ручкой. – Подпишите.

Я поставил свою закорючку как раз где-то возле «не ходи с кривым лицом». Решетка поднялась и спряталась в проеме потолка.

– Больше так не живите, – сурово сказал директор Полпоза. – И не думайте.

Я кивнул.

«Блестящие» проводили меня до лифта, и, когда мы уже прощались, Форос, поигрывая в руках красной палкой, вдруг спросил:

– Вопросы есть?

– Есть, – ответил я, стоя в кабине лифта. – Небо вашего уровня. Почему оно коричневого цвета? Оно что, ненастоящее?

Гурзуф с Форосом переглянулись, и я, дабы не испытывать судьбу, скорее нажал красно-черную кнопку, чтобы больше их не встретить в своей жизни.

Что бы ни случилось.

Бесстыдство

Оставшись в одиночестве, я чувствовал себя очень злым. Коктейли Хрусталки действовали странным образом, совсем не как те, что я пробовал в Супермассивном холле. Они то «накрывали» меня своими ураганными волнами, и я останавливался, чтобы прийти в себя и вновь начать видеть реальный мир, то исчезали, словно я и не пил ничего, никак не напоминали о себе. Я признавался сам себе, что с удовольствием хлебнул бы их еще, но было страшно попасть под их влияние, и я убеждал себя, что больше ни за что не стану повторять эксперимент.

Конечно, я вышел из лифта совсем не там, где меня затолкали в него «блестящие». Места вокруг подозрительно напоминали те, что были возле села – я объяснял эти метаморфозы гибкостью пространства Башни, к которому привык. Но вот найти ему разумное объяснение, конечно, не мог.

Была и еще одна особенность. При повторе пространства в знакомых декорациях обязательно появлялось что-то новое. Именно в тот раз я впервые увидел лампоприемник. Едва я свернул на проспект из коридора, как обнаружил большой металлический ящик. Он стоял в самом центре проспекта, недалеко от движущейся лестницы, и издалека напоминал все тот же Преображариум, но огромная светящаяся надпись выдавала его настоящее предназначение:

ПРИЕМ ТАРЫ.

Правда, этот ящик был во много раз больше Преображариума, и люди были вынуждены обходить его. Но нашелся и тот, кто пришел к самому ящику. Когда я понял, что происходит, я испугался даже подойти поближе, рассмотреть. Настолько страшным показалось таинство, которое я увидел, – таинство избавления от лампы. Плохо выглядящий человек со спутанными длинными волосами неуверенно вставлял лампу в отверстие – сначала не той стороной, потом долго не мог решиться, отходил, возвращался, разговаривал сам с собой. «Он намерен избавиться от своей миссии, – думал я. – И больше не возвращаться к ней. Он никогда не узнает, что могло его ждать наверху». Мне было жаль этого человека и страшно за него. Страшно, что он сам не понимал своего ужаса.

Я пережил здесь падение, мне было плохо, меня задерживали и преследовали – но мне еще не доводилось видеть зрелища страшнее. Аппарат, довольно урча, проглотил лампу и засиял всеми цветами. Человек не стал счастлив после того, что он сделал. Нельзя было сказать, что на его лице читалось отчаяние, но я не заметил и радости, облегчения. Он постоял, почесался и пошел дальше. Казалось, что при всех не слишком длительных сомнениях он совершил этот ритуал походя, в череде других дел. Избавился от лампы и пошел – теперь я знал, что здесь бывает и такое.

Сперва мне хотелось пройтись вслед за ним, посмотреть, как собирается жить человек, который только что сдал лампу, куда он пойдет, что будет делать. И я даже пошел, но меня отвлек вотзефак.

«Я хочу встретиться. В последний раз. Это ведь можно?»

Уже прочитав сообщение, я посмотрел, от кого оно. И, признаюсь, вздохнул с облегчением – это была не Фе: пусть уж лучше молчит, чем предлагает что-то в «последний» раз. А хотела встретиться, конечно, Евпатория.

«Почему в последний?»

«Знаю, что ты пойдешь дальше», – ответила девушка.

«Я еще сам не знаю, – ответил я честно. – У меня такое творится».

«И у меня творится, – написала она. Но я подозревал, что мы думали о чем-то разном. – Все-таки хочу встретиться».

«Но как? Здесь нет никаких ориентиров. Где?»

«Мы встретимся у тебя», – написала Тори.

«У меня? А как ты сможешь попасть ко мне?»

«Я за тобой следила, когда мы все расходились. Это неправда, что мы не могли идти вместе. Мы могли бы идти вместе и все равно нашли бы село».

«Да ты опасна!» – набрал я и присвистнул.

«Встреться со мной», – попросила Евпатория, и мне показалось, что я слышу ее голос.

Немного подумав, быстро набрал и отправил, не дав себе засомневаться: «Хорошо. Давай встретимся».

Она решила остаться, думал я. Что ж, пусть будет так – таков ее выбор. Евпатория была моей первой потерей – Башня забрала ее у меня, словно испытывая: как ты, Фи из Севастополя, будешь жить, теряя своих друзей? А что я мог ответить Башне? Я и сам не знал, как буду жить. Мне было жаль прощаться с Тори, я любил свою подругу, но здесь мы все отдалялись – и, похоже, иначе быть попросту не могло.

По дороге в село – а я не сомневался в том, что отыщу его – Башня забросила меня еще в одно странное место. Я подумал, что неплохо бы приобрести подарок Тори – в благодарность за все, что нас когда-то связывало, с пожеланием самой прекрасной жизни, какую она только хочет. Но и такой, который не выглядел бы чем-то большим, чем просто знак внимания. Я заглядывал в разные залы, но в них была только одежда, как будто ничего другое жителей Башни не могло интересовать. Да, Тори все это любила, но сама для себя выбрала бы лучше; я ничего в этих вещах не понимал. Изредка я видел наборы для еды, или саму еду, или еще что-то с ней связанное, а еще чаще – всякую бессмыслицу, которой, на первый взгляд, не могло быть никакого применения. А если оно и было, то я не хотел вникать.

Но один зал все-таки привлек мое внимание: в идеально блестящие зеркала его хозяевам удалось как-то встроить настоящую картинку – странные белые хлопья, какие мне привиделись в Прекрасном душе. Но здесь, внутри зеркала, не было ни города, ни неба, ни земли. Хлопья появлялись под потолком и исчезали, касаясь пола. Над проемом раскачивалась, словно подвешенная в воздухе, полупрозрачная надпись:

U.G. Roza,

и ниже маленькими буквами:

Гроза Moroza.

Но внутри меня ждало разочарование: оказалось, и этот зал был посвящен одежде. Я собрался развернуться и уйти, как услышал голос:

– Прошу, пожалуйте нас вниманием!

Со мной говорила хозяйка зала, и оторвать взгляд от этой женщины было очень тяжело. Она улыбалась, глядя на меня: конечно, она вполне отдавала себе отчет в том, что красота – ее главное оружие.

Хозяйка была чем-то похожа на Ялту, но более молодую, и волосы ее были белые, а в них вплетены идеально узорчатые хлопья – такие же, как в том видении, вот теперь, – на зеркальной стене ее зала. Мне вдруг показалось, что я в глубоком сне, и каждое движение, каждое слово дается с трудом. А может, коктейли Хрусталки снова вспомнили обо мне?

– Что такое Угроза? – тихо спросил я.

– Угроза – это я, – улыбнулась хозяйка зала.

– А мороза?

Она расхохоталась, закинув голову.

– Если хотите, то мороза – тоже я. Можете вообще считать, что все здесь – я. Но на самом деле меня, конечно, зовут иначе: Аврора.

– Все равно не понял, – пробурчал я в ответ.

– Угроза, если хотите, – мое призвание, – расхохоталась она.

Одежда из этого зала меня поразила. Кажется, в том видении, где были маленькие люди, шар и небо, встречалось что-то похожее. Но представить, чтобы в реальном Севастополе человек надел на себя такое, было невозможно – его бы гарантированно ждала смерть от жары. Да и для Башни это было слишком.

На самой хозяйке зала была такая же одежда – толстая, объемная, укутывающая с головы до ног, отделанная густым мехом. Она выглядела очень красиво – и на Авроре, и вокруг (какое же здесь было богатство выбора!), – но не покидал вопрос: зачем это, для кого?

Я прошелся вдоль висевших в воздухе моделей, уже совсем не задаваясь вопросом, как и на чем они держатся, и спросил:

– А носят?

– Ну разумеется, – сказала Аврора приторным голоском.

– Но чтобы такую носить, должен быть холод, как… Как я не знаю где. Как в холодильнике!

Аврора щелкнула пальцами, и откуда-то сверху подул мощный поток воздуха, а на плечи и волосы женщины высыпалось что-то похожее на вату. Оно искрилось на ее щеках, ресницах, придавая ее красоте совсем уж фантастическую завершенность.

Я поглядел наверх и увидел огромную толстую трубу. Такие же трубы располагались над каждой моделью.

– Как вы это сделали? – удивился я.

Хозяйка зала расплылась в улыбке:

– У настоящей женщины все получается по щелчку пальцев.

Я заметил, как застывают кристаллики в ее волосах и принимаются сверкать, преломляя лучи света, – точь-в-точь как пятиконечники Ялты. Уж не родственницы ли?

– Вы, пришедшие оттуда, еще многого не знаете о нас – да и о самих себе. Носить можно много где – на тех же Ветреных вечеринках. Вы когда-нибудь слышали?

– Нет, – признался я.

Аврора пожала плечами.

– Многое теряете! Ветреные вечеринки – гордость уровня, сколько ламп полетело в лампоприемники из счастливых рук избранных, кому довелось побывать на В.В. – Она почему-то так и сказала: «В.В.».

– Если бы я не устал от тусовок, – сказал я, – возможно, все еще торчал бы в Севастополе.

– Да в Севастополе и ветра-то нет! Разве у моря слегка поддувает. Как вы можете знать, что значит быть по-настоящему ветреным? – Она закатила глаза и расплылась в улыбке, но довольно быстро спохватилась и продолжила как ни в чем не бывало: – Счастье – оно в самой одежде, а не в том, холодно ли тебе. Как там тебе на самом деле – от этого ни холодно ни горячо.

Я усмехнулся, но промолчал. Кажется, эта Аврора, сама того не зная, четко обозначила, что происходит на уровне. Она щелкала пальцами, и толстая труба втягивала в себя шубу и тут же выставляла взамен нее новую.

– Размеры, цвета, модификации – тысячи их! Все для вас.

– Для меня? Но я не…

– Знаю, вы наверняка заведете разговор о способе оплаты. – Аврора изобразила легкое недовольство, но вышло ненатурально. – Это единственное, что вас, мужчин, интересует.

– А вы, наверное, скажете, что я просто могу брать все, что мне здесь понравится?

– И вы опять не угадали, – улыбнулась она. – Чтобы позволить себе эту вещь, – она говорила со смешным придыханием слово «вещь», делая упор на «щ-щ-щ», растягивая его, – мужчина вроде вас не должен ходить ни в Супермассивные холлы, ни в Хрусталки, ни в какие зеркальные залы, кроме тех, где дают еду, и вообще – никуда не должен ходить. Терпение, отказ себе во всем – вот основная плата.

– И долго так терпеть? – удивился я.

– За период ожидания некоторые успевают сменить два возрастных статуса, а кто-то и стать пережившим. – Аврора помолчала, дав прочувствовать момент. – Не секрет, что многие втайне ждут, что браслет лопнет или прозвенит. Но если женщина видит, что ради нее что-то терпят, в ней пробуждается неслыханная страсть. Правда, от этого она становится еще леденее – замкнутый круг. – Она развела руками.

Я не понял этого слова «леденее», но смысл остальных слов был предельно ясен.

– И это прекрасно? – недоуменно спросил я.

– Ну да, вы разве еще не знаете, что ледяная страсть – самая яркая? Ах, вы не познали ледяной страсти? – Она изобразила сокрушенность, но я не верил ей. Я вспоминал Фе, наши с ней отношения, которые то ли есть, то ли их нет, и пытался представить: она ледяная или не ледяная? Но так и не смог.

Бродил меж диковинных толстых одежд, как среди освежеванных туш свиней. В Севастополе мне доводилось бывать в мрачных сараях, где из животных выпускали кровь перед тем, как разделать мясо, но сам я твердо решил для себя: заниматься подобным не стану.

– Это все коктейли, – неожиданно сказала хозяйка зала. – Да, это все Хрусталка в вас. Как говорят наши женщины, мои посетительницы, Хрусталка – чмо.

– Не совсем понимаю вас, – признался я.

– В здоровом, незамутненном рассудке подобных ассоциаций не рождается, для вас должно быть счастье – принять на себя обязательство по кредиту и подписать договор терпилы.

– Терпилы? – переспросил я.

– Ну конечно, – торжествующе произнесла Аврора. – Так называется одна из сторон договора.

– А что такое кредит? Не слышал это слово в Севастополе.

– Конечно, – фыркнула она. – А что там брать в кредит? Свиней? Цветочки? – Пара кристалликов упала с ее волос и растворилась, не долетев до пола. Мне показалось, что и сама она вот-вот растворится в воздухе – вначале ноги, затем до пояса, и только клубы холодного пара останутся там, где она только что стояла. Аврора выглядела воздушной – может, это и означало загадочное слово «ледяная»? Я не знал.

– И это тоже Хрусталка, – улыбнулась она, и мое видение развеялось.

– Ну а если сама женщина захочет приобрести? Без терпил, без кредита? Есть другие варианты?

– Есть, – загадочно улыбнулась Аврора. – У нас в гостях как раз такая посетительница.

Мы прошли несколько рядов с меховыми одеждами и остановились возле металлического ящика – сколько я здесь уже повидал их, но каждый раз удивлялся. Вот и на сей раз – размером с кабину лифта, с изрисованными стенками, на каждой были изображены предметы вожделения: меховые одежды U.G. ROZA, – ящик тарахтел и трясся, как севастопольский троллейбус, набравший скорость после остановки. Из самой кабинки раздавались приглушенные звуки, но как я ни вслушивался, так и не смог понять, что же там происходит.

Но вскоре движение прекратилось. Двери кабинки наконец раскрылись – и оттуда не вышла даже, а просто выпала женщина. Она была растрепанной, покрасневшей, лицо и волосы были опутаны нитями соплей и залиты слезами. Из одежды на женщине было лишь порванное нижнее белье, грудь, живот и ноги были в красных полосах, словно ее хлестали ремнем.

– Поздравляем с приобретением! – торжественно произнесла Аврора, и едва женщина поднялась, как хозяйка зала щелкнула пальцами, и из трубы в потолке подул воздух, а на плечи счастливицы опустилась белая меховая «вещ-щ-щь». Словно невидимые руки заботливо надели ее на женщину.

– Это тоже Хрусталка? – спросил я, не веря своим глазам.

– Нет, это для тех несчастных, кому достаются избранники, часто посещающие Хрусталку. – Аврора едко усмехнулась. – Ну, или просто для неустроенных.

– Это тех, кто не ходил на Стройку? – догадался я. Она кивнула.

– И что там происходит? – Я показал на кабинку.

Аврора махнула рукой, словно потеряла интерес к разговору.

– Да ничего особенного. Просто принимает разные позы по очереди.

– Я видел другой автомат – Преображариум. Он очень похож, – сказал я только для того, чтобы не молчать.

– Ну, это тоже своего рода преображение. К тому же отсюда часто сразу идут туда. Взгляните на эту женщину. Ей не мешало бы преобразиться!

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись. Женщина стояла согнувшись, облаченная в тяжелую «вещ-щ-щь», тяжело дышала и отчего-то мелко тряслась. Черные линии стекали по щекам, смешиваясь с красным пятном возле губ.

Я, кажется, все понял, но не стал ничего говорить. Что тут скажешь?

Когда на пороге моей маленькой комнаты появилась Тори, я сразу понял: она тоже побывала в U.G. Roze – и, похоже, в той самой кабинке с картинками. Ведь браслета на ней не было, а меховая «вещ-щ-щь» была.

Но Тори не была бы собой, если б не сходила и в Преображариум. Она выглядела счастливой и, кажется, тоже приняла несколько коктейлей. Конечно, я не смог бы представить ее в Хрусталке; наверное, заходила в Супермассивный холл?

– Зачем ты пьешь эти коктейли? – спросил я. – Кажется, тебе всего хватает и без них.

– Ошибаешься, – развязно сказала она и бросила на кровать сумочку. Из нее торчало несколько маленьких бутылок, наполненных коктейлями разных кислотных цветов. – Мне не хватало тебя.

Мне казалось, да и теперь кажется, что ей не хватало совсем не меня. Ей не хватало внизу той жизни, которую она нашла здесь. А если быть совсем откровенным, не хватало всех этих вещей, которыми она окружала себя, не хватало одежды, которая уже еле помещалась на ее худеньком теле, – всех этих мехов, цепочек, сверкающих вставок в уши, высоченных сапог, длинных искусственных ногтей, ресниц, бровей. Сумасшедшей прически, спутавшей все волосы на ее голове в диковатого вида клубок. Ей не хватало этой странности, необычности, нездешности, которую с лихвой ей предоставил уровень.

Для меня все это было прикольно, но как-то слишком безжизненно. Что бы я ни встречал на уровне, мне хотелось спросить: и что? Она не спрашивала – для нее все это и было жизнью.

– Выпей, – она открыла бутылочку и протянула мне. Повеяло сладостью, после горьких коктейлей Хрусталки и не слишком безопасных приключений меня не стоило уговаривать. Я взял бутылку и прикончил ее парой больших глотков. Настроение тут же улучшилось.

– Примем Прекрасный душ вместе? – спросила Тори.

Я сидел и смотрел на нее. Даже когда находился в обществе Тори, вдвоем, у меня не получалось думать о ней, сосредоточиться на ней. Я непрерывно думал о чем-то другом. Первым делом, вернувшись в свою сельскую комнату, проверил лампу: она оказалась на месте и, к моей великой радости, – цела. Тело чесалось, хотелось отмыться от всей грязи, а заодно и воспоминаний о том же Полпозе и Кучерявом, да и Хрусталка не лучшее место в Башне, как ни крути. Я гадал, как бы так исхитриться, чтобы воспользоваться просто водой – самой обычной водой, отказавшись от всех прочих функций душа. Но пришла Тори и сбила меня. И вот теперь – вместе с ней в душ? Мне было сложно представить, чем это может закончиться. А вдруг Фе обнаружит нас? Что мне тогда делать?

Но удивительные коктейли делали свое дело – воздух вокруг обволакивало легкой розовой дымкой, и Тори казалась настолько красивой, что так и хотелось придвинуться к ней, прикоснуться. Я услышал свое дыхание и удивился ему – оно участилось: забилось сердце, выстукивая любовный ритм; организм готовился к прыжку, не спрашивая, нужно ли это мне.

– У меня есть кое-что еще. – Евпатория игриво усмехнулась.

Она скинула меха и осталась в прозрачном нижнем белье, а в руку взяла кнут. Девушка пошевелила рукой, освобождая кнут и оставив в своей руке только его рукоять, и я увидел, насколько же он длинный. Я сглотнул слюну.

– Ты была в сопутке? – только и оставалось спросить мне.

– Была. – Глаза девушки блестели. – Приготовься и ты побывать.

– Тори, – я развел руками и захотел сменить тему. Хотя чем дольше все продолжалось, тем мне сложнее было совладать с самим собой. – Подожди! Мы же хотели просто попрощаться, дружески! Я даже искал тебе подарок, но ты знаешь, в этой Башне…

– Я сама придумала подарок, – хищно прошипела Тори. – Тебе осталось только подарить.

Она взмахнула рукой, и я почувствовал сильное жжение у себя в боку. Перед глазами мелькнула черная полоса, и раздался свист – кнут рассекал воздух.

– Что ты делаешь? – подскочил я. – Это же больно.

– Тебе не нравится? – спросила Тори.

– Нет, – честно признался я.

Она отбросила кнут.

– А ты хочешь меня? – Не дав мне опомниться, девушка начала раздеваться.

– Тори! Ты сошла с ума в Башне! Ты знаешь об этом? Тори, ты здесь сошла с ума!

Моя рука сама потянулась к ее сумочке. Я достал и откупорил вторую бутылку, глотнул.

– Нет, – вкрадчиво отвечала Тори. – Я получила здесь все, что хотела. Я получила свободу.

– Ходить в таком виде, вести себя так и махать кнутом – это ты называешь свободой?

Она встала на колени и подползла ко мне, извиваясь всем телом, приблизилась к моим губам и шептала. А я не шевелился и молчал.

– Почувствуй и ты ее, – сказала Тори, забирая у меня бутылочку. – Мне так нравится быть недоступной. Всю жизнь нравилось. Меня никто не хотел внизу. А здесь – пусть хотят! Но я никому не дамся!

– Это правильно, Тори, – шептал я, пока она избавляла меня от остатков одежды. – Ты держись, ты все правильно делаешь.

Ее хищные глаза внезапно возникли передо мной, словно зажглись два огня, и я вздрогнул.

– Но ты сила, Фиолент, – твердо сказала Тори. – И я сдаюсь тебе.

– Да с чего вы все взяли, что сила, что… – У меня уже плохо получалось сформулировать то, что хотелось сказать. Да и так ли уж сильно хотелось? Но я продолжал:

– Я с трудом понимаю, что происходит. Все здесь так изменилось!

– Посмотри! – прервала меня девушка. – Ты единственный, кто ничего не понимает. Все ориентируются здесь быстренько, сортируются по полочкам Башни: эта – сюда, этот – туда. Она всех утрамбует, Башня! Кроме тебя, Фиолент. И потому я сдаюсь тебе!

И она действительно сдалась. Но, конечно же, ей так только казалось. На самом деле сдался я. Выпив столько коктейлей – и горьких, и сладких, – пройдя через страх и опасность, устав от того, что Фе не звонит, и борясь с желанием спать, я соблазнился на чокнутый вид своей давней подруги и отдался ее милости. Да, именно так я и поступил.

Как это было – не слишком помню. Вторая бутылка многое изменила: голова стала тяжелой, виски стучали, каждая мысль причиняла боль, суставы заныли, а к горлу подступила тошнота. Но все это происходило медленно. Помню, как просил Тори спрятать подальше свой кнут. Но она обвила его вокруг моей шеи и тянула к себе, отдавшись страсти и потеряв саму себя.

– Я бы хотела, чтоб все смотрели, чтобы на всех огромных экранах Башни крутили видео, как мы с тобою спим, – говорила она, отдыхая и приходя в чувство. Ее голос звучал в моей голове как камень, брошенный в медный таз: бомм-бомм. Я морщился и отвечал односложно, меланхолично:

– А как же Инкер? – спрашивал я. – Он по тебе сохнет.

Ее глаза засверкали вновь.

– Знаешь, хотела бы я, чтобы он был здесь!

– Тебе одного мало? – я лишь спросил то, что диктовала логика разговора. Мне было все равно.

– Нет. – Тори мечтательно улыбнулась. – Я бы хотела, чтобы он смотрел. Чтобы он поприсутствовал здесь, пока мы… Слушай, я такая пьяная!

Она уткнулась в мое плечо и разрыдалась. А я молчал, удивленный фантазией девушки, и думал только одно: что бы сказал Инкерман, узнав такое?

– С тобой хорошо, – продолжала она. – С тобой даже лучше, чем в той кабинке, в «Угрозе».

Я хмыкнул и повернулся к ней:

– А что, там разве хорошо?

– Ага, – рассмеялась Тори, – но тебе не советую.

Она прикоснулась пальцем к моему носу и наконец замолчала. А я достал вотзефак и смотрел в экран. Инкерман ничего не писал, и это меня тревожило. Словно бы он услышал нас. Но ведь такого быть не могло?

Я открыл новую бутылку и вдыхал пар коктейля. Меня отчего-то тянуло доверить ей свои тайны, поделиться сокровенным. Почему? Разве располагала к этому Тори, разве располагала ситуация? Нет. Но было невозможно противостоять нахлынувшей волне, которая во много крат сильнее страсти и даже боли в голове, – эта волна снимала все барьеры. «Тебе еще предстоит многое узнать о нас, женщинах», – вспомнил я голос Авроры.

– Я не знаю пока всей остальной Башни, – говорил я девушке. – Но то, что я вижу вокруг, – это не Севастополь. Помнишь, нам говорили, что это лучший Севастополь? Что это то, что надстроили, возвели над городом? Но это совсем не он. Здесь нет духа Севастополя.

– Ты не устал от этого духа там?

– Мне надо идти дальше, – твердо сказал я. – Дальше должно быть лучше. Я уверен, вся Башня не может быть такой, как этот уровень. И все пойдут дальше, Тори. Кроме тебя. Посмотри на вотзефак – ты в курсе, что все уже выше? Все, кроме нас. А ты даже не хочешь узнать, что там.

– Я выбираю приз, – почему-то шепнула она, и мне надолго запомнилась эта странная фраза. Но я не стал спрашивать, почему Тори сказала так. Она протянула руку к сумочке, но на этот раз достала не бутылку.

– Мне книжку подарили, вот, смотри, – сказала она задорным голосом, будто маленькая девочка. – Когда я сдала свою лампу, то шла такая назад, ну, или вперед – к тебе. А мне и дали вот это.

Я раскрыл книжку, пролистал и непонимающе уставился на Евпаторию.

– Но твоя книжка пуста, – произнес я. – Посмотри: все страницы чистые, ты хотя бы видела?

Она улыбалась.

– Да уж! Много ты узнаешь из такой книжки.

– Дурачок. Я узнаю себя. Се-бя, понимаешь? Буду записывать свои мысли.

– Тори, – я схватил ее за плечи. – Я очень, очень желаю тебе, чтобы все было хорошо.

Потом все продолжилось, но ненадолго. Мы доводили друг друга до полного изнеможения, выпивали друг друга, переливались друг в друга, как из сосуда в сосуд, и это было счастьем. Да, что ни говори – это все-таки было счастьем. Я никогда не сказал бы об этом Фе, но это было так.

Но за счастьем пришло безумие. Я никак не мог уснуть, дремал, ворочался и видел непрерывные кошмары – и не во сне даже, а, как мне казалось, сквозь сон. «Вдруг я вообще не усну, – думал я. – Надо что-то делать».

И делал. Лежал, обнимал Евпаторию, гладил ее и смотрел в потолок.

Больше всего я хотел бы уснуть, и Евпатория рядом спала, раскинувшись на кровати, и наступила тревожная тишина. Пора было уходить.

Я забежал в Прекрасный душ, дотронулся до потолка и быстро ополоснулся, не обращая внимания на образы, которые спешили навалиться на меня. Обдавшись с ног до головы, быстро выскочил. Мной овладела паника: я никак не мог понять, где нахожусь – в видении или реальности? Спал ли я? Действительно ли это была Тори? А что, если я просто находился в душе? Вдруг все это было видением?

Я схватил дрожащей рукой чехол с лампой и выскочил из комнаты, зная, что больше не вернусь. Безумие вело меня, тащило по коридорам, мотало из стороны в сторону, било о стены. «С этим уровнем все ясно, – шептал я сам себе, – все ясно». Вокруг все тряслось, и я не мог сфокусироваться на чем-то одном. Передо мной в который раз возник проспект и люди, силуэты, залы, зеркала, мелодорожки… Навстречу мне, рядом со мной шли толпы, все шумело, звенело и дребезжало. Они что же, здесь не отдыхают? Не закрываются? Не успокаиваются? «Бежать, – шептал я себе, – бежать с этого уровня». Я предлагал Фе бежать со мной, ну почему, почему она не согласилась? И вот теперь я бегу один. Бегу от себя. От своей паранойи, от ужаса.

«Миссия», – зажглось в моем сознании спасительное слово. Миссия, миссия! «Ставь перед собой реальные цели», – вспомнился мне постулат из пожелтевшей папки в Полпозе. Какая реальная цель была у меня?

Бежать. Неизвестно куда и зачем. Но она – эта цель – была, и я ей следовал.

Видели бы мои мама с папой в Севастополе, чем их сын занимается в Башне. Видели бы недалекие, видели бы драгоценные соседи! Но главное – папа и мама, конечно. Их сын – гордость города. Их сын – может быть, севастополист. На этой мысли меня вывернуло прямо на дорогу, там, где шел.

Я присел, пуская слюни, над своей вонючей лужей, и люди таращились на меня, словно не знали, что в мире такое бывает.

– Сам уберу, – бормотал я. – Разойдитесь!

И они расходились – только в моих глазах, где все плыло. Мир трещал по швам. Не потерять бы лампу – вот единственное, что меня заботило.

Передо мной появились люди низкого роста в клетчатых рубашках. Они поставили рядом тележку, в которой находилась емкость, наполненная водой, несколько швабр, тряпок и моющие средства. Они разлили воду, брызнули средства и принялись энергично убирать все, что вылилось из моего желудка.

– Кто вы такие? – Я дергал их за рукава, но люди не обращали внимания, а продолжали уборку. – Сам уберу, слышите? Откуда вы вообще?

Я всмотрелся в их лица: они были желтого цвета с маленькими узкими глазами, короткими носами, тонкими губами. Мне не встречались прежде такие люди – я не видел их ни в одном зале, ни в Супермассивном холле, ни даже в Хрусталке. Их нигде не было – и вдруг, в миг, когда какой-то начинающий избранный неосторожно нарушил чистоту, они появились! Почему именно они занимались здесь уборкой? Я пытался расспросить этих людей, но они растворились так же, как и появились, едва закончили свое занятие.

Все вокруг снова замерло. Стало тихо, и я вспомнил о бомбе. Только бы Башня не преподнесла сюрпризов, только бы дала сосредоточиться, выполнить свое решение – уйти. Вот как оно выглядит – я криво усмехнулся: человек принимает решение. Для меня это – важный, большой момент, но как я выглядел со стороны? Ничуть не лучше, чем тот бедняга со спутанными волосами, совавший свою лампу в лампосдатчик.

Перед моими глазами возникла огромная книга – с человеческий рост. Я испугался и отпрянул, подумав, что она упала сверху и придавит меня или – хуже того – разобьет лампу. Но все оказалось проще: книга была человеком. Вернее, человек был книгой. Напялив на себя костюм книги, в котором оставил только прорезы для глаз, незнакомец ходил возле зеркального зала и раздавал всем листы. Завидев меня, он тут же направился ко мне и протянул руку.

Лист был пустым.

Я машинально его схватил, и незнакомец развернулся, но я одернул его:

– Зачем вы раздаете пустые листы?

Человек молчал, только поднял свою руку, смешно вылезшую из дырки в книге, и показал в сторону зала. Над проемом черными буквами, стилизованными под ветхий шрифт Old Times Noman, было написано:

Пустословъ.

Я удивился, увидев здесь этот шрифт – ведь он встречался только в старинных, давно списанных книжках, которые любила читать Керчь. Человек – пустая книга развернулся и пошел к другому прохожему. Я хотел снова остановить его, крикнуть: если это – ходить и совать всем пустые листы в руки – и есть то занятие, что вы выбрали для себя в Башне, то ничего более бестолкового я еще не встречал. Но как это вообще было возможно? Если все резиденты Башни были избранными, то почему им приходилось заниматься такой ерундой?

«Пустослов» оказался книжным залом, а для уровня книжные залы были редкостью. Зато здесь встретили у самого порога – ни в одном другом зазеркалье меня не встречали сразу, едва я показывался на глаза. В жилетке, худой как палка, в толстых очках и с нездоровым цветом лица – вот как можно было описать хозяина этого зала. Каких-то других отличительных черт я не запомнил, не до того мне было. Кроме странного имени хранителя зала – кажется, Обрыв или что-то похожее. Впрочем, встречались ли здесь другие?

Я зашел сюда из любопытства. Из-за него же и задал первый вопрос:

– Я не мог вас видеть в одном очень искрящемся месте?

– Простите, где? – вежливо сказал Обрыв.

– С вонючим троллейбусом. Нет?

– Не понимаю, о чем вы, – с достоинством ответил хозяин. – У нас все культурно – книги, видите ли.

– Вижу. – Я громко непроизвольно икнул. Взял с полки одну книжку, вторую, третью. Я не ошибся в своих догадках: похоже, страницы всех книг в этом зале были совершенно пусты.

Что не мешало хозяину рассортировать их по полкам, наклеить такие же пустые бирки и даже поставить в разных местах зала плакаты, на которых бесстыдно, как сгорающая от страсти и нетерпения Тори, распахивали свои голые страницы книги, книжечки и книжки.

– Какая между ними разница? – спросил я с легкой неприязнью. – Эту брать или эту? Или вон ту? К чему эти плакаты, бирки? Чем вы здесь занимаетесь?

– Как какая? – возмутился Обрыв. – А цвет, толщина, уголки, бумага! Вот, только пощупайте здесь! Самая мягкость, на какую только способна книга. Попробуйте! А если любите грубее…

– Да что вы говорите! – воскликнул я. – Мягкость, грубость?

– А тиражи! – продолжил человек. – Вы совсем забываете про тиражи! У этой книги – пять, у этой – десять.

– Тысяч?

– Штук! – Он перешел на доверительный шепот. – Пришлось допечатывать – такой бешеный спрос!

– Вы это серьезно?

– А вы? Вроде приличный человек. Не разочаровывайте меня, я не хочу убеждаться, что вы остолоп, не понимающий, что такое книга! – Слово «книга» он произнес с придыханием, от которого стало немного смешно.

«Буду записывать свои мысли», – вспомнилось мне; так вот куда заходила Тори! Для нее пустая книга – это радость. Что она будет писать туда? Вряд ли я это узнал бы, ведь собирался уйти наверх. Я больше ее не увижу – это было понятно и просто, и оттого очень страшно. Не оттого, что это Тори, не оттого, что я; просто факт, что такое возможно – прожить жизнь и больше не встретить кого-то, – сам по себе был страшен.

И этот внезапный страх заставил меня сделать необдуманное. Я достал из кармана маленькую баночку – подарок Кацивели из Хрусталки. Одним движением сорвал крышку и приложился к горлышку, плотно обхватив его губами. Я пил воздух города, запечатанный неведомым мне способом в банку, и передо мной застыл в изумлении Обрыв. Пустая книга выпала из моей руки и рванула ввысь, теряя страницы, и за ней устремились с полок другие. Человек в жилетке ахнул, и непропорционально длинные руки вытянулись, потянули его вверх. В мгновение все переменилось, и я почувствовал, как становлюсь невесомым: лететь отсюда, лететь!

Но это было не как под Прекрасным душем, это было что-то другое. Это было по-настоящему.

Мне стало тесно в «Пустослове», и я выпорхнул из него вслед за страницами книги. Город разгонялся в моей крови, гнал меня вверх, и мне снова чудились виды родного Севастополя, преломленного в самых разных цветах. Лететь! Лететь, как тот шар, что запускали маленькие люди в небо! Лететь! Вот впереди и небо, странное коричневое небо, и я летел, стремился к его таинственной глубине. Я стал таким огромным, как будто бы мог стоять и дотрагиваться до него рукой, а внизу, подо мною, лежал весь этот уровень, вдоль моих ребер шли этажи и бежали в панике люди. Оно было плоским и твердым. Оно было просто картинкой.

Я сделал последний глоток воздуха, и стало опять страшно. А если наверху не будет такого воздуха, не встретятся коктейли – вдруг там ничего этого не знают? – что мне тогда делать? Мне скоро становиться маленьким, думал я, и жить своей маленькой жизнью. Но я буду выше – и это главный воздух, главный коктейль. Вставить лампу – мое обязательство, мое дело, мой, как говорят здесь, кредит. Это надо. Иначе никак.

«Вот так и принимают решения мужчины», – сказала в моей голове невидимая Аврора и захлопала в невидимые ладоши. Невидимый воздух из невидимой трубы трепал ее невидимые волосы.

Я резко уменьшился, будто был шаром, и даже не сдулся, а просто лопнул, и лишь один хвостик с веревочкой остался от былого меня. Именно он стоял напротив лифта. Я смотрел сам на себя словно со стороны: как вставляю лампу, но, видимо, не тем концом. Пробовал еще раз и еще – но лампа никак не вставлялась. Я ругался и падал, совсем обессиленный, и поднимал руку с лампой, пытаясь снова протолкнуть ее в отверстие. И в этот самый момент с ужасом понял, что передо мной не лифт.

Над моей головой нависала, искрясь и хохоча всеми своими веселыми буквами, надпись:

ПРИЕМ ТАРЫ.

Это был лампосдатчик! Я совал туда лампу, но она не проходила. Будь я чуточку вменяемей, чуточку настырней и удачливее в том, что задумал, – и все, мне бы пришел конец! Я бы остался на первом уровне, я бы застрял. Но в тот миг, охваченному страхом и предчувствием погибели, мне показалось, что я все-таки попал. Что лампа уехала и аппарат принял ее. Я понял, что не смогу свалить с уровня, и отключился.

С тех пор все пошло иначе.

III. Фабрика-кухня

Я их не запомнил. Только контуры, очертания этих людей – они оба были невысокими, один лысый, другой с бородой. Молодые. Но не такие, как я. Это я понял сразу: совсем не такие, как я.

Сначала я видел только глаз. Он смотрел на меня удивленно, но терпеливо, с другого конца черной трубы. Так мне открывался мир – маленькое окошко в кромешном хаосе, и в этом окошке глаз. Затем этот мир начал качаться, и меня едва не вырвало – я завалился набок и так пролежал, боясь не то что шевелиться, говорить, а даже думать.

– Не переживай, – услышал я. Чья-то рука – то ли заботливая, то ли бесцеремонная – перевернула мое немощное тело, и я увидел, как пятно видимости ширится, как нависают надо мною два незнакомца. Я мог только стонать, слабо, отчаянно.

– К нам многие попадают в таком состоянии, – сказал бородатый.

– Это точно, – кивнул лысый. – Мы иногда приходим сюда, посмотреть на таких, как ты.

Я сделал попытку скривиться, но даже это, кажется, не получалось.

– Но мы не просто смотрим, – продолжил бородатый. – Мы поможем тебе добраться.

Моя голова упала, ударившись о жесткий и холодный пол. Я закрыл глаза и стиснул зубы. Мне не было знакомо желание отмереть, но если его и вправду возможно испытывать, а не только говорить о нем, то я был очень близок к такому состоянию.

– Хватай его, вот так. Эй, слышишь, мы тебя заселим?

Голос прозвучал так, что я понял: ему можно довериться. Да и что мне еще было делать? Я уже ничего не видел, не ощущал себя. Я плыл в Бездне.

Псевдостополь

Оказалось, заселение прошло удачно. Вернее, удачным был результат: как я вселялся, так и останется тайной. Да пусть остается, ведь Башня готовила много других тайн, и все их предстояло разгадать. А что заселение? Так, бытовой момент.

Я проснулся на большой кровати посреди такой же комнаты, как та, на которой прощался с Тори. Первым осознанным чувством, помню, был жуткий ужас: неужели я по-прежнему на том же самом уровне? Значит, не успел? Не смог? Помешали? Тысячи версий ураганом пронеслись в голове, пока я не увидел лампу.

Она лежала в приоткрытом чехле возле кровати, и, завидев ее, я понял: жизнь продолжается. В тот самый момент мне полегчало, и тревога ушла, а вместе с нею – и вся боль, словно бы я не пережил столько неприятностей и страхов, словно не мешал вонючие и сладкие коктейли, словно не сходил с ума в попытке убежать, подняться выше.

Мне было очень легко: ум был ясным, а телу хотелось двигаться. Фиоленту из города Севастополя хотелось жить. Я рассмеялся от этой простой и очевидной мысли, встал, потянулся. И принялся осматриваться.

Комната только на первый взгляд напоминала ту, в которую я заселялся прежде. Она была такой же по размерам – крохотная, прямо говоря, и в ней, похоже, также не было окна. На стенах странные картины: всмотревшись в ту, что висела прямо передо мной, я почувствовал разительный контраст со своим настроением. Там была изображена улица – но не прямая, как в Севастополе, а извилистая и очень узкая. По ней бежали люди с искривленными от ужаса лицами. Они истошно вопили и закрывали руками уши – зачем? Чтобы не слышать собственный крик?

Мне стало неприятно: неужели для комнаты, где отдыхают избранные, невозможно было придумать что-то другое? Пока я гадал, зачем здесь повесили странную картину, на стену пало освещение, и я понял, что картина больше и объемнее, чем то, что я успел рассмотреть. Над людьми и маленькой улицей возвышалось гигантское красное сооружение, которое сразу же напомнило мне Башню. Но на картине оно казалось созданным из камня и песка – в основании, ближе к земле, здание было массивным и широким, как скала, а ближе к небу сужалось и оканчивалось совсем тонким, несерьезным хлястиком, на вид готовым отколоться и упасть.

Может быть, этого и боялись люди, оттого и кричали? Оказалось, что нет. Сделав шаг к стене, я рассмотрел «Башню»: она была испещрена трещинами, щелями и просто дырами, из которых лезли, шевеля огромными усами, жуткие насекомые с клешнями и злыми глазами. Я был сильно впечатлен и напуган, но готов поклясться: стоя перед картиной, я видел, как их усы шевелятся, как щелкают клешни, как вращаются гигантские глаза.

Со светом в комнате творилось нечто странное. Он был перетекающим – медленно гас в одном углу и неожиданно возникал в другом. Это было то тревожно, то успокаивающе, хотя казалось – происходил один и тот же эффект. Я не мог увидеть всю комнату целиком, только отдельными фрагментами: уголок кровати, пятно на потолке, одна из стен, кусок картины… При этом источник света был совершенно невидим: световые пятна появлялись в буквальном смысле из ниоткуда и так же затихали, не оставляя после себя ничего.

Я видел странные рисунки на стенах, полу, потолке. Они состояли из мельтешащих волнистых линий, разнообразных фигур – объемных и плоских, хаотично начертанных букв. Во всем этом вряд ли стоило искать смысл – гораздо сильнее хотелось узнать, что за пределами комнаты.

Здесь все оказалось совсем не так, как на нижнем уровне. Прежде всего поражала тишина. Даже в коридорах спального села – в точности такого же, как ниже – не было слышно ни звука, ни скрипа. Ни навстречу, ни позади меня не шли люди; стены сияли идеальной, стерильной белизной, хотя их контуры-углы были видны отчетливо, не то что в некоторых зазеркальных залах. Когда же выбрался из коридора – вместо проемов здесь были ширмы из белой ткани, и нужно было поднырнуть под ткань, слегка приподняв ее, – я ощутил себя буквально в царстве тишины. Огромное пространство раскинулось во все стороны, никак не разделенное – ни на проспекты, ни на за залы, ни как-либо еще.

Я сразу вспомнил пустырь у Башни, ведь нигде так не ощущалось полное отсутствие: даже воздух там застывал и кусты стояли недвижно. Над этим местом ничто не было властно, в нем не существовало ничего. Так же и здесь – только не было даже кустов: пол состоял из кусков неизвестных мне грубых материалов, обрывков тряпок, а вместо неба где-то в немыслимой высоте виднелся потолок – он выглядел сплошным грязным пятном, нависшим над неведомым мне миром этого уровня, но рассмотреть его, познать, какой он, было невозможно.

Здесь не оказалось этажей. Над полом, на высоте севастопольской двухэтажки, висели деревянные и металлические каркасы. Конструкция, которую они образовывали, удивительно походила на строение клеток человеческого тела, каким нам его показывали в ласпях и артеках. Они держались на массивных трубах, пролегавших над всей территорией уровня, а над ними возвышалась бесконечная пустота. Об эффективном использовании пространства, похоже, говорить не приходилось. Я лишь изумился: если такие гигантские площади оказались не востребованы теми, кто здесь жил, почему их было не приспособить под другие цели – не отдать, например, следующему уровню, снизив границу между ними? Но, присмотревшись, я увидел в вышине, не над тем местом, где находился сам, а гораздо дальше, мутное серое пятно. Мне даже казалось, что оно медленно движется, но я не был в этом уверен. Ведь даже не мог понять, что же именно видел: тень, облако или машину вроде той, что доставляла меня к Хрусталке? Хотя для машины это пятно было слишком крупным.

Кажущаяся расточительность здешних резидентов поражала меня – новый уровень не был обжит не только в высоту, но и на поверхности: здесь виднелись лишь странные деревянные конструкции, расставленные хаотично и довольно далеко друг от друга. Чтобы рассмотреть, до них нужно было еще дойти; а пока я чувствовал себя маленьким человеком, на которого давила со всех сторон пустота, – и это ощущение было неуютным. Возможно, им просто нечего показывать? Чем они здесь занимались? Увлеченный этими вопросами, я даже не сразу понял, что все они – второстепенны. Главным было другое: кто вообще эти резиденты? Где они?

Я шагал по этой пустоте, и на моем пути не встретилось ни одного человека. Зато удалось разглядеть то, что не видел издалека, – фигурки из дерева, пластика и твердой бумаги. Они были невысокими и доставали мне до пояса, а то и до колена, и сливались с общим белым фоном уровня, потому и обращали на себя внимание только вблизи. Я бы не сказал, что это было нечто интересное, в основном фигурки повторялись: они выглядели как шары, полые изнутри, либо бутылки, либо низкие деревья с парой-тройкой таких же белых безжизненных листьев, либо нечто вовсе невообразимое – торчащие прямо из пола бессмысленные загогулины. Все это не вызвало во мне никаких эмоций, кроме недоумения, и я ускорил шаг.

Пройдя еще немного, я стал замечать другие фигурки – на сей раз из мягкого материала легких, воздушных цветов: светло-зеленого, бежевого, розового. Они изображали котов с большими глазами, хвостами и усами – при том, что я ни разу не встретил в Башне ни одной живой кошки, такое внимание к ним здешних обитателей меня слегка удивило. А оторвав взгляд от очередной усатой морды, я едва не испугался: вокруг меня стояли большие бесформенные мешки размером с человека. Их назначения я не понял, но что меня больше всего поразило – яркие, бросающиеся в глаза цвета этих мешков. Как бы далеко ни находился, я был просто обязан разглядеть их в этой белой безмолвной пустоши. Почему же я их не заметил?

«Этого мне не хватало», – пробубнил я себе под нос. Башня вновь играла со мной – или сама с собою, что казалось мне больше похожим на правду. По всей видимости, оформление пространства менялось здесь в зависимости от того, с какой точки и с какого расстояния на него смотришь. А такое свойство сулило множество сюрпризов – расслабляться на этом уровне не стоило.

Я поднял голову и увидел под трубами шарики разных размеров. Казалось, что они неподвижно повисли в воздухе, и в Башне, где многое, чего я и не мог себе представить прежде, становилось реальностью, это могло так и оказаться. Но я заметил, как что-то сверкнуло в воздухе между шаром и трубами, словно из ниоткуда возникла короткая искра, присмотрелся и увидел тонкие длинные нити – на них и держались шары. Невидимые обитатели второго уровня цепляли к своему искусственному потолку ниточки с безделушками – это уже казалось любопытным.

Определенно, здесь была странная жизнь.

Я не ошибся. Пока раздумывал о шарах и их назначении, передо мною возникли ряды деревянных полок – то, что издалека казалось маленькими домиками. Я вновь поразился переменчивости уровня, а заодно и странности своего же воображения. Взгляд зацепился за книгу – она лежала на полке напротив меня, и я отчего-то тут же решил, что эта полка книжная. В домах Севастополя – и мой, конечно, не был исключением – книжные полки в массивных шкафах прижимались к стене, они ломились под тяжестью книг и, если быть до конца откровенным, пыли. Недалекие и так умели, изучив за жизнь, делать все то, что в них описано, а мне был по душе активный отдых. Но здешние полки совсем не напоминали те, ставшие почти родными. Здешние были легкими, они словно растворялись в пространстве, являли собой материализовавшийся воздух уровня, тот невидимый дух, которым здесь все было пропитано. Я не имел понятия, что это за дух и нравится ли он мне, не опасен ли он – я лишь его чувствовал. И смотрел на его воплощения.

Деревянная конструкция, которую я видел перед собой, оказалась разделена на ячейки пересечениями вертикальных и горизонтальных планок, причем количество ячеек в рядах было разным – где-то больше планок, а где-то их, наоборот, не хватало, причем верхний ряд мог вполне быть длиннее того, что пониже. Конструкция опиралась только на пол и не имела задней стенки, в проемах были видны другие похожие полки, стоявшие за нею. Сами полки были тонкими и легкими, и помню, меня удивило, как это все до сих пор не упало или просто не рассыпалось – настолько хрупкой показалась полка.

Довольно скоро стало понятно, что и книжной она только казалась. Чего я только не увидел, пробежавшись взглядом по ячейкам! Красные карандаши в узких прозрачных стаканчиках, отчего-то незаточенные, зеленый человеческий бюст из пластмассы, круглое полотенце с черной точкой в центре, пронзенное острым металлическим штырем, вазы в виде человеческих лиц с массивными лбами, длинными продолговатыми носами – высокие и низенькие, узкие и широкие, но все как одна пустые. В домах Севастополя я не встречал таких диких ваз, зато в наших всегда стояли цветы: в городе их росло много, свежих, радостных, пахучих, и каждый человек тащил их в дом с прогулки или выращивал в собственном дворе. Зато здесь были диковинные колючки на палках – тоже, конечно, искусственные, из неведомого мне материала. Каждый предмет окружала россыпь шаров разных цветов и размеров, а в некоторых ячейках стояло сразу несколько предметов – например, чередовались желтые и синие папочки (в которых, конечно же, не было бумаг) или стояла большая пирамида из коробок, на ней – поменьше, на той – еще меньше… Таких коробок могло быть очень много.

Я шел вдоль нескончаемых полок и удивлялся такой концентрации бессмысленных предметов. Видел стеклянные кубы, внутри которых застыли высушенные листья деревьев – и кстати, откуда здесь были деревья? В других же ячейках лежали обычные камни, неотличимые от тех, что в огромных количествах лежали по берегам севастопольских морей. Тряпичная кукла с большой головой смотрела на меня неподвижными черными глазами. Плоские человечки – квадраты с тонкими ручками и головами-овалами – пытались догнать друг друга, но не могли, ведь были лишь рисунками на тонкой деревянной перегородке. И только в паре ячеек я видел книги – большие, с раскрытыми страницами, которые блестели и отражали все тот же белый свет, которым было пропитано здесь все. Там, на страницах, я не увидел букв, лишь рисунки, одного взгляда на которые было достаточно, чтобы понять о них главное: отсутствие любого замысла. А я бы назвал это так – содержательная тишина. Они мне ничего не говорили. И я прошел мимо.

Потом я узнал, что здесь хранят книги иначе, а то, что я видел, может, и не книги вовсе, а то же, что и стаканы, что и вазы с человеческими лицами. Но сперва ячейки закончились, я завернул за угол и увидел, что несколько таких же конструкций с полками стоят друг напротив друга, образуя незамкнутый квадрат – то, что я принял издалека за домики. Но несмотря на то, что здесь не было ни дверей, ни углов, ни стен, а каждую ячейку можно было считать окошком во внешний мир (а вернее, уровень), эта маленькая территория с размытыми границами все равно казалась обособленной – едва попав сюда, я почувствовал себя иначе. Из огромного и неуютного уровня, дышавшего в лицо своей пустотой, я занырнул во дворик спокойствия, умиротворенности. Конечно, никакой это был не дворик, но я не мог отучиться от привычки мерить Башню севастопольским лекалом… Да и других лекал у меня не было.

Там, в этом дворике, мне предстояло сделать наблюдение. Одна и та же тишина царила и в нем, и снаружи него, но какая же разная это была тишина – холодная, пугающая за его пределами и самодостаточная, гармоничная внутри. И даже с фигурками на полках приключилась дивная метаморфоза: при взгляде оттуда они вызывали раздражение своей ненужностью и бессмысленностью, отсюда же – согревали душу (хотя мы все в Севастополе знаем, что никакой души нет) и радовали взгляд. Но все это я подметил не сразу, потому что сперва обнаружил их.

Это были молодые девушки. Они сидели неподвижно, словно тени, – одна раскинулась в бесформенном мешке, набитом чем-то мягким, и листала книгу. Другая, наоборот, приняла строгую позу, впрочем, странный стул, на котором она сидела, и не позволил бы расположиться иначе. Это был трехмерный зигзаг светло-желтого цвета, знак молнии, принявший трехмерную форму. И ради чего только выдумывают такие неудобные вещи? Правда, сама девушка не переживала: она весело болтала ногами в цветастых сандаликах и подстригала листья зеленого куста. Вообще, здесь повсюду были растения, но, конечно, увидев девушек, я перестал думать о чем-то еще.

Та, что возилась с кустом, повернулась ко мне и… Ее взгляд я не забуду точно. И романтические глупости здесь совсем ни при чем: просто на меня никто не смотрел так до этой короткой встречи. В ее взгляде не было ни вопроса, ни удивления, ни интереса, но она не смотрела и сквозь меня, как говорят, пытаясь описать презрительный или меланхоличный взгляд. Нет, пожалуй, она взглянула так, словно перед ней был такой же куст, и она деловито осматривала, где и что следовало бы у этого куста подправить. Вряд ли она не обнаружила во мне изъянов – скорее решила, что слишком запущен или подождет. Так или иначе, она отвернулась и продолжила орудовать ножницами, ничего не сказав.

– Вам удобно? – произнес я, потому что мне казалось странным молчать.

На девушке было тонкое платьице до колен – целиком белое, если не считать нескольких разноцветных ромбов на спине. «Здесь одеваются лучше, чем внизу, – подумал я. – Но все равно странновато».

Я перевел взгляд на другую девушку. Она полулежала, согнув в колене одну ногу и слегка покачивая другой. У нее был крупный нос, пухлые губы, черные брови, а волосы собраны в хвост. Лицо было красивым и казалось идеально симметричным – и, может, потому от него так тяжело отвести взгляд. Девушка была одета в просторное платье, нижняя половина которого была темно-синей, а верхняя состояла из множества цветов: голубого, серого, оранжевого, – и все они сливались в один общий блестящий фон, создавая иллюзию движения всех этих цветастых искр. Разделял эти половины – строгую и сумасшедшую – тонкий оранжевый пояс, шею девушки украшало массивное ожерелье того же цвета, на обеих руках были надеты зеленые браслеты, а на пальцах – кольца и перстни.

Услышав мой вопрос, обращенный не к ней, она отчего-то решила отреагировать, но повернулась не ко мне, а к другой девушке – не знаю, можно ли было назвать их подругами?

– Тебе удобно, Ала? – повторила она мой вопрос сонным голосом.

– Нормально, Алка, – так же лениво, не отрываясь от куста, ответила первая.

– У вас одинаковые имена? – не удержался я.

Они снова посмотрели на меня ничего не выражающим взглядом, в котором не было ни интереса, ни, напротив, раздражения, только легкая досада от того, что снова приходится говорить.

– Алушта, – зевнула девушка с ожерельем.

– Алупка, – выдавила из себя девушка с кустом.

– И зачем мы с ним говорим, Лупа? – с деланым удивлением спросила Алушта.

– Спросил же, Луша, – пожала плечами Алупка.

– Надеюсь, у него больше нет к нам вопросов, – сказала Алушта.

– Хотелось бы надеяться, – отозвалась Алупка.

Обменявшись этими фразами, они замолчали, занявшись каждая своим делом и даже не взглянув в мою сторону. Бросив взгляд на полку, обозначавшую границы дворика, я заметил еще одну деталь, которая не бросилась мне в глаза раньше. Это была фотография в рамке. На ней я увидел двух снятых по пояс девушек, но о том, что это девушки, я догадался лишь по форме тел и по одежде: одна была в цветастом платье, другая в белой футболке; и похоже, что это были те же самые Алупка и Алушта, что находились передо мной. Вот только на фото была одна странность: девушки зачем-то нацепили на головы две большие маски, полностью скрывавшие лица. Одна изображала собаку, другая – лошадь. Впоследствии я не раз еще встретил такие снимки – на втором уровне, и только на нем, – но так и не понял их смысла. Это делалось даже не ради смеха, ведь фотография и не была, и не хотела казаться смешной и вызывала только одно чувство, которое и сформулировать-то было сложно. Возможно, отчужденности?

Обложка книги, которую листала Алушта, была совсем непримечательной – на белом фоне в правом верхнем углу изображен кусок коричневой доски, витиевато вырезанный, а рядом красовались крохотные буквы, которых я так и не разглядел. Но теперь, изучив этот уровень, я не думаю, что в книге было что-то интересное. Я вообще не встречал в Севастополе столь бездарно оформленных книг, даже в архивах предыдущих поколений, а уж от Башни такого и вовсе не ожидал.

Поскольку девушки больше не обращали на меня внимания, я перевел взгляд с них и осмотрелся во дворике. Мое внимание привлекли несколько фанерных ящичков высотой с половину моего роста. Их было пять или шесть, не больше, а один стоял возле читавшей девушки. Над каждым ящичком висел маленький шар – наподобие тех, что я видел под потолком, пока шел сюда. Отличий было всего два: во-первых, здесь каждый шар источал свет, очевидно, освещая содержимое ящичков. Ну а во-вторых, как ни всматривался, я так и не смог увидеть, на чем же держались шары – никаких тонких ниточек не было, шар буквально висел в воздухе. Так я пришел к выводу, уже вошедшему в привычку: «Обыкновенное чудо Башни».

– Нужно нагнуться, чтобы вытащить, – услышал я. Случилось то, чего я меньше всего ожидал: со мной заговорила красавица с ожерельем. Я слегка улыбнулся ей, но не получил в ответ того же. Алушта смотрела на меня без любопытства, как и Алупка, словно что-то заставляло их выполнять постылый долг, мешало им не обращать на меня внимания, чего бы им так хотелось.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, – тихо произнес я, но Алушта продолжала молча смотреть. Я обошел ее ящичек, не решившись заглянуть внутрь, и прошагал к тому, который стоял ближе всех к выходу. Затаив дыхание, нагнулся над ним. В глубине ящичка на невысоком стеклянном постаменте лежала книга.

Я сглотнул, повернувшись к девушке – ведь она по-прежнему сопровождала меня взглядом. Было непросто смолчать: вдруг это ее – или их – книга, да и вообще их дворик; но еще сложнее оказалось что-то произнести. Любая сказанная мною фраза совершенно точно была бы глупостью – прозвучав здесь, в этом месте, и сказанная ей, этой незнакомке.

Алушта слегка подалась в мою сторону и сделала легкий кивок головой.

– Развивайся, мудак, – сказала она. И тут же снова вернулась к книге.

На это нельзя было что-то ответить. Я решил собраться и представить, будто нахожусь во дворике один: так было уютнее, легче. За всю свою прежнюю жизнь ни разу не испытав затруднений с девушками, я вдруг понял, что стушевался. Я совсем не знал, как вести себя с этими девушками, что можно было им говорить, нет – что вообще имело смысл им говорить. Нужно было сосредоточиться на книге – тем более и вправду было интересно знать, о чем здесь пишут. Жизнь Башни, ее секреты…

Но на белых, как платье Алупки, страницах – а книга была определенно свежей – я обнаружил нечто совсем иное:

«Я могла бы ему довериться. Познавшие устройство мира говорили, что есть женщины, которые всю жизнь ждут особой, томительной любви и оттого никого не любят. Как это верно – я никого не хотела любить и не хочу. Хотеть любви – что за пошлость? Так и хочется спросить: неужели больше нечего хотеть? Неужели вы настолько ограниченный, бездумный человек? Ожидание томительного ценно – как ощущение, как способ познания жизни, а что сырая, ничем не приправленная любовь? Не про это жизнь. Жизнь про то, чтобы я могла откинуться в вязаных носочках в полоску, в платье в крупную клетку, чтоб мои ногти с зеленым и синим лаком листали страницы приятной томительной – но ни в коем случае не утомительной! – книжки. Пустое, сказал бы кто-то? Так пусть знает: в выборе лака больше полноты, объемности, осмысленности, чем во всех измышлениях, как обустроить жизнь, во вздорных словах любви, в отчаянных поисках счастья. Лак – он и есть счастье, и есть любовь, и есть, безусловно, жизнь. Только если он зеленый или синий, но догадливый читатель и так знает: девушка, что пишет и читает, побрезгует прозрачным или красным. Жизнь – это про меня, которая листает этими самыми пальцами книжку, жизнь – про всех, кто умеет думать и мечтать о чем-то, что не может сбыться. Зачем это делать? Оттого что сладко. Потому как едва это что-то сбудется, оно тут же станет противно».

Я перевел недоуменный взгляд на Алушту: неужели это написала она? И теперь отдыхает, читая саму себя? Я в растерянности глянул на обложку и обнаружил там все тот же белый фон, только вместо дурацкой поделки в верхнем углу было изображено нечто совсем отвратительное. Там был окровавленный кусок мяса – при виде него я тут же вспомнил, как сосед вырезал сердце у мертвой свиньи и нес в руках, а кровь стекала между его пальцев. Но на обложке книги – и вдруг свиное сердце, зачем? Определенно, это был не простой кусок мяса; я развернул обложку и понял наконец задумку: это был кровавый цветок, вырезанный из настоящего органа; скорее всего, искромсали сердце, но свиное ли, человеческое ли – в эти подробности я уже не вникал. Едва осознав все это, я почувствовал тошноту и снова раскрыл книжку на первой же попавшейся странице. Нужно было срочно переключить внимание – иначе не избежать конфуза. Блевануть при этих милых, пусть и непростых девушках стало бы ощутимым позором.

«Жизнь – это игра, и отношения между людьми – игра; нет отношений между мужчиной и женщиной, есть отношение человека к человеку, вот что имеет значение, и это значение в подлинном своем варианте может быть только одно: игра.

И любой разговор – игра, и любая мысль, и любое движение пальчика с зеленым ногтем – игра. Жизнь про то, что важно поддерживать игру любой ценой, в каждом слове своем, жесте, взгляде. В этой игре цель не выиграть, не достичь результата; результат – и есть сама игра. Важно принимать ее как ценность, хочешь быть в обойме – соответствуй; вылетая из игры, ты становишься неинтересен, и я прощаюсь с тобой без сожаления. Идти по канату игры – и есть жизнь. Любовь – это падение вниз, холостой выстрел, шаг за территорию игры, добровольный уход из нее. Все же, что вне игры, – скучно. А скука – единственный смертный грех и самый смертельный враг. Если не допустить скуки значит не допустить любви – что ж, я не допущу любви».

Я пробыл во «дворике» долго. Ходил от ящичка к ящичку, положив эту книгу с кровавым сердцем на место. Девушки так же не замечали меня, и я под рассекающий воздух звук ножниц и хруст некрепких веток пролистал еще пару книг. И в каждой шла речь о людях, которые пробовали чувства (или пытались пробовать, или рассуждали об этом) и в конечном счете отвергали их. Мне казался странным выбор темы – окажись такая книга единственной среди множества других, я бы не удивился, хотя вряд ли стал бы читать, но в Башне, где все – избранные, где столько неразгаданного, где есть миссия, наконец? В общем, такое однообразие меня сильно удивило.

Скорее всего, писала не она, думал я, косясь на Алушту. Да и не Алупка – она сидела и стригла кусты, и вряд ли ее интересовало что-то еще. Но эта модель из книг, этот образ, похоже, определял их. Конечно, это про них книги, заключил я, вспоминая врезавшийся в память оборот: жизнь про… Разве сказал бы кто так в Севастополе: про что мы все живем? Меня все чаще посещала мысль: а хорошо, что из Башни нет дороги назад. Не знаю, как для меня, но для города – определенно.

Отложив очередную книжку, я обратил внимание на длинный стол. Массивное прозрачное стекло придавливало малюсенький кусок бумаги, который зачем-то разместили в самом центре. Чтобы добраться до него, нужно было изо всех сил тянуть шею, да еще и опираться на сам стол. К тому же шрифт на бумаге оказался таким мелким, что я никак не мог его разобрать.

– Извините, – обратился я к Алуште, – вы не могли бы?

Это вырвалось непроизвольно – я всего лишь хотел прочесть и не раздумывая обратился за помощью. И лишь потом подумал, что, наверное, это было зря. Девушка с ожерельем не услышала моего вопроса и все так же читала, не глядя в мою сторону. Зато повернулась Алупка.

– Посмотрите, – произнесла она тихим и печальным голосом, изображая такое страдание, на которое только способен был человек.

И этого слова оказалось достаточно: я посмотрел. В углу стола оказался маленький рычажок, и, нажав на него, я увидел, как над массивным стеклом возникло другое, круглое и совсем небольшое. Оно зависло над бумагой с неразборчивым шрифтом – так же, как и лампы, застыв в воздухе, и лишь слегка покачнулось, наклонившись в мою сторону. Заглянув в него, я увидел, что стекло увеличивает буквы, и теперь я вполне мог разобрать, что написано на странице. Вот только…

– Зачем такие трудности? – вырвалось у меня. – Нельзя ли просто…

Алупка приложила палец к губам, словно я сказал непристойность, и ответила еще печальнее и тише:

– Скушно.

От такого произношения слова меня стошнило не меньше, чем от цветка из сердца, но я смолчал: спор с этими девушками точно не стоило затевать; из такой игры я бы выбыл довольно скоро. Решил погрузиться в чтение.

«Это одна из основополагающих книг нашей реальности, и отчасти это книга, не просто описавшая реальность, а создавшая реальность, сделавшая слишком много для того, чтобы реальность была той, какой мы ее знаем. Говорить о такой книге тяжело. Писать предисловие к культовой вещи, которая известна каждому, – зачем?

Мы знаем, что оставить все как есть и не решиться – высшее достоинство. Что это жизнь. И множество жизнеутверждающих книг написано, множество сказано слов, развито сюжетов. Но эта книга была потрясением. Главным кошмаром при ее чтении было то, что ближе к финалу героиня реально могла выбрать любовь. Это ожидание, эта коварная жестокая интрига леденила кровь. Так бывает – когда читаешь и сильно боишься. За то, что во фразе "души прекрасные порывы" первое слово может вдруг оказаться не глаголом. За то, что она всерьез может хотеть от него не идей, а детей».

Было понятно, что речь идет о какой-то из тех книг, что я пролистал, – потому-то страничку с аннотацией и разместили отдельно. Но вот о какой именно?

«Признаюсь, была пара моментов, когда казался неотвратимым окончательный уход сюжета в псевдостополь – ловко придуманный великолепной Никой Славной (@Oh Nikaslavna WTF), ловко заполняющей лакуны нашей реальности, термин, который характеризует реализм креативно ограниченных, то есть, по сути, профессиональную непригодность литератора. Но только не в этом случае! Здесь мы встречаем ловкую игру на грани, вызывающую еще большее уважение со стороны читателя. Да и что тут таить, псевдостопольский текст не смог бы получить престижную премию "Брют" – читая, я не забывала об этом, и ощущение, что все кончится хорошо, согревало мое сердце. Я не ошиблась.

Героиня сделала свой выбор – она сказала, что будет сторихирером, будет слушать чужие истории, не прикасаясь к ним, а только слегка повернув набок голову. И в этом очаровательном выборе не только вся она, но и вся наша реальность, которую мы создали и которую теперь слушаем, не смея прикоснуться. Полутона, полунамеки – героиня осталась в них, окутала себя ими, словно пледом, и тем самым победила. Герой же, решивший добиться, заинтересовать ее, слишком далеко в этом зашел и в итоге сам не заметил, как очутился на территории скуки. Что ж, там ему и место, как, впрочем, и конкурентам книги по тонкому списку премии "Брют"».

Дочитав эти строки, я сам очутился на территории скуки. Нажал на рычажок, и увеличительное стекло растворилось. Похоже, здесь все было выдумкой, это были совсем не те книги, что читала умная Керчь и о которых нам рассказывала взахлеб. Наши книги описывали путешествия по городу, связывали нитью слов поколения или развлекали вольным допущением – как встреча с троллейбусом № 8 (никто ведь в городе не подозревает о существовании Хрусталки и ее стеклянного двора) или успешная попытка проникнуть к маяку… Хватало и драм об ушедших на Правое море, и лирики о тех, кто всю жизнь потратил на овощи и лишь изредка в полном бессилии глядел в небо. А эти же книжки – они разве что выглядели похоже. Но о чем в них говорилось и зачем, я не понимал. Про что они?

Я не стал прощаться с девушками. Не стал заглядывать в другие «дворики». Быстрым шагом дошел до белой ткани, натянутой от пола до висевшего над головой каркаса. Наклонился и приподнял ее. Я хотел найти тех, кто меня здесь встретил – лысого и бородача. Хотел спросить их, что все это значит.

Мне казалось, что они знали ответ.

Крыски

Сперва я думал, что обязательно должен их встретить; и пускай уровень Башни – гигантское пространство, на изучение которого могло и жизни не хватить. Но ведь они меня встретили! Они были первыми, кто обнаружил меня. Они помогли мне. Если бы я мог их вспомнить! Может, мы договорились где-то пересечься, может, они были в моем вотзефаке? Я не поленился, достал и проверил, но нет. Мне казалась странной мысль, что мы можем больше не увидеться – они меня встретили, заселили. Так пусть заодно объяснят, что же здесь происходит!

Но чем дольше я бродил по уровню, вернее, по новому залу, тем сильнее становились сомнения. Было похоже на то, что здесь жили одни молодые девушки, словно это был мир – или уровень, что в Башне одно и то же, – девушек. Правда, здесь их было больше; они перемещались, шли мимо меня куда-то, по каким-то своим делам, просто стояли, перешептываясь. Мне не встречались не только мужчины, но и пожившие и пережившие женщины, словно девушки в этом удивительном месте не взрослели, а растворялись в воздухе, как увеличительное стекло над страницей книги.

Большие залы второго уровня походили друг на друга куда сильнее, чем зазеркалья. С другой стороны ткани, под которую я нырнул, декорации не сильно изменились. Все тот же тряпичный пол, каркас-потолок из металла, тишина и бесконечный простор во все стороны. И, что окончательно меня расстроило, – все те же дворики. В этом не было сомнений, потому что ближайший оказался совсем неподалеку – я мог рассмотреть все те же деревянные полки, фигурки и безделушки в ячейках и, кажется, силуэты людей за ними.

«А вдруг здесь все такое? – Я даже испугался. – И даже лифта наверх нет? Что я стану делать?»

Сердце застучало от волнения, словно почуяв неладное. Переходить бесконечно от одного зала к другому, такому же точно, страх как не хотелось. Может, я должен был что-то предпринять, чтобы отправиться дальше? Но зачем делить уровень ширмами, если по обе стороны – одно и то же? Зачем плодить в этом свободном мире ограждения?

Я подошел к широкой полке, даже не всматриваясь в предметы, которые ее украшали, и остановился возле квадратного человечка из дерева, нелепо поднявшего вверх руку. Но мне не был интересен человечек, я пытался узнать, что происходит внутри. Неужели опять те же праздно сидящие девушки, те же книги? Может, разница в их содержании? Но ведь можно с ума сойти, прикинул я, если допустить, что все залы уровня отличаются лишь мыслями, которые очередная умница выплеснула на бумагу.

С праздными девушками я не ошибся. В новом дворике они сидели прямо на полу, разложив на нем мягкие подстилки: кто-то – подложив под себя ноги, кто-то – вытянув впереди себя. Их было пятеро, если не ошибусь (все-таки столько еще приключилось!), – все худенькие, небольшого роста. Они сидели полукругом, развернувшись лицом в мою сторону, но смотрели не на меня, а куда-то выше. Во мне проснулось нетерпение: надоело не понимать ничего, надоело это странное чувство нереальности происходящего. Мне показалось, что еще какая-то пара шагов, и я доберусь до разгадки, до истины. Но истина и в тот раз ускользнула от меня.

Я решительно обошел полку и оказался внутри «дворика». Здесь не было цветов и книг (чему я вначале даже обрадовался), зато по всему полу были разбросаны толстые подушки, перед девушками стояли стаканчики и коробочки с соками, они брали их и пили, переглядывались, изредка говорили друг с другом. Одеты все были примерно одинаково: платьице в горошек или клеточку, босоножки, из которых выглядывали большие, длинные пальцы с квадратными ногтями, браслетик или несколько браслетиков. Иногда они смеялись – тихо и продолжительно. Мое появление не вызвало никакого интереса: их взгляды были все так же направлены куда-то выше.

Мне стало любопытно. Я поднял голову и увидел, что с высокого потолка-каркаса прямо во «дворик» спущен длинный металлический штырь, на котором закреплен продолговатый прямоугольный предмет. Этот предмет был повернут ко мне задней стенкой, но по поведению девушек я сразу понял, что это. Им показывали видео, как нам, впервые попавшим в Башню, показывала Ялта, или как в черном кубе Трииндахауса. Я обошел девушек, встал позади них.

Сперва я не особо понимал, что происходит на экране: сам он был маленьким, картинка – черно-белой, она дергалась и пестрела помехами, но постепенно начал вникать в сюжет, и увиденное шокировало меня. Я могу улыбаться, вспоминая об этом, махать рукой: мол, всякое случалось… Но, глядя на экран впервые, я едва не потерял сознание от отвращения и страха.

На экране было множество людей – все с серьезной жильцой, но изображали молодых. Мужчины были в брюках и рубашках, а девочки – в черных юбчонках до колена и блузках; и у тех, и у других на шее были завязаны то ли тряпки, то ли шарфы, то ли галстуки – простите мое незнание, я никогда не встречал такого! Иногда кадр сменялся, и эти тряпки – единственные во всем фильме – приобретали желто-красный, близкий к морковному цвет. Они бегали вдоль нескончаемых стен, нелепо вскидывали руки, корчили рожи, обнажая зубы-клыки, и закатывали глаза. А затем началось нечто ужасное. В руках у этих людей появились топоры, ножи, вилки, ножницы, пилы, они очутились в замкнутом мрачном месте, где совершенно не было света. Там их ждали пленники – такие же люди с жильцой, изображавшие молодых, с морковным тряпьем на шеях, только привязанные – кто к стульям, кто к крюкам на стене, кто и вовсе подвешенный вниз головой. Те, кто пришел, отрезали им пальцы, выковыривали глаза, вспарывали животы, обливали кипящей водой их головы, вешали… и главное – насиловали, бесконечно и жестоко сексуально насиловали своих жертв; случалось, что те сникали и падали замертво, не дождавшись новых мучений.

Все происходило словно в скоростном режиме, отчего казалось слегка нереалистичным, но оттого не менее ужасающим. Но самый страшный эффект создавался не лужами крови, которая, как и тряпки на шеях, окрашивалась на экране красным, и даже не полным отсутствием звуков с экрана – все происходило в полной тишине, – а тем, как смеялись девушки на полу. Их щечки смешно раздувались, искрились глазки, обнажались ровные маленькие зубки, и дрожали, подвластные хохоту, пухлые губы. Девушки снова тянулись к сокам, пили их, меняли позу, чтобы ноги не затекли, и продолжали просмотр. Безумный толстяк с топором в руках бежал за испуганной толпой, догонял отстающих и рассекал им надвое черепа. Рядом плясали и показывали языки две девочки с двойными косичками в белых носках. Другой безумец распиливал еще живое тело, извлекал внутренности и швырял в кастрюлю, подогревавшуюся на медленном огне. Я не выдержал и выскочил из «дворика».

Легко говорить – я не верил своим глазам. Просто и приятно, так сказать. Не верил глазам – значит, не при делах, ни при чем. Но это лукавство. Глазам нельзя было не верить, не было никаких оснований. То, что я видел там, на экранах, я не смогу забыть.

Их было множество. Я бродил в пустом пространстве среди каркасов, как замученный жаждой в поисках капель воды. Но ничего не искал; я, напротив, шарахался от всех, кого видел вокруг – а это были опять девушки, молодые, красивые девушки, у них были в руках книжки, и у них на ногах были белые носки.

Приведя себя в чувство, я стал вновь заглядывать во «дворики». Терпения хватало ненадолго – едва глянув на экран, я выскакивал, как ошпаренный выдергивает руку из кипятка. На всех экранах демонстрировалось насилие. В каждом «дворике» были девушки, был уют, было ощущение приятного, теплого действа, даже таинства – и это дикое противоречие, которое никто, кроме меня, не замечал, приводило в ужас. В одном из «двориков» я впервые увидел парня, а потом, в следующем, снова. Они стали появляться все чаще и даже шли парами или в компании девушек, но я не смог бы сказать, что был очень рад их появлению. Они совсем не были похожи на тех беззаботных весельчаков, какими были мы с Инкером. Эти парни были очень молоды, но у каждого уже была густая борода, глаза скрывались за огромными очками, а худые ноги-спички были обуты в полосатые тапочки на босу ногу. Они ели мороженое густого фиолетового цвета, неприятно лизали своими узкими и бледными языками. Парни совсем мало говорили, а если и произносили что-то, то я не понимал что.

Теперь я видел во «двориках» пары. Но это были странные пары – я не назвал бы их ни влюбленными, ни даже дружескими. Просто сидели рядом два человека: девочка в платьице и мальчик в штанишках той же расцветки, что и мороженое в его руках. Если мальчик пытался погладить девочку по голове или коленке, она несильно била его книгой, или коробочкой с соком, или просто ладонью – и неизменно отсаживалась от него.

Во «двориках» менялись люди, декорации, но неизменным оставалось одно. На каждом новом экране творилось новое насилие. Я видел, как толпу вели ко рву и потом методично одного за другим расстреливали: кого-то в затылок, кого-то в сердце, кого-то – вставив край неизвестного мне орудия в рот. Красивая девушка в платье с птичками ела вишни и сплевывала косточки. Мальчик с пышной шевелюрой, сидевший рядом, сжимал каждую двумя пальцами, любовно осматривал и складывал в кулечек. Расстрел длился бесконечно, и бесконечны были эти вишни, и большой алый рот девушки казался мне ненасытным, поглощая все новые ягоды и ширясь огромным пятном в полутьме «дворика», разрастаясь до его размеров, вселяя страх быть проглоченным. Но что бы осталось от меня, какая косточка? Что разглядывал бы, любопытствуя, парень с шевелюрой между своими пальцами? И был бы это он или кто-то другой? Кто-то гораздо страшнее…

Мне нечего было сказать им, и я не думал даже пытаться заговорить. Все, что я хотел, – узнать, где предел, до каких пор все это может длиться, на чем остановится, завершится, прервется. Я думал было перейти в другой зал, но что, если это безумие – только начало… Внезапно до меня донесся разговор.

– И идея вот в чем: хорошо, когда такое показывают, хорошо, когда можно. Здесь спору нет, ведь это наше основание. – Невидимый мне человек закашлялся. Его голос выдавал возраст, который был значительно больше и моего, и всех мальчиков с девочками, которых я встретил здесь. – Но лучше, когда не только можно, но и нужно. Вопрос дискуссионный – нужно ли то, что мы смотрим? Это прогрессивно, это интересно и полезно. Это отрезвляет. Но у меня возникает вопрос: почему интерес только к этому? Почему прогрессивно – обязательно значит вот так? Ну и наконец – почему такой вопрос возникает у меня одного?

Его тут же прервал другой голос – напористый, нетерпеливый:

– Перегружать зрителя вопросами – вам это кажется этичным?

Я не слышал, что ответил человек, увидеть источник голоса мне хотелось сильнее, чем оценить сказанное. Войдя внутрь «дворика», заметил людей – там хаотично сидели все те же девушки и мальчики, которых я видел прежде, в таких же нарядах, с теми же выражениями лиц. Многие сидели, укутавшись в теплые пледы, хотя здесь было совсем не холодно. На пледах были нарисованы коты и кошки. «Почему им так нравится все кошачье?» – удивленно думал я.

Девушки с мальчиками ели крошечные шарики и запивали цветной водой. Я обратил внимание, что новый «дворик» был шире многих и в нем сидело больше людей. Но главное, что его отличало, – конечно, происходившее на экране: во-первых, оттуда шел громкий звук; сперва мне даже показалось, что говорят сидевшие во «дворике», но они лишь молча переглядывались. А во-вторых – нет, все-таки во-первых – там не было убийств.

Я взял стаканчик с водой, глотнул, перекатил во рту воду. Оценил. «Вода как вода. Не то что в Супермассивном. Или даже в Хрусталке». У этой воды не было ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Обитатели «дворика» смотрели на меня как на дурака. Не зная, что сказать, я пожал плечами.

– Оно должно занимать свое место среди всего многообразия, но ни в коем случае не быть единственным, безальтернативным. Хоть оно и тысячи раз востребовано, – донесся до меня разговор с экрана.

– Чувак, иди гуляй, а?

Я обернулся, пытаясь увидеть среди зрителей того, кто произнес эту фразу, но оказалось, и ее сказали с экрана. А вот следующую – уже нет:

– Ну с каких пор это бездарное занудство стали допускать в эфир, а? – медленно, будто намеренно растягивая каждое слово, сказала девушка в темно-зеленом платье, с острым носиком и маленькими глазками. «Крыска», – невольно сравнил я и вдруг понял: насколько же много их здесь, таких крысок. Чуть ли не каждую можно было смело награждать таким эпитетом – не вслух, разумеется, – да и парням он вполне подходил.

– Они вообще с нашего уровня? – продолжала медленная девушка. Тут же кто-то возразил ей:

– Этаж не однороден, вы же сами все понимаете.

Крыска фыркнула и неожиданно уставилась на меня. Остальные тоже повернулись – смотрели с любопытством, но вскоре им это надоело. Я выдержал взгляд, смолчал, а потом, не сказав ни слова, вышел.

Мне больше не хотелось заходить во «дворики». Уют, который в них царил, был не моим уютом. Да и можно ли было назвать его уютом вообще? Пройти бы их все скорее, пусть делают что хотят, что хотят смотрят, живут как хотят – мне-то что? Почему я здесь? Почему я избранный, для чего? Я сгибался под тяжестью этих вопросов, словно ощущал ее физически на своих плечах, спине.

И вскоре эта тяжесть стала невыносимой. Если бы знал, что могу увидеть, неосторожно глядя по сторонам, то смотрел бы только под ноги. Но случилось то, что случилось – сквозь ячейку, заставленную очередным бесполезным хламом, я увидел фрагмент фильма. Там был Севастополь, мой родной город. Был перекресток, на котором я сворачивал миллионы раз – когда отвозил Фе домой, когда заезжал за ней. И после той нашей встречи, последней перед Башней, я сворачивал здесь, чтобы скорее попасть домой. Обычный город, обычные дома обычных улиц.

И – такой обычный сюжет для их фильмов.

Я не мог поверить глазам. Там, возле маленькой арки, под балконом с распахнутой дверью, бесновались несколько человек в одинаковых масках. Иногда их лица показывали крупным планом, и мне удалось рассмотреть ее. Белая маска, скрывавшая подлинное лицо, изображала другое – приторно-хитрое, словно задумавшее страшную гадость и наслаждающееся своим замыслом. У маски были узкие и длинные глаза с толстыми линиями черных бровей, пухлые розовые щеки, огромный нос и словно выползавшие из ноздрей усы-змеи. Они были симметричны и образовывали что-то вроде странного символа: W. Под толстой нижней губой спускалась до подбородка узкая линия черной бороды. Маска изображала улыбку – страшную, омерзительную улыбку. По бокам ее были прочерчены две глубокие складки.

Кроме масок, была еще жертва. Это девушка, или женщина, или даже пожившая женщина. Но это ничего ведь не меняет. Или меняет? В любом случае я так и не сумел разглядеть ее. Маски долго насиловали и всячески унижали жертву, а потом ей просто отрубили голову. В этом фильме все было черным и серым, и даже кровь не обретала красный цвет. Попинав бездыханное тело, насильники отправились в соседний двор и устроили в нем пожар, но один… Я даже не знаю, как это рассказывать, честно. Один никак не мог успокоиться. Или удовлетвориться. Он вернулся на перекресток, схватил отрезанную голову и… Нет, я не стану говорить, что он принялся с нею делать. Расскажу, что я сделал сам.

– Этого не было, никогда такого не могло быть в Севастополе! – Я кричал и хватал какие-то предметы с полок, все они были бесполезны, все они были одинаково мне безразличны. Я швырял их на пол, бил, сминал, кромсал; я даже бросил что-то в экран, но безумие на нем все так же продолжалось.

– Вы что же, – не останавливался я, – так представляете себе жизнь там? Кто-нибудь из вас пришел оттуда? Или вы здесь родились и в жизни ничего, кроме вот этого, не видели? Так послушайте меня: у нас такого нет, нет, нет! У нас большой счастливый город! У нас мир!

Девушка в красном платье с золотыми волосами смотрела на меня долго и презрительно сквозь свои большие очки в черной оправе. Потом она повернулась к парню – тот тоже изрядно скривился, услышав меня, – и произнесла мягким спокойным голосом:

– Налей мне еще чаю.

В руке девушки была книга. Все та же – с белой обложкой и растерзанным сердцем на ней.

Унитазы энтузиастов

Я все сильнее прижимал к себе лампу, не доверяя ее даже чехлу. Ведь, потеряв ее, я рисковал остаться на этом уровне до конца жизни, и даже на первом уровне это было не так страшно, как здесь. Когда нагибался, чтобы пролезть под очередной тканью, даже зажмурился от страха. И тут же понял, насколько это глупо.

Ведь страх предыдущего уровня, хотя и принимал самые разные формы, был на самом деле одним – страхом падения. Когда летел в кромешной черноте, я боялся разбиться. Боялся, что меня не станет. Когда за мною гнался Кучерявый – было страшно, что вместе с ним меня настигнет нечто сильное и страшное. Когда меня запирали в Полпозе – я боялся, что там и останусь в клетке до скончания жизни, так и сгнию. Во всех этих случаях все пропадало – рушились планы на жизнь. Здесь же страх был совсем другим – за внешним уютом, спокойствием и отрешенностью прятался страх похлеще падения. Само пребывание здесь грозило слиянием с этим огромным пустынным местом; то, что оно тебя примет, а ты примешь его – в этом и был самый главный страх. Страх слияния. Страх того, что в один момент что-то щелкнет, и я перестану здесь чувствовать страх.

Когда открыл глаза, выпрямился и сделал первые шаги за новой ширмой, я понял, что поторопился с выводом о безразмерности пространства. К моему удивлению, уровень сжимался. Справа и слева от меня возникли белые стены. Но едва я увидел их, сразу догадался: это было искусственное, декоративное сжатие – мне просто ограничили маршрут, распахнули передо мной коридор – пусть и широкий сам по себе, как главное шоссе Севастополя, но все-таки значительно сужающий пространство. Я даже не задумался – зачем, волновало другое: как? Ведь вряд ли это делалось специально для меня, но если бы я нырнул под ткань не в том месте, где это сделал, а чуть дальше – что бы я увидел в таком случае? Или что бы мне показали?

Я подошел к стене и постоял рядом. Казалось, от нее веяло холодом, она состояла из странного крошащегося материала – весь пол вблизи нее был усыпан мелкими легкими крошками. Я подумал, что могу проломить, обрушить это символическое ограждение плечом, не применяя даже силы. Но решил не нарушать, решил следовать Башне – впрочем, я делал этот выбор неизменно.

Из нового зала не хотелось бежать немедленно – и уже одним этим он был приятен. По центру коридора на равном расстоянии одна от другой светили большие лампы. Они свисали с того самого каркаса, который все так же продолжался над головой. Справа и слева, вдоль стен, обозначая дополнительный, совсем уж узкий коридор, стояли длинные деревянные полки, но на сей раз они не образовывали никаких «двориков» и, что казалось особенно странным, были пусты. Лишь изредка в ячейках встречались маленькие камешки или фигурки. Зато здесь было очень много звука. Непрерывно, перебивая друг друга или, вернее сказать, не замечая, звучали голоса.

Надо мной, чередуясь с лампами, висели экраны – такие же, как во «двориках», но только без ужасных фильмов. Без фильмов вообще. Там было много голов крупным планом – в основной своей массе седых, печальных. Им кивали бедно одетые, готовящиеся встретить переживший возраст женщины.

– Мы все могли, но в том-то и трагедия, что не сумели подготовиться… И вот теперь все растеряли, – сокрушался голос с экрана. – Мы окружены. Это мое глубочайшее убеждение, и я бы рад ошибиться и рад бы, чтобы меня поправили. Но мы действительно окружены.

– Как бы вы охарактеризовали наше нынешнее положение? – женский голос прервал возникшее молчание с одного экрана. – И что нам всем теперь делать?

– Я бы сравнил… Э-э-э… Я бы сказал, пожалуй… Что мы все находимся как бы в положении колбасы в бутерброде. Нам остается только замкнуться в себе – как это говорят теперь, уйти во внутренний Севастополь.

Вокруг бродили девушки – их было немного, и их перемещения совсем не производили впечатление осмысленных. Они брели, словно пребывая в глубоком сне, и лишь изредка останавливались, прислушивались к экрану и снова погружались в свои сны. Все они были в серых платьях и почему-то зеленой тряпичной обуви на ногах.

– Но я надеюсь, вы говорите все-таки не о севастопоседлости?

Но вместо прежнего собеседника в разговор вклинился новый голос – бодрый, визгливый:

– Знаете, я вам скажу. Дела обстоят так, что выбирать не приходится. Главное – избежать севастоподлости.

– Я и говорю, что в таких условиях, – продолжил первый голос, – как бы это точнее выразить, растущей севастополярности, конечно, можно называть все что угодно и как угодно. Наши поколения не видели города Севастополя и иллюзий по поводу него не строят. Но есть и обратная ситуация – нам все чаще долбят, что Башня – якобы тоже Севастополь. И в этой ситуации, позвольте, я ухожу внутрь. Я бы назвал это севастоподполье, и уж его никто не может запретить – потому что не узнает, как туда добраться.

Слушая все это, сам захотел укрыться – по меньшей мере от лавины слов, накрывшей меня с головой. Моим подпольем стал вотзефак – что же я раньше, болван, не вспоминал о нем? Ну конечно. Здесь Керчь, Инкерман, Феодосия – их разноцветные огоньки спасительно кивали сбоку экрана. Горел красный огонек Евпатории, но я уже не мог написать ей – ее больше не было.

Я безумно хотел видеть Фе, но решил написать Керчи – отчего-то мне казалось, что она больше знала.

«Что тут?» – написал я.

«С прибытием!» – незамедлительно ответила Керчь. Но мне не хотелось сентиментальностей; вот встретимся – тогда другое дело.

«Керчь, милая, – написал я и тут же стер второе слово. – Ты читала их книги?»

Я ожидал увидеть какой угодно ответ, но только не тот, что высветился на экране.

«Да, и, представь себе, даже пишу на них рецензии».

Не может быть… Я почувствовал, как в районе груди что-то неприятно заныло.

«Где тебя найти?» – написал я.

«Как где? – На экран выскочил желтопузик, похлопал большими глазами и растворился. – На стеллажах».

«Что за шуточки?» – начал я, но нашу беседу внезапно прервал Инкерман. Его сообщение оказалось еще загадочней.

«Ребят, зомби все видели? Что будем с этим делать?»

«Зомби, ну надо же!» – поразился я и даже начал писать: «Скажешь тоже».

Но в жизни – тем более в Башне – порой случаются совпадения настолько невероятные, что, столкнувшись с ними, пересматриваешь все, что знал прежде. И понимаешь: невозможного не бывает.

Такое совпадение и произошло со мной. Я не успел отправить сообщение, как вдруг увидел его. Бледный, худой, взъерошенный, с торчащими во все стороны волосами. Из его рта вытекала слюна, а со щек свисали куски омертвевшей кожи. Незнакомец вонял и без устали вращал головой – та делала почти что полный оборот, мотаясь из стороны в сторону, и я испугался, что она отлетит от тела. Вот только сам незнакомец ничего не боялся – зомби и не положено бояться.

Он приблизился ко мне и стал вынюхивать. Краем глаза я заметил в его руке толстую папку, но не рассмотрел. Я затих и не мог поверить, что это со мной происходит. Зомби – это была сказка, которую рассказывали самым маленьким севастопольцам, едва ли не в самых ласпях. Конечно, никаких зомби не существовало – это был лишь повод для шуток, смешных, но всегда придуманных историй. И тут такое! Обнюхав меня, незнакомец разочаровался: ничего не сказав (а умеют ли зомби вообще разговаривать?), он рванул, подпрыгивая на обеих ногах, в конец коридора.

Я застыл на месте, не в силах даже выразить, что именно чувствовал – страх? отвращение? любопытство?

«Инкерман, – набрал я в вотзефаке, уже понимая, что пишу глупость. – Что это было?»

Вместо ответа я услышал песню – нет, конечно, не от Инкермана. Вотзефак не передавал голос, да и Инкер никогда не пел.

Тишины хочу, чтобы допьяна.

Тишины, и не жаль память стертую.

Чтобы осень листьями желтыми

Мне накрыла душу распростертую…

Меня тревожили странные слова: непонятное в Башне, как я уже знал, вполне могло стать опасным. Допьяна, осень – что это за слова, как можно было, не зная их, понять все остальное, да и душу распростертую я представлял совсем слабо, если вообще представлял, ведь душа – это просто слово. И желтые листья. Я видел их только в Прекрасном душе, но ведь это было понарошку? А как не хотелось считать околесицей, вроде тех книжек с белыми обложками, и эту чудную песню!

Ее доносила до моего слуха маленькая колонка, прикрепленная к подвижному узкому штырю, который торчал прямо из поверхности пола. Причудливая форма колонки напоминала глаз, который словно наблюдал за мной. И точно: куда бы я ни развернулся, колонка поворачивалась следом за мной, не отставая со своей «тишиной». Музыка, которую я слушал в своем авто, была совсем другой: ритмичной, динамичной, с четким речитативом, который вбивался в память будто гвоздь. И пусть в текстах было много непонятного, это ничуть не мешало узнавать в них знакомые характеры – во многом похожие на нас, простых молодых севастопольцев: и тех, кто любил гулять, и тех, кто без устали работал. А эта «тишина»… Она гипнотизировала. Но я не мог представить людей, которые ее исполняли, не мог увидеть, прощупать их характеры в ребрах незнакомых слов. Но ведь и «Опять 18» я не видел вживую; как они могли выглядеть, даже не представлял. За всю свою жизнь в Севастополе я не приобрел привычки ассоциировать музыку с конкретными живыми людьми. Она казалась такой же данностью мира, как небо, как море, линия возврата, сухой куст. Это всегда было что-то вроде клада, который мы находили на пустыре либо у берега Левого моря. Или он сам находил нас?

Пела девушка, и, слушая ее голос, я снова вспомнил о книжках, тех, кто писал их и кто читал. А потом – о кровавых фильмах и их милых, домашних зрительницах. «Могли бы они исполнять эту песню?» – думал я. Их ли это характер, тех, что обитают здесь? А что, если эти слова вроде осени обозначают весь страх и кошмар, которым они наслаждались на экранах? Штырь медленно поворачивался и сопровождал странным взглядом колонки любое мое действие, как будто изучал меня внимательно: пойму я что-то или нет, расслушаю ли. Я поднес к нему руку, но не дотронулся; и музыка стихла, а сам «глаз» удивленно и словно обиженно закрылся, штырь ушел вниз, в глубину пола, там раскрылись маленькие створки, и штырь вместе с «глазом» скрылся в полу. И тишина, о которой молила неведомая – существовавшая ли на самом деле? – девушка, наконец наступила. Пришла пора сказать, где я теперь находился.

Вокруг было бесконечно, пугающе много пространства. Пройдя узкий коридор, я снова оказался в чистом поле, как мне хотелось назвать эту царствующую пустоту. Пустоты, пустоты, а не тишины, должно быть, хотели те неведомые люди из прежних поколений, что создавали этот уровень. Была ли у них цель утвердить пустоту, нанизать на нее свой порядок, как бусины, все эти книжки, экраны, коробки и подушечки, рассортированные по полочкам, синие платья и оранжевые ожерелья? Или они просто не знали, чем ее заполнять? Надо мною продолжался металлический каркас – он не давал оценить простор еще и в высоту, но где-то в недосягаемой для меня, крохотного, вышине я видел большое серое пятно. Оно медленно передвигалось, очевидно, живя своей жизнью, которой нет дела до того, что творится внизу. А мне пусть и было любопытно, но совершенно непонятно, что это и зачем. Я стоял на поверхности и вряд ли имел возможность взлететь, устремиться к потолку – не называть же небом верхнюю границу уровня, а значит, и мысли мои должны были быть здесь, внизу.

Мысли были соответствующими – о низком, если не сказать низменном. Вообще, мне хотелось поесть, но здесь словно нигде не питались. Были вишенки во «двориках», в руках у девушек с холодными глазами, и другая их легкая пища, но на пиршество вроде Супермассивного холла рассчитывать не приходилось. Создавалось впечатление, что экраны с их разговорами и кровавыми фильмами да книжки и служили здесь едой. Еще плачевнее обстояло дело с туалетом. Здешних девушек и впрямь было сложно представить за справлением естественных потребностей – они лишь наблюдали за этой отвратительной стороной жизни, забавляясь сюжетами из жизни страшных и далеких людей, которых вряд ли увидят вживую. Но что было делать мне? Пускай своими масштабами неизведанная территория уровня и напоминала пустырь у Башни, все же я не мог просто встать посреди нее, как делал это внизу, изображая, будто спрятался за низким кустом.

Да, я снова прошел ширму, и в следующем зале – а я по привычке, приобретенной на первом уровне, называл все эти новые пространства залами – снова открылся простор. Здесь уже не было никаких коридоров, не было ни «двориков», ни людей. Вернее, люди были где-то далеко, настолько, что я видел лишь силуэты. Кажется, они перемещались в пустом пространстве, совершали непонятные движения. Осмотревшись, я увидел такие же скопления людей вдалеке сразу в разных сторонах – похоже, Башня предлагала варианты. Вот только даже не намекала, в чем между ними разница. Ходят люди, что-то делают, и ко всем ним идти очень неблизко – все равно что преодолеть несколько остановок пешком по Широкоморке. Но что мне еще оставалось делать? Разве что ускорить шаг.

Чем дольше я шел, тем чаще встречал очередную ерунду, которой так щедро был напичкан уровень. Издалека казалось, что, кроме белого пола под ногами и каркаса над головой, вокруг ничего не было. На самом деле то тут, то там мне попадались очередные безвкусные шары, треугольники, ромбы, зигзаги – что-то свисало с потолка, что-то торчало из пола, каждый раз внезапно появляясь прямо перед глазами, а что-то и вовсе болталось из стороны в сторону, мешая пройти и заставляя нагибаться или обходить. Всему виной был белый цвет, догадался я: все, что встречалось на пути, было таким же белым, как полы под моими ногами.

То и дело, вопреки тишине, которую вроде как призвала песня, возникали звуки – гремящие, визжащие, лязгающие. Но нельзя было сказать, что их издавали предметы: все вокруг меня существовало словно отдельно друг от друга, самодостаточно, игнорируя само существование чего-либо еще, кроме себя. Мне было странно находиться в этом мире – в нем не было законов, и хотя ничего страшного или хотя бы пугающего больше не происходило, тем не менее не покидало ощущение, что это в любой момент может случиться.

Но по мере того, как я шел, окружающая действительность менялась. Бесцельные фигуры остались позади, а передо мной возникла хрупкая, чуть ниже моего роста перегородка. Она появилась на пути настолько неожиданно, что я едва не навалился на нее всем своим весом и не разбил главную ценность, ради которой ее, видимо, и поставили. В центре перегородки в маленьком углублении стояла круглая посудина диаметром с две моих головы, похожая на плоскую тарелку. На ней я увидел странное изображение: миниатюрная Башня, расколотая на две части, и торчащая из трещины мускулистая рука со сжатым кулаком. Рядом с тарелкой на тоненьких ниточках, протянутых через две дырки, висела бирка вроде ценника в севастопольском магазине, покрытая крохотными буквами. Я нагнулся, чтобы приглядеться, и вдруг понял: никакие это не буквы – Башня снова играла со мной. Уже становилось не по себе: неужели это все, что может Башня, неужели это все, зачем я здесь? Застрять в череде бесконечных забав, в которых нет никакой логики и никакой ощутимой цели?

На табличке я разглядел один-единственный знак, размноженный в несколько рядов. Даже дураку при взгляде на него было понятно: это призыв к действию. Десятки похожих как две капли воды маленьких стрелок указывали вниз.

Я опустил взгляд и увидел на полу возле себя зеркала! Это были осколки, большие и бесформенные, и они простирались во все стороны. На своем кусочке покрытого грубыми белыми тканями пола я чувствовал себя будто на островке волнующегося моря. Зеркала отражали свет, падавший на них с потолка, и поочередно сверкали, создавая ощущение, словно и вправду движутся или плывут. Но была и другая деталь, далеко не такая волшебная. Глянув в зеркало у моих ног, я увидел, что оно все оплевано. Плевки засохшие, от которых оставались только контуры, и свежие, смачные, с отвратительными соплями покрывали поверхность зеркал; глядя в них, я видел себя оплеванным и представлял собой жалкое зрелище, что говорить. Даже лицо менялось, кривилось в гримасе отвращения. Это было и в самом деле противно.

Я продолжил путь между зеркал, стараясь не ступать на них, и на каждом видел десятки – не меньше – плевков, словно толпа людей прошла здесь до меня, и каждый выплевал все, на что был только способен.

«И не лень же кому-то, – думал я. – Ну оплевали, ну ушли. Никто, кроме меня, не смотрит. Для чего?»

Люди становились ближе. И по мере того, как я приближался к ним, напротив, отдалялись, растворялись за пределом видимости группы людей в других сторонах – все те, кого я не выбрал. Интересно, были ли у них заплеванные зеркала? Впрочем, еще интереснее было другое – что, если плевались те, в чью сторону я направлялся? С такими людьми нужно быть настороже.

Все это казалось мне дикостью. Но не в том смысле, какой применяют к людям, отвергающим то, как живут остальные – ведь по этой логике и сам я был в Севастополе дикарем. Нет, скорее, как говорят о растениях, о том же сухом кусте: дичь, дичка. Что-то дикорастущее, произрастающее само по себе – как получится, как вырастет. Во всем, что встречалось на этом уровне, я не видел замысла, не находил идеи – оно словно торчало во все стороны, так же дико росло.

Тем более странным и непонятным выглядело то, что все здесь было создано людьми – а это, конечно, не могло быть иначе; но у всего, что делают люди, должен быть смысл. Людская деятельность, лишенная смысла, – дикость именно в этом «растительном» смысле: не контролируемая ничем, не подвластная никаким замыслам, она воспроизводит себя как хочет, вкривь и вкось, во все стороны, не замечая своей уродливости, стремясь заполнить собою все, как кусты на пустыре у Башни.

Правда, было отличие – конечно, куда ж без отличий. Проблема уровня заключалась в том, что здесь не было никакой романтики. Я не мог представить, как веселился бы тут, гулял, радовался чему-то с друзьями. Это было место не для радости, а для каких-то совсем других чувств, которые, видимо, испытывали и наслаждались которыми те, кто здесь жил. Кто отсюда. Может, они таким способом пытались привить их и мне, новичку? Но если и так, им это не удавалось.

Унитазы я увидел раньше, чем людей.

Нет, это вовсе не шутка. Еще издалека я разглядел ровные широкие ряды, но далеко не сразу понял, что это. Возможно, мебель, какие-то ящички, предполагал я, – вроде тех, в которых лежали книги. В пользу догадки говорили и лампы – над каждым предметом, стоявшим на полу, висела лампочка. Только, в отличие от «книжных», эти не светили.

Вообще, по правде говоря, об унитазах я совсем не думал – и в голову такое не пришло. Да и отвык я в Башне от нормальных унитазов – здесь проще было найти всякий экстрим вроде троллейбуса на Хрусталке, чем простую и надежную вещь, незаменимую в домах севастопольцев. Но как только обнаружил, что передо мною теперь простиралось целое унитазное поле, первым – и грешным – делом подумал: надо бы сходить.

Кому расскажешь – не поверят! Но я действительно думал, что попал в туалет. Пусть и масштабы его поражали – но ведь, должно быть, общественный уровень все-таки, какие просторы вокруг! Все совпало: и возможность, и желание, и ближайшие люди были еще далеко. Но едва я пристроился к самому крайнему унитазу, пришел в действие механизм, который невозможно было представить. Только самый изощренный ум додумался бы до такого! И совершенно очевидно, это был злой и циничный ум.

Все вокруг зашумело, пришло в движение, над головой зажегся тусклый свет – загорелись лампы. Только теперь я заметил, что каждая лампочка – внешне вполне обычная, ну, разве что более крупного размера – была выкрашена в белый цвет. Лампа крепилась к штырю, спускавшемуся с потолка-каркаса, и при резком движении вниз штырь опускал лампочку прямо в унитаз, держал ее там недолго, будто топил, а когда поднимал вновь – та уже не излучала света.

Тысячи ламп над тысячей унитазов пришли в движение синхронно, но скорости всех штырей были разными; в итоге вокруг меня то зажигались, то гасли лампы, непрерывно двигались вверх-вниз штыри, издавая скрипящий, лягающий звук. Я почувствовал себя единственным живым существом в механическом мертвом царстве, и это было очень неуютно. Но, конечно же, самое страшное заключалось совсем в другом.

Прижав плотнее к себе собственную лампу, я как будто боялся, что вдруг произойдет непредвиденное и непоправимое и ее каким-то образом постигнет та же участь. Я отпрянул от «своего» унитаза: из его грязных вод натурально попахивало, а лампочка разбрызгивала вокруг капли и распространяла вонь. Мне предстояло идти дальше, зажав нос, и я ускорил шаг: скорее бы к людям, хотя бы каким-нибудь, лишь бы к людям, подальше от унитазов! Нет, это лишь вспоминать смешно, а вот быть там…

«Они смеются над миссией! – думал я, и сердце пульсировало: от страха, от возбуждения, от несправедливости и дикости того, что здесь происходило, прямо на моих глазах. – Как они могут! Они издеваются над миссией избранного!»

Конечно, я так и не воспользовался унитазом, боясь, что намочу лампу, которую упрямый штырь раз за разом загонял в гадкое его нутро. При мне насмехались над миссией, на моих глазах оскверняли лампы, но я не хотел делать этого сам! Меня бросало в дрожь от одной мысли, что я смогу в таком принять участие.

Незаметно для меня вокруг появлялись люди, нарастал шум человеческих голосов. Они возникли как внезапно налетевший пчелиный рой, и я был уверен, что это они все пришли, а не я к ним, но, оглянувшись назад, увидел ряды унитазов, уходившие вдаль.

«Как же так? – думал я. – Ведь только что стоял возле края, а теперь – в самой гуще толпы. Неужели меня так увлекала страшная догадка, что я прошел не глядя… Стоп. И сколько же я прошел? Теперь расстояние измерялось в унитазах, а я ведь их не считал».

Люди нахлынули на меня, окатили собой, словно поток холодной воды из Прекрасного душа. Но глядя на них, я догадывался, что не получу в их обществе ни капли тех удивительных эмоций, которыми щедро одаривал душ. Почему-то они сразу не понравились мне, но я гнал от себя предубеждения.

И вправду, на первый взгляд люди были самыми обычными – по меркам уровня, конечно. Они ходили вокруг унитазов, со знающим – или как минимум заинтересованным – видом заглядывали вниз, сопровождали одобрительными взглядами и возгласами топление ламп в унитазах и подъем их к потолку, подходили друг к другу, создавая пары-тройки, и тут же рассыпались, чтобы снова сложиться в другие маленькие компании. Некоторые ходили с большими фотоаппаратами и непрестанно снимали каждое движение окружающих, словно в их камерах были заряжены бесконечные пленки.

Бросалось в глаза, что среди этой новой тусовки – про себя я тут же прозвал ее туалетной – преобладали не парни даже, а скорее мужчины со значительной жильцой, почти пожившие, но молодо выглядевшие. На них были бесформенные балахоны, розовые футболки, тонкие кофты с узорами, полосатые майки, а штаны их так и вовсе соревновались в пестроте: я не заметил ни одних черных или синих – сплошь коричневые, фиолетовые, зеленые. Под стать штанам была и обувь: большая, бесформенная, с безразмерными шнурками. Запястья непременно были обвязаны разноцветными нитями, а на открытых плечах и шеях у многих виднелись рисунки, столь глубоко въевшиеся в кожу, что казались частями их тел.

К соседнему унитазу пристроился крупный бородач с опухшим лицом, мясистыми губами и нездоровыми красными глазами. Открыв рот и что-то бормоча про себя, он расстегнул ширинку и принялся отливать в унитаз. Не успел я ахнуть от такого зрелища, как к бородачу тут же подбежал человек с фотоаппаратом. Он прыгал вокруг унитаза, словно исполнял ритуальный танец, и сверкал вспышкой. Услужливый штырь опустил лампу прямо в дыру унитаза и провернул ее там, пока полубезумный бородач поливал своей струей.

– Класс, – бормотал человек с фотоаппаратом. Он был низкого роста, бритым и коренастым, одет в черную футболку с непонятной мне надписью LONG SALE. – Супер, супер!

Глянув вниз, я понял, как он умудряется столь ловко и быстро маневрировать между унитазами и другими людьми. Все оказалось просто – человек с фотоаппаратом был на колесе – точь-в-точь таком же, как уровнем ниже.

«И здесь», – вздохнул я. Все колеса Башни теперь у меня прочно ассоциировались только с одним человеком – загадочным преследователем, кучерявым.

– Что вы делаете? – осторожно спросил я, сам не решив, к кому из двух безумцев обращаюсь. – Это же настоящие лампы!

– Ну, настоящие, – буркнул бритый, не отрываясь от съемки.

– Конечно, они настоящие, – расслабленно протянул бородатый. – Иначе зачем это все? Вот только горят ненастоящим светом. Впрочем, откуда нам знать, какой он у них там, вверху?

«Это не он, – подумал я. – Не тот бородач, что встречал меня. Он не сделал бы такого и не сказал». Хотя что я о нем знал?

– Надо же было столько ламп… – Я нервничал, подбирал слова. – Испортить, потратить впустую – и ради чего? Ведь это человеческие судьбы! За каждой лампой стоит человек, его несбывшаяся миссия! А вы что делаете? Зачем?

– Ну, вообще-то, в этом все и дело, – сказал человек с камерой и, посмотрев на меня пристально, добавил: – Если ты не знал.

К унитазам подтягивались люди с камерами в руках, и постепенно их становилось больше, чем всех остальных. Многие камеры были большими и массивными – их устанавливали на полу, закрепляли; возле унитазов останавливались девушки, что-то оживленно говорили, и люди, удивительно похожие на бритого, кивали головами, нажимали на разные кнопки.

– Расслабься, – услышал я. Передо мной появился высокий худощавый человек с козлиной бородкой, тоненькими усиками и маленьким кольцом в носу – такого мне еще не доводилось видеть. – Ни одна миссия не может стоять выше энтузиазма, – продолжил человек. Он обращался ко мне и приветливо улыбался. – Здесь утверждают свою свободу.

Бородач с опухшим лицом потряс членом и неспешно спрятал его в штаны.

– Я свободен? – пробасил он.

– Снято, – кивнул человек с фотоаппаратом, сверкнув напоследок вспышкой. Бородатый, тяжело дыша, пошел вдоль унитазов.

– Зачем в Башне утверждать свою свободу? – спросил я, смущенный этой картиной. – Ведь она и есть самое свободное место!

– Чувак, ты из новоприбывших, да? – скривился бритый, присматриваясь, что бы еще поснимать, и даже не глядя на меня.

– Пойдем, я покажу тебе одного парня, – долговязый приободряюще хлопнул меня по плечу.

«Оставаясь здесь, вставляя лампу в унитаз, отказываясь идти выше… чем не высокий символ… чем не предел человеческого, не прорыв в иные материи… безграничное достоинство и храбрость», – доносились до меня обрывки фраз со всех сторон. Я бы и хотел остановиться, прислушаться, но долговязый шел слишком быстро, лавируя между унитазами, и мы с крепышом едва поспевали за ним. Наконец унитазы кончились, вокруг стало тихо, и никто из нас не хотел прерывать тишину. Мы шли вдоль сложенного в высокие кучи грязного тряпья – по-видимому, здесь перестилали пол – и вдруг, совсем неожиданно, так, что вздрогнул даже долговязый, который точно знал, куда идет, наткнулись на человека.

Человек сидел на полу, облокотившись на тряпье и застыв в удивительной позе – ноги сложены крест-накрест, спина вытянута, руки болтались вдоль туловища неподвижными плетьми. Он был в рваной майке – такой же грязной, как все эти тряпки, а взгляд был ясным, умиротворенным, неподвижным, словно бы он спал, открыв глаза, и внутри своего сна проживал не первую жизнь. Но все это не было главным. Я поразился по-настоящему, до глубины своей несуществующей души, лишь когда рассмотрел, что находится во рту у этого сидельца.

Там была лампа. Этот человек целиком засунул в рот лампочку, и лишь та узкая часть ее, что мы на севастопольском жаргоне называли патроном, торчала наружу.

– Смотри, – беззаботно произнес долговязый, показывая куда-то вниз. – Вот это – по-настоящему.

На полу перед человеком лежал пожелтевший лист бумаги, на котором от руки, корявыми буквами было написано:

«В рот вашу миссию!»

– У этого, пожалуй, ничего не спросишь, – рассмеялся долговязый.

– Попробуем? – принял «вызов» коренастый и, дав мне подержать фотоаппарат, подошел к человеку и приблизил свои ладони к его щекам. – Ну?

Человек с лампой во рту резко захлопал глазами. Замычал, замотал головой, нагнулся. «Вот так и рушится иллюзия вечности», – разочарованно подумал я и повернулся к долговязому.

– Эй, Фрунзе! – крикнул он. – Поосторожнее с энтузиастом! Ты, вообще-то, всего лишь оператор!

– Ну ладно, хватит. Вы бы хоть представились! Кто вы вообще?

– Меня зовут Глинка. Этого достаточно?

– Звучит как женское имя, – смутился я.

– В той сфере, которой мы посвятили себя, не приветствуются гендерные стереотипы, – недовольно возразил он.

– И что же это за сфера?

– Поехали со мною, покажу? – предложил Глинка.

– Поехали? – переспросил я и недоверчиво взглянул на белое колесо.

ОТПРОС

– Где же мелодорожки? – спросил я человека с фотоаппаратом. Тот уставился на меня непонимающе.

– Ну, если есть мелик, то… – начал я.

– Это на нижнем уровне мелодорожки, – пояснил Глинка и мне, и Фрунзе. – Видишь ли, там не все готовы… Тут каждый ездит на чем хочет. Ездит, ходит, думает. А. – Он махнул рукой. – Ты же сам все видишь.

– И это не опасно?

– Думать? – переспросил долговязый.

– Нет… – Я рассмеялся, оценив его иронию, хотя такой вопрос хотелось задать каждому на этом уровне. В том числе и этим двоим. – Вообще, я про дорожное движение.

– Опасно ограничивать свободу какой-то узкой линией вдоль стен, разве нет?

– Вы пришли с первого уровня? – прямо спросил я. Перейти на «ты» с этими людьми никак не получалось, да и не хотелось – кто они мне, друзья? Нет, и вряд ли ими станут. Мне хотелось сохранить дистанцию.

– Еще когда был очень мал, – кивнул Глинка. – Я мало что помню оттуда, кроме того, что там было скучно! Знаешь что, – он оживился, словно внезапно вспомнил что-то важное, – процент тех, кто появился уже в Башне и всю свою жизнь провел здесь, всегда гораздо выше. Так на всех уровнях, сверх того, большинство здесь – местные во многих поколениях.

– Я догадывался.

– Но именно у нас, на нашем уровне, – продолжил он. – Как бы тебе объяснить… Те, кто пришел снизу, никогда не признаются в том, что они пришли, пришлые. Ни с нижнего уровня, ни из самого Севастополя. Они хотят переплюнуть нас во всем. Чуешь?

– Чую. Не зря же вы говорите «нас»?

Он подмигнул.

– Так, а что с меликом? – спросил я, чтобы не молчать.

– А что, с ним что-то не так? – Фрунзе крутанулся пару раз, щелкая вспышкой, и развел руками: вроде как все нормально.

– Мы поедем не на меликах, если ты об этом, – сказал долговязый и сделал пару шагов вбок. – Смотри.

Едва он отошел, как я увидел маленькую компактную машину – размером, наверное, с четверть моей. Собственно, вся она представляла собою два двойных сиденья друг за другом, четыре колеса и нелепо торчащий руль спереди. И все же как я мог не заметить ее, пока говорил с долговязым? Похоже, он каким-то образом забирал на себя все внимание, и рядом с ним было сложно сосредоточиться на чем-то другом. «Нужно быть осторожнее с этим типом», – решил я.

Фрунзе плюхнулся на переднее сиденье, рядом с Глинкой, я скромно разместился сзади.

– А ты куда? – удивленно воскликнул мой провожатый, повернувшись к оператору. – Сгоняй-ка подсними ретроспективы в фильмофонде.

Меня будто ударило током: кажется, я понял, о чем они заговорили.

– Да снимали сотни раз, – отмахнулся Фрунзе.

– Ничего, – бодро возразил долговязый. – Сделай репортаж, эффект присутствия. Покажи нам это гребаное кино глазами грустных девочек, глазами скучающих мальчиков, глазами кислой вишни, которую они жуют, и косточки, которую выплевывают. Да мне ли тебя учить, в конце концов?

Фрунзе вздохнул и медленно, с расстановкой ответил:

– Ну вот скажи мне, в чем там эффект присутствия? Приходи и присутствуй, будет тебе эффект!

Глинка непрерывно крутил рулем то вправо, то влево, хотя машина ни разу не повернула.

– Слушай, – сказал он раздраженно. – Ты что, спокойствия захотел?

Тут я встрял в разговор, проигнорировав странную фразу:

– Слушайте, вы ведь про эти фильмы, да? Вы понимаете, я из Севастополя. Да, из настоящего Севастополя. Я ничего не скрываю, не пытаюсь тут быть круче кого-то. Только хочу сказать: это все там – неправда. Жуткая неправда. У нас не бывало такого! У нас не могло быть такого. У нас все совсем по-другому. Почему бы не показывать все так, как оно есть? Ведь в Севастополе неплохо, там красиво.

Глинка вцепился в руль и продолжал его нервно дергать. Фрунзе посмотрел на меня и тут же отвернулся.

– Неужели вы не понимаете? – говорил я. – Вы вообще меня слышите?

– А я тебе говорю, – Глинка продолжал «уламывать» своего соседа, – отлично зайдет, вкуснейше ляжет, пальчики оближешь, м-м-ма!

– Да куда ляжет! – воскликнул я. – Ведь это неправда! Нужно что-то делать с этим!

– Вот мы и будем делать, – пожал плечами долговязый. – Будем снимать. Ну, кое-кто из нас будет, – он покосился на Фрунзе. – А мы с тобой пока заедем на кухню, там тоже есть дела.

При слове «кухня» я внутренне приободрился: жрать мне хотелось. Впереди маячила новая ширма, и я надеялся, что мы вот-вот окажемся на месте. А пока Глинка несколько раз повернулся, выразительно косясь на мою лампу. Я заметил это не сразу.

– Конечно, я вам расскажу правду, – продолжал я, все еще надеясь, что им будет интересно. – Мы с вами вместе сможем исправить это чудовищное недоразумение.

– Мы тебя поняли, – сухо оборвал Глинка. – Слушай, я насчет твоей лампы. Не думаешь, что пора бы уже ее утилизировать? Ведь ты же остаешься здесь?

Я вздрогнул: не началось бы снова как с кучерявым. Этот вон какой здоровый – того и гляди отберет.

– Но я об этом уровне еще ничего не знаю.

– Так смотри! Все вокруг тебя, как на ладони.

– Доктрина? – почему-то спросил оператор и довольно ухмыльнулся: видно, сумел ввернуть нужный вопрос, за что получил одобрительную улыбку Глинки.

– Она самая, – кивнул он. Один я не понимал, что все это значит.

– А ты давай слезай, чего сидишь? – сказал Глинка оператору, и тот, не говоря ни слова, выпрыгнул на ходу из машины. Тут же мы въехали в мягкую стену ткани, и та, погладив по головам, вновь сомкнулась за нами стеной.

А я ведь даже не успел попрощаться с этим человеком, которого, возможно, больше не увижу.

– Только спрячьте, – коротко сказал долговязый. – У нас этого не любят.

Я не стал уточнять, как мне спрятать лампу, если она уже в чехле, решил промолчать. К тому же невдалеке появились очертания кухни, к которой мы неумолимо приближались. Вот только кухня выглядела странно: сплошные столы, за которыми сидели, то и дело подскакивая, люди. Не меньше их бродило и между столами: похоже, там кипела жизнь. «Что ж, на кухне должно кипеть», – резонно решил я.

– Позвольте вопрос, – обратился я к Глинке. – Выходит, вы здесь снимаете то, что происходит в вашем же зале? И так постоянно?

– Ну а что далеко ездить? Мы здесь же это все и создаем. Еще чуть-чуть терпения – и все увидишь собственными глазами.

– То есть как это создаете? – поразился я. – Сами?

– Ну, не совсем мы. – Глинка скривился. – Энтузиасты. Но если бы не было нас – они бы и пальцем не шевельнули.

– Но зачем? – изумился я.

– Подумай. – Машина остановилась, кажется, совсем без участия «водителя». Тот даже не сразу отпустил руль. – Надо же, чтобы что-то происходило. У нас с этим сложно.

Мы вышли и направились к столам. Что ж, похоже, и вправду кухня, подумал я. Об этом свидетельствовали гигантские, в два человеческих роста, мягкие чайники, кофеварки и чашки, в большом количестве расставленные между столами. Декоративные навесы в виде сковородок на подпорках нависали над столами, а в здоровом дуршлаге, поставленном на бок, даже разместилась небольшая сцена, где на стульях сидели люди и о чем-то болтали, а еще один, с камерой в руке, нарезал вокруг них круги. Люди бегали с бумагами, строчили что-то в вотзефаках, орали друг на друга, то и дело смотрели и показывали пальцем на огромные экраны под потолком. На экранах тоже кричали люди, только их было больше – целые толпы, и они это делали слаженно.

– А как мы будем здесь есть? – недоуменно спросил я. – Здесь вроде никто не…

– Правильно, – кивнул мой проводник. – Мы тут не едим, мы готовим!

Похоже, что я круто обломался – вот оно, непонимание уровней. Втайне продолжая надеяться, я искал хотя бы какую-нибудь пищу. Но вместо нее заметил лишь стеклянную стену вдалеке, за столами. Она загибалась по краям, и рассмотреть, что было внутри, не получалось, но я решил сохранять оптимизм: вдруг за этой стеной они как раз и питаются. Ведь не могут люди не питаться!

– Мы называем это место Фабрика-кухня, – Глинка с энтузиазмом принялся за рассказ. Он повел меня между рядов, кивая каждому, с кем встречался на пути, а с некоторыми здороваясь. – В целом кухня – это символ нашего уровня, и знаешь почему? Собственно, с нее-то все и пошло, началось. Здесь действительно была фабрика, и на ней – кухня. Все это было при первых строителях Башни.

Мне не доводилось бывать на фабриках в Севастополе, но я о них слышал: там делали бумагу, ткани, какие-то нужные для дома и огорода предметы. Люди ходили туда, отдавая все силы тому, чтобы у нас в домах был порядок. А ведь когда порядок в доме – он и в жизни. Приходили с фабрик – и на кухни, так и жили. Что они здесь могут знать о Севастополе?

– А после кухня разрослась. Нет, это, конечно, небыстрый процесс, сам понимаешь. Но с каждым поколением становилось все меньше фабрики и все больше кухни. Это естественный процесс, детка, – мой проводник рассмеялся. – И то, что ты видишь здесь, – дань первым строителям Башни. Мы как бы на связи с ними и говорим им: мы продолжаем сидеть на этой вечной кухне, но она такая огромная, такая, как вы мечтали…

Он даже остановился и закрыл глаза, будто замечтался сам. Но я вернул его в реальность:

– Такая огромная, что вы теперь не знаете, чем ее занять?

Глинка бросил на меня злобный взгляд.

– Ты острый, – произнес он. – Нам здесь нужна острота, но другая. Чуешь?

Он помолчал немного и продолжил:

– Конечно же, мы знаем, чем ее занять. Ты видел энтузиазмы. А вот чем собираешься заняться ты?

– Пока узнать больше о вас. Ведь я не первый избранный, который приходил сюда снизу?

– Это верно, – примиряюще ответил Глинка. – Большинство было в восторге. Ну, из тех, что попадали ко мне.

– Так создайте для меня этот восторг! – предложил я.

Он посмотрел на меня недоверчиво.

– В общем, как я сказал уже, здесь – Фабрика-кухня Башни. Если сокращенно, БАШФАКУ. Чем не повод для острот, да? – Я пожал плечами. – А место, где мы находимся, – наш ОТПРОС, и, соответственно, мы – кто?

– Кто? – непонимающе переспросил я.

– Ну это же так просто, – вскинул руками Глинка. – Отпросы. Мы – отпросы Башни.

– Значит, отпрос – это от слова «просто»? Или «отпросить»?

– Это от слов «открытое пространство», – ответил слегка разочарованно долговязый. – Мы здесь готовим. Из тех ингредиентов, которыми располагаем. Главное – это выбрать ингредиент и понять, какое применение для него найти. Как видишь, здесь все работают на принципах открытости: каждый видит каждого, и все друг друга контролируют. Никакого спокойствия ни для кого! Спокойствие – наш главный враг. А потому первостепенная задача любого отпроса в нашей БАШФАКУ – всеми силами бороться со спокойствием, не давая себе даже глазом моргнуть.

Рядом с нами остановилась девушка – высокая и оттого сутулящаяся блондинка с большим носом, в черном блестящем платье и массивной тяжелой обуви на очень толстой подошве.

– Так, Правда, давай запускай лампы, – обратился к ней Глинка и хлопнул в ладоши. – Должны быть готовы уже. Короткий монтаж – и все. Потом Майнд Дамн – продолжаем хроники.

Я не понимал ни слова из того, что говорил этот парень, и смотрел на него со смесью недоумения и уважения – все-таки он явно соображал в том, чем занимался.

– Все готово, – радостно воскликнула Правда (надо же, ее действительно так звали!), словно хотела перекричать сильный шум. – А что наверху сегодня? Летим? – Она показала в потолок, и я невольно поднял голову. Но ничего, кроме привычного сплетения металлических труб, там не увидел.

– Пока рано, – отмахнулся долговязый. – У нас есть девочка, которая качает головой. Надо бросить все силы, понимаешь? Такие дела просто.

Лицо Правды вмиг изменилось, стало серьезным.

– Такие дела, – ответила она и убежала.

– Пойдем, я покажу тебе святое место, – голос Глинки стал ровнее и чуть тише, чем обычно. Мы приближались к стеклянной стене, которую я заметил еще издалека, но теперь начинал соображать: кажется, это и не стена вовсе, а огромное помещение круглой формы. Только пока что я не видел в него входа. – Возможно, после этой штуки ты захочешь остаться здесь. – Он рассмеялся. – Со многими так бывает. Ты правильно поступил, что ушел с первого уровня. Нечего там делать думающему человеку.

Чем ближе было место, к которому мы шли, тем более странными казались мне собственные ощущения. Ноги стали тяжелыми, будто не хотели больше идти, но не только в ногах появилась тяжесть – я ощущал ее в душе, которой нет, всем существом своим. Что-то страшное и неприятное происходило здесь, и пока я совсем не понимал что, но мне становилось все тревожнее.

– Люди, которых ты видел на экранах, – они все здесь, – произнес Глинка. – Внутри.

Я не знал, как понимать его слова. Внутри гигантского круга не было никаких людей, все, что я увидел там, – гигантский экран ближе к центру, и на экране показывали толпу. Люди стояли, надев странные металлические головные уборы, и в руках держали листы бумаги, исписанные словами, которых я пока что не мог рассмотреть, а главное – палки и камни. Настроены они были агрессивно. Я вопросительно взглянул на долговязого и снова перевел взгляд на экран. Внезапная догадка поразила меня: эти люди, которых я наблюдал на экране, – они все-таки были там, и все-таки их там не было.

– Таких экранов там четыре, – беззаботно сказал Глинка, – Этот смотрит на нас, еще три – в другие стороны. Наш отпрос расположен вокруг трубы, и информацию с него видят все. Все вместе четыре экрана образуют квадрат.

Мы подошли вплотную к границам трубы – вот, значит, как это называлось, – и остановились возле самого стекла. Экраны висели в воздухе под огромным куполом, в абсолютной пустоте. А под ними…

– Что скажешь? – спросил Глинка. Глаза его горели.

– Но это невозможно! Ялта говорила, что…

– Не знаю, кто такая Ялта, но, судя по реакции, твои мысли на верном пути, – улыбнулся он. – Это сквозная труба между уровнями.

Я вжался в стекло, но все равно ничего не мог увидеть. Глядя вниз, понимал лишь, что труба уходит бесконечно глубоко.

– Ты можешь открыть окошко, – посоветовал Глинка.

Я заметил в стекле слабо очерченные квадраты, прикоснулся к одному из них, надавил. Стекло поддалось. Но, высунув голову, я увидел пропасть. Труба имела белые края, а внизу – настолько далеко, что было страшно даже представить! – было какое-то мутное серое пятно. На экране демонстрировали крупным планом разъяренное лицо человека в металлической шапке. Он выкрикивал слова, и толпа повторяла за ним. Помимо самого изображения, по экрану бежало множество цифр, букв, а в каждом углу сменяли друг друга бесконечные графики и таблицы. Сосредоточиться на чем-то одном было просто невозможно.

Поспешив захлопнуть окно, я спросил Глинку:

– Отпросы знают о том, что происходит на других уровнях Башни?

– Отдышись, – рассмеялся мой проводник. – Я понимаю, ты в легком шоке. Итак, на одном из ветхих языков такое называется МАЙНД ДАМН. Послушай только, как звучит! – Он прогнусавил: – Мн-н-н, дн-н-н… типа как динн-донн, динн-донн… В Башне этот язык не используется, он был в книгах первых строителей, которые те, кажется, привезли еще из Севастополя.

– Тогда еще в книгах не писали о недопущении любви?

– А что, теперь пишут? Не знаю, я не читаю книг. Многие отпросы сами пишут книги, но книги – это во многом спокойствие. Для отпросов оно вредно, и мы смотрим на таких, ну, прямо скажем, косо.

Теперь я уже вовсю рассматривал то, что там происходило. Экипированные люди, похожие на Гурзуфа и Фороса, но только с такими же, если не больше, металлическими шапками на головах и огромными палками в руках, стояли сплошной стеной напротив толпы, из которой в них швыряли мусором и чем потяжелее. Толпа неистово орала, как одна большая глотка, и я наконец сумел расслышать: одно-единственное слово повторялось бесконечно. «Перекрасить, перекрасить!» – кричала толпа, и стоявшие напротив них экипированные люди утирали плевки и уворачивались от тяжелых предметов.

– Почему они ничего не делают? – удивился я.

– Ждут приказа, – ответил Глинка. – Но они его вряд ли дождутся. Ведь это не фильм, который может закончиться. Это стрем.

– Стрем? – переспросил я. Отчего-то это слово показалось созвучным моему ощущению от увиденного.

– Да, – кивнул долговязый. – Мы обеспечиваем непрерывное наблюдение за непрерывным процессом. От слов «строка емкая». Видишь буковки внизу экрана? В период подобных трансляций они не прекращаются ни на миг.

Я вспомнил, как, будучи совсем еще маленьким человеком, забавлялся с паучками – они водились в углах нашего дома, худые, полудохлые. Накрывал их пыльной маминой банкой и смотрел, что они будут делать. Как правило, начинали сражаться, поняв, что других перспектив не светит.

– Этим людям не нравится то, что Башня красного цвета? – спросил я Глинку. – Откуда они вообще это знают?

– Видимо. – Мой собеседник, похоже, терял интерес к разговору; и вправду, эмоциональный пик был пройден. Но я хотел пояснений, мне было недостаточно просто увидеть и обалдеть.

– Нужно же против чего-то выступать, – добавил долговязый.

– Но ведь я пришел с первого уровня! И ничего такого не видел! Где он, этот Майнд Дамн? Где он?

– Значит, не дошел. Потребление – гигантский уровень, чтобы весь его изучить, не хватит жизни.

– Потребление? – удивился я.

– Ну да, – торопливо сказал Глинка. – Каждый уровень Башни имеет свое название. Это удобно, правда? – И, не дав мне вставить слово, продолжил: – Майнд Дамн занимает какую-то малую территорию. Крохотную. Он как корабль, только в другой части уровня. Вот и все. Вы же видели корабль?

Внезапно долговязый изменился в лице и даже подпрыгнул на месте, заорал, замахал руками:

– Эй! Все сюда, все сюда!

Он бросился к ближайшему столу и закричал на сидевшего там парня:

– Ты посмотри, что у нас на стреме! Срочно выводи индекс позитивности!

– Но…

– Никаких но, ты хочешь, чтобы нас закрыли на хер? – Глинка похлопал парня ладонями по щекам. – Ну же, очнись, скорее, скорее!

– Что за индекс? – спросил я.

– Вон, гляди. – Мы подняли головы на экран над столом отпроса, в углу которого уже появился красный прямоугольник с крупными буквами ИП и цифрами. Но спустя мгновение цвет прямоугольника сменился на желтый. Глинка облегченно вздохнул.

– Это для дуры-цензуры, – сказал он.

– Я был в полиции позитива на первом уровне, – неуверенно начал я.

– Да? – Его глаза просияли. – Ну вот, тогда ты должен понимать. Конечно, где Майнд Дамн и где позитивность! Чуешь? На первый взгляд это просто абсурдно. Но иначе закроют на хер, и конец сказочке.

– Майнд Дамн закроют?

Глинка рассмеялся, подивившись моей наивности, а с ним и пара отпросов, которые слышали разговор.

– Майнд Дамн закрыть нельзя. Он им не принадлежит. Это, понимаешь… Это как бы наш анклав внизу. То есть формально это происходит там, на первом уровне, но все это в трубе. В нее никто не попадает, и никто не интересуется, что там. Ну, ты сам видел, что за люди там живут. Так что наш Майнд Дамн полностью защищен от смешения с первым уровнем Башни. – Я вздрогнул, услышав слово «смешение». – Ну, кроме полиции, которая имеет доступ. Но вот беда, поскольку он находится все-таки на этом уровне, должен подчиняться их законам. То есть мы должны.

Слушая долговязого, я почему-то вспомнил то же, что он сам мне говорил: «Опасно ограничивать свободу какой-то узкой линией вдоль стен». Мне показалось, это могло бы быть очень полезно жителям Потребления, заинтересуйся они всерьез этим странным мероприятием, в буквальном смысле спущенным сверху. Ведь так могли бы заявить люди по обе стороны линии – и колесисты, и пешеходы проспектов. Но вот знали бы обе эти группы населения, что в первую очередь их ограничивает вовсе не белая линия, а колпак с четырьмя экранами в вышине, и за каждым их шагом смотрят с высшего уровня, старательно следя за тем, чтобы все было позитивно!

– А? – вздрогнул я, почувствовав, как меня хлопнули по плечу. Это был Глинка.

– Ты пропал куда-то, – улыбнулся он. – В общем, нам нужны новости с Потребления, а где их брать? Майнд Дамн – постоянный, неиссякаемый информационный кладезь. Я бы сказал, колодец с бесконечным запасом живой воды. Но как только ИП ниже, полиция принимается за дело. Такое нельзя показывать часто, потому мы лишь изредка допускаем легкое понижение ИП, и совсем ненадолго.

– Простите, – услышал я. К нам снова подошла Правда. Увидев ее, долговязый расплылся в улыбке.

– Перспективная отпроска, – сказал он, кивнув на девушку.

Но она даже не улыбнулась.

– Помнишь пережитка, который вещал про внутренний Севастополь?

– Кто ж его не помнит? – поразился долговязый.

– Даже я помню, – вставил я.

– Ему плохо, – сказала Правда. – При смерти. Лежит в своем селе, смотрит в потолок и редко дышит.

– Наверное, ушел-таки, хитрец, в свое укрытие, про которое всем нам так долго талдычил.

– Хорошая шутка, – наконец рассмеялась девушка. – Но что нам делать?

– Когда он отомрет уже, а? Это будет куда интереснее, чем все, что он говорит, – сокрушенно сказал Глинка и повернулся ко мне: – Хотел бы погрузиться в смерть, как в глубокий сон?

– Не знаю, – просто ответил я. – У меня другое представление о смерти.

– Да? И какое же? – заинтересовался Глинка.

Я заговорил медленно, голос мой стал тихим, хотя я совсем не стремился к эффектам – просто подумал о том, что было важным.

– Мне кажется, что поначалу, когда тело перестает подчиняться импульсам и человек больше не способен на внешнее движение, внутри него еще долго продолжается жизнь. Эта жизнь, скажем так, непродуктивная. Как окисление на сломанном экране – то есть изображение остается, но это уже совсем другое изображение. Так и человек. Когда остановится его тело, он продолжает жить такой окисленной жизнью, и она продолжится до той самой поры, пока его мозг не разложится полностью. Возможно, в этой окисленной жизни очень много черт нашей обычной, возможно, он долго еще будет думать о том же, о чем думал и до смерти, – только все эти мысли будут окислены, они будут похожи на наши, но это не будут они.

Глинка посмотрел на меня недоверчиво.

– А ты что думаешь? – спросил он Правду.

– Я всегда думала так: человек отходит постепенно. Пока живой человек крепок и полон сил, он врастает в тело, как здоровый коренной зуб в такую же здоровую десну. Но ближе к смерти пути человека и тела все больше расходятся, человек расшатывается в теле, начинает из него выпадать. Он постепенно ослабевает, отслаивается от тела, и сама смерть – это такой момент отслоения. Этот процесс начинается еще при жизни и после самой смерти длится довольно долго… Но сама остановка тела – лишь видимый, самый очевидный момент. Это лишь одна из точек длинного отрезка. В одном я с ним согласна, – она кивнула в мою сторону. – Между жизнью и смертью нет четкой грани, линии возврата, или в нашем случае вернее было бы сказать не-возврата. Но это только если человек отмирает естественным способом, – поспешила оговориться она.

– В Севастополе иначе не бывало, – вставил я. – А здесь?

Но мне никто не стал отвечать.

– Видишь, как много мнений? – с гордостью сказал Глинка. – Но так или иначе на индекс позитивности это не влияет. Все по-прежнему мечтают отмереть во сне.

– Знаешь, это только внешне кажется неплохим вариантом. Но никто не знает, что чувствует тот, кто так уходит. На самом деле это ведь мучение – когда целую вечность пытаешься проснуться и не можешь, тебя сковывает боль, а ты не можешь даже шевельнуться и вздохнуть, и наконец понимаешь, что не проснешься уже никогда. Да уж… Не завидую этому пережитку.

– Он нормально пожил, – сказала отпроска. – Он величина.

– И то верно. Пожил, и хватит.

– Бунт, – закричали через пару столов от нас, из-за мягкого красного чайника с глазами и улыбкой. – Бунт в селе героев!

Все, включая девушку с огромными глазами, побежали к столу, но вдруг долговязый, словно вспомнив что-то, остановился и замахал руками:

– Стоп, ребята, стоп. Хрен с ним!

– Но случилось событие! – За столом, уставленным экранами, сидели два парня. Они говорили настолько синхронно, что никто вокруг не мог сдержать улыбки. Парни распалялись: – Это событие, понимаете! Бунт героев. Он происходит прямо сейчас.

– Это в Майнд Дамне? – непонимающе переспросил я.

– Да брось, какой на Майнд Дамне бунт – это ж все ради стрема, – сказал Глинка. – Ребят, мы не можем.

– Не можем давать такое событие? – Даже Правда удивилась.

– Вспомните про волоперов. Нас ждет качающаяся девочка. Займитесь ею.

– Но там бунт! – Парни вытаращили глаза. – А девочка так и будет качаться. Она всю жизнь качается.

– Если мы не будем давать девочек, то закачаемся здесь все, – ответил Глинка и развернулся. – Все, хватит об этом. Работаем, ребят!

– Я пойду к… – начала Правда.

– И ты займись девочкой, – твердо сказал Глинка. – Все занимайтесь девочкой, ясно?

– Что за волоперы? – спросил я. – Они так сильны?

– Если ты был в Полпозе, можешь себе представить! Волоперы – Полпоз нашего уровня. Ты знаешь, – он задумался, – можно объяснить иначе, но так будет, пожалуй, понятно. Волоперы прессуют нас всех здесь, но отпросов – больше всего. Морально прессуют. Чтобы об их деятельности писали и снимали бесконечно. Их деятельность – она самая значимая, важная…

– И чем же они занимаются? Ну, кроме того, что прессуют.

– Они занимаются тем, что работают девочек. Бывает, что девочка приходит в мир и с самого рождения не может говорить, да и вообще… с трудом понимает, что происходит вокруг. Смотрит в одну точку, ни на что не реагирует и только постоянно качается. Жизнь идет, а она сидит и качается, представляешь? Люди ложатся спать, встают, ходят… А она сидит и качается.

– А что же волоперы? – спросил я.

Глинка задумался.

– Вообще-то, таких случаев немного, но волоперы хотят, чтобы все думали, будто половину нашего уровня составляют такие девочки, а другую половину ничего, кроме этих девочек, не заботит.

– Получается замкнутый круг, – сказал я. – Раз вы сами на это работаете.

– Похоже на то, что уровень действительно становится таким, – ответил Глинка. – Но если мы хотим иногда давать что-то интересное – тот же Майнд Дамн, – мы обязаны отрабатывать эту тему. Мы здесь, – он усмехнулся, – уже придумали профессиональный термин: раскачивать девочек. Как только происходит что-то вроде смерти пережитка или очередного героического бунта, тут же активизируются волоперы со своими раскачивающимися девочками. Настанет момент, и они задавят нас.

– Герои отхватили кабинет у фабрики-кухни, – закричали парни из-за стола.

– Да вы что! – ахнули соседние отпросы и побежали к их столу.

– Кабинетик-то размером с туалет, но все равно!

– Да отобьют, – предположил кто-то.

– Какая разница?! Уже такие события!

– Стоп! – крикнул долговязый так, что я вздрогнул. Все притихли. – Это неважно! Говорю всем еще раз: это не-важ-но! Поторопитесь с девочками, сегодня надо выпустить не меньше трех! Всем ясно?

– А ваш бунт героев, – начал я, когда он немного пришел в себя и снова улыбнулся. – Это что, преступность?

– У нас нет преступности.

Я изумился такому ответу и кивнул в сторону трубы.

– А то, что там, – разве не преступность?

– Это наш проект, – терпеливо ответил Глинка.

– Но… здесь то же, что и с фильмами, – сказал я. – Неужели вы не понимаете?

– А что я должен понять?

Мы снова шли в обратную сторону, отдаляясь от гигантской трубы.

– Я был на Потреблении. И я был немного здесь. В том смысле, что я прошел какие-то залы, посмотрел на людей, на предметы. Был в Супермассивном холле, видел Преображариум, сопутку, «Пустослов», да мало ли… Хрусталку, наконец! Так вот, я вам скажу. Везде происходит что-то совершенно другое. Понимаете, совсем другие вещи! Кого это волнует – то, что там в трубе? Кто хочет принимать в этом участие? Вы внедрили на уровень свою трубу и подаете события в ней как события уровня. Но это ложь!

– Почему ложь? Труба ведь есть? Есть. И в ней есть люди. Они что-то делают – ну, видели что. Вы прекрасно знаете, что между уровнями нет связи. Мы, те, кто вышел в жизнь здесь, не знаем о Потреблении совсем ничего. Те, кто приходит сюда, иногда рассказывают, но вы ведь понимаете, что это не происходит непрерывно. Да и знают они – как и вы – лишь маленький фрагмент большой картины. Но даже по этим сведениям мы не можем давать информацию о Потреблении, и знаете почему? Секрет прост: Потребление в своем оригинальном, скажем так, виде вообще не интересно.

– Так не давайте ничего вообще!

– Но ведь хочется знать, что там! Запрос-то есть! А там – спокойствие. Мы не можем давать спокойствие.

Услышав все эти слова, я тоже решил не успокаиваться.

– А бунт ваших героев – это, простите, спокойствие? Не придуманный вами, а настоящий бунт. Пока происходит что-то, о чем вам даже знать не хочется, вы на пустом месте создаете и множите то, чего вообще не должно быть! И раскачиваете своих девочек. Кто ваш зритель? Я не видел внизу зрителей! Я не видел внизу никого, кто бы знал о вас!

– Мы не работаем на первый уровень, – сказал Глинка. – Мы работаем исключительно на себя. Наши зрители – это и есть мы.

– То есть все отпросы работают для самих себя? – Я отказывался верить. – Так не преступно ли то, что вы делаете?

– Преступно? – расхохотался долговязый. – Ну конечно нет! Нас смотрят – и фильмы, и беседы, и сюжеты. Да что говорить, увидишь еще. Даже зомби нас смотрят! Так что с этим все в порядке. Просто они все – это и есть мы, отпросы. Потому что какие мы – такие и все остальные. Чуешь?

И я действительно чуял. От долговязого пахло потом и неприятно тянуло изо рта. Но я, кажется, понимал, почему все эти люди не хотят следить за собой – ведь займись они этим, наверное, им стало бы спокойнее.

В Севастополе были похожие люди, но похожие лишь отдаленно: только тем, что снимали или писали, да, может, еще некоторыми чертами характера. Конечно, слова «отпрос» не могло бы у нас родиться: открытым пространством мог быть только город, а если людям требовалось место для работы, они легко находили его в своих уютных домах. Или соседских, но все равно уютных. Они никуда не бежали, не вопили истошно, не тратили себя по пустякам, ведь по сути были такими же, как и все мы, севастопольцами. Но они не создавали ничего, не отрабатывали ни девочек, ни Майнд Дамны, в их фокусе внимания находилось то, что действительно было: они, как умели, писали об этом и, как умели, снимали. И тем мне были куда ближе и понятней, хотя я следил за тем, чем они занимались, не так уж и часто: я и так знал, что в городе происходит и на что стоит обратить внимание, а на что нет.

Когда долговязый отошел, решив обсудить что-то с очередным отпросом, я сперва стоял в растерянности и смотрел на экран. Там четверо экипированных людей тащили куда-то молодую девушку, она пыталась вырваться, но не хватало сил. Я обратил внимание, как одета девушка – на ней было облегающее серое платье по щиколотку и зеленая тряпичная обувь, – и вспомнил, что видел ее в коридоре, где говорили с экранов про внутренний Севастополь. Там было много их – девушек, одетых точно так же. Но я точно знал, где таких девушек не было и не могло быть.

Их не могло быть на уровне Потребления.

«Сволочи, – кричала толпа на экране, кидая камни в экипированных людей. – Красные сволочи!»

Я осмотрелся вокруг; рядом со мной стоял странный стол: практически круглый, с узеньким проходом для человека. Он весь был заставлен экранами – я насчитал десять штук. За столом в креслице сидел пузатый человек в очках, он выглядел будто бы влитым в свое рабочее место, неотделимым от него. Человек непрерывно смотрел в экраны и кашлял. Он выглядел старше всех остальных, кого я видел здесь, и производил впечатление очень грустного.

– Простите, – сказал я ему. – Но я первый раз встречаю на этом уровне человека старшего возраста.

– На самом деле это не так, – откликнулся он. – Проблема в том, что люди такого психотипа, как я, бредут после того, как закончится празднество, к себе и тихо говорят: «Не, ну я же прав был! Надо было сказать!»

Он рассмеялся и тут же закашлялся.

– Вы выглядите старше. И вообще, а почему здесь только молодые? Те, кто старше, – только на экранах. Где же маленькие люди?

– Говорят, что нам, отпросам, лучше не плодиться, – сказал толстяк. – А тем более таким, как я. Я занимаюсь графикой: делаю, чтоб некрасивое было красиво. Ну а красивого здесь мало… Они любят называть себя по-всякому…

– Отпросы? – переспросил я.

– Все здесь, – он пожал плечами, – придумали себе название: реактивный класс. Потому что им важно носиться, носиться… неважно зачем. Главное – вот это бесконечное движение, его мерят только скоростью.

Он призадумался, а потом и сам заговорил быстро, будто спохватился, вспомнив о скорости:

– Но на самом деле здесь множество людей. Ты не прошел и тысячной части уровня. Те, кто с жильцой или пожил, живут отдельно, маленькие общаются с маленькими, большие – с большими. У нас здесь такой уклад: люди группируются по возрасту, по интересам. А я слышал, внизу живут какими-то семьями?

Мимо прошел парень в цветастой футболке, поздоровался с толстяком:

– Как дела, Сары-Баш?

– Все неспокойно, – лениво бросил толстяк.

Парень удовлетворенно его похлопал по плечу и обратился ко мне:

– Смотри, как распирает человека, когда он долго сидит на одном месте, как врастает он в свое место, да? – И рассмеялся. – Неспокойно у него! Эх, Сары-Баш, Сары-Баш!

Я пожал плечами.

– На самом деле я люблю спокойствие, – тихо сказал Сары-Баш, как только странный парень отошел. – Я хотел уйти отсюда, как и ты, наверное… Но меня обманули, забрав мою лампу на этот… энтузиазм, ну, ты видел. Здесь отбирают лампы. Тем самым ты подтверждаешь верность фабрике-кухне. Не слышал о доктрине? Я так и думал… Многие в БАШФАКУ верят, что выше нас ничего нет, нет никаких больше уровней и никакой жизни. Ведь все, что может быть живого и разумного, может быть только внизу. Посмотри, как лихо они управляются с Майнд Дамном. А разве бы здесь допустили Майнд Дамн, спущенный с какого-нибудь более высокого уровня? Конечно нет. Вот и думают здесь: раз каждый уровень должен быть лучше предыдущего, а лучше фабрики-кухни ничего не может быть в принципе, значит, какой вывод? Правильно: никаких уровней выше нет, нас обманывают, мы – вершина всего. А раз так, то и зачем лампы? Ведь все мы уже на месте.

Он помолчал и вдруг затрясся мелко, снова закашлялся.

– Но я знаю: там что-то есть. Там есть спокойствие.

Я кивнул. Признаться, не был настроен выслушивать откровения. А в этот вздор, что второй уровень – последний, я не верил: мне казалось смешным, что девушки, жующие вишни под черно-белые фильмы с насилием, могут быть высшими избранными.

– Спокойствие есть и на Потреблении, – ответил я Сары-Башу. – Там никто не говорил про Майнд Дамн. Там про него не знают, а стрем ваш там не идет. Там была Хрусталка, представляете, Хрусталка. И мне говорили, что это – самое радикальное место уровня. Где стоят у столов и глотают коктейли. После Майнд Дамна это смешно.

– Потребление – дерьмо, – сказал толстяк, – ты ж сам видел. Такое же, как Севастополь.

Я вздрогнул и напрягся. А вот это он сказал зря!

– Севастополь не дерьмо! – громко крикнул я, и тут же услышал знакомый и твердый голос у себя за спиной.

– Да? Ну и о чем бы ты там написал, снял? Дай мне пять тем навскидку.

Глинка вернулся. Я не сказал бы, что был ему рад – кажется, он хотел проверить, какой из меня отпрос. Это было логично после такой экскурсии, после всех его рассказов. Но мне нечем было порадовать этого человека – меньше всего в своей жизни я хотел иметь что-то общее с отпросами.

Но все же ответил.

– Пять тем не найдешь и здесь, если без Майнд Дамна. Ну то есть начистоту. – Я посмотрел в глаза долговязому и твердо решил заявить, что не хочу его больше видеть. Но за спиной моего проводника вдруг началось движение: там происходило что-то странное.

– Эй, – закричали там. – Смотри, куда прешь, придурок!

Для большинства людей, которых я увидел здесь, безумные жесты и постоянно выпученные глаза были привычным состоянием, а потому поначалу принял за отпроса и его. Но как только он поравнялся с нами, понял, что уже встречал этого человека. Если, конечно, так можно было сказать о зомби.

Он сходу определил, кто из нас троих ему нужен, схватил за горло Глинку, поднял его над полом и потряс.

– Возьми у меня интервью, – шипел зомби. – Возьми у меня интервью!

Но едва он отпустил моего проводника, как тот схватил зомби за плечи и, резко развернув, дал ему пинка под зад.

– А ну, пошел на х*й отсюда! – крикнул долговязый.

Зомби, сделав несколько шагов, неуклюже упал.

– Кто это? – спросил я.

– Зомби, не видишь, что ли? Шастают тут, обострение у них.

– Похоже, они не опасны, – заметил я.

– Это да, нам-то просто противно. – Глинка взял со стола толстяка салфетки и обтер руки. – Опаснее всего они друг для друга.

– Это как? – не понял я.

– Да вот так, – неожиданно резко сказал мой собеседник. – Ну а тебе самому-то что надо? Ты тоже хочешь, чтоб у тебя брали интервью?

– У меня миссия, – я пожал плечами. – Мне хочется знать Истину о том, что происходит здесь, зачем все это и зачем здесь я.

– Миссия, истина. – Долговязый плюнул в салфетку, скомкал ее и швырнул вдогонку зомби. – Мы вас не любим, тех, у кого миссия. Тех, кто хочет идти наверх.

Я заметил, что отпросы отвлеклись от своих дел и внимательно смотрели на нас, ожидая развязки. Подошла и Правда.

– Правильно, – крикнул кто-то из них.

– Уважаю за честную позицию, – поддержали его. – Так им, ламповым, и надо!

– Даже если что-то и есть наверху, – продолжил Глинка. – Что ты будешь там делать со своей лампой? Кому ты там будешь нужен? Ты хоть знаешь, кто ты, зачем и куда идешь? Ты продашься там, тебя используют: вот и вся твоя судьба!

– Конечно, продастся, – кричали отпросы. – Там все продаются. Все, все продажные!

– А давайте так, – крикнула Правда. – Все вместе, раз-два: здесь оставайся – не продавайся.

Отпросы слаженно затянули, стуча кулаками по столам:

– Здесь оставайся – не продавайся! Здесь оставайся – не продавайся!

– Решай, – тихо сказал долговязый. – Так мы принимаем в команду. Это знак нашего доверия.

– Идти наверх – разве обязательно значит продаваться? – спросил я.

Глинка не стал спорить. Он только задал вопрос:

– Ты с нами? – И протянул руку. Я крепко сжал чехол с лампой, повернулся и увидел бредущего вдалеке зомби.

– Я с ним, – неожиданно для самого себя ответил я. Отпросы притихли, прекратив скандировать и стучать. – Точнее, за ним. Мне интересно, что он, кто он. Куда пошел. В нем есть какая-то загадка, а с вами ведь все ясно. Вот скажите, вам хотя бы что-то интересно? Не для стрема, а лично вам, да так, чтоб по-настоящему? Вам даже ваш Майнд Дамн не интересен. Вы сами-то себе интересны?!

Глинка сжал кулаки и стиснул зубы. Я думал – ударит, но нет, сдержался.

– Вон из профессии, – тихо сказал он.

Свидетели Юниверсума

– Чаю? Может быть, кофе? Соленые сушки?

Я улыбнулся:

– Здесь, в Башне, есть соленые сушки?

– Ну если мы есть в Башне, то отчего бы им тоже не быть?

Само собой, мне захотелось спросить: «А кто вы?» Но я был так голоден, что сразу же закинул в рот несколько сушек и теперь сидел, пережевывал их. Я не очень любил сушки в Севастополе и редко обращал на них внимание, но здесь – почему бы и нет? Какие же они, оказывается, были вкусные!

Напротив меня, возле стола, заваленного бумагами так, что едва удалось отыскать крохотный уголочек для чая с блюдцами, сидели двое. Мужчина в клетчатой рубашке и жилетке (у нас такие носили водители троллейбусов и те, кто трудился в домах услуг), с редкими седыми волосами, усами и в толстых очках – он выглядел сильно пожившим, но был крепок и плечист, в нем так и чувствовалась не только внутренняя, но и недюжинная физическая сила.

Женщина выглядела скромнее: тоже пожившая, низенькая, в сером платье, но не таком, как у девочек из коридоров, а очень старом, каких те девочки, наверное, и не видели за жизнь. На ногах были стертые туфли, очки выглядели сломанными, покосившимися и то и дело спадали на ее маленьком носу, отчего она была вынуждена поправлять их – и каждый раз виновато улыбалась. Ее лицо выглядело иссушенным, но глаза блестели удивительным живым светом – в них плескалась жизнь, как вода в переполненной чашке, и, надо сказать, в редких людях я встречал подобный блеск.

Мы сидели в небольшом помещении размером с обычную комнату в простом доме, с деревянными стенами, в которых были прорублены маленькое окошко и дверь, и потолком, скрывавшим металлический каркас и давящую пустоту уровня. Бесконечные полки вдоль стен были заставлены пыльными книгами с истрепанными корешками – совсем не похожими на те, что лежали в ящиках с подсветкой. Здесь книги лежали и на полу, вперемешку с кипами листов, густо покрытых буквами. Эти листы были здесь повсюду – даже под нашими ногами, и, чтобы мне сесть, пришлось сбросить листы со стула. Целые стопки на длинном столе высились до самого потолка, и даже на окне лежали туго набитые папки.

Смотреть в окно не хотелось – вместо приятной глазу зелени, какая непременно была бы видна, окажись этот дом на севастопольской улице, там просматривалась лишь бесконечная пустота, и листы с буквами словно бы отгоняли ее от домика, не пускали внутрь. А еще здесь было очень тепло, даже жарко, хотя комнатка никак не обогревалась.

Я попал сюда, потеряв след зомби, пройдя по длинным скучным коридорам и большим пустым залам, которым, видимо, еще не нашли применения, и если бы не встретил этот домик, то, наверное, упал бы без сил.

– Сушки и чай – вся наша еда, – улыбнулась женщина и отхлебнула чаю.

– Где вы ее берете?

– Доставляют, – беззаботно ответила она.

– Так почему вам не доставят ничего другого? – удивился я. – Здесь, на этом самом уровне, едят виноград, вишни, пьют всякую разноцветную ерунду.

– Нам полагается это, – сказала женщина и посмотрела на меня выжидающе.

Я отпил и, не зная, что ответить, принялся осматриваться. Помимо книг заметил несколько портретов – они стояли на полках, прислоненные к стенам, или висели под самым потолком. Люди на портретах были с длинными бородами, в таких же клетчатых рубашках и очках. Женщин на портретах не было.

– Нам положено быть слегка бедными, слегка ко всему равнодушными, кроме этого, – она показала на разложенные перед нею листы. – И вот мы такие… Хотя вы знаете: деньги имеют мало значения в Башне. Но наше занятие – и есть наши деньги. Будь наша жизнь другой, наверное, и этого всего бы не было.

Я продолжал осматривать комнатку и встретился взглядом с мужчиной, который так долго молчал.

– В общем, духота и теснота, однообразное питание – они идут в комплекте с нашим делом.

Мне все хотелось выяснить, о каком же деле они говорят, но вместо этого я спросил:

– И что же дает такой комплект?

Мне было приятно поговорить, посидеть с чашкой чая в руках, с сушками – после всех мерзостей и странностей, которые довелось видеть на уровне.

– Счастье, – сказали они в один голос, но продолжила только женщина: – Счастье делать свое дело. Нам положено быть такими еще и потому, что мы отстаиваем истину, предписанную Юниверсумом. Некоторые так и называют нас – свидетели Юниверсума. Это не совсем верно, потому как мы не просто наблюдаем, что подразумевает слово «свидетель», но и активно участвуем. Однако в нашем деле красота звучания нередко затмевает собою любые значения, даже, казалось бы, основополагающие. Так уж повелось.

Я чуть не поперхнулся чаем.

– Разве истина может быть кем-то предписана? Даже этим… как вы сказали – Юни?..

Но она словно не слышала вопроса и как ни в чем не бывало продолжала говорить:

– Но, несмотря на все это – я имею в виду то, какими вы нас видите, – мы имеем и влияние, и значение.

– Какие тебе и не снились, – вставил мужчина.

– Какие вам и не снились, – поправила она.

– Да неужели? – улыбнулся я. – Вы уж простите, но…

– Это ничего. Ты явно не из них. Не из тех, кого это влияние должно повергать в трепет. Мы ведь рады и просто гостям, – она дружелюбно улыбнулась.

– Знаешь, как порой хочется увидеть человека без свертка бумаг под мышкой, – добавил мужчина.

Женщина одобрительно кивнула и продолжила:

– Как вы знаете, никакого значения нет, пока его кто-то не придаст. Кому-то или чему-то – это другой вопрос. Для тех, кто придает это значение нам, мы его имеем. И, соответственно, сами можем придавать или не придавать значение кому-то из тех, кто придает его нам.

Я помотал головой из стороны в сторону, будто пытался утрамбовать кашу, возникшую в ней. Так образно говорила моя мама, когда я был маленьким человеком и едва начал посещать ласпи.

– То есть как, взаимный обмен значениями? – спросил я. – Кто-то придает вам, кому-то придаете вы?

Мужчина запустил руку в охапку листов, пошарил по столу и вытащил коробку с сигаретами. Достал одну, прикурил. В Севастополе встречались люди, которые курили сигареты, но в Башне я встретил такого впервые. Я никогда не любил этот запах, в отличие от запаха сухого куста, и не понимал, зачем курить, если мир остается все тем же. Но не подал виду – ведь все-таки был в гостях.

– Твоя догадка и верна, и не совсем, – туманно начал он. – Мы аккумулируем значение всех, кто придает его нам, а затем перераспределяем. Кому-то достается огромное значение, кому-то незначительное, но довольное для счастья, а кому-то – ничего. Со стороны тех, кто считает справедливостью равное распределение благ, встречается некоторое недовольство, но оно, как и в любых делах, на уровне погрешности. Те, кто принял правила, не ропщет. А придавая значение нам, каждый принимает правила. Если, допустим, некий абстрактный человек, заинтересованный в стыковке с Юниверсумом, тем не менее откажется придавать нам значение, он вполне может оказаться отнюдь не бестолковым. Он может объективно быть и выше, и ниже, и равным тем, кому придали значение мы, – и он может понимать это или не понимать. Но об этом мало кто узнает, и мало кого это вообще озаботит. Придавая же значение нам, он соглашается, что может оказаться всем или никем – но в системе тех, кто придал нам значение.

– Мудрено, – только и сказал я. – Но почему именно вам?

– А потому что других вариантов для всего этого, – он окинул взглядом ворох бумаг, – просто нет.

Наконец в разговор вступила женщина. Ее голос был мягче и отчего-то казался мне убедительней.

– Вы так и не поняли, что это? – наконец спросила она и тут же сама ответила: – Рукописи!

Пораженный, я переспросил:

– Рукописи? То есть это кто-то пишет и приносит вам сюда? Но зачем?

В Севастополе мало кто писал просто так – да я бы не ошибся, если бы сказал «никто». Кроме тех немногих, что выбирали себе такую стезю в жизни. Ведь для того, чтобы попасть на какие-нибудь страницы, что-то должно было происходить. А у нас мало что происходило – так о чем было писать этим несчастным?

– Вот зачем, – улыбнулась женщина и поднесла мне, держа на ладонях, невесть откуда взявшийся предмет, завернутый в платок.

Это выглядело странно, и я сперва колебался, но женщина поторопила:

– Ну же, берите!

Я развернул сверток и достал книгу в мягкой обложке. Повертел ее в руках в надежде обнаружить что-то необычное. Но так и не обнаружил.

– Книга как книга, – сказал я.

– Читайте внимательнее, – покачала головой женщина.

– «Старая Башня», – я прочел вслух название и заметил, что под этими большими буквами было еще несколько маленьких. Присмотрелся и прочитал их тоже: – «Писчий журнал».

– Правильно, – похвалила женщина. – Это журнал писчиков.

– Пищиков? – переспросил я. – Это что же, тех, кто пищит?

– Нет, – рассмеялась собеседница. – Тех, кто пишет. Хотя ваше наблюдение вполне в писчем духе.

«А мы в Севастополе и не додумались до такого». Я развернул журнал, пробежался взглядом по первым листам:

– Тираж… Содержимое… Номер посвящен… Безвыходные данные – Коктебель, Массандра. – Поднял на них вопросительный взгляд. – Что все это значит?

– Кстати, мы не познакомились, – спохватился мужчина. – Коктебель – это я.

– А я Массандра, – мило улыбнулась женщина. – Ну а безвыходные данные – означает, что без нас номер просто бы не вышел. – Она развела руками.

– Фиолент, – представился я и задумался. – А интересные у вас имена – они будто бы созданы для того, чтобы их обладатели рулили писчим процессом.

– Мы занимаемся здесь больше, чем просто писчим процессом, – мечтательно ответила Массандра. – Много больше.

Я спохватился:

– Но почему «старая»? Разве Башня может быть старой или нестарой? Разве это не просто Башня?

– Ну конечно же не может, – снисходительно улыбнулась Массандра. – Мир всегда одинаков. Но если говорить о писчем мире, о наших публикантах, то разница, конечно, есть.

– Публикантах? Каких еще публикантах?

Я уже допил чай и не знал, чем заняться. Вертел в руках журнал, пролистывал, выхватывая глазами имена и строки, но все больше глядел поверх них, не допуская информацию в свое сознание. Усталость мешала сосредоточиться.

– Публикант – это тот, кто получил у нас публикацию. Ну а мы, собственно, публикаторы. Мы храним те давние традиции, которые завели еще первые жители Башни, когда эти уровни только осваивались, и первые люди, еще видевшие настоящее строительство, обживались здесь… Они отстаивали свое право жить и творить на этом уровне, творить сам уровень. Если бы вы знали, сколько было трений, да что там – самых настоящих битв с теми, кого теперь называют «герои». Там была любовь и жизнь, и главное – умение писать. Первые писчики были такими, что нынешним и не снилось. Да и не приснится уже.

– Порой мне кажется, они вообще не видят снов, – вставил Коктебель.

– Не спят, все пишут. – Я хотел пошутить, но никто не засмеялся.

– Те великие писчики Башни, конечно, не дожили до нас с вами. Правда, некоторые смотрят на нас с портретов – и я уверена, что они все видят. Но дожили журналы – как хранители, отбирающие и сберегающие самое ценное, на что способны писчики, для вечности и новых поколений Башни. Мы наследники великих и благородных первопроходцев – тех, кто основал «Старую Башню», «Новую Башню» и несколько других, еще живущих, существующих журналов. Есть и относительно новые: «Снос Башни», «Без Башни». Они более дерзкие, конечно, но что же, им положено – новая поросль.

– И в чем же между вами разница? – спросил я, слегка удивленный всей этой информацией.

– Мы все занимаемся общим делом: стыкуем писчиков с Юниверсумом. Не сообща, а скорее каждый сам по себе. Между нами есть разногласия: к примеру, «Снос Башни» активно увлекся Майнд Дамном, что сказывается на тематике и личностях их публикантов. В журнал потянулись отпросы, которым у нас никогда не хватало места: все-таки хоть они и пишут, но никакие они не писчики. Попросту говоря, они лишь разжижают писчую среду, уводят ее не туда, в свои заблуждения, в мелкоту своей проблематики… Но в «Сносе Башни» не считают так, что ж, они публикаторы, их право. Тем более на фоне наших теперешних проблем… Кто бы знал, что отпросы покажутся благом в сравнении с новой страшной бедой.

Она замолчала, прикусив губу, но я ничего не отвечал, и Массандра продолжила:

– Но эти разногласия не в главном. Мы все придаем друг другу значения, а публикаторы и публиценты придают значение нам. На том и стоим. – Женщина развела руками.

– Публиценты? – переспросил я. Собеседники начинали вызывать у меня подозрения, но я убеждал сам себя: расслабься. Встретил ли ты здесь кого-то, кто бы их не вызывал?

– Это кандидаты в публиканты, – вступил в разговор Коктебель. – Все, что ты видишь здесь, написано ими.

– Они еще не писчики, – продолжила Массандра. – Но очень хотят таковыми быть. Они приходят сюда, приносят нам рукописи и, если мы их не берем – идут в ту же «Новую Башню» или куда-то еще. Так и бродят. Это неторопливые люди, у них своя жизнь. Мы часто можем о них ничего не знать.

– А где они все живут? – спросил я.

– Как где? – изумилась Массандра и стремительным движением выхватила из моих рук журнал. В этом было что-то хищное. – Здесь. Здесь же они живут!

– Ну а те, кто сюда не попал?

– Не знаю, в «Старой Башне», в «Сносе»… Где же еще?

– А те, кто никуда не попадают, – где живут они?

– Нигде.

– Мы, публикаторы, даем им жизнь, – осторожно вставил Коктебель. Массандра глянула на него и вздохнула.

– Так было с самого основания Башни и до той самой поры, пока у нас не начались проблемы. Мы, публикаторы, разбросаны по уровню, и всем приходится несладко.

– Можно еще чаю? – спросил я. Похоже, разговор предстоял длинный.

– Конечно, вы пейте, пейте, – мягко сказала Массандра. – Вы уж извините… Вы хотя бы что-то понимаете из того, о чем мы говорим?

– Понимаю, что у вас бардак, – буркнул я. Коктебель оживился.

– О, бардак – это мягко сказано, – расхохотался он. Я всего лишь сказал то, что видел: какие бы проблемы ни были у этих людей, ничто не мешало им прибраться в собственном доме; ведь они здесь и жили, я не сомневался.

Женщина, напротив, стала серьезнее. Она напряглась и понизила голос, видимо, собираясь сообщить нечто сакральное.

– Прежде не было бардака, – начала она. – Все было регламентировано и отлажено и работало без единого сбоя. И каждый писчик знал и понимал, как все работает – от вшивого публицента до статусного публиканта и даже регалоида.

– Это еще что? – скривился я.

Массандра замялась.

– Как бы объяснить? Видите ли, здесь мы подходим к главному.

– Да так и объясняй, – встрял Коктебель. – Помимо нас, публикаторов, есть Верховный совет регалистов. Мы выдаем публикантов, они выдают регалоидов.

– А, ну если так – то все понятно, – сказал я. Признаться, у меня было мало желания вникать во все эти подробности; я твердо знал, что, если какое чудо и заставит меня ввинтить лампу именно на этом уровне, вряд ли я загляну к этим людям еще. Какими бы вкусными ни были у них сушки с солью.

– Институт регалистов – он состоит из нас же, – продолжила Массандра. – То есть не всех подряд, а определенных представителей – состав мог меняться или на множество сезонов оставаться неизменным, но задачи не менялись никогда. В него же входят некоторые публиканты – из числа неоспоримых.

Я кивал – а что мне еще оставалось?

– И чем они все занимаются?

– Выдача регалий – это традиционное мероприятие, на котором собирается Верховный совет, все публикаторы, большинство известных писчиков и регалоиды всех сезонов. Когда каждый журнал выпускает по десять номеров – а мы их выпускаем, как правило, синхронно, – происходит главное событие всего писчего мира – Таинство Регализации. Составляется программа таинства, приглашаются лучшие отпросы, и все вместе отправляются в Регальный мир.

Голова пухла от потока этой информации, который становился все плотнее и тяжелее, а главное – совершенно ни при каких обстоятельствах не мог бы мне пригодиться. Я даже перестал что-то спрашивать, просто сидел и попивал очередную чашку чая.

– Церемония заключается в том, что перед Верховным советом регалистов предстают десять просителей – так называемый тонкий список. Каждый из них мечтает стать регалоидом…

– Ну вы представьте, это же цель всей жизни любого писчика, его единственный шанс! – прервал ее Коктебель. – Это высший момент жизни каждого из десяти! Прочувствуйте! – торжественно заключил он.

«Если бы так не хотелось спать», – подумал я, но промолчал.

– Но правила, дошедшие до нас сквозь поколения, гласят: только девятина – то есть девять из десяти – достойны называться регалоидами. Десятый же будет покрыт позором, и ему суждено исчезнуть. На церемонии в Регальном мире объявляют его имя.

Массандра прекратила говорить и только смотрела на меня, будто стараясь понять, проникся ли я ситуацией. Я слегка улыбнулся – да, во всей истории были и трагичность, и накал, но ко мне это имело мало отношения.

– В своем роде это жертвоприношение – совсем как в далекой ветхости, о которой мы знаем из книг, – подытожил мужчина. – Исчезновение одного легализовывало остальную девятку как регалоидов – с того самого момента они образовывали касту высших писчиков. Между ними случались споры, могла возникнуть и дружба, но все они были равны. Покрытие позором десятого просителя – это ритуал, подпитывающий Юниверсум. Самым торжественным моментом, кульминацией Регализации всегда был сброс десятого в Бездну Забвения.

– Подождите, – прервал я. – Его откуда-то сбрасывали?

– Да, из Регального мира, – ответил Коктебель.

– А где он находится, этот Регальный мир?

– Как где? Над нами!

Услышанное заставило меня оживиться. Выходит, там, наверху, в свободном пространстве уровня, происходила какая-то жизнь?

– Регальный мир не существует непрерывно, он конструируется здесь и поднимается в воздух на больших платформах. Это важный символический момент, часть ритуала: всякий писчик стремится подняться над миром – становясь регалоидом, он может себе это позволить.

– Кроме десятого? – уточнил я.

– Показ десятому того, чего он будет лишен и что ему никогда не светит, – необходимая часть Регализации. Она питает Юниверсум до следующего сезона, она питает регалоидов сладким чувством победы, она услаждает взгляды регалистов. Десятый знает, на что он идет – ведь он придает всем им значение. Без этого он бы не стал десятым.

– Но ведь с такой высоты он просто разобьется. – Я ужаснулся, представив падение. – Вы что же, совершаете убийство?

– Не путай, – строго сказал Коктебель. – Отнять жизнь и не дать ее – слишком разные вещи. Мы не даем ему жизнь. Но мы, конечно, ничего не отнимаем.

– Представляю, какие ужасные картины рисует ваше воображение, – участливо сказала Массандра. – Но мы живем на гуманном уровне, не забывайте об этом.

– По-вашему, гуманно сбросить человека вниз с воздушной платформы?

– Когда происходит ритуал сброса десятого просителя из Регального мира, под Центральной платформой проплывает другая, выполняющая свои более, скажем так, приземленные функции. А заодно и помогает нам.

– Это ассенизаторная платформа, она утилизирует отходы нашего уровня, – добавил Коктебель. – Так что неудачливому просителю обеспечено мягкое приземление.

Мне было не очень понятно, что же обеспечивало проплывающей платформе мягкость, но уточнять я не стал. Лишь облегченно вздохнул: после убийств на экранах этого уровня вполне можно было ожидать чего-то подобного в реальности.

– Что же происходит с этим десятым дальше? – спросил я.

– Поверьте, это не имеет никакого значения. Ни для кого, – ответила Массандра. Я отметил, как вдруг ее голос стал холодным, металлическим.

– Но для него-то самого имеет, – не унимался я.

– Мы мало знаем об этом. Может, пойдет в отпросы, может, запишется на Майнд Дамн.

– Никто не знает, потому что всем плевать, – бодро сказал Коктебель.

– Еще несколько регализаций назад ничто не предвещало беды. Правда, намечались новые тенденции: в финальную десятку стали проходить девочки. Вы их встречали на уровне, они живут близко к социальным лифтам. – Я кивнул, вспомнив Алушту, холодную красавицу с оранжевым ожерельем. – Мы их любим, и они действительно талантливы. Они строили свое направление на отрицании любви и прочих колебаний и неприятии традиционных отношений. Я не о разнице полов, конечно, а о самом классическом развитии, которое проходят любые отношения: завязка, увлеченность, романтика, притирка, охлаждение со свойственными каждой стадии ритуалами. Они убедительно припечатывали отношения, раскладывая их на атомы и обличая пошлость, что даже тем из публикаторов, кто стоял на страже красивых историй и романтических легенд, приходилось сдаться под натиском их таланта и пробивного потенциала. Но их стало очень много, и вполне очевидно, на всех не могло хватить места ни в «Старой», ни в «Новой» Башнях. Мы не могли позволить себе стать рупором одного направления. Но тем не менее нет ничего удивительного, что на них обратили внимание регалисты.

Она повернулась к мужчине, давая знак, чтобы он продолжил рассказ. Тот потянулся за новой сигаретой, прикурил.

– Регалисты все меньше нуждались в нас, публикаторах. От церемонии к церемонии это становилось все заметней. Они стали обращать внимание не только на публикантов, но и на публицентов, которые не дождались нашего решения или вовсе не захотели его ждать. Но они не имели силы давать жизнь, хотя и сами были живы. Даже будучи регалоидом, только у публикатора писчик получает жизнь. Но, став регалоидами, девочки ушли от нас, чего не случалось прежде. А за ними потянулись и другие регалоиды – последующих сезонов.

– Что же здесь плохого? – не понял я.

– Проблема в том, что, минуя нас, писчики, будь они хоть регалоидами, хоть кем еще, могут вполне комфортно существовать и даже создавать что-то свое, например, регальки – так мы называем их собственные церемонии, созданные по образу и подобию Регализации! Это не жизнь, но им все равно приятно. Они обвешиваются регальками и обвешивают ими друг друга, хвастаются друг перед другом. Но они помнят, что не получили жизнь у нас – и создают себе иллюзию. Взять тот же «Брют» – по их меркам, крупное и важное событие, но он не дает жизни – только претензии на жизнь.

«Так вот куда попала Керчь, – хмуро подумал я. – Интересно, знает ли она об этом?»

В разговор снова вступил Коктебель.

– То же и их рецензии, и книжки, в которых они публикуют сами себя и сами себя восхваляют. Но они не публикаторы, и те, что у них в книжках, не публиканты. Их предел, потолок планиверсума.

Мне нравилось, что он говорил коротко и четко, но на этот раз я не выдержал:

– Послушайте. Вы все это так преподносите, как будто я знаю… все ваши версумы, шмерсумы. Я простой человек, я пришел из Севастополя, я не с вашего уровня, я даже не родился в Башне! Я не имею понятия, что такое ваш планиверсум, где это вообще.

Но, взглянув на лица собеседников, я тут же испытал стыд за свою несдержанность, пожалел о том, что был так резок. Уж не знаю, почему на меня нахлынуло это чувство – может быть, здесь просто полагалось испытывать вину за то, что чего-то не знаешь?

– Извините, – тихо сказал я.

– Ничего, – ответила Массандра. – Вы, кажется, хотели знать, что есть планиверсум. А любому избранному, который пришел из Севастополя и продолжает нести лампу, не остановившись в выборе, очевидно, нужно знать, где он находится в данный момент. Так вот, Фиолент, вы как раз в Планиверсуме.

– Это вряд ли возможно, – я нервно рассмеялся. – Я ничего не пишу, ни в каких «Брютах» не участвую. Но несу лампу и стремлюсь дойти наверх, чтобы прикоснуться к Истине.

– Весь второй уровень – Планиверсум. Многие называют его Притязанием, и в какой-то степени это так, но ведь Притязания должны вести к чему-то, правда? А вот на этот счет есть большие сомнения. Все физическое, материальное, что здесь есть, принадлежит Планиверсуму.

– Выходит, потолок делит уровень на… – предположил я, но женщина не дала договорить.

– Нет, потолок – всего лишь символ двойного разделения. Платформы поднимаются наверх отнюдь не только для Регализаций. Планиверсум существует для всех, а Юниверсум – только для тех, кто придает значение.

– Но если Планиверсум я вижу, то как же тогда выглядит Юниверсум?

– Что ж, этот вопрос назревал давно. Его создает наше присутствие: он рождается и присутствует точечно. Он не в пространстве, он – в личностях, в головах. Регализация – это всего лишь символ. Она обозначает выход из двухмерного пространства, освобождение от него. Стыковку с Юниверсумом производим мы.

– Но подождите, – возразил я. – Гуляя по этому уровню, я не встретил ни одного писчика. Не встретил никого, кто обсуждал бы то же, что и вы. Я нигде не встречал журналов. Зато я видел энтузиазмы, представляете, настоящие унитазы, полные…

– Не будем же об этом, – улыбнулась Массандра. – Все это видео, фильмы, трансляции, инсталляции – все это наш уровень, наш мир. Он и есть Планиверсум. Видите, в чем дело. Не Планиверсум – нижний мир, а Юниверсум – высший. В Планиверсуме есть все, но только писчик может выйти в Юниверсум. Ни видео, ни фото, ни поделки из подручных материалов – ничто не выведет в Юниверсум. Только одно дело – писчее – может с ним состыковать.

– А как же остальные? Им что, хватает Планиверсума? Или они не знают?

– Все они знают, – вздохнул Коктебель. – Но никто не рвется в Юниверсум просто так, ни с чем. Ты понимаешь, в чем вся соль… Юниверсум – это лучшее, что может случиться с писчиком, но для истинного писчика Юниверсум не самоцель. Это Юниверсум прорывается в тебе, ты это чувствуешь, ты поддаешься ему, создаешь рукопись и, ведомый Юниверсумом, идешь ему навстречу. Настоящая стыковка не может быть случайностью: ты попадаешь в Юниверсум, потому что он – в тебе. Никак иначе.

– Как же у вас все непросто, – только и ответил я.

– Когда ты просто пишешь в Планиверсуме – это одно, – подтвердила Массандра. – Ты можешь хоть обвешаться регальками, но Юниверсум в тебе не проснется. А вот когда поймешь, что он проснулся, – тогда собирайся в путь.

– Да, выбирай себе «Башню» – и собирайся, – кивнул Коктебель.

Как только он это сказал, мне пришла в голову неожиданная мысль.

– А кто-нибудь из вас – я имею в виду всех публикаторов – хоть однажды прорывался в Юниверсум?

Массандра встала из-за стола и подошла к маленькому окошку, постояла, прислушалась. Коктебель развернул журнал и читал его, прикурив новую сигарету. Казалось, что мой вопрос так и останется неуместным, долгое молчание опять пробудило во мне чувство странной, необъяснимой вины. О чем мне было беспокоиться? Я лишь спросил то, что меня интересовало. Но, возможно, здесь были темы, которые не стоило поднимать.

– Все же хорошо, что вы не писчик, – сказала женщина строгим тоном. – В первую очередь для вас. Видите ли, мы – публикаторы – служим Юниверсуму. Хотя и назвать нас слугами тоже нельзя, ведь мы не просто наняты им, мы – его часть, пусть и крохотная; многие из тех, кого мы состыковываем с Юниверсумом, играют в нем значительно большие роли, чем мы. Но мы не можем быть вне его, как и не можем претендовать на большее. Он не может прорваться в нас, потому что он – в том числе и мы.

– Но почему вы говорите, что ему служите? Быть может, все наоборот? Быть может, вы подчиняете его себе?

Собеседники посмотрели на меня с укоризной: мол, столько уже наговорил дерзостей, а тебя все равно здесь терпят. Но, признаться, терпел и я. Ведь мне ничего от них не было нужно. Кроме чая – а им я уже напился. Так почему все еще сидел здесь?

– Все, что мы делаем во благо Юниверсума, обеспечено тем, что нам придают значение. С одной стороны Юниверсум, с другой стороны они.

– Только-то и всего?

– Только-то! – не выдержал Коктебель. Он ответил раздраженно, нетерпеливо. – Но это «только-то» нерушимо. Незыблемо. Оно здесь скрепляет все. Правила Юниверсума не могут постоянно меняться, и никто из нас, публикаторов, не станет рассуждать о том, почему они такие, а не какие-нибудь еще. Как не рассуждают в Севастополе, почему город именно такой, почему есть Точка сборки, линии возврата и все прочее? Это верно?

Ему удалось задеть меня – что ж, сам напросился. Не найдя, что ответить, я просто кивнул.

– А я вам скажу так. – Массандра отошла от окна. Похоже, ей стоило некоторых усилий успокоиться и вновь заговорить со мною. – По большому счету, здесь действует только один закон. И он действует на всех: на публикаторов, отпросов, активистов, смотрительниц фильмов, читательниц книг, да хоть кого!

«Смотрительниц фильмов!» Я бы и не подумал о таком. Решил промолчать, лишь посмотрел на нее выразительно.

– Здесь все просто так.

– В смысле? – не понял я.

– Это такой уровень – Планиверсум. Здесь все, что существует, существует просто так, без всяческих причин и целей. И все, что делается, – тоже просто так.

На какое-то мгновение мне даже стало страшно.

– Если вы человек наблюдательный, – сказала Массандра, – то не могли этого не заметить.

– Ну вот мы и дошли до главного. – Коктебель с наслаждением, как мне показалось, захлопнул журнал. – Сменялись поколения, разрасталась Башня, обживался уровень, и мы, публикаторы, исправно работали во благо Юниверсума: распределяли потоки, отсекая тех, кому в нем не найдется места, и создавая резервации – маленькие планиверсумы для тех, кому его попросту не хватало.

– А таких планиверсумов много, – подхватила женщина. – Это избавляло нас от множества пустых и незатейливых публицентов. У них была альтернатива: найди свой и варись в нем, вноси свой вклад в него, снискай там славу и почет. И только те, кто ощущал необходимость дерзнуть и замахнуться на большее, минуя планиверсумы, отправлялись к нам.

– Так в чем же ваша главная проблема? – не выдержал я. – В девочках, заполонивших Планиверсум?

Массандра покачала головой, и вдруг ее очки слетели с носа и упали на груду рукописей. Почувствовав неловкость, она принялась их торопливо надевать, и Коктебель взял слово – пускай и было видно, что он не особо хотел говорить.

– Девочки! Девочки были не проблемой, а решением. По крайней мере, так показалось, после того как они впервые стали регалоидами и решили пустить корни в Планиверсум. Все-таки отблеск их славы перетянул на себя многих публицентов, скажем так, не озаренных подлинным светом Юниверсума. Всем казалось, что так будет долго, хотя и предполагали, что недовольные будут. Мы были уверены, что сможем существовать раздельно: мы – во славу Юниверсума, и они – во славу собственных иллюзий, не претендуя на жизнь. Но никто не мог предположить, что появится другая, непредсказуемая сила. И эта сила не просто захочет отхватить жизнь для себя – как делали все писчики с момента основания Башни – нет, эта сила станет отрицать жизнь как таковую.

– Ей недостаточно будет занять свое место, – тихо добавила Массандра. – Ей нужно заполонить собой все.

Регальный мир

– Мне, наверное, пора.

Я не знал, симпатичны ли мне эти люди – они были непонятны, и была совсем чужда реальность, в которой они живут, – тот самый писчий мир. Того, что они обсуждали, не существовало для меня, и я не мог вместить в свое сознание, осмыслить существование этой их странной реальности. По чесноку, как любили говорить в разгар работ на наших огородах, они были мне безразличны. Мне нравились только сам дом да возможность сидеть в нем и пить чай: я все-таки не удержался от новой чашечки. А еще – сходить в туалет: в маленькой каморке у этих приветливых людей я обнаружил настоящий унитаз, без всякого энтузиазма.

Но события, которые случились дальше, изменили многое.

– Вам теперь не стоит выходить, – сказал мужчина.

– Почему? – тупо спросил я.

– Тихо! – Он повернулся к окну и прислушался. – Я их чую. Издалека.

– Зомби, – упавшим голосом сказала Массандра.

Мне стало не по себе. Вспомнилось сообщение от Инкера, вспомнились короткие встречи с этим малоприятным типом. Но зомби ведь меня не тронул! А если так, зачем же его бояться?

– Теперь сезон, – сказал Коктебель. – У них обострение.

Я обжегся чаем, сделав слишком большой глоток.

– У них? Вы серьезно? Вы сказали – у них!

– Да, ты не ослышался, – спокойно ответил мужчина, медленно приближаясь к окну. – Все верно.

– Они звереют после регализаций, – пояснила женщина. – Зараза распространяется молниеносно: всем хочется оказаться наверху, в Регальном мире. Зомби активизируются и идут в атаку. Они непременно здесь будут.

– И они уже близко, – довершил Коктебель.

– Так расскажите мне! Расскажите, кто такие зомби и почему их надо бояться. Вы ведь, наверное, в курсе, что в Севастополе нет зомби?

– Их нет и на других уровнях Башни, – вздохнула Массандра. – Они есть только здесь, потому что здесь есть мы. Они одержимы и не остановятся ни перед чем.

– Это тоже ваши публиценты? – догадался я.

– Да, – ответила собеседница. – Но они другие. Их не интересует жизнь как таковая, не интересуем мы.

– Расскажи, как они появились, – попросил Коктебель.

– Да, пожалуй. – Она собиралась с мыслями. Меня удивило это трогательное «пожалуй», когда мы ждали нападения. Тревога Массандры передалась и мне: я встал со стула, прошелся, вернулся обратно. Выходит, мы ждали гостей. «Почему не ушел раньше? – ругал я себя. – Почему?»

– Самую первую, легкую волну ощутили публикаторы всех «Башен». Мы назвали этот вирус синдромом републикантов – он был слабым и заключался в том, что несколько публицентов параллельно появились во всех журналах Башни с одинаковыми текстами.

– А так разве нельзя? – удивился я.

– Это нерационально, – ответила Массандра. – Мы пресекаем то, что уже где-то появлялось, и даже если узнаем, что это было где-то в Планиверсуме, то все равно не даем публицентам жизнь. А тут такое – и в самом Юниверсуме! Случалось, что и «Снос», и «Новая» выходит, а там все то же, что у нас. Но следить за Планиверсумом не было возможности: вы только посмотрите, сколько у нас работы! И, узнав, что он весь кишит зомбаками, мы могли лишь ужаснуться – но не что-то изменить.

– К тому же, пойми нас правильно – спасать Планиверсум не наша задача, – добавил мужчина.

– Если бы вы знали, как они плохо пишут! – воскликнула Массандра. На этих словах она чуть не сорвалась на крик, полный тоски и отчаяния, и я содрогнулся, вдруг ощутив ее чувства; и тут же дернулся, чтобы стряхнуть их с себя, как паутину в темном углу дома. – Неотличимо друг от друга, приспосабливаясь, копируя все, что подсмотрят у регалоидов. И все про любовь, про любовь! Просто потому, что так доступнее: любовь лежит, ее никто не трогает – бери! А для них текст не то что вторичен, для них текст вообще не имеет значения. Зато, как они говорят на людях, здесь, конечно, с ними некому сравниться. Если вы увидите, что кто-то бойко толкает речи перед публикой, размахивая книжонкой, – сторонитесь его, это не настоящий писчик. Публикант, состыкованный с Юниверсумом, не знает, что сказать о своей книжке. А зомби – не знает, что написать в ней. И отходите подальше, чтобы не укусил.

– Спасибо за совет, – смутился я. – Но мне не доводилось видеть, как выступает зомби.

– Я был бы рад, если б и мне не довелось, – сокрушенно сказал Коктебель. – Но, к сожалению, был свидетелем.

– Самое страшное – это их цели, – сказала Массандра. – Их мотивация, то, зачем они все это делают. Зачем они захватывали Планиверсум? Разве потому, что он для них так важен? Или потому, что через него они хотели выбраться в Юниверсум и он был лишь ступенью, частью плана? Как оказалось, нет. Между Планиверсумом и Юниверсумом для них вообще нет никакой разницы. Что местечковый «Брют», что торжественная церемония в Регальном мире – для них все одно. Они не понимают разницы между «Старой» и «Новой» Башнями, не знают нашей истории, не в курсе отношений, достижений, они одно и то же и в «Снос» отнесут, и на рулоне туалетной бумаги напишут, и в самом вонючем и захудалом сортире, собрав себе подобных, презентуют.

– Это вырождение, – горько подытожил мужчина.

– Но мы еще могли спасти себя, а если не спасти – так просто оградить, но тут совсем неожиданно в дело вступил совет регалистов. Что нашло на этих почтенных людей, так и осталось тайной, но их ошибка оказалась роковой.

– Они стали награждать зомби.

Я молчал. Мне вдруг стало жалко этих людей. Захотелось подойти, обнять, похлопать по плечу – но я подавил в себе этот порыв.

– Вначале некоторые регалисты из Верховного совета постановили, что зомби можно если не регализовывать, то хотя бы для начала пригласить, засветив его в Тонком списке. На первой же революционной церемонии зомби был назначен тем самым десятым, неудачным просителем. Этот исход, признаться, был предрешен – слишком немногие были готовы к регализации зомби. Но сам факт попадания! Зомби же повел себя совсем не так, как поступали прежде все просители – то есть исчезали навсегда. Он не дал себя сбросить на нижнюю платформу, оказал сопротивление и перекусал сразу нескольких писчиков, в том числе и новорегализованных. А уже на следующей церемонии новая пара укушенных вошла в девятину, хотя прежде эти люди – представляете – ничего не писали. Они вообще оказались там случайно! Их окрестили «новыми столпами Башни» и «светом, тянущим ввысь покруче любой лампы». Но мы, публикаторы, собрали Тревожный совет. Говорили им: вы играете с огнем. Предупреждали: вы работаете против всех нас, против Юниверсума. И тогда нас выгнали – впервые за все былое Башни.

Женщина достала платок и приложила к уголкам глаз. Плакала ли она по-настоящему? Я уверен, что да – к чему ей было разыгрывать что-то передо мной? Кто я ей был? Просто случайный человек. Но она рассказывала мне все, словно спешила, словно боялась опоздать. Мужчина суетился в дальнем углу комнаты – ругался, видимо, что-то искал.

– И ладно бы они создали свою регальку, какой-нибудь «Большой укус», и забавлялись ею. Но нет, они ничего не способны создать: и не хотят, и не могут! А все потому, что понимают: жизни в этом не будет. Мы им не дадим жизни.

Оторвавшись от своего поиска, Коктебель повернулся к нам.

– Ты самое важное скажи. На последней Регализации все стало понятно. Вся девятина – представляешь, вся! – состояла из зомби. Публикаторы взорвались, регалисты и публиканты передрались между собой, но скандал уже не получилось замять – это как пожар, охвативший собою все. Зомби было не остановить, они торжествовали. А мы смотрели на них со стороны и понимали: это конец.

– А еще мы увидели, как они все ненавидят друг друга. Скинуть никого не получалось, и в итоге после драки вниз полетело сразу несколько человек, совсем не причастных к Тонкому списку. Ассенизаторная платформа уже прошла, и… В общем, это кошмар какой-то. Люди полетели прямо вниз, сюда, в Планиверсум. Ошметки собирали по всему уровню. А Верховный совет регалистов демонстративно покинул зал. Но нам кажется – они просто поняли, что натворили.

– Да они уносили ноги! – воскликнул Коктебель.

– Кажется, к следующей Регализации Верховный совет претерпит серьезные изменения. – Я даже не знал, смешно это или нет. Но Массандра неожиданно улыбнулась, и это было как-то совсем тепло, по-домашнему. –   Нет, вот как раз этого не произойдет. Зомби могут сделать это, но не станут. Потому что у них есть одна, но очень большая проблема – они ненавидят друг друга. Они готовы выгрызать регалии и публикации – выгрызать с кровью и мясом, но только для самих себя. Объединиться они не способны.

– Это, конечно, нам на руку, – согласился Коктебель.

– И еще нам на руку то, что, несмотря на ограниченность и зацикленность их сознания на единственной теме, они понимают, что если перекусать и обратить в бегство всех регалистов и занять их места в Верховном совете, то решения такого обновленного совета даже в глазах других зомби не будут легализовывать их. То же и с нами, публикаторами. Они давно бы нас уничтожили, но, заняв наши места, они не смогут подключать к Юниверсуму самих себя. А потому мы им нужны как последний механизм – который их запустит. Их задача – подмять нас под себя, свести к функции. И, откровенно говоря, именно в этой их слабости наша последняя надежда. Хотя они вряд ли понимают, что есть сила, что есть слабость. Они просто напирают, давят – то есть делают единственное, к чему пригодны.

– Но так их не победить, – сказал я.

– Да, верно, – отозвался Коктебель. – Для нас это не открытие. Мы можем только продержаться – так долго, как это получится.

Я пролистывал «Старую Башню» и думал: как это все странно. Для чего это все, для кого? В руках Алушты я не видел «Старой Башни» и на полках ее не встречал, и на столах отпросов тоже мне не встретился никто, кого бы можно было заподозрить в чтении писчих журналов. Меня подмывало спросить своих собеседников: куда девается журнал, среди кого и где его распространяют. Но, когда у людей беда, заводить разговор о другой беде было неправильно – мои недалекие научили меня так не делать. И сколько бы я ни жил в Башне, вряд ли уже отучусь.

Я решил спросить другое:

– Ваши зомби – это мертвые?

– Мертвые, – усмехнулся Коктебель. – Ты никогда не задумывался, что, если бы все отмирали на улицах, все улицы были бы завалены трупами? А ты хоть раз видел в своем Севастополе улицы, заваленные трупами?

И точно – я вспомнил, как отмирали люди: прощались, закрывали глаза. Возле них собирались родные, держали их за руку, говорили добрые слова… А потом их несли на Правое море. И вправду, никто не отмирал на улицах. Но…

– В Башне же нет улиц? – спросил я и тут же понял, как это глупо прозвучало.

– Людям свойственно отмирать в тишине и в одиночестве, – сказал мужчина. – Уходить перед смертью. Даже если он сам не чует ее приближения, жизнь чует. И ведет его в тихое место. А есть ли улицы, нет – дело десятое.

«Пожалуй, в их картине мира десятое не лучший вариант», – подумал я, вспомнив Тонкие списки, но промолчал.

– И в Башне природу человека никто не отменял. Как понимаешь, это сделать невозможно. Наши зомби не отмершие. Их нельзя назвать физически мертвыми. Они, скорее, заражены. Сам термин «зомби» почерпнут из ветхих книг – и он означает живого, но мутировавшего человека. Мутирует тело, разум, но физическая жизнь не прекращается. Другое дело та жизнь, которую даем мы, – на эту им рассчитывать не приходится.

– На самом деле как люди они уже отмерли, – вставила Массандра. – А вот как просители к нам в публиканты – только-только родились. Но у них есть отличие от всех других публицентов: Юниверсум не может проснуться в них. Мы придумали для них специальный термин – публицентристы, зацикленные на идее публикаций. Термин пока не прижился, но до терминов ли теперь! Кто-то сдался публицентристам сразу, как «Основы Башни», например. Кто-то, как «Башня дружбы», сам посчитал, пойдя на поводу у регалистов, что много зомби-публикантов – это прорыв…

– За что и поплатился, кстати.

– Так и есть, «Основы Башни» пали первыми. Есть и такие, кто держался, – как «Огненная Башня», например, – но, столкнувшись с натиском зомби, решил самораспуститься. А на кого-то давили не только зомби, но и регалисты. Они ведь все считают себя передовиками, спускают рекомендации – мол, подключите к Юниверсуму то тех, то этих. Пока речь шла не о зомби, конфликтов не возникало: регалисты издревле были силой, с которой мало кто отваживался спорить. Но теперь же их действия просто губительны. Даже отпросы от нас отказались и убрали со всех экранов: особенно как появился Майнд Дамн. Делайте, сказали, что хотите, а у нас теперь есть свои зомби, карманные.

Я задумался, но вовсе не об отпросах – с теми мне давно все было ясно. Чего нельзя было сказать о зомби: как ни крути, а они оставались загадкой, несмотря на такой подробный и полный деталей рассказ.

– Значит, их слабость в ненависти, – задумчиво сказал я. – А в чем же главная сила?

– Звериная серьезность, – бросил Коктебель. – Даже Майнд Дамн стоит просто так, а эти – нет.

– И что же, серьезность определяет их цель?

– Вовсе нет. Просто так – тоже может быть отличной целью. А серьезность – это скорее процесс.

– Он прав, – кивнула Массандра. – Видите ли, как я объясняла, у нас принято, что здесь все просто так. Что-то забавно – это хорошо, что-то не очень – это плохо. Но все как будто понарошку, все как будто бы игра. Мы так живем, это – основа нашей жизни. Но только не для зомби – у этих все всерьез. Они не понимают, что бывает просто так, не приемлют этого. Оттого-то они и опасны.

Она наклонилась ко мне, и глаза ее засверкали странным, пугающим светом.

– У нас с ними нет ничего общего. Нет ничего, в чем мы пересекались бы. Понимаете, ничего?

– Подождите, – я слегка отодвинулся, не выдержав натиска. – Но ведь я, например, тоже могу быть зомби. – И тут же осекся, поняв, как это странно прозвучало. – Вы не подумайте, это для наглядности примера.

– А вы что-то пишете? – тревожно спросила женщина. Мужчина за ее спиной напрягся, повернулся ко мне и выжидающе смотрел.

– Нет! Нет, конечно, – поспешил заверить я. – И в голову не приходило!

– Делайте что угодно, – расслабленно выдохнула собеседница. – Только не пишите. Максимум, на что вы можете рассчитывать в наших кризисных реалиях, – что окажетесь тем десятым. Теперь установка – регализовывать только зомби. Им просто опасно ничего не давать, вы же их видели.

– Но это губительный путь, – сказал я. – Как они это не понимают? Все эти установки, рекомендации – разве это настоящая победа?

– Им плевать, какая победа, – отреагировал Коктебель. – Они не союз, не течение, не кружок. Они – антитела, вирус, запущенный в нас, чтобы уничтожить. А мы перед ними стелемся…

– Но ведь выходит, если я не зомби, то могу стать зомби? – Я не стал дослушивать; меня и вправду тревожил этот вопрос. – Ведь я серьезен. Может, поэтому – да что там, именно поэтому я и покинул нижний уровень.

– Вы стремитесь наверх, а они – сюда. – Массандра показала на журнал. – Вы несете лампу. Если бы вы были зомби…

– Если бы он был зомби, – неожиданно встрял Коктебель, – то давно бы отведал вот этого!

Я услышал, как что-то громко щелкнуло, и резко повернулся в сторону звука. Мужчина держал в руках длинный гладкий предмет, похожий на палку. Но это была не палка. У предмета была ручка, которую плотно сжимал Коктебель, а возле ручки торчал небольшой рычажок, на котором лежал его палец.

– Башенки мои, чего ж ты так пугаешь, – воскликнула Массандра и дотронулась до странного предмета, отводя его от меня.

– Видал? – спросил меня Коктебель. – Это дробовик. Восстановлен по ветхим книгам. Ни один зомби не пройдет! А, как тебе?

Мне стало не по себе. Я заерзал на стуле, не понимая, что бы предпринять, как Массандра вдруг дотронулась до моей руки.

– Вы не пугайтесь, – тихо сказала она. – Зомби вряд ли причинят вам вред. Ведь вы не писчик и не публикатор.

– Если только не затопчут! Ведь когда их, ублюдков, много, они даже не смотрят, куда прут! – добавил Коктебель, любуясь своим дробовиком. – Ну наконец-то нашел, вот это вещь!

Я поразился переменам, которые произошли с этим мягким, доброжелательным человеком. Он готовился к схватке, смертельной битве. Стало понятно, что всех нас ждало что-то гораздо серьезнее, чем я себе представлял.

– Хочешь, покажу? – спросил Коктебель.

Я сперва даже не понял, о чем он.

– Зомби. Покажу зомби.

Не дожидаясь моей реакции, он подошел к шкафу в углу помещения, резко рванул дверцу, разметав прислоненные книги и рукописи, и направил дробовик внутрь.

– Иди! – поторопил он. – Ну, иди же сюда!

– Может, не надо? – тревожно спросила Массандра. Но я, конечно, подошел. Ведь меня распирало любопытство.

В шкафу, посреди мятых и рваных бумаг и одежды, сидел, скрючившись, человек. Он был босой и в мятой рубашке, и от него сильно воняло. Руки незнакомца были крепко связаны за спиной, он дергался, тщетно пытаясь выбраться, шипел и рычал. При первом же взгляде на его лицо я понял: эти двое не ошибались, передо мной был действительно зомби. Взъерошенные волосы, пожелтевшая кожа лица в язвах, выпученные, налитые кровью глаза. Рта я не видел – его скрывал массивный металлический намордник.

– Вы держите зомби в наморднике? – спросил я.

– Жало, – коротко ответил Коктебель. – Они им берут за горло и душат, душат, душат… И ни за что не отпустят, пока ты не сделаешь то, что им от тебя нужно!

– Не может быть! – Я не верил своим ушам. – Он же человек, какое жало?

– Мутированный. У некоторых особей отрастает до двух метров. Вылезает прямо изо рта, ага!

– Вы не шутите? – Его слова повергли меня в шок.

– Нам не до шуток здесь. – Коктебель ткнул дробовиком в намордник. – Хочешь, сниму?

– Нет, ну если жало… – замялся я. – Но как такое… Это что, какой-то штамм?

– Скорее, штамп, – с горечью ответила Массандра.

– Что он делает?

Зомби шипел, не отводя своих безумных глаз от мужчины – даже дробовик ничуть не пугал его, казалось, он готовился к резкому прыжку, набирался сил.

– Клянчит, – сказал Коктебель.

Я наклонился, хоть это было и опасно, и вслушался. Кажется, мне были слышны слова, которые доносились из намордника.

– Дай мне еще капельку Юниверсума! Слыш-ш-ш-шыш-шь, дай мне капельку Юниверсума!

– Заткнись, свищеплод! – Коктебель повысил голос. – Нет в тебе Юниверсума!

Я увидел, как он ударил зомби дробовиком в лицо. Потом еще раз. Захлопнул дверь и пнул по ней ногой. Похоже, мужчина разозлился не на шутку.

– Зачем вы его бьете? – спросил я.

– Ненавижу их! Мы все, понимаешь, живем для Юниверсума. Все! А они! Они хотят использовать Юниверсум, чтобы жить самим. Он ничего не соображает, ничего не понимает, просто механически изводит чистые листы, не вникая даже! И хочет все вокруг сожрать. Чтобы все вокруг было им! На! – Он закричал и ударил ногой по дверце. – Нечисть!

Сложно было понять, что я испытывал в тот момент – к нему, к их «Башне», к зомби, ко всему их Юниверсуму.

– Что вы делаете? – сказал я, специально понизив голос: нужно было успокоить, сгладить его эмоции. – Теперь же набегут другие, вытащат его.

– Эти-то? Вытащат? – Коктебель криво усмехнулся. – Расскажи это кому-нибудь другому! Уж мы-то знаем, что представляют собой эти твари.

Он замолчал и сидел за столом, слегка согнувшись и опираясь на свой дробовик. Тяжело, будто после изнурительного бега, дышал.

Я поднялся, прошелся по комнате.

– Зачем вы его здесь держите? – обратился я к Массандре. Она нервно улыбнулась и снова поправила покосившиеся очки.

– Как ни смешно звучит по отношению к ним… то есть всем зомби, но этот – особый случай. Это наш публикант.

– Публикант? – переспросил я ошарашенно. – Вы сами дали ему жизнь, а потом заперли в шкаф?

Коктебель резко вскочил, ударил кулаком по столу и громко выругался. Чем яростней он казался, тем тише и бледней становилась Массандра. Словно он занимал все больше пространства комнаты, оставляя ей крохотный уголок, где она была вынуждена ютиться. Женщина вжалась в стол, сгорбилась, сжала колени, сцепила руки. Я думал, больше ничего не скажет. Но она сказала:

– Нет, я расскажу ему.

Мужчина промолчал.

– Это наш удивительный случай, – продолжила Массандра. – Нынче он никто, как видите, но когда-то у него было имя. Мы стыковали его с Юниверсумом, он подавал надежды, хотя и был слишком слаб. Он был обычным публицентом, каких множество, и ничем не мог выделиться среди них, даже в толстые списки едва влезал. А зомби стал уже позже. Он мутировал, когда мы вбросили в мир журнал. Он приносил еще рукопись, еще и еще, а мы говорили: жди. Те рукописи были послабее, в них было мало Юниверсума. Обычно как: если есть Юниверсум – так он во всем, что человек делает, ну а если нет… – Она развела руками. – Понимаете сами.

– А здесь он то был, то нет? – догадался я.

– Да, но вот он, – собеседница кивнула на Коктебеля, – считал, что Юниверсума в тех рукописях не было вообще. Я считала иначе. А этот все ходил к нам и ходил. Не выгнать было! Его, вон, это злило… А потом наш публикант пропал. Конечно, сказать, что мы бросились искать его, справляться о судьбе, было бы преувеличением. Но и того, что с ним в итоге стало, мы тоже не могли предположить.

– Вы имеете в виду, что он стал зомби?

– Не только, – Массандра покачала головой. – Перед этим он связался с реагентом.

– Это что еще такое? – выдохнул я.

– Редкая фигура в писчем мире, – сказала женщина. – Они называют себя ускорителями. Для наивного публицента – самое то. Встречаясь с реагентом, он сияет счастьем; и вправду, картина, которую тот представляет, очень сладка: ведь реагент рассыпает перед ним сверкающие бусы – среди них и связи с публикаторами, и вхожесть в общества регалистов, и даже крупные публиканты, каждый из которых хоть чем-нибудь, но реагенту обязан. Однако же наивный публицент не знает главного: в каких отношениях реагент с самим Юниверсумом.

– А знал бы бедняга – мог и спастись? – спросил я.

– После того как стал зомби – нет. Другое дело – как он стал им. Реагенты коварны и, говоря прямым текстом, в отличие от регалистов, публикаторов, не до конца честны. Они как кусок стекла с острым углом и тупыми: острый угол честности и подлинности вонзается в живое сердце публицента, а кровь уже стекает по холодной глади мертвенных амбиций реагента. Они полагают, что кровь оживит их, но всякий раз, когда это случается, так же быстро и исчезает, тогда им снова требуется кровь.

– По мне, так зомби в сравнении с ними – славные парни, – ответил я. – Не хотелось бы мне встретить реагента.

– Ты и не встретишь, – вставил Коктебель. Но я не обратил внимания на его слова.

– Меня иногда уносит в образы, – виновато сказала Массандра. – Конечно же, им не нужна живая кровь, но то, что они делают… Неизвестно еще, что хуже. Все дело в их природе. Каждый реагент по своей сути или писчик, или публикатор, или даже регалист, причем не просящий, а вполне себе реальный, но по какой-то причине отторгнутый Юниверсумом. Даже если по всем признакам имеет право на стыковку, место в нем. Реагент, очевидно, выше Планиверсума, поэтому не может удовлетвориться ни пребыванием в нем, ни даже успехом. И вот тогда, желая восстановить себя в Юниверсуме, обратить его на себя, чтобы он снова озарил их, – они находят просителя, публицента.

– Даже такое у вас случается! – подивился я.

– Случается. Для реагентов в этом всегда есть риск. Но этот риск небольшой. Публицент может быть отвергнут, что никак не скажется на реагенте, а публицентов, как мы знаем, много – ну, казус, предложили не того: пожали плечами, забыли. Но если же о публиценте узнают, имя реагента восстановится, и он снова окажется в Юниверсуме, в своей маленькой, но уютной ячейке. У реагентов даже свой жаргон – они называют это «сэнесфэкшен».

– Что ж, выглядит именно так.

– Выглядит… Но какой сэнесфэкшен возможен перед Юниверсумом? У реагента одна беда: он ждет, что Юниверсум проявится в нем, но этого не происходит. Юниверсум, однажды отторгший, не возвращается. Но есть запасной, задний вход в него (по крайней мере, так им мерещится) – через публицента. Как правило, просящая фигура выбирается некрепкая, незрелая. Реагент умело ввинчивает ее, как штырь, в систему Юниверсума и пытается с ее помощью расшатать. Отсюда и само определение ускорителя – химический термин, почерпнутый из ветхих наукообразных книг. Он вступает с Юниверсумом в реакцию. Но, разъедая Юниверсум, реагент неизбежно разъедает и своего публицента, который, в свою очередь, вполне логично отторгается Юниверсумом. Раньше или позже, но это отторжение неизбежно. Вот почему, когда прошла волна вируса и появились зомби, реагенты так обрадовались. Понимаете?

– Если честно, то нет, – ответил я простодушно. – Вы не могли бы объяснить? Ну, для тупых?

– А мы чем занимаемся? – не выдержал Коктебель, но Массандра продолжила, не обратив внимания на его слова:

– Зомби как идеальный шуруп, чтобы ввинтить в Юниверсум. Публицент порою просчитывает ситуацию на несколько ходов вперед, и если он хитер, то может отцепить реагента прямо в момент стыковки с Юниверсумом, и тогда реагент остается ни с чем. Зомби же уверены, что реагент им обеспечит верную и скорую стыковку, а больше им не интересно ничего. Это изменило тактику ускорителей: теперь их главная задача – убедить публицента стать зомби.

– Такое возможно? – не поверил я.

– Чем меньше для публицента важно присутствие в нем Юниверсума и чем больше – присутствие в Юниверсуме себя, тем выше вероятность, что он согласится. Но публицент не понимает, в какую попадает западню. Как только он становится зомби, реагент окисляет его: он убеждает, что теперь-то зомби-публицент зависит от него полностью и без него не сможет сделать даже шага, потому что зомби – а это чистая правда, несмотря на моду и скандальные решения – никому в Юниверсуме не нужны. Но реагент может главное: пристегнуть своего подопечного к Юниверсуму до тех пор, пока все не узнают, что он зомби. И тогда, чтобы полностью подчинить себе зомби, реагент идет на нелогичный – с любой непосвященной точки зрения – шаг. Но в этом шаге холодной логики больше, чем во всем остальном писчем мире. Именно на этом, последнем, этапе он вонзает в сердце зомби тот самый острый угол стекла.

– И что же он делает?

– На первый взгляд это парадоксально. Просто говорит: «Я люблю тебя», – громко и торжественно сказал Коктебель. Конечно, он не был бы собой, если бы не перехватил кульминацию всей истории. Массандра взглянула с укоризной, а он рассмеялся.

– Реагент говорит: «Я тебя люблю!», – хохотал Коктебель. – А ты уже зомби, тебе некуда деться. Вот так-то!

– Но это ведь и вправду нелогично, – сказал я.

– Все дело в том, что у зомби есть странный, необъяснимый изъян. Они не вникают в то, что сами же пишут – им все равно. Но если все же посмотреть их тексты, станет понятно: практически все они о любви. Казалось бы, что зомби знают о любви? Но пишут. Им главное – заполнить лист, ведь без этой глупой формальности с Юниверсумом не состыкуешься, регалоидом тоже не станешь. О любви писать проще, к тому же о ней уже много написано. А реагент за это цепляется – и уже не отпускает. Он говорит: я люблю тебя и тем самым дам тебе жизнь. Только прими, говорит реагент, только прими! Все остальное, поет он, сделаю я… Мало кто из зомби не внемлет сладкому голосу. У каждого маячит перед носом сладкая стыковка. Потому здесь так важен сам обряд принятия любви, после которого зомби полностью переходит под власть реагента. Хотя он и кажется формальностью, но без него ничего-то у них не выходит.

– Они друг друга стоят, уж поверь нам! – вставил Коктебель.

– Но зачем эта любовь? – воскликнул я. – Она ведь не нужна ни ускорителю, ни зомби.

– Не совсем так, – ответила Массандра. – На самом деле она нужна обоим. Принятие любви облагораживает зомби, делает его похожим на простого человека, публицента, и этого периода, пока она работает, достаточно, чтобы успеть затолкнуть зомбака в Юниверсум. А потом, когда створки уже схлопнулись, все начинают видеть истинный облик зомби, который, слетев с катушек, принимается всех жалить и кусать. Но он уже в Юниверсуме, и реагент – благодаря ему – тоже.

– Я не пойму одного: почему этот бедняга связанный сидит в шкафу? Судя по вашему рассказу, он уже должен быть председателем Юниверсума.

Мне редко бывало так весело – и уж точно нигде я еще не встречал такого сумасшествия, как здесь. В тот момент больше думал о том, в каких красках расскажу об этих удивительных людях и их делах Инкерману и подругам; я соскучился по ним. И притом мне нигде не бывало так странно: мир, в который меня погрузили эти люди, словно сунули мою голову в ведро мутной воды, казался совсем чужим. Они были одержимы – так же, как их публиценты, реагенты и прочие странные типы, населявшие этот еле живой мирок. То, что я встречал в Башне до них, бывало и страшней, и отвратительней. Но они казались людьми не просто не из моей жизни, а не из жизни вообще. Даже в Башне, даже на этом уровне эти люди были удивительным осколком нездешнего. Наверное, они будут одиноки, куда их ни посели.

– Мы не можем пристрелить его, нам жалко.

– Не нам, тебе, – звучно возразил Коктебель.

– Он был десятым просителем на одной из прежних регализаций – когда еще не появились зомби, да и сам он был обычным человеком. Его взяли в Тонкий список потехи ради, кому-то из регалистов показалось, что он идеальный кандидат для того, чтобы быть сброшенным вниз. Но после того как упал, выбрался с нижней платформы и начисто вымылся, он, как ни странно, начал снова рваться вверх, хотя закон известен: сброшенный проситель больше не войдет в десятку. А он стремился так, как будто бы не знал об этом правиле или имел возможность отменить его. Конечно, он знал и, конечно же, не имел. – Женщина вздохнула. – Но воля – это ведь не Юниверсум. Мы вряд ли могли помочь ему. И мы не помогли.

– А в один из его визитов я не выдержал и сказал ему: слушай, ты плохо пишешь. – Мужчина принялся жестикулировать. – Не ходи к нам больше! Да, так и сказал ему: «Проваливай».

– Но, видимо, он пришел? – догадался я.

– Мы уже успели позабыть о нем, – продолжила Массандра. – Создавали журналы, работали. Прошло несколько регализаций, начались скандалы с зомби… И однажды я открываю дверь, а на пороге стоит он. Но не только.

– Реагент?

Она кивнула.

– Да, за него зацепилась одна реагент – ее, кажется, звали Ургенда или как-то так, но в Юниверсум она мечтала войти под красивым псевдонимом Ореанда. Они долго говорили с нами, рассказывали о его судьбе и о печати Юниверсума, которая все же есть на нем, но ее нужно, мол, разглядеть, что мы не ошибемся, вернув это имя из небытия. Вспомнить бы его теперь, – моя собеседница рассмеялась, – это имя. Но мы смотрели на него и понимали – от имени мало что осталось. Он еще удерживался на грани, не падая в бездну безумия, но его участь окончательно стать зомби уже была предрешена.

– Они с Ореандой разыграли у нас сцену, – сказал Коктебель, протирая дробовик. – Отлично помню ту встречу, я сидел вот так же и прочищал ствол. Уже тогда мы знали, что с зомби будет нелегко. Но я не собирался стрелять в этого… Я только хотел, чтобы они свалили. Но Ореанда, она такая красная вся, яркая, в пальтишке, с алыми губами, длинными такими жуткими ногтями… Мы ее знали и помнили, но ее заслуги перед Юниверсумом были, скажем так, слишком устаревшими… Башня ушла вперед, люди другие в ней, мы… все другое! А она набрасывалась то на нас, то на него, она кричала…

– И Ореанда говорила этому: я люблю тебя и в подтверждение прямо в этот момент сделаю тебе сэнесфэкшен.

– Это как?

– Добьюсь прямо на этом месте, вот не сдвигаясь с него, чтобы они тебя приняли. Это она про нас. Представляете?

– Пытаюсь, – отозвался я.

– Ты только скажи, кричала несчастному Ореанда, только скажи, что ты меня любишь, – говорила Массандра. – Вот прямо где вы сидите, там стояла она!

– А я говорю: и как вы это сделаете? – насмешливо рассказывал Коктебель. – Убьете нас? Сам сижу с дробовиком, смотрю на них и думаю, что дальше? А Ореанда, она так смотрит на меня и говорит: «Почему бы нет?» Вот честно, даже ненадолго испугался.

– Но даже этот полузомби понимал, – Массандра снова перехватила нить разговора, – что сэнесфэкшен невозможен. Он спрашивал у Ореанды как. А она ему – я, говорит, люблю тебя. И хочу услышать то же самое в ответ. Незамедлительно.

– И что он? Тут же согласился? – усмехнулся я.

– А он просто стоял, – ответила Массандра. – Стоял и качался так – вправо-влево, назад-вперед. Он, кажется, не очень-то и соображал, что от него требуется. А Ореанда вцепилась в него и шипит: «Ответь мне, что любиш-ш-ш-ш-шь, ответь мне, что любиш-ш-ш-ш-шь». Но он молчал… И тогда, чтобы его разговорить, она встала между нами и громко крикнула: я, говорит, сделаю все для тебя, все, чтобы тебя подключили, чтобы тебе дали жизнь. И я сделаю это, что бы ты мне ни сказал. Какое бы решение ни принял. Я это сделаю, крикнула Ореанда, я их (это про нас, конечно) заставлю, гадов. «А если у тебя не получится? – спокойно ответил он. – Что мы тогда будем делать? Отправимся в Планиверсум?»

– Ага, я помню, – снова встрял Коктебель. – Он говорит, а я еще смотрю так на него и вижу: жало маленькое изо рта торчит. Он его чувствует, видимо, сопротивляется, убирает, а оно лезет снова изо рта и так и ищет, так и ищет, во что бы впиться.

– Так что же он ответил? – Мне не терпелось услышать. Наверное, как и ей тогда.

– Сперва ответила Ореанда. «Если у нас не получится, – сказала она, – мы создадим свой Юниверсум». Тут я, понятное дело, не выдержала. Вступила в разговор. Я говорю: вам прекрасно известно, что создать свой Юниверсум нельзя. Зачем вы его обманываете? Впрочем, я видела, что его уже не спасти. Но он вдохнул полной грудью, посмотрел на нее пристально и вдруг сказал одно слово.

– «Нет»? – догадался я.

– Именно! Как она изменилась! – расхохотался Коктебель. – Если бы ты это видел! Вмиг стала другой. Ореанда рассвирепела. «Что? Что ты сказал?» – переспросила она. Но этот… Он повторил даже: я, говорит, не люблю тебя. И тогда, ты прикинь, Ореанда развернулась ко мне и, увидев в руке дробовик… Как думаешь, что она сказала?

Я молчал.

– Она сказала пристрелить его.

В помещении воцарилась тишина. Помолчав немного, Массандра тихо добавила:

– Вот и весь сэнесфэкшен.

– А что с Ореандой? – спросил я.

– Ничего, – собеседница слегка удивилась вопросу. – Реагентам некогда переживать. У них полно забот. И полно молодых публицентов; даже если они сами и с жильцой, всегда найдется тот, кто скажет: это мне по нраву. Ведь в Юниверсум все хотят.

– Да уж. – Я глотнул чаю и вдруг вскрикнул. Что-то обожгло меня в районе груди. Я опустил взгляд и увидел, как растекалось пятно по одежде, а рядом с ним упала еще одна капля, и стало опять горячо. «Пролил», – догадался я и тут заметил, как трясутся мои руки и прыгает в них чашка, норовя упасть. Руки заливало кипятком, но я не отпускал ее.

– Кажется, начинается, – тихо сказал мужчина.

Стены затрясло.

Жало

По лицам этих людей я понял, что им по-настоящему страшно.

– Похоже, мы окружены, – мрачно сказал Коктебель, подходя к окну. – Держи дверь. Они будут напирать с той стороны.

– Наступает финальный этап этой драмы, – меланхолично произнесла Массандра, подливая себе чаю.

– Не слушай ее, держи дверь!!! – прокричал Коктебель. – Подопри чем-нибудь.

Из-за стен, причем со всех сторон помещения, слышался топот. Вначале мне показалось, что собравшаяся там толпа просто ходит вокруг нас – и было похоже, что народу собралось действительно немало. Я слышал и еще один звук, показавшийся странным и жутковатым. Больше всего он был похож на стон. Надрывный, непрекращающийся.

– Это единственный выход? – крикнул я.

– Конечно нет. Но те давно заставлены. Видишь, за шкафом одна дверь? За другим – еще одна. Нам не впервой здесь обороняться.

Я схватился за стол и, не обращая внимания ни на книги, ни на чашки, ни на рукописи, потащил его к двери.

– А если они прорвутся? Вы будете стрелять?

– Конечно, – откликнулся Коктебель. – Бывает, сжигаем их, гадов, дотла, чтоб ничего от них не осталось. Но теперь не тот случай… Надо просто отбиться.

– А это гуманно? – спросил я.

– Не понял, – искренне ответил он.

– Ну, вы говорили, что они люди. Что они не отмерли. Гуманно ли отстреливать живых людей?

Мужчина разочарованно махнул рукой и бросил женщине:

– Ответь ему.

Массандра опять вздохнула. Она вела себя странно: сохраняла спокойствие, пила чай, словно и не было никакой зомби-атаки на их «Старую Башню». Вместо того чтобы нам чем-то помогать или хотя бы прятаться, она продолжала неторопливый разговор.

– Это гуманно по отношению к тем, кто мог бы о них что-то узнать. Понимаете, нам Юниверсум не прощает ошибок. Мы не можем допустить серьезности, здесь все должно быть просто так.

– Опубликуй! – раздался громкий рев из-за стен, сменивший стон. – Опубликуй! Опубликуй!

Зомби стучали по стенам, шатали их, колотили руками и ногами в дверь. Мне становилось страшно.

– Дайте мне шанс, – раздалось совсем рядом со мной, и я заметил, как распахнулась дверца шкафа. – Дайте мне маленький шанс!

– Ну посмотрите на него, – воскликнула Массандра. – Как он серьезен! Он отвратительно серьезен.

Я снова взглянул на несчастного зомби, у которого в жизни случилось, кажется, все, что могло: и падение с Регализации, и коварный реагент, и даже публикация была. И что с ним стало теперь? Пена изо рта, глаза, лишенные осмысленности, трещины по телу, землистое лицо. Намордник, руки за спиной, комкающие рукопись. Да уж… Он действительно был серьезен. И отвратителен.

– Вы же понимаете, если мы его пустим… – начала женщина. Можно было не продолжать. Но она продолжила: – И что же, мне самой подаваться в реагенты?

– Ничего, мы справимся! – прервал ее Коктебель. – Правда ведь?

– Правда, – уверенно ответил я. – Держитесь!

Я видел, как желтые и грязные руки с отлупившимися ногтями и висящими на оголенных жилах пальцами тянутся в окно. Мужчина нещадно бил их книгами, дробовиком, наматывал ярко-красное жало на руку и ударял головы атаковавших об угол окна. Головы крошились, из них вытекала мутная жижа, заливала бумагу.

– Опубликуй! – не унимались остальные. – Опубликуй!!!

Дело становилось плохо. Я не хотел погибать за этих людей и их «старые» Башни, «новые», Юниверсумы, Планиверсумы. Но я оказался заперт тут. Все, что мне оставалось, – сильнее прижимать к себе лампу. Вдруг ее заметят? Вдруг с ней не тронут?

– Опублику-у-у-у-уй!

Потом ее прорвали, нашу хлипкую оборону. Стол сложился, будто картонный, меня оттолкнули, и я упал. Коктебель стрелял в них, бился врукопашную, женщина нещадно выливала на их лица кипяток, била портретами благообразных пережитков. Но так не могло продолжаться долго: силы были очевидно неравны.

Я увидел, как стремительно зомби выпустил огромный язык-жало и, обмотав вокруг шеи мужчины, резко развернул того и приблизил к себе. Коктебель ничего не успел сделать: он схватился за язык и хрипел, но зомби взял его обеими руками за голову и резко крутанул. Спустя мгновение жало свернулось, словно строительная рулетка в руках моего папы, и исчезло в гнилом рту зомби. Напоследок он облизнулся.

Массандра сидела бледная и не шевелилась. На стол перед нею упала стопка бумаг.

– Ставь в ближайшую «Башню», – твердо сказал зомби.

Потом она плакала. Опустившись на колени возле павшего Коктебеля, она гладила его лоб, сжимала неподвижную ладонь.

– Это мир, – рыдала она. – Это наша «Старая Башня». Мы стоим на этом, я не могу, не могу!!! Я люблю тебя.

«Не вы ли здесь затеяли все это выхолащивание любви?» – вдруг подумал я, но разве такое скажешь, тем более в тот момент? Я решил не размышлять, а действовать. Схватив огромный портфель, набитый бумагами, с размаху ударил зомби по голове. Но тот извернулся и выхватил портфель из моих рук. Все, что я успел подумать: «Это конец».

Но нападавший, бросив хищный взгляд, тут же потерял ко мне интерес. Он схватил Массандру за руку и громко повторил требование:

– Ставь в ближайшую «Башню»!

Затем резким движением открыл портфель и начал вышвыривать скопившиеся там бумаги.

– Он переполнен! – завопила Массандра. – Что вы делаете? Портфель переполнен!

– Это ненадолго, – рычал зомби. Освободив портфель, он принялся набивать его новыми листами, которые принес с собой. – Вот теперь он будет переполнен по-настоящему!

Но его планам не было суждено сбыться. Сразу несколько других зомби набросились на него сзади, повалили на пол, принялись грызть и кусать его, отрывая куски тела. Довершив расправу, они схватились за портфель и, расталкивая друг друга, запихивали в него все новые и новые листы.

– Ты будешь, будешь публиковать! – ревели они.

Завязалась драка. Зомби рычали, кусали и били друг друга, отрывали головы, руки, ломали хребты. Наконец они разорвали портфель в клочья и принялись разбрасывать листы по столу. Каждый стремился всунуть их плачущей Массандре – но только свои, те, что принес с собой, параллельно вырывая из ее рук чужие. И тут же уничтожая их.

Скрипнула дверца шкафа, и связанный зомби в наморднике принялся, смешно подпрыгивая, будто пружиня от земли, скакать. Но озверевшая толпа схватила его за волосы и, сильно ударив несколько раз о шкаф, а потом о стену и убедившись, что тот не подает признаков жизни, отшвырнула от себя с такой силой, что тот перелетел через всю комнату. Женщина пыталась схватить дробовик с пола, но ее руки дрожали, тело трясло, а глаза застилали слезы.

Я понял: эти твари будут драться и уничтожать друг друга, пока не останется только один. Мне было плевать, кто это будет, но процесс нужно было ускорить: я боялся, что женщина не доживет до конца.

«Наступает финал этой драмы», – вспомнил я ее слова. И выстрелил.

Еще. Еще. Еще.

– Нате, суки! Вот вам Юниверсум! Вот вам, вот вам, вот вам!

Краем глаза я увидел, что Массандра забилась в угол и смотрит, заваленная кусками бумаги и обрывками книг. А потом стрелять стало нечем.

«Пора выбираться, – соображал я. – Где мои все? Где Инкерман? Феодосия? Я должен их еще увидеть! Должен! Должен!» Я развернул дробовик, схватил другой стороной и принялся их бить. Не глядя, не разбирая. И не желая ни глядеть, ни разбирать.

– А ты пиш-ш-шешь? – услышал я словно издалека. – А? Пиш-ш-ш-шешь?

Я понял, что уже довольно долго как будто был где-то не здесь. Орудовал ногами, кулаками, бил, кромсал. И теперь я лежал на полу и видел перед собою лицо. Надо мной нависал зомби – последний; кажется, всех остальных мне удалось уложить.

– Пиш-ш-ш-шешь? А? Отвечай, пиш-ш-ш-шеш-ш-шь?

Я приподнялся на локтях и сплюнул. Изо рта вытекала кровь.

– У меня миссия. Я несу лампу.

– Щас-с-с… – прошипел зомби. – Щас-с-с-сливый.

Он швырнул на стол стопку рукописей и быстро вышел за дверь. Я лежал и слушал, как плачет, вздрагивая, Массандра.

– Нам недолго осталось, – наконец прошептала она.

– Почему вы не уйдете наверх? – Я встал и теперь пробовал идти. Получалось с трудом, я шатался. Тошнило и хотелось спать.

– Вот моя лампа, – сказала она и показала на журнал «Старая Башня», потрепанный, залитый кровью и слизью.

– Не понял.

– Она растворилась здесь. С каждой страницы – ее свет. Ее уже никуда не вставишь, но она есть, вот она, – женщина глотала слезы. – А зомби питаются светом и производят мрак.

– Мне нужно идти, – сказал я тихо.

– Все будет в порядке, – ответила она. – Это не твоя борьба, да и не борьба вовсе. Они еще вернутся, но с этим ничего не сделать. Я нужна им, меня не тронут.

Она повторила это еще несколько раз, словно убеждая, заклиная себя:

– Не тронут.

Пока я пробирался между телами, завибрировал вотзефак.

«Замучали зомби? – писал Инкер. – Тогда тебе пора к нам!»

И снова эти желтопузики в конце каждого слова! Но того, кто только что отбивал атаку зомби, ими вряд ли можно было развеселить.

«Тут странные люди, – продолжил Инкер. – Один такой лысый, и с ним бородач. Я спасался от зомби, и они пустили к себе. Знаешь, что удивительно? Они передают тебе привет! Вы что, знакомы?»

«Куда идти?» – напечатал я. Не было сил юморить, подкалывать Инкера, писать, как я рад ему – а я был, конечно, рад. Но тут же понял, что и этот короткий вопрос был зря. Ведь я знал правила Башни и многократно испытал их на себе: когда ей нужно, она выведет сама.

Главное – чтобы Ей было нужно.

Заговорщики

У заговорщиков я пробыл долго. Впрочем, о том, что они заговорщики, я узнал много позже – ведь, наверное, плох тот заговорщик, что представляется им при первом знакомстве? Наше знакомство было вторым, но при первом, возле социального лифта, я мало что мог понять о них и еще меньше – рассказать о себе. Встретив их снова, я не был так плох, как в тот раз, но после битвы с зомби сил оставалось только на то, чтобы спросить этих гостеприимных людей, где у них можно лечь.

Я уснул быстро, сложней оказалось проснуться. Вернее, понять, что я наконец проснулся.

Течение жизни в этом новом помещении, куда меня завел лабиринт Башни, оказалось вязким и тяжелым, воздух словно вдыхался с усилием, а простые движения – присесть, наклониться, взмахнуть рукой – давались сложнее, чем обычно. Все, что происходило, помню урывками. Быть может, сами события, что бесконечно повторялись и воспроизводили сами себя, и не были предназначены к тому, чтобы запомниться. Вначале я чувствовал только отдых и счастье, что безумие, которым все отчетливей стало отдавать мое путешествие по этому уровню, утихло, отступило, что я оказался среди людей – спокойных, не внушающих ни страха, ни тревоги. Если быть откровенным, то событий и вовсе не было, и я меньше всего хотел, чтобы они начались.

Вначале мне было хорошо. Я вволю отсыпался, набирался сил, а просыпаясь, видел их. Ничего не говорил, сидел. Шатаясь, пытался пройтись. Они сидели молча, перелистывая страницы пыльных книг, и лишь изредка поднимались, чтобы подойти к полкам и сменить книгу. Иногда кто-то из них тихо кашлял, иногда они о чем-то тихо спорили, и под этот их тихий мирный спор я засыпал. И даже не видел снов.

Для меня эти ребята так и останутся Лысым и Бородатым, хотя они назвали имена: первого звали Судак, а второго – Джанкой; но Лысый любил называть его коротко – Джа, что, похоже, нравилось обоим. «Братья Саки», – подытожили они.

– Вы что, и вправду братья? – удивился я. Сложно было найти более непохожих друг на друга людей.

– Братья, – они загадочно улыбались.

Чтобы описать, как я гостил у них, лучше всего подошел бы журнал воспоминаний, но я не вел таких журналов. Пусть это будут просто обрывки памяти, штрихи, оставшиеся в ней. Ведь я же не роман пишу, я не один из тех безумцев, в чьем иссушенном мозгу тлеют угли Юниверсума. Я просто жил, я шел, и этот рассказ – мой путь. Нигде не приврал, ничего не выдумал – я его прожил. Что-то стерлось из памяти, но чутье подсказывает: это я еще легко отделался.

Сложно даже представить, сколько высадили грядок добрые и трудолюбивые севастопольцы, сколько скоротали небосмотров, пока я просыпался, вел долгие беседы с этими людьми, а часто молчал, листая непонятные мне книги, и все больше погружался в зыбкую дремоту, переходящую в новый глубокий сон. Я удивляюсь, как мне удалось не застрять у них, не остаться там, с ними, забыв, кто я такой, откуда пришел и куда собирался дальше. Пребывание здесь было постоянным туманом – похожим на тот, какой мы встречали в Севастополе возле моря, если приезжали к нему, едва проснувшись, по пустому еще городу… Хотя ни я, ни кто-то из хозяев не курили здесь куст, не пили тех странных коктейлей, которыми был полон уровень Потребления. В руках хозяев – и моих – появлялась лишь бесцветная вода, настолько чистая и прозрачная, что сквозь нее я отчетливо видел окружавший меня мир.

Что же было в нем, этом мире? Несколько залов, отделенных друг от друга только перегородками – но значительно более массивными, чем те, которые я встречал здесь ранее. Многие были с задними стенками и дверцами, а вдоль стен стояли настоящие шкафы, за стеклами которых хранилось такое множество книг, которое я и не мог себе вообразить.

Здесь не было ничего лишнего: ни странных и бесполезных фигурок, ни ваз, ни цветов, ни коробок, – шкафы были забиты одними лишь книгами; забиты так, что втиснуть в их ряды новую не представлялось возможным. Книги стояли в несколько рядов, лежали на других книгах, на самих шкафах и под шкафами, будто подпирая их. Они лежали на полу, образуя высокие стопки – часто выше человеческого роста, – под кроватью, возле кровати, на полках у кровати; словом, все, что здесь было, – книги, бесчисленное море книг. Пыльные, ветхие, на многие мне было страшно смотреть: казалось, они способны развалиться от одного взгляда. Сколько поколений пережили эти книги, в скольких бывали руках? Может, они старше Башни? Может, они старше нескольких Башен, сменивших друг друга, и вечны, как Севастополь?

Я остановил себя: так можно было и додуматься.

Ни Судака, ни Джанкоя я не помнил увлеченными чем-то так же сильно, как чтением этих книг. Они были совсем молодые парни, вроде нас с Инкерманом, примерно одинакового роста и одной комплекции. И даже одеты были похоже: в большие и теплые клетчатые рубахи, только у Судака – красная в черную клетку, а у Джа – серая в белую. Вдобавок бородач носил большие, несуразные и толстые очки, размером в половину его лица. Оба производили впечатление неряшливых; но сильно мятые, непропорционально большие и оттого болтавшиеся на них одежды были при этом идеально чистыми – они, похоже, не выходили за пределы своего книжного схрона.

Питались они тоже скромно: иногда доставали пакеты, наполненные белыми шариками, будто из сырого теста. Каждый шарик был размером с маленькую вишню, но парни клали их в ящик, встроенный в стену их жилища, и те раздувались в нем до размеров приличного яблока. Они становились сочными, со вкусом жирного мяса, из них вытекала горячая жидкость со вкусом лука, соли и перца. Но, как ни старался, я не мог обнаружить в них мяса. То, что я ел, больше всего напоминало бумагу – пережеванную или вымокшую, а затем свернутую в комок. В запасах у парней была и жидкая еда – впрочем, она тоже становилась таковой, лишь побывав во встроенном шкафчике: спрессованный кусок, похожий на серый камень, превращался в суп, от которого исходили пар и приятный запах, словно его только что приготовила мама. До поры я не задавал им вопрос, откуда берется такая еда. Конечно, мне, ослабевшему, изголодавшему, вначале было все равно, что есть – лишь бы скорее набить желудок. Но была и другая причина: казалось, что разговоры о еде в этом зале вообще не уместны.

Не зная, о чем говорить, и чувствуя слабость, я тоже рассматривал книги, но мало что в них понимал. Иногда мне встречались картинки, а то и наборы картинок – в них был пойман, как будто в ловушку, кадр, какое-то движение, которое бесконечно прокручивалось перед моими глазами, пока я не переворачивал страницу или не откладывал картинку. Я листал их в замешательстве, не зная, что передо мной: чудо или невиданная в нашем нижнем мире технология. То, что прокручивалось на картинках, мне было тоже непонятно, а подписи, если они и встречались, непременно оказывались на каком-нибудь из ветхих языков.

Я запомнил, как на одной из картинок в небо взмывают сотни ярких огней – настоящий салют, только над Точкой сборки, по всему огромному небу. А люди с земли тянут к ним руки с большими флагами. И небо почему-то черное, совсем как в Прекрасном душе, а цвета больших флагов – белый, красный и синий – такие красивые, какими только могут быть флаги под черным небом. На другой картинке я увидел море и длинный мол, и сердце мое кольнуло: неужели совсем как у нас? Но по морю шло серое длинное судно с большими номерами на борту, широкими локаторами, треугольными флагами и людьми в сине-белых одеждах, которые беспорядочно бегали по нему взад-вперед. На прогулочную лодку это было не похоже, и я понял, что меня опять разыгрывают, в моих руках – чья-то фантазия, глюк, и, усмехнувшись, я взял новую картинку. На ней было недостроенное здание, огромное – я узнавал Севастополь, наши маленькие утопающие в зелени домики, над которыми оно возвышалось, вот только в нашем городе не могло быть таких зданий, как не могло быть кровавых убийств на улицах. И вдруг в середине здания раздавался взрыв, и оно начинало складываться, словно было из бумаги, но увидеть, как его осколки усыпают собой землю, я не успевал: действие вновь возвращалось к началу, и каркас дома снова стоял. Размерам этого нелепого сооружения, конечно, было далеко до Башни – на ее фоне оно бы смотрелось как камешек в сравнении с забором: пересматривая картинку, я насчитал шестнадцать этажей. И кому мог понадобиться такой дом в нашем городе? Какая-то явная глупость, думалось мне, но картинка чем-то цепляла, и я снова смотрел на нее и смотрел.

Порою Судак и Джа тихо перешептывались – и если это начиналось, то могло длиться очень подолгу. Сперва я не встревал, только слушал вполуха, а они редко обращались ко мне, будто давая освоиться. Мне было бы сложно представить себе людей, занимавшихся одним-единственным делом – неспешным спокойным обсуждением. Они были доброжелательны, не поднимали голос и часто тихо смеялись – даже посмеивались, – увидев что-то в книге или удачно пошутив.

Я смутно помнил, какими они были, когда встречали меня. Но теперь имел возможность рассмотреть, понаблюдать за ними. Их движения были медленны, словно они плыли куда-то. Тела выглядели расслабленно, даже если они предпринимали какое-то усилие – чтобы встать, найти книжку или закинуть в шкаф очередной белый шарик. Руки болтались вдоль стен, взгляд, если не был направлен в книгу, казался рассеянным. Их словно ничего не волновало, ничто не беспокоило, и даже книги не пробуждали в них ярких эмоций. Они просто садились в мягкие кресла и начинали читать. Такая их жизнь прерывалась лишь на сон.

Даже Инкерман, который далеко не постоянно жил здесь, а то уходил бродить по уровню, то снова возвращался, стал каким-то другим. Изменился. Мы общались тихо и спокойно, как здесь было принято. Но, кроме радости от встречи, у нас вдруг совсем не оказалось общих тем. Я пытался понять, что же случилось, и не мог найти слов. В его глазах как будто стало меньше света. Сам он казался мне медленным, нерасторопным, поддавшимся здешней волне. С другой стороны, он с той самой поры, как мы переступили порог Башни, принимал формы того, что происходило вокруг, встраивался в то, что здесь встречал, но скорее оттого, что не представлял, как здесь можно иначе, а вовсе не от желания, не от заинтересованности тем, что предлагала Башня. Он первым делом рассказал, как убегал от зомби, не зная, что те безопасны для всех, кто не занят тем же, чем и они.

– Когда они мне рассказали, я так злился, – говорил он, кивая на мирно сидящих с книжками братьев. – Ну, думаю, выйду, найду, наваляю им. Зомби! А потом смотрю на этих парней – на одного, другого – и чувствую: так все спокойно, так хорошо.

Потом я стал все больше замечать, что он замыкается, ходит задумчивый, не хочет говорить – хотя я редко видел его и с книжкой. Казалось, он насытился тем, что встретил здесь, и хотел бы чего-то еще. Многообразие Башни угнетало его – та предлагала варианты жизни, но все они были не для Инкермана. Я искренне надеялся, что он найдет свое. Но я не торопился, и, видя это, Инкерман вновь возвращался в наши книжные палаты. Ел раздутые шарики, раскачивался в кресле-качалке – здесь, как и в Севастополе, такие были.

Вообще, я заметил в убранстве жилища довольно много «севастопольского» – разве что так много книг не могло быть ни в одном доме города. Мы не уговаривались, что я останусь, что буду жить здесь сколько пожелаю; нет, я чувствовал, будто давно здесь – никто не был против, и я просыпался, жил. Перебрасывался парой слов с хозяевами. Что-то листал, рассматривал, бродил, качался в кресле. Именно в гостях у них я догадался, что хотя на втором уровне Башни и было село для отдыха и сна – мне запомнилось, не зря ведь кто-то с уровня ниже назвал его снотворным, как это точно! – но большинство здесь жило друг у друга или просто где придется, и никого это не беспокоило. Кроме разве что героев.

Беседа о героях стала первой в бесконечной череде наших длинных бесед. И она получилась увлекательной.

– Ты ведь был у отпросов? – однажды спросил Судак. Я подтвердил.

– Должно быть, тебя удивило то, что они называют наш уровень кухней.

– Они называли себя ФаКУ, – уточнил я.

– Фабрика-кухня, – кивнул Джа, – все верно. Хотя при этом нигде ничего не готовят? Это ведь кажется странным?

Я кивнул.

– Собственно, все, что здесь есть, пошло с кухни. Наш уровень – это разросшаяся кухня. Первые строители Башни были рабочими – их отличали крепкие руки и трезвые головы, они были подвижны и энергичны. Они строили лучший мир с таким энтузиазмом и скоростью, каким мы можем только позавидовать. Рвались ввысь и увлекали за собой своей сумасшедшей идеей. Но уже через пару поколений появились те, кто предпочел дистанцироваться от большой стройки, кому было хорошо там, где он появился, и ничего было не нужно. Они предпочитали посиделки на кухне, куда рабочие-строители приходили готовить и питаться. Предпочитали беседы, просмотры, чтение книг, которых в ту пору было значительно больше. Для них была очень важна зона комфорта – это предполагало удаленность не только от рабочих, но и друг от друга. Им нужно было больше места, а поскольку и их самих постоянно становилось больше, соответственно, расширялось и то пространство, что было необходимо им для жизни. Они начали постепенно захватывать пространство – оттесняя рабочих и огораживая все новые территории. А когда уровень был окончательно построен, рабочие внезапно осознали, что им остался лишь крохотный уголок на его обочине. Сами же территории их новые обитатели обустраивали под себя, не особо меняя внешне, лишь прикрывая приятными глазу декорациями и меняя функционал. Вот как-то так, – неожиданно подытожил мой собеседник. – А мы живем спустя множество поколений. Огромное множество, не поддающееся исчислению! Мы уже, считай, на всем готовеньком. Пользуемся достижениями предков.

Помню, мы гуляли по их коридорам, осматривали книги, останавливались у картин. Братья считали нормальным прекратить беседу, не договорив, а после снова неожиданно вернуться к ней. В тот раз к разговору о фабрике-кухне нас вернул Инкерман.

– Здесь так много людей, посмотри, – сказал он мне. – А сколько на Потреблении! Но ты разве слышал, чтобы севастопольцы призывались в таких количествах?

– Нет, – улыбнулся я и хотел возразить, но Инкерман не дал это сделать.

– Здесь своя жизнь, совсем другая. Сотни поколений сменились, только представь! – Это вызывало у него странную гордость, будто он сам – житель Башни не в первом поколении. Очутившись здесь и понимая, что назад дороги нет, Инкерман теперь очень хотел быть своим. Или хотя бы казаться. Он пропитывался духом Башни и пытался приобщить к нему меня.

– А представь, ты выведешь в мир маленьких людей? – продолжил Инкер. Признаться, я впервые задумался о таком только после его слов. – Они смогут подняться на уровень выше, на несколько уровней выше! И, может быть, выше нас! Но нижней жизни они не узнают. Здесь все маленькие люди – заложники судьбы, которую им определяют недалекие. И наши маленькие люди узнают о Севастополе только по нашим рассказам, Фи!

В его глазах читалась смесь восторга и сожаления.

– Поверьте, здесь, в Башне, мало кого интересует Севастополь, – вступил в разговор Джа. – Здесь свое былое. Им гордятся, его ценят.

– Ценят скорее результаты, – возразил Судак. – При ползучем захвате всей фабрики рабочие поколения спохватились слишком поздно, что вообще им свойственно. Ты видел, что представляет собой то, что строили их предки. Никто не вспоминает о строителях, благодаря которым все живут здесь, никто не вспоминает, каким это пространство было прежде. Для нас, всех, кто живет здесь теперь, эти коридоры, трубы, наспех сделанные настилы, а кое-где и сохранившиеся настоящие кухни, комнаты отдыха исчезнувших рабочих – только декорации. Декорации к новой, совсем другой жизни. Но рабочие поколения помнят: стоит лишь снять все наши легкие конструкции, словно отдернуть занавеску или содрать устаревшие обои, – интересно, подумал я, что они могут здесь знать про обои, – как снова откроется мир, оставленный их далекими предками, в своем первозданном виде. И теперешние рабочие вовсе не забывают о такой возможности. Они не хотят довольствоваться оставленной им территорией, а потому периодически пытаются отхватить себе новые маленькие куски кухни, объясняя свои действия нерациональным использованием пространства со стороны ее нынешних жителей. То есть нас, – мой собеседник широко улыбнулся.

Я поднял голову вверх и присвистнул.

– Но это похоже на правду, – сказал я. – Посмотрите только ввысь. На этом фоне даже коридорчики с тряпичными стенами и унитазные поля кажутся мелочью.

– Да, – подтвердил Судак. – Принадлежи это все рабочим, они бы обустроили здесь тесный муравейник наподобие того, что внизу. Быстро расплодились бы и заполонили собою все. Мне кажется, они об этом только и мечтают – чтобы, кроме них, никого и нигде не было.

Я посмотрел на него.

– А вы не об этом мечтаете?

– Нам всем нужен простор. – Судак словно удивился моему непониманию. – Мы так устроены. А зачем он им? И потом, воздух используется – по нему идут обслуживающие контейнеры, пищеперевозка там, ассенизация и прочие малоинтересные дела. Наверху работают отпросы, отмечаются события, происходят награждения.

Я вспомнил про Юниверсум и скривился. Меньше всего в жизни мне хотелось еще раз услышать про какие-нибудь награждения.

– Однако период рабочих в былом нашей Башни закончен. По факту, все они преследуют одну, довольно банальную цель. Они тоже хотят приобщиться.

– К чему? Они ведь такие же избранные.

– Это да, – согласился мой собеседник. – Но у них есть комплекс перед нами. Они тоже хотят сидеть смотреть фильмы, читать книги, просто шататься по коридорам среди всякого, как им представляется, хлама. Иными словами, копировать наши повадки, не понимая их смысла. Но смысл им и не важен – им важна эта возможность приобщиться к чарующему безделью, раствориться в нем, раскинуться в наших креслах, обмотаться нашими шарфами, обнимать наших красавиц.

– Но вы себе противоречите! – отозвался я.

– Вы?! – Судак изобразил гримасу недовольства. Впрочем, вряд ли он по-настоящему сердился. – У нас так не принято. Давай на ты, пережиток.

– Пережиток? – удивился я.

– Ну да, – теперь он рассмеялся. – А вот так у нас принято.

– Вы называете друг друга пережитками?

– Именно, – кивал он своей лысой головой. – Это знак доброжелательного расположения, высшего доверия.

Он уставился на меня и немного помолчал, оценивая мою реакцию.

– Итак, в чем же, по-твоему, противоречие?

– Вы… Ты говоришь, что рабочие хотят устроить здесь муравейник, возобновить свою фабрику, так? И тут же – о том, что они мечтают ничего не делать и только сидеть и смотреть. Разве…

– А что разве? – как ни в чем не бывало ответил Судак. – Они тоже хотели бы так же сидеть и противоречить сами себе. Как это делаю я. И что?

Порою с ним действительно было бесполезно спорить. Я промолчал, а собеседник продолжил:

– Ключевая проблема в том, что мы не можем существовать вместе, задача каждой группы, и рабочих, и Кухни, – свести другую группу к минимуму, желательно к нулю. Но на данный момент, на мой взгляд, все устроено справедливо. Потому что их село на нашем уровне более-менее вписано в Осколок. Ты что-нибудь слышал о нем? – спросил Судак, как мне показалось, слегка насмешливо.

Я не нашел ничего лучше, чем задать самый глупый вопрос:

– Что-то разбилось?

Но он даже не улыбнулся.

– Если представить Башню с самого верха, который никто не видел, до самой земли, то есть до закрытого города Севастополя, – ну, скажем, в виде пирога или куличика…

– Неожиданно, – отозвался я.

– Так вот, если сверху вниз – по всей высоте – отхватить огромным ножом узкий кусок? Бок, говоря по-простому?

– Зачем?

– Ожидаемый вопрос, – улыбнулся лысый. – Конечно, для наглядности. Мы же не станем так резать на самом деле? Кто мы такие?

Я ответил улыбкой, чувствуя, как в нашу беседу врывается легкое дуновение сумасшествия.

– Вот этот-то кусок, очень узкий, но простирающийся от земли до неба, и зовется Осколок. Иными словами, это срез Башни по всей высоте.

– Но ведь такой кусок отрезать невозможно? – возразил я. – Каждый уровень Башни уже предыдущего – она как детская игрушка, пирамидка: на большом кольце маленькое, на маленьком – еще поменьше, а на верхушке – шарик. – Тут я засомневался. – Наверное.

– Шарик, – тихо рассмеялся Судак. – И откуда ты такого понабрался?

– Мы с друзьями провели под стенами Башни всю жизнь, – сказал я. – Да и фильмы! Ялта, Трииндахаус… Везде показывали Башню одинаково.

– Ну допустим. Показывали… А со всех ли сторон тебе показали Башню?

Вопрос был неожиданным. Я пытался вспомнить, но никак не мог.

– Ты видел Башню со стороны линии возврата? – наседал Судак.

– Кажется, нет. Вернее – конечно нет. Как там покажешь, это ж линия возврата?

– Вот именно с той стороны Башня и не сужается. Ее граница строго совпадает с линией возврата. А про пирамидку – это, как говаривали ветхие, совершенно ненаукоемко.

– И что же, – поразился я, – выходит, у рабочих есть свое вертикальное село?

– У рабочих на нашем уровне осталось одно, очень узкое село. Над ним и под ним – по всей высоте Башни – располагаются рабочие села других уровней. При этом население села может контактировать только со своим уровнем или, по желанию, подняться выше. Но так же, как и у нас, теряя связь с теми, кто остается внизу.

Он задумался, как будто что-то вспоминал, и вдруг многозначительно произнес:

– На самом деле им есть куда ужиматься… Нет, ты не подумай. К рабочим из Осколка нет особого отношения – на Потреблении их так и вовсе не замечают, но там все иначе устроено. У них нет ни миссии, ни каких-то больших задач, кроме текущих: обеспечивать уровни тем-то и тем-то. Им никто не запрещает идти выше, никто не ограничивает. Но – парадокс! – они не хотят сами. Им нужно только продвижение внутрь нашего уровня, но никак не наверх.

Я не сказал бы этому лысому, о чем думал в тот момент: «Неужели Башня – лучший из миров?» Даже если бы он спросил. Но он и не спрашивал, а увлеченно продолжал:

– Все просто. В их продвижении наверх нет никакого смысла – ни практического, ни… скажем так, личностного. Они производят лампы для тех, кто родился в Башне, и приглашаемых севастопольцев, но у них самих нет миссии донести лампу.

– Если у них нет миссии, – удивился я, – зачем тогда им ограничивать свободное перемещение вверх и вниз?

– Это просто, – ответил Судак. – Из-за связи с нами.

– Но ведь между вами… мягко говоря, не дружба.

– Между нами – нейтральные коридоры. – Он насладился непониманием в моих глазах и продолжил: – Именно так. Обычную еду, одежду и несложные приборы они перемещают из Осколка в нейтральное село – пространство, отделенное несколькими уровнями защиты с обеих сторон, которое не принадлежит ни уровню, ни Осколку. Такая система не позволяет рабочим получать мало-мальски ценную информацию об уровне и потом ее «сливать». И все-таки для пущей безопасности их Осколок тоже разделен. Они при всем желании не смогут рассказать тем, кто внизу, о том, что наверху. Хотя, как по мне, это лишнее – даже если они и увидят, чем живут уровни, то вряд ли что-нибудь в этом поймут.

– И кто же забирает их поставки из нейтрального села? Кто их распространяет дальше, по уровню?

– Мы сами, – спокойно ответил Судак. – Ты удивишься, конечно?

– Признаюсь, да. И очень. – Я никак не верил, что среди жителей этого уровня могут найтись те, кто взял бы на себя подобную работу.

– Конечно, среди нас ты не увидишь тех, кто захотел бы заниматься этим постоянно. Но много поколений назад здесь было принято мудрейшее решение, на котором и держится весь наш уровень. Все эти функции добровольно распределяются между всеми, кто здесь живет, и ответственные – пускай я и не люблю это слово – постоянно меняются. Таким образом, за всю свою долгую жизнь ты станешь развозчиком или разносчиком всего лишь несколько раз. Речь о самых простых работах, в которых ничего не требуется понимать. Если же нужно что-то чинить, конструировать, программировать, то в Технорайонах уровня живут специалисты. Те же, кто в Осколке, занимаются первичкой. Разумеется, мы испытываем к первичке неприязнь, ну а что к ней можно испытывать?

– И что же, ты думаешь, что на всех уровнях рабочие одинаковы?

– Не думаю – знаю. Для них нет других уровней, они одинаково обособлены от любого.

– И тем не менее они необходимы, – продолжил Судак. – Но баланс должен соблюдаться – и людей, и территорий. Каждому по потребностям – мы мало говорим здесь об этом, но стараемся жить именно так.

– Так, может быть, им не хватает потребностей? – предположил я. – Иначе бы зачем они устраивали бунты? О которых, кстати, здесь не говорят.

– А что об этом говорить? – удивился Судак. – В чем фан?

– Прости? – замялся я.

– Ну, фан. Любая новость должна фанить, не так ли?

– Возможно, – осторожно согласился я.

– А это тухлый фан. Такое происходит регулярно. И каждый раз одинаково! Именно здесь, на нашем уровне, «осколочники» считают необходимым прорываться – думают, у них больше шансов по сравнению с тем же Потреблением? Но мы умеем их сдерживать.

– Как?

– Все здесь, – он кивнул на книги, а затем показал на голову, – и здесь. Знания получены от ветхих, умения – от них же. Ведь это пошло из былого, от Строителей, я же говорил.

И тут я внезапно вспомнил начало беседы, будто вернулся в него. На мгновение застыл и посмотрел на лысого немигающим взглядом. Мне нужно было понять раньше – ну конечно, почему я не понял этого раньше? О чем мы вообще говорили? И почему?

– Подожди… Мы что, о рабочих?

– Ну да, – рассмеялся Судак.

– Но при чем здесь они? Я спрашивал о героях. Ведь герои устроили сельский бунт. Ты не сказал ни слова о них.

Лысый вскинул брови от удивления:

– Я говорил только о них.

– Ты говорил об Осколке, – упорствовал я.

– Так это они и есть. – Мой собеседник наконец-то понял, что меня удивило. – Их назвали героями в ту самую пору, когда хорошо потеснили. Ведь когда ты отнимаешь у кого-то все, нужно дать взамен утешение. Это снисходительность победителя – теперь никто не говорит «рабочих», все говорят «героев». Хотя само звучание: село героев… Задумайся – ну какое у героев может быть село? И так здесь со многим, привыкай. Все эти бунты уже давно просто часть жизни уровня. На других уровнях они вряд ли герои, вот им и нравится бунтовать против нас. А, – он махнул рукой, – на самом деле примерно все то же творилось и внизу.

– В Севастополе? – встрепенулся я. – Там не могло…

– Расслабься, я про Потребление. – Судак мягко улыбнулся. – Осколок – это выдавленные. Отсеченные. Никто не хочет делить с ними уровень, но все понимают: без них никак. Без них ничего бы не было. И без них ничего не будет. Вот так, – он развел руками.

– Но честно ли так с ними? Ведь их жизнь вряд ли завидна…

Лысый не дал договорить.

– Она вряд ли завидна в том же смысле, в каком вряд ли завидна твоя или моя. Любая человеческая жизнь. Но она совсем не ужасна. Просто она… не наша. Что можно сказать об их жизни? В селе героев все так же автоматизировано, как и здесь. Эти книги, – он потряс передо мной толстым корешком, – знают и помнят многое. Основу ФаКУ десятками поколений составляло широкое научно-гуманитарное сообщество, но однажды науке пришел черед отвалиться. Это произошло быстро – всего лишь за несколько поколений. Просто уровень больше в ней не нуждался, наука исчерпала себя: все, что нужно для жизни, придумано. У нас нет болезней, что когда-то терзали и мучали людей, у нас развита техника, ее хватает и для удовольствия, и удобства. Развиваться дальше некуда, ну, почти. – На этом слове он загадочно подмигнул. – Просто дальше – значит опаснее. Вот и живет весь уровень в приятном расслабоне, на стиллайфе, как говаривали ветхие: «Баю-бай, живи standby».

Тут он словно спохватился, вспомнив, о чем мы говорили:

– Между прочим, и герои пользуются всеми этими благами. Так что все эти бунты – просто способ жить здесь. Как и все, что ты видел до этого, и все, что встретишь потом. Все вокруг нас – просто способ жить.

Лысый встал и направился к шкафу, давая понять, что разговор закончен.

– Он просто не любит героев, – рассмеялся Джа, когда я рассказал ему о разговоре. – Но, по правде говоря, они на своем месте. Я имею в виду Осколок. Никто не оспаривает их место жительства, даже они сами.

– Но как же бунты? – удивился я.

– Здесь такая история. – Мой собеседник любил с важным видом разглаживать бороду и говорить: «Здесь такая история», отчего я едва удерживался от смеха. – На нашем уровне случилось непредвиденное: мы зашли на их территорию. Решили загнать их в Осколок глубже. За несколько последних поколений здесь открылись новые залы, которые расположены уже над территорией Осколка нижнего уровня. Су не любит об этом вспоминать. – Он любил называть лысого Су, правда, почему-то только в его отсутствие. – Но если бы мы не продвинулись в Осколок, всей этой локальной войны на окраине уровня не было бы. Впрочем, в одном он прав – она мало кого заботит.

Я вспомнил реакцию отпросов на известия о бунте и вынужденно согласился.

Так кто же они были, братья Саки?

Странно задавать людям такой вопрос – на каком бы уровне они ни жили, чем бы ни занимались. Да эти бы и не ответили. Судак и Джа были другими, совсем не похожими ни на кого, и в чем-то были симпатичны мне – но стоило признать, оба они были плоть от плоти своего уровня. Они не пытались – да и не смогли бы – убедить меня остаться, но в бесконечных тягучих беседах с ними, в посиделках среди ветхих книг и огромных шкафов я действительно забывал, что мне нужно куда-то идти, что-то делать. Что я избранный и пришел с миссией. Что не узнал о Башне и капли того, что хотел, и что давно не видел Фе и даже не знаю, как она. Нет, я не решал здесь остаться, не полюбил этот уровень и даже не понял его, но просто забывал здесь обо всем другом. А это так порою полезно – просто забывать.

В другой раз, будто бы между делом, поедая жирные сочные шарики, они признались мне:

– Ты удивишься, но мы с ним из Севастополя. Кажется, мы здесь вечны, что было много-много поколений таких, как мы… – Джа снова погладил бороду. – Но здесь такая история: мы просто обосновались. Избранные могут и не подозревать о том, что мы жили в городе, что прошли Потребление. Мы не слишком-то стремимся, чтобы это знали. Теперь мы здешние жители. – Он улыбался, довольный собственным признанием.

– Поздешнее многих. – Судак кивнул головой для важности. – И мы не хотим уходить с Притязания.

Я вздрогнул, услышав знакомое слово. Массандра, кажется, была права – каждый называл этот уровень как хотел, и в этом он серьезно отличался от первого – там вообще никого не заботило, как называется то место, где они находятся, даже само слово Потребление я услышал впервые здесь.

– Здесь все знают, чего не хотят, – сказал я. – А вы знаете, чего хотите?

– Хороший вопрос. – И Джа снова принялся разглаживать бороду. – Но, знаешь, такая история… Ты преувеличиваешь масштаб незнания. По-моему, все знают, чего хотят – и непрерывно делают это. Все бегут. По вертикали – на уровень выше, по горизонтали – в пределах своего, да даже в рамках маленького зала многие бегут.

– В пределах собственного тела, – добавил Судак и, встретив мое непонимание, пояснил: – Бегут от себя самих.

– Никто не хочет остановиться, присесть, предаться обсуждению, обдумыванию, – добавил Джа. – В Севастополе есть небосмотры, но в них каждый сам по себе. Люди вместе только в делах, трудах. Но не в мыслях. На Потреблении нет даже этого. Здесь, на втором, людей меньше, зато больше пространства. Здесь подходящая среда для нашей жизни. Мы остались, чтобы подумать. Поверь мне, жизнь стоит того, чтобы о ней мыслить, обдумывать. Тогда она проживается. Что от людей останется? Только былое.

– Вон, посмотри. – Судак показал в сторону старой кровати, завешенной шторками. Там он обычно спал. – Видишь?

Я пригляделся и заметил большие стеклянные бутыли, похожие на те, в которых моя мама мариновала овощи. Они бывали на пол-литра, на литр и на три. Те, что лежали под кроватью, были максимального объема. Их покрывал толстый слой пыли, но даже через него были видны глубокие трещины на стекле.

– Банки? – недоумевающе спросил я.

– Смотри внимательнее. – Лысый встал и направился к кровати. Он вообще казался более подвижным из братьев. Когда он достал бутыль, я сперва не поверил глазам.

– Видишь? А ты говорил…

На горлышке банки не оказалось крышки. По большому счету, будет правильнее сказать так: у банки не оказалось горлышка. Она переходила в длинный ребристый цилиндр черного цвета, который сужался, а на конце цилиндра я увидел серебристую блямбу. Все это подозрительно напоминало… Точно! Да это же цоколь от лампы!

– Но вы не сдали лампы? – удивился я. – Выходит, вы так и не сделали выбор?

Судак покрутил в руке лампу, пару раз дунул на нее и вернул на место.

– Это все предрассудки, – сказал он с достоинством. – На самом деле выбор – в голове.

– Он хочет сказать, что предрассудки у всех свои, – добавил бородатый. – Для кого-то сдача лампы – ритуал, для кого-то закрепление выбора. В Башне не должно быть слишком много неопределившихся, это ее расшатывает. Ритуал сдачи лампы закрепляет выбор, и с тех пор он уже не подлежит пересмотру. Но нашему с ним выбору такое не грозит.

– Это точно, – кивнул его сожитель. – Зачем сдавать лампу? Ведь это прекрасная память, да и чудный элемент декора.

– Но они пылятся под кроватью, – возразил я.

– Декор – он тоже в голове, – многозначительно сказал Джа.

– Похоже, что у вас все в голове! – заметил я.

– Ну наконец-то! – воскликнул Судак. – Кажется, ты начинаешь понимать нас. Все в голове! Вот потому-то мы и здесь.

– Но я не понимаю другого. Каждому, кто попадает в Башню, выдаются лампы. Объясняют правила. Наделяют миссией. Неужели это никому не нужно? Неужели вы не стремитесь к истине? Неужели это не самое важное, не самое, наконец, интересное, что здесь может быть? Неужели это можно так вот просто игнорировать?

Когда я это спрашивал, едва не испугался собственного голоса. Может, не стоило быть таким эмоциональным? Но не успел я подумать над этим, как получил ответ – легкий и расслабленный.

– Выходит, можно, раз мы это делаем, – ответили парни. – Можно просто остаться здесь.

Ну конечно, разве стоило у них, сделавших свой выбор задолго до моего появления здесь, спрашивать такое! Я решил задать другой вопрос.

– Как вы сами попали сюда? Вы ведь избранные? Конечно, иначе вас здесь бы не было! Но мы ни разу не пересеклись внизу. Ни возле моря, ни у Точки сборки, ни у подножия Башни. Чем вы занимались в городе? Неужели вас призвали прямо со двора?

Вопреки моему ожиданию, братья не оценили иронию. И пока Джа разглаживал бороду, Судак посмотрел на меня и флегматично произнес:

– Ну да, так и было. Прямо со двора.

– И… чем же вы так отличились? – осторожно спросил я.

– Мы слишком много думали.

– Мне тоже кажется, что поэтому, – встрял Джа. – Как видишь, мы не в восторге от того, что происходит на этом уровне, и его жителей, и их занятий. Слишком многое не для нас. В городе все было почти что правильно. А на Потреблении? Там так и вовсе идеально. Именно такой должна быть жизнь.

– Вы серьезно? – удивился я. Собеседник кивнул:

– Мы люди серьезные, и нам это по душе. У жизни на Потреблении был только один недостаток, но тоже серьезный. В этой жизни совсем не было мысли.

– И эта самая мысль привела вас сюда? – спросил я. – Получается, сразу, как внизу появляется мысль – она ведет человека выше? А если мысли появятся у всех – я имею в виду мысли в том значении, которое мы придаем им, – значит, всем придется перебраться сюда? И нижний уровень полностью опустеет?

Когда я закончил с вопросом, случилось странное. Парни долго молчали, и, когда я уже перестал ждать ответа, Джа вдруг произнес то, что меня удивило. Вспоминая теперь, как это было, я понимаю: именно этот его ответ стал первым – пусть еще не сокрушающим – ударом по моей внутренней Башне. То есть той идиллии, что царила в моей голове и питала мои представления о Башне реальной.

– Видишь ли, – тихо произнес бородатый. – Я очень сомневаюсь в том, что мы избранные. Скорее, мы – лишние.

Я застыл на месте и как будто онемел – настолько неожиданным было услышанное. Конечно, парни говорили о себе, а не обо всех, кто живет в Башне. Но фраза удивительным образом отозвалась во мне – моя внутренняя Башня пошатнулась и как будто накренилась. То, что сказал Джа, прозвучало страшно, и я поспешил задавить эти мысли другими: «Ну уж нет, – убеждал я себя. – Такого не может быть. Я не обязан с ними соглашаться, я не обязан всем верить. Пусть думают что хотят».

Я так и не нашелся, что ответить, а бородатый, дав мне свыкнуться с его словами, продолжил:

– Обнаружив книги на этом уровне, мы словно увязли в них, нырнули в них с головой. Мы создали свое жилище вокруг книг, и я бы даже сказал больше: мы создали его для книг. Мы захотели, чтобы книгам было удобно здесь, и я уверен, что нет ни одного уголка на уровне, где книгам было бы удобнее.

Слово взял Судак:

– Все великие из числа строителей Башни, идейных, вдохновленных, горящих великой мечтой, оставались здесь, на втором уровне. Они знали, что если есть книги, то зачем нужно искать еще что-то? Зачем идти дальше? Ведь ты уже на месте.

Когда вспоминал о Севастополе, я больше всего скучал по морю. Конечно, и Правое было прекрасно, но в силу его назначения – издалека. Я же скучал по Левому, где наша компания прожила столько приятных моментов. А еще – и это было довольно странно – я скучал по асфальту. Я часто, особенно если оставался один и без машины, побаивался асфальта. Этот страх был излишним, иррациональным, его удавалось быстро прогнать, но он неизменно возвращался в другой раз: я боялся того, что, отмирая, упаду на асфальт. Нет, не отомру от удара, случайно упав, а именно вдруг лишусь сил, не смогу идти, дышать, шевелиться – и мое тело грохнется оземь, и, лежа на асфальте, я буду видеть перевернутую половину мира, где будет продолжаться привычное движение, ведь ничто не остановится от того, что я вдруг отомру. Это было страшно – смерть, город, асфальт.

А теперь – посреди этих странных искусственных полов, от которых никуда не сбежать, – мне не хватало асфальта даже больше, чем деревьев, зелени. Но вот о чем я точно не скучал, так это о книгах. Я знал, что в мире есть что-то более важное, что-то такое, о чем не рассказать, что не выразить в книгах – ни тех, что писались в былом и о былом, ни тех, что пишут теперь.

– Инкер, – обратился я к другу, который становился редким гостем у этих вдумчивых парней. – Помнишь море?

Как он оживился!

– Да, помню мгновения нашей морской славы! Это было… Это было нечто, Фи!

Мы погрузились в приятные воспоминания, и я не сразу заметил недоумевающий взгляд Джа.

– Что такое морская слава? – спросил он нас.

Так я понял, что, даже живя в одном городе-мире, можно жить с другими людьми совершенно в разных мирах. Я не мыслил себя без моря. Братья Саки не бывали возле него, им это не было интересно.

Потом мой друг пропадал снова – я не понимал куда, а он не говорил. Я снова спал, отдыхал, ел жирные белые шарики, и вновь начинались беседы.

– Больше всего мы любим рассуждать. На нашем уровне остаются те, кто предпочитает рассуждения.

– Да? – Я изобразил любопытство. – И о чем же вы рассуждаете?

– Да хоть о чем! Предложи тему.

Я почему-то вспомнил асфальт и сказал:

– Ну вот про смерть, например.

– Достойный выбор, – рассмеялись братья. – У тебя есть все шансы стать нашим человеком.

– Что будет, когда я отомру? Когда вы отомрете? Что вообще происходит, когда человек отмирает? – Мне пришлось проигнорировать их шутливое предложение, зная точно: даже если этот шанс и есть, я вряд ли им воспользуюсь.

Братья Саки откинулись в своих креслах, глаза их загорелись, было видно, что в них проснулось любопытство и наслаждение разговором.

– Ты и вправду часто думаешь об этом?

– Случается, – признался я. – Недавно отпросы спрашивали. Да и вообще – мне это интересно.

– Да! – почти восторженно ответил Джа, и братья переглянулись. – Принято считать, что если человек посвящает этому вопросу жизнь, думает о нем, строит догадки, то это странно. Человек должен посвящать жизнь другим вопросам, человек должен больше действовать, решать что-то насущное, понятное. Даже в Башне этот вопрос табуирован.

– Даже на нашем уровне, – подтвердил Судак. – Негласно, разумеется. Конечно, никто не запрещает людям думать о смерти и том, что она принесет с собою, но все равно это воспринимается как нечто лишнее, ненужное, мешающее… Нечасто встретишь понимание, если тебя беспокоит этот вопрос.

– Но ведь, по правде говоря, этот вопрос – главный. Если отбросить все, важны только два факта: мы приходим в мир и из него уходим. Ничего не успев, ничего не поняв, ни в чем не разобравшись толком, – вдохновенно продолжал Джа. – Именно вокруг этого вопроса должны сплотиться все люди, искать на него ответ, хотя он и кажется невозможным. Но, может, только оттого и кажется, что никто не ищет? А смерть – это единственное, что нас всех объединяет, единственное, по большому счету, общее у всех людей. Это общий вопрос, общий интерес, общая необходимость. Это наша внешняя угроза. Любое людское сообщество мобилизуется перед внешней угрозой, сплачивается. Но только не перед смертью – ее почему-то принято игнорировать, не замечать, считать глупостью слишком пристальный к ней интерес. Мы все заняты чем-то другим, когда не решено – и даже просто не понято – самое главное. И ничего не делается, чтобы это изменить, ничего не меняется!

– С другой стороны, представьте, что бы случилось, если бы весь мир, вся Башня только и занимались, что думали о смерти, – возразил я. – Может быть, этот вопрос должен быть уделом избранных?

– Так мы здесь все избранные, – напомнил Судак.

– Мало кто готов об этом думать постоянно, – продолжил я. – Все это слишком тяжело. Да и представьте: если бы это было основным вопросом для каждого человека, все остановилось бы. Ведь мы находимся в Башне – уникальном, невообразимом сооружении, в которое вложены жизни целых поколений. Никто бы не построил Башню, не заложил даже фундамент, если бы всех интересовал только вопрос смерти.

– Это не так, – покачал головой Джа. – Если бы усилия всего мира были сосредоточены на поиске ответа, он мог бы давно быть найден. Жизнь изменилась бы: зная ответ, человечество шло бы дальше. Башня могла подождать. Все подождало бы. Но мы бы знали ответ.

– Все должно решаться постепенно, – продолжил Судак. – Сначала то, что важнее всего. Потом – все остальное. А мы рассеиваемся, распыляемся. И в итоге не решаем ничего.

Меня немного раздражала манера этих парней утверждать свои слова как истину – все их фразочки вроде «должно», «это не так». Как они могли быть столь уверены в том, про что ничего не знают? Мне захотелось вернуть разговор к реальности – какой бы она ни казалась скучной в сравнении с мечтой об идеальном мире.

– Скажите, а что происходит с теми, кто отмирает в Башне? – Этот вопрос почему-то не посещал меня прежде, хотя мне довелось даже видеть смерть. – Не в другой жизни, о которой мы с вами гадаем, а здесь – с их телами.

Лицо лысого несколько помрачнело, да и густая борода его брата не помогала скрыть разочарования, которое читалось на лице.

– Жаль, что мы снова переводим разговор в такую плоскость, – процедил наконец Джа. – Все это не так интересно. Какая, казалось бы, разница, тело и тело!

– Но вы ведь их не оставляете… – начал я, отгоняя неприятные сомнения.

– Разумеется, – коротко ответил Судак.

– И куда же здесь девают трупы?

– Их увозят в специальный коридор. Не тот, что для продуктов или барахла. Отдельный. Дальше герои колдуют над ними – уволакивают в свой Осколок и что-то там делают.

– Вы даже не знаете что? – поразился я, вспомнив наше Правое море и трогательные прощания с пережившими.

– Это никому не интересно, – зевнул Судак и уткнулся в книгу, давая понять: разговор для него окончен. Поспешил сделать то же и Джа.

Я поглядывал в свой вотзефак, но там было все то же самое: ни ответа, ни привета ни от кого из моих друзей. Я уже пришел в себя, окреп, набрался сил и думал, чем заняться дальше. Рассуждения гостеприимных хозяев вызывали во мне мало отклика: я считал их просто болтовней, словами ради слов. Они посвятили свои жизни слову и впитали в себя неисчисляемое множество слов, однако вряд ли были способны выйти за их пределы. Но к чему можно было прийти, занимаясь одними словами? Только к другим словам. Этот замкнутый круг, неразрывное колесо и составляло их жизнь, гарантируя и удовольствие, и осмысленность, и комфорт.

Но они топтались на месте – ведь без искренней заинтересованности в новом знании нельзя его получить! А я, кажется, понял про них главное: их не интересует результат, им важно только само рассуждение как некое непрерывное, растянутое по всей жизни удовольствие. Потому-то здесь не пили странные коктейли, не курили куст или что-то еще: это было просто не нужно. Размазанная толстым слоем мысль была здесь и коктейлем, и кустом.

Однажды я спросил их:

– А вы не задумывались, что сама Башня может быть ответом? Что, допустим, к нему невозможно прийти напрямую? Одним лишь осмыслением, постоянной попыткой пробить бронь вечной загадки силою разума, логики или, напротив, веры. Но можно действиями, не прямыми, которые совершаются для чего-то другого, для других. И вроде бы совсем не связаны с загадкой, но именно они в конечном счете позволят вернее всего прийти к ней.

Братья Саки скептически переглянулись.

– Вы ищете ответ в книгах, в своих головах. А нужно идти. Протрите свои лампы – и вперед! Кто знает, может быть, ответ мы и узнаем наверху. Когда донесем их.

Братья рассмеялись – беззлобно, но скорее снисходительно.

– Зачем? – спросили они синхронно. – Ну вот зачем куда-то идти?

– Зачем, – повторил я. – Именно что «зачем», вы правильно спросили! Так хочется узнать, зачем это все, есть ли что-то дальше, выше? Зачем мы – избранные? Зачем у нас эта миссия? Зачем вообще все устроено так, а не как-то иначе? Тысячи вопросов, на которые мы не узнаем ответов ни в жизнь, если будем просто сидеть. Сколько бы книг ни прочли, сколько бы ни сделали умозаключений. Здесь, на уровне, столько бесполезных споров. Столько непонимания, замкнутости в собственных залах, коридорах, коробках… Да и внизу все то же самое. Взять тот же Майнд Дамн – он ведь может разрушить Башню изнутри. Но никому нет дела, это вроде такая игра. Сумасшедшие зомби, живущие так, будто бы кроме них ничего нет. Бунтующие герои. Странная полиция. Этот дикий транспорт, якобы подпитываемый энергией наивных и добрых людей, наших с вами, между прочим, земляков! Не поддающиеся никакому пониманию отношения между людьми! Не говоря уже о том, что меня преследовал какой-то сумасшедший охотник за лампами. Пока я здесь живу, задаюсь одними вопросами. Бесконечным числом вопросов. И знаете, я пока не нашел ни одного ответа. Мне непонятно, почему так происходит. Почему никого не волнует то, что наверху? Не волнует, для чего же, в конце концов, вся эта Башня? Каждый погружен в свое. Это как плыть на корабле, не зная, куда он направляется, и драться друг с другом.

Остыв, я встретился с братьями взглядами и вдруг понял, что моя речь произвела на них слабое впечатление.

– Откуда ты знаешь, как это – плыть на корабле? – спокойно спросил Судак.

– Так я же из Севастополя, как и вы… – Вопрос мне показался странным, и я на мгновение опешил, а потом вспомнил, что парни не добирались до моря. – У нас есть небольшие прогулочные корабли. Вот и знаю.

– А остальное? – продолжил лысый. – Откуда тебе известно остальное? Что наверху есть что-то такое, что объясняет, всему придает смысл?!

Признаться, это был удар под дых. Как и братья Саки, уверенные в том, что можно познать смерть, если объединить усилия мыслей, я не сомневался в том, что можно познать смысл Башни, если достигнуть ее вершины и вкрутить там свою лампу. Но на чем держалась моя уверенность? Разве что на другой, свойственной мне с той самой поры, как я вышел в мир: ничто не может быть зря. Ничто не должно быть зря.

– Большинство не задает таких вопросов, – сказал Джа. – Да и вообще – не задает вопросов. Они видят сверкающий первый уровень и отдаются ему. Просто получают удовольствие. А ты задался вопросом – и вот ты здесь. Все просто, видишь? Как только ты задаешься вопросом – неизбежно двигаешься вверх.

– Нет, – тихо сказал я. – Нет. Этого недостаточно.

– Чего же тебе недостаточно? Нас? – усмехнулся бородатый.

– Недостаточно просто задаться вопросом. Нужно найти, отыскать ответ. Не домыслить, а именно отыскать.

Я посмотрел на них пристально, словно стараясь убедить их, разделить с ними свою уверенность, которая была слишком тяжела для меня одного.

– Тем более вниз дороги нет, – твердо сказал я.

Братья Саки вновь переглянулись, будто решая, сообщать ли мне что-то важное. Наконец Судак сказал:

– Вниз нельзя только из Севастополя, потому что ниже ничего нет.

– Впрочем, и это вопрос спорный, – добавил Джа. – Ты ведь читал про полую землю?

– Слышал, – подтвердил я, вспомнив рассказы Керчи, которые все мы считали бреднями.

– Возможно, это и правда, – задумчиво произнес Джа. – Но нам это выяснять поздно: в Севастополь действительно не возвращаются. Однако это не значит, что вниз совсем нет дороги.

Он поднялся и протянул мне руку. Нехотя вылез из кресла и Судак.

– Пойдем, – сказали братья синхронно. – Мы покажем тебе секрет.

Пыль

– Вы так легко делитесь секретами?

Мы шли по узкому коридору – здесь уже не было ни книг, ни мебели, одни лишь стены, между которыми мы следовали друг за другом. Было очень неуютно: представлялось, как ни с того ни с сего стены начнут сжиматься и раздавят нас, сотрут между собой. Кто бы мог подумать, какую тайну скрывал массивный шкаф прямо напротив моей кровати, сколько раз я просыпался и первым делом видел перед собой его! Сколько раз подходил, листал книги, а уж сколько раз то Судак, то Джа стояли возле него в задумчивости и посматривали то на свою библиотеку, то на меня. Будто желая сделать что-то, но никак не решаясь.

И вот наконец мы, объединив свои силы, втроем передвигали огромный шкаф. Уставали, присаживались, отдыхали. Принимались вновь. Парни до последнего не говорили, зачем все это нужно. Но, увидев спрятанный за шкафом коридор, я догадался: теперь меня посвятят в таинство, о котором я ничего не узнал бы, если б не братья Саки, о котором мне не сказали бы ни Ялта, ни хозяева залов, ни кто-то еще. А когда я заметил, как парни лезут под диван за своими лампами, то понял: не так уж они и просты. Конечно, «решение здесь, в голове». А я и поверил!

Оставалось узнать, что же они намеревались с этими лампами делать. Я по привычке крепче схватил свою, будто убеждая ее, как одушевленную: что бы, мол, парни ни делали с «банками», но я тебя не отдам. Меня и веселило, и пугало, что я все чаще стал мысленно разговаривать с лампой, будто она была девушкой, моей подругой. Вроде Фе.

Коридор закончился внезапно – я шел и ничего не видел, кроме спин братьев, как вдруг они расступились в разные стороны, а перед моими глазами возникли широкие двери лифта.

Братья развернулись и посмотрели на меня, словно пытаясь понять, какое впечатление произвела на меня ситуация. Что я мог сказать? Если быть честным, она мне совсем не понравилась.

– Я догадался, – коротко ответил я. – Но есть одна проблема, парни. Мне совсем не хочется возвращаться вниз. Вы же в курсе – у меня другие планы.

В голове проскочила догадка: а что, если они перекроют мне путь назад, отнимут лампу, да и вытолкают с уровня обратно? Что, если я не оправдал одним им известных надежд и не достоин, по их мнению, уровня? От таких мыслей сердце заколотилось, а сам я сделал шаг назад.

– Я не вернусь, – повторил я для убедительности. Хотя сложно сказать, насколько убедительно это прозвучало.

Братья Саки переглянулись, а затем повернули свои большие лампы-«банки» «цоколем» в сторону лифта и вставили их в симметричные отверстия возле двери. Двери лифта озарились зеленым светом по всему периметру и неторопливо разошлись. Джа принялся разглаживать свою бороду и, отстраненно глядя куда-то вниз, твердо сказал:

– И все же тебе придется вернуться.

Внутри меня все упало. Неужели худшие опасения сбываются? Неужели эти добродушные задумчивые парни способны на…

Мои панические мысли прервал Судак. Он засмеялся так, что едва не затряслись стены. Я не мог оторвать от него глаз, шокированный: таких ярких эмоций парни еще не демонстрировали. Впрочем, это быстро прекратилось.

– Мы поняли, что ты подумал, – пояснил Джа. – Извини, но это и вправду смешно.

– Предлагаем тебе вернуться в зал, – сказал Судак. – Почитай пока, полежи… Шкаф тебе все равно не сдвинуть. А мы пока сгоняем вниз.

– Сгоняем? – переспросил я. Худшее было позади, но на душе все равно оставалась тревога.

– Да, мы делаем так часто, – ответил Джа. – Кроме нас, рассуждающих, об этих лифтах мало кто знает.

– Лифтах? – поразился я. – Так их что, много?

– Порядочно, – кивнул собеседник. – Как и нас, рассуждающих.

Пришла пора удивляться снова.

– Я думал, вы одни такие. Как же эти истории? Пришли из самого Севастополя, нашли здесь свой уголок. Библиотеку собрали… Почему ж вы не вместе? С такими, как вы?

Братья улыбнулись, и в их улыбках была едва различимая снисходительность.

– К такой жизни, как наша, каждый приходит сам, – ответил Судак. – Да и зачем? Если у каждого свои лифты. – Он повернулся к брату, ища поддержки. – Да, бро… Борода?

– Это внутренний лифт, о котором мало кто не знает. А из тех, кто живет внизу, – и подавно. Мы спускаемся туда и возвращаемся обратно. Это не социальный лифт, он работает в обе стороны. Для тех, кто может его запустить, разумеется. – И они синхронно показали на «банки» в стене.

– Вы ездите на Майнд Дамн? – Ничего глупее я в том своем состоянии предположить не мог.

– Мы ездим на нижний уровень. А Майнд Дамн – это наши, только внизу, – напомнил Судак. – Везем сюда еду, вещички кое-какие. Так, по мелочи. Для себя.

– И все? – удивился я. Было непросто принять за истину то, что такая сверхсекретная и сложная система используется в столь бесхитростных целях.

– Ну, еще рекламку размещаем. Видел же, наверное? «Застрял на первом уровне?» Вот это все.

– Вы агитируете жителей Потребления, чтобы они перебирались сюда? – Мне все никак не верилось. – Зачем они вам здесь нужны?

Он вдруг замялся.

– Сама эта мелкая буржуазия, – мой собеседник произнес эти слова слегка презрительно, – конечно нет. Но… – Он подбирал подходящий пример, и, хотя и не сразу, это получилось. – Ты же здесь.

– Я здесь, – подтвердил я. – Но, на мой взгляд, эти мелкобуржуазные – так ведь вы сказали? – люди… Они лучшие. Лучше многих.

– Что ты имеешь в виду? – настороженно спросили братья.

Я думал, как им ответить максимально честно и точно, и вдруг, словно минуя разум, изо рта само собой вырвалось:

– От них опасности меньше всего.

Парни окинули меня странным взглядом, но ничего не сказали и двинулись в лифт. Я стоял, растерянный, и мне было неловко, что вот так, без понимания, заканчивался разговор. Но в тот же миг я все отчетливей догадывался, почему рядом с нами нет Инкера, почему он вообще все реже к нам заходил. Они были скучны, эти братья Саки. Невообразимо скучны. А кто был Инкер? Он – искатель приключений, вдохновленный, влюбленный в жизнь. И кем он становится здесь? Мне стало жаль Инкера, а вместе с ним и себя. И я жалел о нас сильнее, чем о досадном конце разговора.

– Подожди нас, мы скоро. – Джа подмигнул, и двери захлопнулись. Я снова остался один.

Мне захотелось скорее убраться из неуютного коридора. Сделав несколько шагов, я обернулся и не увидел лифта: коридор тянулся вдаль, словно был бесконечен. «Секрет, – звучало в моей голове. – Секрет».

– А если кто-нибудь другой воспользуется вашими лифтами? – спрашивал я их позже. Мы ели лапшу на тарелках, большие куски мяса и запивали красивой водой – синей, зеленой, красной. Я вспомнил про Кучерявого, но решил не рассказывать о нем ребятам. Вместо этого сказал: – Ну, например, мелодорожцы.

– Этим хорошо у себя, – ответил Судак, прожевывая мясо. – На этом уровне мелик используют редко и больше для понта. Настоящим колесистам достаточно Потребления, они настоящие фанаты, и там для них созданы все условия. Лифты у них есть, знаешь, в Башне вообще много разных лифтов… Между их проспектами, которые друг над другом, полно лифтов на любой вкус – все для этих чудиков. Они там короли. Но знаешь, почему их не тянет к нам?

Я покачал головой.

– Ну вот представь, что ты только и делаешь, что постоянно куда-нибудь мчишь на этой хреновине. Неужели в твоей голове родится хотя бы одна мысль?

Это было резонно, подумал я.

– Мы выше этого всего – в прямом и переносном смысле. Потому-то мы и здесь, – добавил лысый. – Есть поговорка такая: проще смотрителю Маяка прокатиться на восьмом троллейбусе, чем колесисту – подняться на социальном лифте. Мы, севастопольцы, ее понимаем. – Он подмигнул, как настоящий заговорщик.

Я слегка улыбнулся, но по-настоящему меня волновало совсем другое.

– А правда, что их мелики работают на небосмотрах? Что люди внизу думают, будто отдыхают, а на самом деле платят за развлечение неизвестных им бездельников?

Братья замешкались, но затем Джа медленно произнес:

– Правда здесь только в том, что у всего действительно есть своя плата. Но мы часто не знаем ее. Мы привыкли внизу, что все своими руками, все – родное, свое. И лишь изредка нужно что-то еще, чего не найти в доме. Для этого есть деньги: ты берешь, идешь куда-то, отдаешь их. А в Башне тебе говорят: здесь нет денег. И своего нет.

– Но это лишь в привычном понимании, – добавил Судак. – А знаешь почему? – И, не дождавшись моей реакции, сам же ответил: – Не потому, что здесь все не имеет цены. А потому, что все уже оплачено.

– Но как это возможно? Кем?

– Севастополистами, – как ни в чем не бывало ответил Судак. – Настоящий севастополист платит не только за себя. Он платит, чтобы продолжалась Башня.

– Но никто не знает, кто они на самом деле – севастополисты. – Джа так увлекся, что даже прекратил жевать. – Ведь они только там, наверху. Мы ничего не знаем о них. Мы не знаем о том, что там. Да, кто-то поднимался выше. Но куда он доходил там? Что встречал? Севастополистов единицы, на целое поколение – несколько человек. Но они – вершина нашей пирамиды.

Он помолчал и добавил:

– Ну как? Вкусно? Здесь так не готовят. Ингредиентов нет.

Просыпаясь у них снова и снова, я все чаще сразу шел к шкафам и зарывался в странных книгах. Пытался разгадать их, увидеть что-то важное для себя, найти какой-нибудь ключ. Но не понимал даже букв и знаков, которыми были наполнены страницы. Да что там – даже картинок.

Я не понимал ничего.

– На вашем уровне, – говорил я братьям, – мне встречались другие книги. Их читали девушки с оранжевыми ожерельями. Там было про жизнь и невозможность любви.

– Ну так ты и зомби видел, – усмехнулись братья. – Тех, кто эти книжки пишет.

– Не только пишет, – вспомнил я. – Регализуется.

– А, – махнул рукой Джа. – Зомби всегда будут регализованы. На то они и зомби. Но их регальность – она тоже уйдет во тьму. А мы останемся. И они все – хоть Юниверсум, хоть Планиверсум – все лягут ровным слоем в эти книги. Только вот, видишь, какая история, это будут уже не их книги. – Это будут книги о них? – предположил я.

– Нет, книги будут совсем о другом. А вот пыль, пыль в этих книгах – будет о них. Мы делаем с нею вот так.

Он взял с полки книгу, раскрыл на произвольной странице и подул на нее, очищая от пыли.

– Это стоун-дикшен, на одном из ветхих языков. Такие книги стоит читать, за них не стыдно. И за себя, когда прочтешь их, – удовлетворенно сказал Джа. – Каждое слово – как камень. Хоть бейся об него – только расшибешь лоб. Эти книги незыблемы и нерушимы, этим они и ценны.

Закончив пламенную речь, Джа уткнулся в книгу и принялся сосредоточенно читать. Когда я наконец отвлек его, он вздрогнул.

– И что же в этих книгах? – спросил я.

– Былое! – тут же отозвался Джа. – Все, что по-настоящему было! Ни слова не придумано, ни строчки! Только то, что было и есть. То, чем живет Башня, ее тайны, загадки, ее настоящая жизнь! Это вам не Сраниверсум!

– Почему же в них ничего не понять? – растерянно спросил я.

– Здесь все на ветхих языках, народов Севастополя-Без-Башни. Так мы условно называем тех людей, которые населяли территорию нынешнего города, пока еще никому не пришла в голову идея разрастаться вверх. А теперь представь, сколько сменилось поколений, культур!

– Но вы понимаете эти книги. Как вам это удается?

– Мы лишь немногое понимаем в них, – грустно сказал Судак. – Что-то домысливаем. Что-то выжимаем, буквально как воду из камня: имея только зацепку, понимая лишь малую часть. Есть специальные книги, помогающие понимать языки ветхих. Этим книгам тысячи лет.

– Но разве ветхие говорили на разных языках? – удивился я. – Зачем?

– По некоторым обрывочным сведениям, далекий ветхий мир вовсе не ограничивался одним Севастополем, но книги, в которых об этом хотя бы немного говорится, буквально рассыпаются в руках. Мы не знаем и пылинки с этой книги, ничего не знаем о мире, в котором живем, Фиолент! Вот такая история.

– Но разве этого вообще никто не знает? А если так, то почему? От нас что-то скрывают?

Джа улыбнулся:

– Многие этим грешат – преувеличивают чье-то желание все от кого-то скрывать… На самом деле человек все сам от себя скрывает. И сам же себе открывает. Вот они, книги, – бери, приходи, оставайся. Вывод только один: большинству эти знания не нужны. Разве не так? Вот тебе, например, нужны?

– Мне хотелось бы знать, – тихо сказал я, – что вам известно о Башне такого, чего не знает никто? Расскажите хоть что-нибудь.

– А зачем тебе? – строго спросил Судак. – Мы ведь не сразу пришли и все это узнали. Перед тем как стать такими, мы прожили здесь жизнь! Ты ведь тоже можешь остаться. Но тебе это не нужно, ты решил идти наверх. Мы тебе не завидуем, но право твое. – Парни переглянулись.

– Вы что же, знаете что-то про верх? Про то, что на уровнях выше?

– Ходят легенды, – уклончиво ответил бородатый.

Это казалось невозможным, но после того, как эти странные парни показали мне тайный лифт, я не удивился бы чему угодно.

– Расскажи ему про Полутрупачи, – предложил брату Судак.

– Ты не пугай его, видишь, парень серьезный, – отозвался Джа. – Собрался Башню покорять.

– Что за Полутрупачи? – спросил я, игнорируя все эти комментарии. Название определенно не предвещало ничего хорошего.

– Да чего рассказывать, – отмахнулся Джа. – Мы толком ничего не знаем. Бытует предание, что в Башне есть село такое – Полутрупачи, и там безумно страшно. Это обитель неприкаянных и самое жуткое место в Башне. Оно высоко… Очень высоко над нами.

Я не знал, как реагировать. Информации было мало, а продолжать рассказ парни не собирались. Однако, как и положено страшной легенде, немного страху она нагнала.

– Это ведь только домыслы. – Я старался произнести это спокойно. – Кто знает, что действительно творится наверху?

Судак развел руками.

– Увы, книга не дает нам координат. Мы не можем знать, где это место, да и есть ли оно вообще. Это крохи, на расшифровку которых мы потратили немало сил.

– Но в чем тогда ценность таких книг? – возразил я. – Если они все недоговаривают. В чем их отличие от бредовых выдумок тех же одержимых зомби? Знаете, я даже видел пустые книги. Серьезно. Перед тем как подняться сюда…

– Не продолжай, – остановил лысый. – Мы в курсе. Потребление совсем с ума сошло – еще при нас такого не было.

– Тогда откуда же вы знаете? – удивился я.

– Керчь говорила нам об этом, – синхронно ответили парни и мило заулыбались. Я, кажется, чуть побледнел, что изрядно их повеселило.

Оправившись от первого шока, наконец выдавил из себя:

– Керчь? Вы знакомы с ней?

– Более чем. Я даже вот что скажу: нам, пожалуй, пора отправляться.

– Куда? – Я совсем перестал понимать, в чем дело.

– Как куда? – мягко ответил бородатый. – На нашу свадьбу.

Свадьба под куполом

– Вот такая история, – бормотал Джа.

Из рассказов братьев я уяснил: свадьба на этом уровне происходит под куполом, как они почему-то называли потолок. Добираться туда нужно было на движущихся платформах, подобных перевозчикам мусора или еды, или ассенизаторной, которую упоминала Массандра. Они запускались в воздух распрямлением огромной пружины, соскакивая с нее в самый последний момент и устремляясь в свободный путь. Зачем нужна пружина, я так и не понял, потому что технически совершенные воздухоплавательные устройства вполне могли стартовать прямо с земли, но, возможно, это было данью исчезнувшей былой традиции, информацию о которой жители уровня откопали в какой-нибудь ветхой книге.

Но свадебная платформа, как мне рассказали, поднималась намного выше Зала Регализаций и уж тем более – служебных, в том числе тех самых ассенизаторных, маршрутов. Она достигала самого купола, где, подобно длинной лампе или пожарному датчику под потолком обычной севастопольской квартиры, крепился некий Vogue Salle – опять же, на одном из ветхих языков это читалось «Вог-Зал». Выше Вог-Зала был только следующий уровень, а потому те, кто поднимался сюда зафиксировать значимое событие своей жизни, могли с полным на то правом чувствовать себя выше всех – что на втором уровне, как я довольно давно понял, было необходимо каждому. Если продолжать сопоставление масштабов уровня и типичной комнаты севастопольца, прилепленный к куполу Вог-Зал снизу выглядел мухой, севшей на потолок.

Но меня в тот момент, безусловно, волновало совсем другое.

– Она была здесь? – теребил я братьев. – Почему я об этом не знаю? Почему вы не позвали?

Судак ответил странной песенкой, которую я никогда не слышал и которую он исполнил довольно противным голосом:

– В голове моей сто тысяч «почему», объясните, мама с папой, что к чему?

Оба тихо засмеялись.

– Почему она не говорит со мной? Вотзефак! – Я достал прибор и потряс им перед лицами парней, демонстрируя, что я на связи, жду сообщения от подруги. Нет, никак не получалось понять, почему эти ребята, зная про меня все, не начали с этого, а лишь случайно проговорились, когда я, изрядно пожив у них, уже собирался свалить.

Братья Саки долго решали, кто из них будет мне рассказывать, и выглядело это странным: во-первых, какая мне разница, а во-вторых, Борода ведь ее жених? Или я что-то не так понял?

Он и заговорил.

– Прекрасная Керчь пробыла у нас долго. В этом было мало практической необходимости, но мы получили большое удовольствие от общения с ней, она была к нам очень расположена, открыта, и наше общество ее не разочаровало.

«Странная речь для жениха», – думал я, слушая этот рассказ.

– На нашем уровне все ясно сразу: или он твой, или ты не его. Керчь все поняла, едва сюда попала. Что она делала дальше, не было так уж важно: она чувствовала себя своей.

– Но ведь и с нами… – растерянно возразил я, скорее собственным мыслям, чем этим словам. – Каждый из нас был немного не своим. И все же мы были вместе. Мы любили ее, как и всех остальных. Да, она была несколько грубой, с претензией, случалось, мы не понимали ее, но это же не повод, чтобы вообще исчезнуть, не попрощавшись даже!

– Вы не понимали ее, – кивнул Судак. – А она – того, что происходило вокруг. Теперь же вопрос с пониманием полностью улажен.

– Но не для меня! – ответил я. – Объясните хоть что-нибудь мне.

– Видишь, какая история, – кивнул Джа. – Она не попрощалась потому, что вы увидитесь. Ведь ты же приглашен на свадьбу, пережиточек!

– Польщен, – недовольно сказал я.

– Она переживает, не вини ее. Она хочет быть своей здесь. Ты для нее что-то старое, с чем она хочет порвать, с чем она отчаянно хотела рвать, еще живя внизу, только не знала как. А теперь – знает. Другое дело – если бы ты остался. Но Керчь ведь понимала сразу, что ты не останешься здесь. Тебя влечет другое.

– Ну а если так, – добавил лысый, – к чему бессмысленные церемонии?

– Это вы про свадьбу? – бросил я.

– Это мы про ваше прощание. Человеческая жизнь не церемония, и все прощания и встречи происходят в наших головах, и лишь затем в реальности. Скажи мне, если прощание уже случилось, для чего проводить его снова?

Логика братьев меня порой удивляла, но спорить не имело смысла. Я только спросил:

– И куда она отправилась потом?

– Изучать уровень. – Судак развел руками. – Искать себя. Как это обычно делают.

– То есть что же получается? Сперва Керчь поняла, что ее место – здесь, и только потом стала искать, чем бы заняться?

«Не происходит ли обычно наоборот?» – вот что хотел сказать я. Но парни ничуть не смутились – похоже, для них противоречия не было.

– У нас считают, что так и должно быть. Человек осознает себя и только потом ищет, как применить. Мы вышли в мир там, где люди только применяют себя, даже не осознавая. Но уровень позволил нам уйти от этой модели жизни. Все поколения живут в заблуждениях, и только избранные, не в силах что-то исправить на земле, основали свой мир…

Я понял, куда заведет эта песенка, и захотел прервать Судака. Но вместо меня это сделал его брат.

– Она нашла себе применение: пишет рецензии. И, кажется, они пользуются успехом – по крайней мере, ей доверили рецензировать финалисток «Брюта» сразу нескольких сезонов.

– Что? – Я не поверил ушам. – Керчь говорила, что занимается этим, но неужели… она смогла бы написать то предисловие? К белой книге с разорванным сердцем.

– Не завидуем, – срезал меня Судак. – С одной стороны, это пускай и маленькое, но достойное нашего уровня занятие. Это, конечно, не зомби, и не Майнд Дамн. Но все-таки читать весь этот…

– Планиверсум? – подсказал я.

– Послушай, пережиток! Все термины ничего не стоят, – ответил он, а мне вдруг вспомнилась та женщина в смешных очках из «Старой Башни»: какие же кипели страсти в ее словах, в том герметичном мире, воздухом которого она дышала. А ведь снаружи этого мира никого не волновало, что в нем происходит. Никто и не знал о нем, а если и знал – не считал это знание чем-то важным.

– Сперва она только читала. – Джа был спокоен и умиротворен, его речь текла, словно сок дерева возле калитки. – Но не stone-diction, а те самые белые книжечки, о которых ты говоришь. А потом пришла и сказала: я прочла довольно книг, чтобы знать, чем наполнить свою. Представляешь, она притащила с собой эту книжку-пустышку с Потребления и показывала всем здесь!

– И что вы ей сказали?

– Мы – ничего, посмеялись только, – сказал Джа. – Но потом она стала записывать в пустую книгу свои первые рецензии, их заметили и сказали ей: выкинь ты эту книгу, у тебя ведь талант, свежий незамутненный взгляд – будем издавать тебя по-настоящему. Вот такая история, значит. А потом она сказала: я согласна.

«Ну и дела, – подумал я. – Что же такого случилось с Керчью на Потреблении, что она решила прихватить пустышку? Не побрезговала ведь». Я старался и не мог представить ее с пустой книжкой в руках – ну, хотя бы на пустыре, сидящей среди кустов, как она обыкновенно любила.

– Так что же со свадьбой? – спросил я.

– Ты разве не слышал? – удивился Джа. – Она пришла и сказала: я согласна.

– Я думал, согласна выкинуть книгу.

– Зачем выкидывать книгу? Это как с лампой. Или, не обижайся, с тобой. Главное – выкинуть из головы. А не физически выкинуть. Так что валяется теперь книжка-пустышка, одной ей известно где.

– Так, значит, она согласна? – нетерпеливо спросил я.

– Согласна, – в один голос подтвердили братья Саки.

– Хорошо, – сказал я. Кажется, не оставалось сомнений насчет того, с кем же из друзей я попрощаюсь на этом уровне. Керчь, мне будет не хватать тебя. – А кто жених?

Это было невероятно, но и на такой вопрос они ответили синхронно:

– Мы.

– Как это «мы»? – удивился я. – Вы оба? Что у вас вообще здесь происходит? Я понимаю, свободный уровень, такие же нравы, но это же Керчь! Это часть моей жизни! Вы что, над ней издеваетесь?

– Над Керчью – нет, – ответил Джа. – А насчет твоей жизни… Помилуй. Это ее жизнь, а не твоя.

– Ее, – поспешил повторить я. – Ее. Но зачем же вдвоем? Что за бред? В чем смысл?

– Вдвоем! – рассмеялся Судак. – Она венчается с нашим уровнем, с его жизнью, с духом его, наконец! Мы – это он, понимаешь? Уровень! Все имеет значение, только если символизирует что-то. Кто-то другой вполне мог быть на нашем месте.

– Вернее, на наших местах, – поправил его сосед, разглаживая бороду.

– Но на нем оказались мы. А это значит…

– Это значит – пора собираться в путь. – Судак хлопнул меня по плечу и широко улыбнулся.

Помню, когда парни куда-то в очередной раз ушли, я написал в вотзефак Инкерману: «Ты знал?»

Он долго не отвечал, и я повторял свой вопрос снова. «Ты знал? – набирал я одни и те же буквы. – Знал? Знал?»

И, когда мне это надоело, Инкерман наконец ответил.

«Извини, – написал он. – Я помогал невесте. Ждем тебя наверху, все готово. Вог-Зал в ожидании».

Я думал: что мне делать перед свадьбой? Что здесь принято дарить, произносить, да надевать хотя бы? Ведь, кроме лампы и истрепанной одежды, что была на мне, я не располагал другими ценностями. В довершение ко всему, я попросту не знал, как здесь проводят свадьбы – тем более такие, на которых невеста выходит не за жениха, а «за уровень». В Севастополе было проще: обычно все шагали к молу или к морю, гуляли, улыбались, говорили много слов про наилучшее, а заканчивалось все во дворе. Чтобы сдвинуть большие столы и вместить всех гостей, могли и снести забор между двумя дворами, а потом так же вместе его и восстанавливали. Да что говорить – жених и невеста, как правило, сами были с соседних дворов. Они шли на второй этаж дома, а гости еще долго все вместе смотрели на небо. Обнимались, держались за руки, пели.

Настал момент, и братья сообщили мне: пора в дорогу. Они были одеты так же, как и всегда, и ничего не держали в руках – даже свои запыленные лампы.

– А как мне себя там вести? – спросил я растерянно и посмотрел на Джа, потом на Судака. Оба источали спокойствие и только слегка улыбались.

– Ну хочешь, лампу разбей об голову, – ответил кто-то из них, теперь уж не помню кто.

Это было смешно, и я смеялся.

Но смех был нездоровым – ведь все, что вокруг меня происходило, не казалось таким уж смешным. Он помогал оттеснить если не боль, то уж точно тоску от того, что все в этой Башне складывалось не так, как я себе представлял. Башня не просто была несовершенна – она словно нарочно демонстрировала свое несовершенство на каждом шагу, издеваясь над мечтами и ожиданиями… Хотя какие у нас были мечты, когда мы только переступали порог? Одно любопытство, интерес.

Но это была лишь одна сторона Башни. Другая позволила Тори найти себя уровнем ниже, а Керчи – здесь. Так, может быть, каждому, кто пришел сюда однажды, Башня даст и счастье, и успокоение, просто нужно отыскать это в одном из уголков ее казавшегося бесконечным лабиринта? Но вот найдется ли оно для севастополиста – того, кто твердо решил идти до конца, а даже если не решал, так просто понял, что других вариантов нет? И тут же я со страхом вспомнил Полутрупачи – неприкаянные, не нашедшие себя люди с потухшими глазами оседают в этом неведомом селе… И я еще больше смеялся, и преломлялся перед лицом свет, прыгал в глазах солнечными бликами, собирался в причудливые узоры, будто все окружающее пропустили через узенький глазок телейдоскопа – игрушки для маленьких севастопольцев, помогавшей им видеть мир ярче и интереснее, чем он есть.

Кажется, я слышал этот смех – собственный, но бесконечно чужой – до тех самых пор, как мы оказались под самым куполом и перешли в Vogue Salle, где нас дожидалось торжество. Мы шли по трансферной площадке, где стыкуется с залом платформа, и я снова чувствовал волнение. Как ни странно, этот факт приободрил: после длительного пребывания на втором уровне мне стала приятна сама мысль, что я что-то чувствую. Она давала мне сигнал: все еще в порядке, поводов для паники нет. И я не паниковал. Я шел и представлял, как встречу Керчь, как буду рад ее видеть и еще больше – рад за нее: ну разве могла судьба этой девушки сложиться лучше? Неужели бы она тащила куда-то лампу? Неужели бы искала сердце Башни из камня и металла, да еще пыли, которая в несколько слоев покрывала ветхие книги? Нет. Но она здесь нашла главное – себя.

А что же я? Прощаясь внизу с Евпаторией, я познал это чувство: когда отваливается часть жизни, часть моей собственной личности – ведь она тоже была мной. И Керчь была мной, пусть даже не знала этого. Меня становилось все меньше.

Но было и другое, что заставляло меня тревожиться. Я точно знал, что встречу Керчь, я был уверен, что увижу Инкермана. Но я ничего не знал насчет Фе. Мне не говорили о ней, про нее никто не знал, о ней ничего не слышали. Словно бы ее здесь не было вообще, словно бы она не соприкасалась с этим уровнем, а пронеслась мимо или сквозь него. Честно говоря, я и сам едва ли мог ее представить посреди всего, что здесь увидел. Но у меня был вотзефак, там я видел и квадратик Феодосии. Я надеялся, что встречу ее здесь – и вправду, где же встречаться нам с Фе, как не под самым куполом?

Но этого не случилось.

То, что было дальше, свернулось в памяти в одно сплошное пятно, скомкалось, как мокрый лист бумаги. Слишком много событий наслоились друг на друга, затмили одно другое. Я словно проскакиваю их в памяти, цепляясь за одну деталь и забывая подробности, которыми она обрастала. С какого-то момента все начало происходить быстро и, я бы сказал, неотвратимо.

Помню, как мы входили в этот странный Вог-Зал. Эта надпись красовалась над полукруглой металлической аркой, которая была украшена множеством декоративных шестеренок и выглядела не празднично. Ворота арки были распахнуты, а по краям стояли два огромных столба со странным белым кругом, в который были вписаны дроби и цифры по краям и стрелки в центре. Я вспомнил свое видение в Прекрасном душе – точно такой же столб я видел в нем, мимо него шли мои недалекие, возле него останавливались троллейбусы. Но то, что происходило со мною здесь, не было наваждением – а столбы стояли, и в белых кругах под стеклом даже вращались стрелки. Я заметил, что их вращение было симметричным: на круге с правой стороны арки стрелки крутились влево, на круге слева – вправо. Увиденное родило во мне ощущение, что этот Вог-Зал таким образом втягивает в себя пространство, поглощает нейтральную зону, отделяющую его от площадки стыковки платформ, вместе с теми, кто по ней идет. С нами.

В любом случае сворачивать было некуда. То, что я увидел внутри, привело меня в замешательство: вкус устроителей торжеств был странноват. Вог-Зал оказался не слишком широким: с две обычных городских улицы, но уже Широкоморки, а в длину казался бесконечным. Потолок выкрашен в бежевый – безо всякого замысла, видимо, чтобы скрыть истинный цвет металла; из него опускались тяжелые тросы, на которых крепились гигантские шары-лампы, освещавшие торжество. Они висели так низко, что некоторые гости могли, вытянувшись во весь рост, поднять руки и дотянуться до этих ламп. А ведь грохнись одна такая, и она вполне могла погрести под собой нескольких человек.

Но еще более странным было то, что происходило внизу. От самого входа в зал в неизвестную даль тянулись металлические рельсы – точь-в-точь такие, как в нашем метро. Они были уложены стройными рядами, параллельными друг другу, образуя несколько колей. Не проводись здесь торжество, я определенно решил бы, что нахожусь в депо метрополитена (хотя мне не доводилось там бывать). Но поездов здесь не было – да и быть не могло: рельсы обрывались возле арки, над ними не было электропроводов, да и гигантские лампы-шары висели угрожающе низко. И все же рельсы здесь были, как оказалось, не зря: на них стояли столы, за которыми шло пиршество. В нижней части столов, там, где кончались ножки, я увидел массивные металлические колеса, которые твердо стояли на крупных рельсах, а рядом, на рельсах поменьше, стояли стулья, на которых сидели гости.

Мы шли вдоль столов, сдвинутых в длинный «столовый поезд», и я продолжал недоумевать, осматриваясь вокруг. В стенах зала на уровне человеческой головы виднелись маленькие окошки с подоконниками, но все они были закрыты, а некоторые даже заварены, запаяны или забиты крест-накрест уродливыми кусками металла. Над каждым окошком я видел рельефную надпись, выкрашенную в бежевый цвет стен и потолка и оттого сливавшуюся с ними:

КАССА.

Над окошками виднелись черные рисунки, словно начерченные углем: вагоны, поезда, деревья, дома, гораздо выше севастопольских, но уступающие Башне. Кажется, пару раз я заметил и саму Башню. Между этих стен и проходило торжество – пировали гости на своих рельсовых стульях. Проходя вдоль их длинных рядов, я искал глазами Керчь – странно, но главная виновница торжества не сидела во главе стола, да и вообще никаких глав у этого стола не наблюдалось. Но даже среди всех присутствующих для девушки, у которой была свадьба, похоже, не нашлось какого-то особенного места. Я начал даже задумываться: а была ли она здесь вообще?

В основном все гости были молоды – как я. Переживших не наблюдалось вовсе, тех же, кто пожил, было мало, но выглядели они сильно молодящимися и были одеты с куда большим вызовом, чем парни и девчонки. Их одежды пестрили самыми невероятными цветами, количество которых поражало воображение и служило одной цели: обезопасить себя от совпадений с другими, ни в коем случае не выглядеть похожим на кого-то еще из гостей.

У многих в руках были странные экраны на длинных палках, похожие на вотзефак и, только продолговатые, и гости, сидевшие рядом или друг напротив друга, вытягивали палки и соприкасались экранами, и в этот момент происходила сильная вспышка. Затем они приближали экраны к себе, водили по ним пальцами, и на одном экране появлялся снимок другого. Насмотревшись на свои экраны, они восторженно поднимали вверх большие пальцы и соприкасались уже ими. Это вызывало новый всплеск восторга.

Даже при беглом взгляде, не задерживаясь возле кого-то из гостей, я обратил внимание, что в их поведении, как и в одеждах, все было либо крайне чрезмерным, избыточным, либо так же крайне минималистичным: они предпочитали или проявлять себя настолько ярко, насколько это вообще возможно, либо не проявлять вообще. Похоже, что людей, собравшихся здесь, устраивали любые крайности – лишь бы только избежать нормы. Громкий хохот, развязность, колкие шутки одних соседствовали с тихой замкнутостью, сосредоточенностью на еде или разглядывании стен и потолка другими. Здесь можно было наблюдать любое поведение, кроме того, к которому я привык, – открытого и простого. Я бы сказал, душевного. Если бы, конечно, верил в душу.

Но – что удивительно – несмотря на все старания гостей и масштаб зала, все это производило впечатление большой бедности – и в первую очередь бедности замысла. Не было и капельки того размаха, с которым отдыхали в Супермассивном холле, и того приятного блаженства, которое разливалось по дворам, когда собирались вместе несколько домов севастопольцев. Здесь преуспели в одном – к чему больше всего стремились – быть выше. В самые яркие моменты своих жизней жители второго уровня обязаны быть выше всех. Выше самих себя. И с этим они справились.

– Фиолент! – окликнули меня.

Я оглянулся и увидел, что проделал часть пути в одиночку: братья Саки остановились позади меня с улыбками, застывшими на лицах. А рядом с ними стояла Керчь.

Она привстала из-за стула и приобняла каждого из женихов. Гости продолжали свои занятия, даже не обратив на них внимания. Я подошел к ним.

Керчь смотрела выжидающе, и я даже не сразу нашел, что сказать, будто передо мной стояла не давнишняя подруга, а незнакомый человек. Возникла глупая мысль представиться. Но я сдержался.

– Почему ты не во главе стола? – спросил я. – Ведь твое празднество. Ваше, – поправился я, взглянув на братьев.

На ней была белая кофта – безразмерная, с огромным горлом, толстая бархатная юбка до колена, темно-синие плотные колготы. Все это вполне органично – пускай и непривычно для севастопольца – смотрелось бы, если бы не две странные детали: на ногах девушки были потертые и грязные матерчатые тапки, на руках же, напротив, белые перчатки, как минимум вдвое больше ее маленьких ладоней. Лишь волосы остались неизменными – все те же густые, короткие, черные.

В ее взгляде, обращенном на меня, я прочел отрешенность. Но, кажется, она лишь хотела производить такое впечатление – сама же ощутимо нервничала. «Неудивительно, – помню, подумал я. – Ведь свадьба».

– Ты добрался сюда и не понял главного, – сказала она. – Здесь не важно, во главе ты или нет. Здесь ты наравне со всеми. И важно только одно: что ты – вместе со всеми – выше.

Я осторожно кивнул, не собираясь вступать в споры. Но Керчь, чинно присев рядом с женихами – нам пришлось немного потеснить ее соседей, – совсем скоро не выдержала и повернулась ко мне.

– Мне всегда хотелось быть отдельно от вас, – она заговорила злым шепотом и скороговоркой, как будто боялась, что не успеет договорить, что-то помешает ей. – От тебя, Инкермана, этих волшебных дурочек. От всего этого города-мира, ограниченного бессмысленными линиями возврата. Он словно говорил мне: ты в плену, тебе не выбраться отсюда. Но я всегда знала, что выберусь. И Башня спасла меня, вытащила. Башня подарила мне меня. Как же он достал, этот мир внизу!

– Теперь у тебя все внизу, – я пожал плечами. – Вижу, ты на вершине.

Она улыбнулась впервые за встречу – довольно, хищно.

– Ничего нет выше. – Керчь облизнула губы. – Поверь мне, ничего не может быть выше места, где мы находимся в этот момент. Но даже это не главное.

– А что же? – осторожно спросил я.

– Главное – мы. Те, кто живет здесь. Ведь не мы для места, а место – для нас. Нет ничего выше нас, Фиолент. Так-то.

Я не знал, что ей ответить, и не хотел подбирать слова. Керчь снова окунулась в эту странную жизнь, что кипела вокруг, забыла обо мне. Хотя мне показалось, она сделала это гораздо раньше. Теперь я только наблюдал за ней, и то, что видел, удивляло. Она непрерывно дергалась, изгибалась, ее жесты были жеманными, вычурными, неестественными. Керчь то и дело без причины хохотала, запрокидывала голову, закатывала глаза. Она не была такой в Севастополе, и теперь я пытался примирить себя с мыслью, что той суровой, нахмурившейся девочки, которую мы приняли в свою компанию, больше нет. А есть эта женщина, вышедшая за уровень. В ее руке было что-то вроде пипетки, она набирала в нее непонятной пузырящейся жидкости светло-желтого цвета и закапывала себе в нос. А после – снова смеялась, снова кричала что-то и хлопала в ладоши.

Я не знал, куда здесь можно уйти, но ушел бы куда угодно. И уже собирался встать, как все вокруг зашумели, засвистели, затопали ногами.

– Музыка! – кричали все вокруг. – Музыка приехала!

Я увидел, как на свободные рельсы у дальней стены выкатилась длинная платформа. На ней стояли четыре человека, и никто из них даже не посмотрел в зал, на гостей. Каждый был сосредоточен на предмете, который держал в руках, извлекая из него тихие звуки, или подключал к массивным ящикам толстые провода. Все четверо были в одинаковых одеждах: просторных штанах и футболках с рукавами серого цвета, с обмотанными меховыми воротниками шеями и пышными шапками на головах. Видимо, такое обилие серого было своеобразным противовесом гостям, в нарядах которых присутствовали любые цвета, кроме этого. Как бы я мог описать их самих? Грузные помятые бородачи не первой свежести. Так я впервые узнал, как выглядят те, кто делает музыку.

Ближайшие к невесте гости оживились, перешли на шепот. Одна из подруг, подозрительно напоминавшая мне Алушту, хотя на ней и не было большого оранжевого ожерелья, слегка прикоснулась к руке Керчи и сказала:

– Не случилось бы страшное – только бы то зазвучало!

Но едва раздались первые аккорды, как по рядам гостей прокатился вздох настоящего облегчения. Оно ощутилось физически: расслабились несколько сотен сжавшихся в пружину организмов – на удивление, в том числе и мой.

– Правильно играют, – раздавался со всех сторон шепот.

– Так это Goremyka, – звучало в ответ. – Эти ниже своей планки не опустятся.

Все мгновенно стали расслабленными, растеклись по просторным стульям, приобняли друг друга. Я же рассматривал музыкантов: мне казалось забавным, что серые люди приехали развлекать ярких. Ведь в том мире, каким я его знал, случалось наоборот. Впрочем, давно пора было забыть о том мире.

Сверкнула подсветка сцены – заработали сотни ламп, спрятанных на уровне рельсов. Музыка казалась мне слегка минорной, замедленной и отстраненной, а главное, она не имела никакого отношения к событию, ради которого – если это действительно было так – все собрались. Еще сильнее меня удивили слова, которые принялся петь музыкант, что стоял ближе всех к микрофону:

Я родился в Восточной Вирджинии

И бродил по Северной Каролине.

Там-то и встретил прекрасную девушку,

Но не узнал, как ее зовут.

«Это вообще что?» По рядам прокатился гулкий шепот, новая волна недоумения накрыла присутствующих, но это было недоумение совсем другого рода. Если вначале все ждали, какая заиграет музыка, то теперь, когда песня уже звучала, все ждали подвоха. Ведь подвох мог заключаться не только в игре музыкантов, но и в словах.

Ее губы как рубины красные,

На груди ее белые лилии.

Похоже, что это была обычная любовная песенка, какую я вряд ли стал бы слушать в Севастополе, но такая музыка мне там и не попадалась. Чем дольше она длилась, тем более настороженными выглядели гости, тем напряженнее становилась обстановка в зале. Но под конец медленной песни, грустно улыбаясь, солист рассказал нам, что девушка, по которой страдает лирический герой, никогда не ответит ему взаимностью, хотя как это удалось выяснить – не сообщил. Теперь же герою оставалось мечтать об одном:

Когда придет пора лечь в могилу,

Обратившись ногами к солнцу,

Приди посидеть со мной, дорогая,

Посидеть и подумать.

Узнав о стойкости неназванной героини песни, присутствующие облегченно засмеялись, раздались громкие возгласы, хлопки и вспышки – веселье продолжалось. Я отметил про себя, что песня не такая уж и свадебная. Но еще больше меня заинтересовало другое.

– Что это за место такое – Северная Вирджиния? – обратился я к сидевшему рядом Джанкою. – Они хотя бы знают, о чем поют?

Он изумленно уставился на меня, будто первый раз видел.

– А почему они должны знать, пережиток?

– Но ведь если есть песня, значит, есть и место, – робко сказал я. – Это же история, которая где-то произошла.

– История могла и не происходить, – ответил Джа. – Это песня ветхих, она передавалась через поколения, еще от тех, кто жил до первых строителей Башни.

Я удивленно присвистнул.

– Мы нашли это в наших книгах, – продолжил бородатый. – Но могли бы и не найти. Все это не так уж важно. Как и не важно, что такое Вирджиния.

– Северная, – вставил я.

– Ну хорошо, Северная. Хотя и это не имеет никакого значения. Они поют, чтобы потрафить нам – вот и все.

– И что, кто-то здесь понимает, что такое Северная Вирджиния? Может быть, кто-то бывал там?

– Здесь нет ни одного такого человека, – беззаботно ответил Джа. – Могу тебя заверить: так долго не живут.

– Дай-ка угадаю, – сказал я. – Но даже это не имеет значения? Верно?

– Ты что-то слышал про кодурный культ?

– Про что? – переспросил я. Услышанное показалось мне бессмыслицей.

– Культ кода, иными словами. Это одна из основ нашего уровня, да и вообще любого. Здесь он такой. Есть музыка, которую надо играть, слова, которые надо петь. Вот их и играют, и поют. Это код, ничего больше. Но если ты знаешь его – ты в теме. Все на одной волне, все вместе друг с другом. Это значит: можно улыбаться и общаться.

– Но откуда такие слова могли появиться у ветхих? Значит, эта Каролина существовала? Где она теперь? И Вирджиния?

– Северная, – поправил меня Джа и отвернулся, тут же заведя с кем-то разговор. А это означало, что наш – окончен.

Музыка продолжала звучать, но уже не было слов. Гости вставали с рельсовых стульев, подходили к стенам и продолжали там странные манипуляции с длинными палками. Правда, теперь я заметил, что к палкам крепились не только экраны: например, воздушные шарики, выкрашенные в странную черно-белую клетку, и, что удивительнее всего, – накладные усы, которые бледные девушки прикладывали к лицам, и целые слова из плотного картона – их гости прикладывали к разным частям тела, изображая заливистый хохот и тотчас вновь принимая серьезный вид, едва гасла вспышка. Слов я не понимал, а после разговора с Джа осознал, что не понимали и те, кто играл ими: Dream, Success, Clever, Brilliant. Перед тем как выскочить из-за стола и побежать забавляться, все они зачем-то разувались, как будто человеческие ступни – это что-то красивое. Но, полагаю, о красоте никто все же не думал. Иначе они вообще не праздновали бы свадьбу в таком диком месте.

Я не помню, как настал момент, когда мы с Керчью оказались рядом. Куда-то подевались женихи, подружки и другие соседи по стульям, и она то обнимала, то отталкивала меня, то вскакивала со своего стула, то садилась поспешно обратно. Она готова была заплакать, но не делала этого. Кажется, у нее был срыв.

– Если бы ты знал, Фи, – говорила Керчь, – как я боюсь сорваться. Здесь главное – поддерживать во всем оригинальность. Не сказать чего лишнего, не сделать чего некодурного. А когда пойдут все эти тосты, поздравления… Тут ведь так легко сорваться… Я сама в них ничего не понимаю, ненавижу тосты, Фи!

– Я могу не говорить, Керчь, – спокойно ответил я. – Но я действительно рад за тебя, мне очень хотелось…

Невеста схватилась за голову и изобразила ужас.

– Оставь это, – простонала она, и тут же, с надеждой в голосе: – Ты ведь не будешь говорить все это, правда? Ты ведь пойдешь дальше?

Проще было сказать «да», но я решил ответить иначе:

– Мне хочется, чтобы к тому моменту, когда я буду отмирать, жизнь оказалась завершенной. Чтобы мне все было понятно в ней и чтобы все было сделано.

– Ты обязательно пойдешь дальше, – кивнула Керчь. – Ты не нашел смысла остаться здесь, значит, и не найдешь его. И это твое право. – Она немного помолчала, и вдруг лицо ее сделалось строгим, суровым. – Но если человек не хочет остаться здесь, его больше нет для меня. Я не буду вспоминать о тебе, Фиолент.

Так и прошла моя встреча с Керчью. Она не хотела что-то рассказывать, не считала нужным объяснять, но все было понятно: я уже был для нее не тем Фиолентом, с которым она проводила время внизу. Мне было сложно представить, каким она видит меня и видит ли теперь вообще. Но всего, что было до нашей встречи на свадьбе, для нее больше не существовало. Мы попрощались с Керчью много раньше, понял я, – как только пересекли порог Башни. И уже совсем не удивляло, что мы даже не поздоровались здесь.

Мне пришлось говорить: я сидел рядом с Керчью, и довольные подружки принялись меня подначивать. Керчь пыталась отвлечь их, но, не дожидаясь, чем все закончится, я поднялся. В конце концов, я говорил не для этого зала, а для Керчи – той, что осталась в моей памяти, той, с которой у нас было общее прошлое. И это прошлое было не таким уж и плохим.

– Я не знаю, увидимся или нет, Керчь, – начал я, взяв в руки пипетку. – Жизнь распорядилась так, что этого может и не случиться. Но что бы там ни ждало нас впереди, я хочу сказать, что буду тебя помнить. Ты была нормальной девчонкой, любила приключения, как и все мы, искала что-то новое и свежее в том, что окружало нас в неплохом, но однообразном городе. Мы все хотели большего, и теперь жизнь дает это нам сполна. Порою мне кажется, что это «что-то» настолько большее, что может всех нас задавить. Но у нас был и пока остается выбор.

– Прошу, ну не надо глупостей, – зашипела Керчь. – Посмотри, как они все смотрят.

Я обратил внимание, что вокруг царила полная тишина, и только слегка скрипели колеса на рельсах. Люди смотрели с недоумением, а некоторые – с неприкрытой брезгливостью.

– Буду заканчивать, – сказал я, обращаясь ко всем. – Все, что мне хотелось сказать, – это то, что Керчь – моя прекрасная подруга. Я люблю ее. И всегда буду помнить, как мы рассекали на моем желтом авто, как мчались сквозь линию возврата и как смешно она зажмуривала каждый раз глаза. Нам было хорошо в Севастополе, дорогая Керчь, хоть это и закрытый город, пусть же тебе будет так же хорошо и здесь.

– Да он нас троллит, – прошептал кто-то.

– Ага, глумится, – поддержали его.

– Тролль! Тролль! – поддержали со всех сторон. Зал снова зашумел, все облегченно засмеялись. И я не стал ничего говорить больше, только капли из пипетки закапал все-таки не в нос, как они здесь делали, а на язык, и с наслаждением проглотил. Но это тоже было встречено хохотом и аплодисментами: такой вот чудак – друг невесты.

«Как же все так получилось? – думал я. – Сколько поколений мы развивались параллельно: эти люди со второго уровня те же севастопольцы, но мы никак не пересекались. И какие же они другие, хотя их дела здесь и наши внизу происходили синхронно. Я жил не после них, не до, а с ними в одном промежутке былого, а они – в одном промежутке со мной. Так почему же у нас ничего, кроме этого факта, не находилось общего?» Эта мысль казалась настолько странной, что ее не получалось принять – сознание отторгало, отнекивалось от нее как могло.

И я перестал думать об этом. Гулял по свадебному залу, не приставая ни к кому, а просто наблюдая, но вскоре и это наскучило. Признаться, я не знал, что делать дальше: нужно было как-то выбираться с платформы, но пока торжество не окончилось, вряд ли я смог бы как-то добраться вниз.

За пределами зала торжеств ничего не было. Рельсы уходили вдаль, скрываясь за гигантской черной тканью, которая свисала с потолка, а справа и слева все так же продолжались стены. Только вместо закрытых окошек я увидел двери и лифты. Дверцы лифтов, выкрашенные в серый, были настолько узкими, что казалось, человек едва сможет протиснуться в них. Но проверить это не было возможности – рядом с лифтами не было ни кнопок, ни рычагов, ни устройств для приема ламп. Зато дверные проемы были просторными, а некоторые двери приятно распахнуты, словно приглашая войти внутрь. Они выглядели привлекательней, чем мрачная черная ткань, напомнившая почему-то о Хрусталке, к тому же я услышал музыку. Прислушался и понял: ошибки не было, музыка играла не из свадебного зала, а именно из дверей. Правда, она производила странное впечатление.

Зайдя внутрь, я увидел длинный продолговатый зал. Но здесь уже не было никаких рельсов, столов и изрисованных стен. Зато первое, что бросилось в глаза, – обилие цветов и растений. Они здесь были повсюду: гигантские, от пола до потолка, с дивными плодами, длинными листьями – под одним могло укрыться несколько человек, – и совсем маленькие, что прятались в их тени, жались к ним. В помещении не было окон, но под потолком работали мощные лампы, освещавшие растения, там же по всему периметру зала были закреплены устройства для полива. Запахи разных цветов сливались, смешивались в один стойкий приторный аромат, от которого у меня, совсем не подготовленного к такому повороту, ощутимо закружилась голова.

То же было и с музыкой – среди цветов я обнаружил по меньшей мере десятка два компаний музыкантов по три-четыре человека в каждой, и это я не углублялся в дебри зала. Музыканты выглядели по-разному и делали разную музыку. Сливаясь в общий фон, она производила впечатление сумбурного, но на удивление ритмичного шума. Одни музыканты были одеты в цветастые рубашки с нарисованными ветвистыми деревьями, шорты и очки, совсем как Инкерман, только с прилизанными волосами, другие, напротив, длинноволосые, одетые во все черное, третьи – в широких, но ничем не примечательных одеждах и совсем без инструментов, только с микрофоном. Все они синхронно что-то делали, совсем не замечая друг друга, да и вообще ничего вокруг, увлеченные собственной музыкой.

Музыканты, которых я видел, были радостными и молодыми; похоже, что участью старых и потрепанных на уровне были серые футболки и платформа на рельсах, везущая в свадебный зал бормотать что-то про Северную Вирджинию.

Наверху, под самым потолком, я увидел огромный плакат с очередной непонятной мне надписью: «Make Piece of Love in This Peace of Shit». Наверняка это из той же серии, что и Северная Вирджиния, решил я, – то есть то, что нужно знать, чтобы соответствовать коду, при этом не понимая смысла.

– Решил развеяться? – раздался голос за моей спиной, и я вздрогнул. Но едва повернулся, испуг тут же прошел: это был Судак.

– Да, – ответил я, стараясь придать голосу невозмутимости. – Мне что-то не по себе от всего, что творится.

– Послушай приятную музыку, пережиток! – кивнул Судак. – Она все наладит.

– Никогда не знал, как делается музыка, – признался я.

– Правда? – Мой собеседник скорее изобразил удивление, чем удивился. – Мы в Севастополе тоже не знали. Это Цветник, здесь производится все, что ты мог слышать внизу.

– Но почему именно здесь? И так? Все это выглядит очень странно.

– В мире нет ничего, что не выглядело бы странно, – ответил Судак. – И Башня не исключение. Помнишь, я говорил тебе, что у ветхих была наука? Что в былом случались войны. Многим хотелось повести Башню по другому пути, им казалось, что уж они знают лучше, понимают больше, а тех, кто не согласен, убедят или заставят. В Севастополе тоже не всем нравилась Башня. Да что там Башня – сама идея Башни, едва она появилась.

– Но как это связано с наукой? Ведь они работали, чтобы всем жилось лучше?

– Военные тоже считали, что работают, чтобы всем жилось лучше. В былом нашей Башни полно интересных страниц. Они заключили союз – и наука, ну, не вся, а часть ее, работала на тех, кто решил установить в Башне порядок, положить конец мелким войнушкам и склокам. Начинание было благородным, и наука поддержала его. В течение множества поколений в этом зале ковались самые передовые военные технологии. Правда, он тогда не был под куполом – мы потом перенесли его сюда, но технически это несложно. И тогда здесь воцарилась музыка. Теперь военный штаб законсервирован, науки больше нет, а технологии… – тут он замялся.

– Технологии утрачены? – Я сделал попытку угадать.

– Нет. Скорее, они приняли другую форму.

– Какую?

– Вот эту. – Лысый показал на музыкантов.

Я молчал.

– Тут делают музыку, которую передают вниз, – пояснил Судак. – Пока что они репетируют, а после репетиции будет запись. Потом, – флегматично продолжил он, – эта музыка окажется внизу. На ней будут взращиваться новые севастополисты, как происходит уже много поколений подряд. Музыка – наш самый сильный магнит, без него и половины тех, кто пришел из города, не оказались бы в Башне.

– Как музыка попадает в Севастополь?

– Ну, про «у сороки на хвосте» ты уже знаешь, – улыбнулся Судак. – Да, для меня тоже было удивлением, когда я узнал, что сороки занимаются не только весточками-приглашениями в Башню. Нет, они продались Башне с потрохами! – рассмеялся он. – И вовсю занимаются вербовкой. Но помимо них мы используем и старые проверенные технологии. Например, выстрелы. Здесь, в конце зала, стоит несколько старых установок, которые выходят во внешний мир. Они могут придать серьезное ускорение небольшому, компактному предмету и отшвырнуть его на значительное расстояние от наших стен. Согласись, неплохо? – Я кивнул. – Ну а выбор способа зависит от самой музыки. «Горемыка», например, – для внутреннего пользования. И вправду, кто бы захотел в Башню, услышав в Севастополе «Горемыку»?

– А «Опять 18» тоже пишут здесь? – спросил я, вспомнив любимую музыку. – Их-то наверняка выстреливают.

– О да, и летят они дальше всего, – рассмеялся Судак. – «Опять 18» – мощнейший импульс для того, чтоб севастополец вроде нас с тобой захотел сюда.

– Вот только завлекает «Опять 18», а внутри играет «Горемыка», – заметил я.

– «Горемыка» играет нам, рассуждающим, – сухо ответил Судак. – В Цветнике каждый находит свой запах. Но это не поле сухого куста, где не пахнет ничем. Понимаешь?!

– Цветник, – задумался я. – А когда я вошел, меня затошнило.

– Нам пора идти. – Судак развернулся, сделав вид, что не услышал меня. Я в последний раз взглянул на музыкантов.

– А если снова война? – спросил я. – Чем с ней бороться – запахом, песнями? У вас конфликт с героями. А вдруг…

– Поколения сменились, Башня жила без войн и проживет еще. В них просто нет необходимости, потому что здесь все на своем месте, – ответил Судак. – В том числе и герои. Они бунтуют не ради того, чтобы переустроить Башню.

– А ради чего? – спросил я. – Чтобы восстановить Осколок? Чтобы вернуть себе то, что им и так принадлежит?

Лысый шагал молча и только возле самой границы свадебного зала вдруг резко повернулся и приблизился ко мне. Я впервые увидел на его лице не просто раздражение, а настоящий гнев. Впрочем, этот гнев тут же исчез, как вспышка на экранах гостей свадьбы.

– Ты ведь не за них, правда? – произнес Судак, и я промолчал: его вопрос не требовал ответа.

Он хотел добавить что-то еще, но в зале раздались крики:

– Еда! Еду везут! Мы будем жрать!

Крики сливались в один истошный рев, и мне стало не по себе. Я увидел, как мимо нас с Лысым по рельсам въезжал новый стол, заполненный посудой с горячими блюдами, салатами и напитками: после жизни в Севастополе я не видел такой настоящей, сочной еды, за которую хотелось приняться немедленно, забыв обо всем, что происходит вокруг. Видимо, я вышел освежиться точно в срок – пока мы с Лысым были в Цветнике, длинный стол уехал за черный занавес, где его вновь накрыли и запустили по рельсам обратно. Очень удобно, отметил я.

В какой-то момент, оглядываясь по сторонам, я понял, что на свадьбу Керчи собрался чуть ли не весь уровень. Только внизу эти люди были рассеяны по своим маленьким норкам и скорлупкам, в которых прятались друг от друга, а под куполом, в Вог-Зале, собрались все вместе, под одним сводом.

Приступив к еде, братья Саки разоткровенничались.

– Еда, конечно, не такая вкусная, как внизу, потому что с низом контакта нет, как ты понимаешь, официально. С Севастополем нет связи в принципе, а с Потребления в объемах, необходимых для свадебного банкета, не утащишь, – сказал Джа.

– Туда вообще отъедаться едут, – добавил Судак. – Поел – и обратно! Будешь тащить – еще и поймать могут.

– А если торговаться? – спросил я. – Купить у них или, допустим, обменять?

– А что мы им предложим? – резонно спросил Джа.

– Тогда откуда же здесь вся эта еда? – Мне удалось попробовать мясо, и я до сих пор не мог понять, что же с ним не так. Долго гадать не пришлось.

– Это чистая техника, – объяснил Судак. – Ее даже не готовят. Все создано в интеллектуальных программах и напечатано на специальных печатных станках.

– Невероятно, – поразился я.

– Да чего там, – махнул рукой Судак. – Процесс автоматизированный, все поставлено на поток. Еще тучу поколений назад. Все мейд ин Осколок, Selo Geroeff.

– Уважаемая марка, – рассмеялся Джа, уплетая мясо. Похоже, эти двое, как и все присутствующие, были в восторге от еды.

– Но почему они поставляют? – спросил я. – Если у них бунт. Вот так вот просто – кормят конфликтующую сторону.

– А у них нет выбора, – ответил Джа. – Как и у нас, впрочем. Иначе ничего не будет, понимаешь? Они не могут этого не делать, потому что иначе Башня не будет функционировать. Для них не важны мы, но для них, несомненно, важна Башня. Такая история.

– Башня важна для всех, – добавил Судак и отправил в рот большую картофелину.

Мне больше не хотелось есть.

Я услышал еще много странного в тот раз. Люди вокруг говорили сплошь о непонятном: о новых фильмах, которых я не видел, о книжках, которых не читал, да и не хотел читать. То тут, то там звучало слово «свобода»: свободный выбор, свободы на уровне, свободный оборот ценностей. «Надо же как, оборот ценностей», – удивлялся я.

– В ветхих мирах, о которых никто ничего не знает, – вещал какой-то толстый тип в футболке с изображением самого себя, – у человека было три свадьбы: рождение – свадьба с миром, вторая свадьба – с избранным человеком, и третья свадьба – смерть, человек выходил за…

– За пределы, – подсказывали ему.

– Именно! Человек выходил за пределы. «Пределы, выходите за меня», – говорил ветхий человек, – веселился толстяк.

– Откуда же вы это знаете, если никто не знает? – спросила впечатлившаяся девушка с большими глазами.

– Я уже сам одной ногой за пределами, – кокетничал человек. – Я могу заглянуть туда и крикнуть вот так: «Ау-у-у, есть кто-нибудь?» Если долго кричать, ветхие отзываются…

Молодые девушки принялись восторженно перешептываться. И тогда, пытаясь отвести от них взгляд, я заметил за столом на соседних рельсах Инкермана. Тот сидел как ни в чем не бывало, медленно пережевывал еду и вяло говорил о чем-то с соседями. Я был поражен – мой лучший друг, и даже не искал меня! Хотя, по правде, сказать, что он веселился, тоже было нельзя. Как и я, Инкерман выглядел здесь потерянно, ждал, когда все закончится, и не понимал, что делать.

Конечно, я подошел к нему. Мы прошлись.

– Мне постоянно скучно, – сказал Инкерман. – Ты подумай! Я никогда не мог бы и предположить, что будет так. Неужели, кроме Севастополя и Башни, в мире ничего не существует?

Я не мог подобрать слов, чтобы ответить всерьез, и решил отшутиться.

– Ребята говорили мне про полую землю. Представляешь, если это так? Что под Севастополем, под нашей Башней есть другой, неизвестный нам мир. Как думаешь, кто там живет? Чем они занимаются?

Инкерман посмотрел на меня выразительно, и я понял: ему не до шуток. Что-то странное творилось с моим другом.

– Ты так и не нашел себя? – спросил я. – Знаешь, мне пока что тоже не удалось.

Улыбнувшись, я похлопал его по плечу.

– Я сам себя чувствую полым, – сказал он. – И постоянно хочу спать.

– Пожалуй, это самое интересное, что здесь можно делать, – согласился я. – Но мы что-нибудь придумаем. Башня не кончается на этом. – Я махнул рукой и вдруг задумался.

Мне неожиданно вспомнилась Фе – я искал ее, думал о ней, вспоминал. Писал ей в вотзефак. Но ее нигде не было, моей дорогой подруги. Не было даже здесь. Я подумал, что Инкерману, наверное, тяжелее: у меня есть хоть какой-то шанс встретить Фе здесь, ведь я ни в коем случае не хотел идти выше без нее. А Евпатория, которая так нравилась моему другу, на всю жизнь осталась недосягаемой. Правда, были секретные лифты на Потребление. «Сказать ему об этом? Не сказать?» Мне не хотелось лишиться друга, хотя логика Башни подсказывала: и наши пути разойдутся. Да и Тори… Для нее мы теперь – призраки, как и для Керчи. Обрадуется ли она ему, призраку?

Я ничего не успел сказать Инкерману. Взорвалась бомба, и вмиг все стало другим.

Герои

Вспоминая теперь Притязание, я думаю, что, будь на моем месте кто-нибудь другой, он мог бы красиво и величественно описать все, что здесь происходило. Но верно и то, что будь это кто другой, кого восхитил бы и вдохновил Планиверсум, история подошла бы к концу уже на этом месте; вряд ли этот человек пошел бы дальше. А что увидел я? Так, суету, беготню, мелочь. Если и происходили какие-то события, насыщавшие все здесь смыслом, то я решал свои вопросы вдали от них. Если уж совсем начистоту – об этом уровне я так ничего и не понял.

Я ощутил волнение, колебание пространства вокруг, увидел, как воздух вздулся, как в нем проявились большие пузыри, и, ударившись о пол, подпрыгнув, они ринулись, будто хищники, в разные стороны, отбрасывая людей, но почему-то не причиняя вреда столам и рельсам. Почувствовал, как стена плотного воздуха ударила в лицо, и тут же меня отшвырнуло, я упал на незнакомого человека. Кто-то другой приземлился уже на меня, пытавшегося встать. Люди торопились подняться и принимались бежать кто куда, забыв о тех, с кем только что сидели рядом, болтали, соприкасались экранами.

Не могу сказать, что было страшно. Я побежал вместе со всеми просто потому, что остаться на месте было невозможно – толпа казалась угрозой серьезнее, чем сам воздушный удар. Да и не было смысла чего-то ждать. Люди вокруг не кричали и даже не говорили, все были сосредоточены только на том, чтобы скорее выбраться из зала. Человеческие ручейки потянулись в разные стороны: кто-то бежал в Цветник, кто-то в другие боковые двери, но большинство устремилось прямо, в сторону черного занавеса. В панике люди падали, спотыкались о рельсы, но тут же поднимались и продолжали бег. Я решил тоже бежать к занавесу, отчего-то мне казалось, что в этом случае больше шансов на спасение, хотя и не совсем понимал, в чем вообще угроза.

Приподнимая занавес, люди ныряли внутрь и бежали дальше. Внутри оказалось темно, вокруг стояло множество ящиков, на полу разветвлялись рельсы, и где-то вдалеке виднелись пустые столы и стулья. Люди в серой форме – как у музыкантов, певших про Вирджинию, но с короткими рукавами и кепками на головах – стояли, удивленно уставившись на бегущих. По всей видимости, они обслуживали свадебный зал: накрывали столы, готовили к выступлению музыкантов, но сами на торжестве не появлялись. Бегущая толпа отвлекла их от работы, и теперь они не знали, что делать. Раздался громкий голос:

– Сбор возле центрального лифта. Сбор возле центрального лифта. Поднимайтесь организованно, не мешайте друг другу. Здесь безопасное место!

Я осмотрелся вокруг, но ничего похожего на лифты не увидел. Маленькие серые дверцы, которые остались позади, вряд ли можно было считать центральными. Скорее всего, они были предназначены для людей в сером. Решил бежать со всеми вместе в надежде, что толпа сама вынесет куда надо.

Мне вспомнился первый уровень; там был точно такой же голос: он звучал словно внутри меня и был скорее даже не голосом, а мыслью, которая появлялась в голове помимо моей воли. От него нельзя было избавиться, он проникал в самое сознание и звучал оттуда:

– Сбор возле центрального лифта. Здесь безопасно.

– Стойте, вон же лифты! – закричал кто-то.

В стене действительно были двери, напоминавшие лифт, и какая-то часть толпы тут же бросилась к ним, но люди в серой форме замахали руками:

– Это не центральный, вам туда не нужно.

– Так скажите, куда бежать?

Я посмотрел на человека в серой форме и увидел, что у него очень грустные глаза. Мне еще не встречалось столько печали в глазах человека.

– У вас что-то случилось? – не выдержал я.

– Бросьте, зачем вам это?! Вы даже не знаете мое имя, а…

– И как же ваше имя?

– Симеиз, – тихо произнес он.

– У вас что-то случилось, Симеиз? – я повторил вопрос.

– Отчего вы так думаете? – переспросил человек.

– Ваши глаза…

– Я должен быть грустным, пока ношу эту форму, – пояснил Симеиз. – Так принято. Не будет грустных – не будет и веселых. Но моя смена скоро закончится.

Бегущие люди толкали нас, и я понял, что разговора не получится. Да и к чему был этот разговор? Зачем я вообще его начал? Чтобы недоумевать теперь: как можно быть таким печальным только оттого, что твоя смена?

– Бегите. – Симеиз протянул руку. – Видите? Там винтовая лестница. Вам надо наверх.

Я улыбнулся этому незнакомому человеку, и он исчез из моей жизни, а я – исчез из его.

На лестнице была такая давка, что даже воспоминания о ней мне до сих пор неприятны. А вот наверху оказалось совсем неплохо. Поднявшись, я попал в гигантский зал с красными кожаными креслами, экранами под потолком и аппаратами, которые разливали горячие напитки. Сразу возле лестницы действительно находился огромный – я бы даже сказал, гигантский – лифт с дверьми в несколько раз выше человеческого роста и сверкающими буквами LOUNGE под самым потолком. Играла спокойная музыка, люди сидели повсюду в креслах и на полу, неспешно общались и улыбались. Такой разительный контраст с паникой внизу и давкой на длинной лестнице шокировал.

Меня поразило, что те, кто сидел ближе к лестнице, встречали всех вновь прибывших и громко обсуждали, смеялись, показывали пальцем:

– Вот это да, обос**лись ребята!

– Посмотри-ка на него! Ну и лицо!

– Ну вы даете! Бомбы испугались. Будто в первый раз!

Неподалеку от лифта я увидел Керчь. Она сидела на полу, согнувшись, и дрожала, а рядом сидели оба ее жениха. Заметив меня, они замахали руками:

– Фиолент, иди к нам!

Я подошел и присел рядом, но не стал ничего говорить. Братья успокаивали Керчь, а она всхлипывала и повторяла одно и то же слово:

– Зачем?

– Ну, такая традиция, даже, если хочешь, мода, – говорил Джа. – Бомба – это неизбежный логический результат жизни нашего уровня. Это финал познания. Понимаешь?

– Зачем? – повторяла Керчь.

– Это часть нас, – объяснял Судак. – Все, чем мы живем здесь, чем занимаемся, чем, можно сказать, дышим, – это непременно приводит к Бомбе. Она и есть второй уровень Башни.

– Уровень-бомба, – вставил Джа.

– Да, так и есть, – поддержал Судак. – И потому у нас такое отношение – как к символу, к святыне, если хочешь. Это такой же культ, как песни и застолья. Да как и все здесь. Символический подрыв – это празднество, это событие для всего уровня.

Услышав это, Керчь начала улыбаться, а затем хохотать, запрокидывая голову. Как же быстро высохли слезы на ее щеках! Она распрямилась, расслабилась и посматривала теперь надменно на тех, чьи лица еще выражали страх.

Я смотрел на нее, на братьев, на беззаботных отдыхающих вокруг и убеждался в том, что все произошедшее – и вправду часть программы, мероприятия. Но мне не хотелось. Свадебная бомба – неужели в это действительно стоит верить?

– Что за чушь вы говорите? – спросил я.

Все трое обернулись ко мне и очень долго молча смотрели. Мне уже казалось, что они ничего не скажут – может, так было бы правильней: мы исчерпали для себя друг друга. Но Джа все-таки прервал молчание.

– Ты многого не понимаешь, пережиток! – сказал он медленно. – Но мы так живем здесь. Такая история.

– Бомбы не ваше изобретение, – ответил я. – Они есть и ниже. Я попал в полицию, Полпоз. За одно только упоминание о бомбе. Это были не лучшие впечатления моей жизни. Видели бы вы одного Партенита!

– Так ты потому к нам приехал такой бессознательный? – улыбнулся лысый. – Прости, пережиток, мы против тебя ничего не имели. Ты случайно оказался на верхнем этаже, когда все это было. Вот и все.

– При чем здесь вы, ребята? Говорю же: я попал в полицию. Для меня бомба – это вовсе не смешно.

– И вправду, при чем здесь мы? – Братья переглянулись. – Фиолент, мы согласны с тобой. Настоящая бомба – это совсем не смешно. Но, видишь ли, мы здесь, на втором уровне, изобрели устройство влияния. Вернее, не совсем изобрели, да и не совсем мы… Все наши новые изобретения просто давно забыты, это остатки со стола военных. Скажем так, восстановили…

– Не суть, – перебил я. – И что же, ваше устройство повлияло на то, чтобы меня забрали в Полпоз?

– Получается, так. Но это побочный эффект. Устройство имитирует взрыв бомбы, но само ею не является. Оно создает колебания воздуха, но не причиняет вреда. Не ранит, не разрушает. Всего лишь работает с воздухом. По сути, это баловство. Мы любим забавляться.

– Выходит, вы забавляетесь и на нижнем уровне? – удивился я. – Вам не хватает своего?

– Мы просто пугаем, – ответил Судак. – Устройство работает дистанционно, мы можем проводить такие штуки, даже не проникая вниз. Мы не любим их, чего скрывать, но взрывать настоящие бомбы там глупо, ведь мы живем над ними. Башня – наш общий дом.

– А так бы взорвали? – спросил я.

– Мы бы, конечно, нет, – отозвался Джа. – Видишь ли, мы заговорщики. Это не только потому, что много говорим и заговариваем зубы, – он улыбнулся. – Но еще из-за наших маленьких шалостей, из-за знаний, которые черпаем из собранных нами книг. Это жизнь, которую мы примерили на себя и с удовлетворением поняли: она нам подходит. Но знаешь, такая история… – Он замялся. – На уровне бродят разные идеи, а как мы уже сказали, так или иначе все они приводят к бомбе. То, что ты видел здесь, – милая свадебная традиция. Конечно, это не было взрывом, и никто не ставил своей задачей чьи-то страдания. Мы лишь утверждаем себя: символический взрыв – он как автограф уровня. Фирменный стиль, почерк. Но разных людей приводит на наш уровень разная логика, да и в головах вышедших в мир уже в Башне разные истины и ценности. Но если человек тренирует мышление и расширяет познание – он непременно приходит к бомбе. А потому здесь есть не только устройства влияния, но и настоящие бомбы, способные устроить настоящий взрыв. И они не всегда в руках тех, кто выражает мнение большинства.

– Неужели находятся те, кто хочет взорвать собственный уровень?

– Хотя и редко, но такие встречаются. Но в основном объектом потенциального взрыва рассматривают то, что выше.

– Третий уровень?

– Да.

– Выходит, кто-то берет с собой бомбу и едет взрывать то, о чем ничего не знает? – спросил я. – В такое сложно поверить.

– Мы для того и взрываем, чтобы узнать, – невозмутимо ответил Судак.

– Вы? – переспросил я. – Вы говорите о себе?

– Да, – кивнул Судак. – Мы регулярно поднимаемся на третий уровень.

– Что же вы не сказали? – ахнул я. – Ведь это же… Это…

Я не мог подобрать слов: эти люди поднимаются на уровень выше, не уничтожая ламп, и свободно возвращаются обратно! То есть осуществляют самое невероятное, что только можно осуществить в Башне, бросают ей вызов, идут наперекор ее основному закону! И эти люди сидели передо мной. Они наговорили столько всякой ерунды, но ни разу не упоминали главного. Было от чего потерять дар речи!

– Есть секретные лифты, – продолжил Судак. – Которые ведут отсюда наверх. Мы обнаружили информацию о них в книгах.

– Этот – один из них? – спросил я, показывая на гигантские двери.

– Конечно нет, – рассмеялся лысый. – Это внутренний лифт, и, по-моему, он вообще не работает. Такие ставят для красоты. Я же говорю о законсервированных лифтах Первых строителей. Они опасны, но любопытство сильнее.

– Так вы бываете наверху? И что же там? – У меня явно не хватало терпения.

– В том-то и дело, что мы не знаем, – с досадой ответил Судак. – Когда оказываешься там, наверху, открываются двери, и ты попадаешь в пустое темное пространство. Там вообще ничего нет, представляешь? Со всех сторон только толстые стены. Полная, абсолютная изоляция.

– Стройка закончилась, и в лифтах отпала необходимость. На третьем уровне их заблокировали и, видимо, забыли о них, – добавил Джа.

– Мы устраиваем там настоящие взрывы, чтобы разрушить стены. Но все тщетно: эти стены, кажется, выдержат все. Иногда используем устройство влияния – чтобы дать о себе знать тем, кто там, за стенами. Но никто не знает, каков результат, влияет ли это устройство там… Все глухо. Наши радикалы считают, что все, что находится выше второго уровня, бессмысленно и ненужно. И его следует не познавать, а уничтожать. Они добираются на платформах до Потолка и прикрепляют к нему бомбы на липучках. Но, по-моему, все это просто смешно. Такие взрывы Башне как чих.

– Мне говорили, что все радикалы – на Майнд Дамне, – сказал я.

– Майнд Дамн – это трава под солнцем, – многозначительно сказал Джа. – А мы – дичка. Сухой куст, если тебе так понятнее.

– Бомба настоящая! – закричал кто-то у лифта. – Слышите, бомба настоящая!

– Присядь уже, расслабься. – Над залом пронесся свист, но к кричащему голосу присоединился еще один, затем еще и еще. Я увидел людей в серой форме, такой же, как у Симеиза, – все они прибежали с нижнего этажа и теперь выглядели не только грустными, но еще и сильно напуганными.

– Вам сюда нельзя, серье, – презрительно закричал Судак. – Соблюдайте правила, не портьте празднество.

Сразу несколько человек в сером подбежали к нему. Я думал, что они примутся выяснять отношения, и приготовился к худшему. Но «серые» словно не слышали замечания Судака.

– Вы разве не заметили, какой это был странный взрыв?

– Это было устройство влияния, все обговорено и включено в наш свадебный пакет, – спокойно отвечал Джа, но эти люди не слушали его.

– Там уже не первый взрыв, – шипели они. – На платформу проникли герои. Послушайте же!

Все вокруг пришло в движение, люди вскакивали со своих кресел, со всех сторон послышались крики:

– На платформе герои! Слышите? На платформе – герои!

– Что делать?

– Но это же был наш взрыв! – отчаянно говорил Судак, но по этим парням тоже было видно: они не на шутку напуганы.

– Первый был наш. Но под шумок в зал торжеств, откуда все убегали, проникли герои. И они совершили уже настоящий подрыв!

– Но это невозможно! – Джа побледнел.

– Надо спасаться! – кричали вокруг.

Я услышал, как где-то вдали раздались громкие хлопки и сразу же после – истошные крики. Становилось по-настоящему страшно. Братья Саки, не сговариваясь, рванули в разные стороны, ничего не сказав ни мне, ни Керчи. Я схватил ее за руку и твердо сказал:

– Не паникуй. Все будет хорошо, мы что-нибудь придумаем.

Но девушка резко дернулась, высвободив руку, и злобно посмотрела на меня.

– Ты что, думаешь, я из-за этого перестану быть с ними? – спросила она.

– Это глупо, Керчь, – начал я, но понял: бесполезно. Девушка отвернулась от меня и побежала.

Я остался один посреди жителей второго уровня, паникующих, кричащих и не понимающих, что делать, куда бежать и как спасаться. Теперь они выглядели жалко, но я совсем не злорадствовал.

– Чего они хотят? – услышал я чей-то разговор.

– Они хотят всех нас взорвать, чтобы Вог-Зал отвалился от купола и рухнул вниз, тогда мы все погибнем. А герои снова получат весь уровень, как при первых строителях Башни.

Я не отдавал себе отчет в том, что делаю, но почему-то решил бежать вниз. Социальных лифтов здесь не было, и я понимал, что оказался в западне. Укрываться в каморках, лифтах или залах здесь было бессмысленно – необходимо было выбираться из Вог-Зала, бежать к выходу, туда, где стыкуются платформы и откуда прибыли герои. Нужно было выяснить их истинные мотивы или договориться – в конце концов, я не был в конфликте с ними. Но станут ли они разбираться?

Сбежав вниз по винтовой лестнице, я рванул к черному занавесу. Навстречу бежали люди, и все громче и ближе раздавались хлопки. И когда нырнул под занавес, я впервые увидел их – героев. Они шли неторопливо, держа в руках длинные стволы, как у Коктебеля из «Старой Башни», которым он до последнего отстреливался от зомби. Я не увидел погибших: герои стреляли в воздух, сея панику среди тех, кто убегал. Они были в синих комбинезонах и футболках, таких же синих, помятых и грязных, давно не стиранных, а то и вовсе не знавших стирки. У всех были редкие усики, которые смотрелись бы смешно на их почти что детских лицах, если бы не страшное оружие в руках.

Я понимал, что принимать решение нужно немедленно, и каждое из них могло быть спасительным или роковым. Идти на прорыв, рискуя быть подстреленным, бежать назад или заговорить с захватчиками. Они приближались и уже, казалось, заметили меня. Но в тот момент, когда я наконец решил, что буду делать, произошло невероятное.

Меня схватили за горло и принялись душить. Нападавший возник буквально из ниоткуда – даже не сбоку, не сзади, а буквально из воздуха. Его появление было настолько стремительным, что я даже не сразу смог понять, что происходит и кто передо мной. Я думал, это кто-то из героев, и принялся соображать, как вырваться из цепких рук, но только в этот миг понял, кто на меня напал. Уму непостижимо, как этот человек мог оказаться здесь, под куполом второго уровня, но он был, и становилось совершенно очевидно: он все-таки желал мне зла.

Это был Кучерявый.

– Отдай лампу! Слышишь? Не захотел по-хорошему! – ревел он.

Я только хрипел в ответ и еще сильнее сжимал чехол с лампой в руках.

– Не захотел договориться? Тогда я ее просто отберу!

Мне не вспомнить теперь, каким чудом я сумел вырваться. Кто-то отвлек Кучерявого, толкнул, и он ослабил хватку. Говорить с ним было больше не о чем, я понимал только одно: нужно срочно спасаться. Но как это сделать, если кругом хаос?

Я не знал еще, какие испытания ожидали меня впереди, но то, что происходило в Вог-Зале, казалось ужасным. Мне хотелось бежать и кричать, закрыв глаза от ужаса, бежать непонятно куда, лишь бы только не оставаться на месте. Я не подписывался на такое, принимая приглашение Башни, я не хотел ни с кем враждовать, ни от кого спасаться, не хотел убегать, бояться. Зачем я здесь? Зачем все это происходит? Нырнул под черный занавес и побежал туда, где темно, оставив позади винтовую лестницу на верхний этаж. Я опрокидывал предметы, толкал и сбивал с ног людей, но в какой-то момент понял, что вокруг меня нет никого. Обернулся назад и не обнаружил погони. Где-то вдали раздавались крики и выстрелы, а я стоял в тишине. Но она пугала не меньше – помня о способности Кучерявого объявиться в самый неожиданный момент, я не позволял себе расслабиться. Из последних сил пытался не захлебнуться набегающими волнами паники, не потерять рассудок; весь опыт прошлой жизни ничего не мог подсказать мне, он был попросту бесполезен.

Мне не на что было надеяться, кроме своей интуиции. И кроме случайности – только она могла мне помочь. «Если сумею выбраться, – думал я, – это будет второе рождение, новая жизнь».

Когда глаза привыкли к темноте, я увидел впереди несколько коридоров. Никаких опознавательных знаков не было, а внешне коридоры не различались. Выбор каждого из них был риском, но в тот момент им было бы любое мое действие. А уж бездействие или возвращение обратно стали бы верной гарантией того, что мое путешествие в Башне закончится прежде, чем я в чем-то разберусь.

Я не стал выбирать и просто пошел к тому коридору, который был ближе. И тут же увидел лифт.

Его двери распахнулись, и, поскольку ниши для лампы нигде не было, я подумал, что они отреагировали на мое появление. Такая приветливость лифта и обрадовала, и насторожила: стоило скорее сматываться, пока не объявились новые посетители, перед которыми он так же распахнется. Но я совершенно не понимал, как запустить лифт.

Здесь совсем не было кнопок, зато стояло несколько мягких кресел со жгутами – по всей видимости, как и в социальном лифте, в этом нужно было закрепиться. В одном из кресел – дальнем от меня – полулежала девушка. Она была укрыта белой накидкой, и я видел только черные волосы и руки, лежавшие вдоль тела.

– Простите, – негромко сказал я. – Помогите, мне грозит опасность. Мне нужно скорее вознестись.

Как запустить этот лифт? Я беспомощно поднял руку, демонстрируя чехол с лампой – похоже, в нем была моя последняя надежда. Но девушка даже не шевельнулась: видимо, она спала. Наверное, я бы принялся будить ее, но двери лифта распахнулись, и, как ни стыдно в таком признаваться, я едва не погиб от страха. Решил, что это конец: прятаться было негде, кабина лифта, принятая мною за спасение, оказалась западней.

В лифт вошли двое людей в облегающих одеждах, похожих на костюмы ныряльщиков, и больших резиновых перчатках, с длинным изящным оружием в руках и непонятно зачем прикрепленными к их головам фонарями, непрерывно менявшими цвет. Это светопреставление мешало разглядеть их лица, больше того – даже просто смотреть в их сторону было сложно: глаза тут же начинали болеть. Они непрерывно переговаривались, и я понял, что их много – в коридоре расположился целый отряд.

Пора было сдаваться, понял я. Вот только кому? Я видел их впервые, это определенно были не герои, а на простых жителей Фабрики-кухни они походили меньше всего. Что они делали здесь, за кого были, против кого?! Не сойти бы с ума, пытаясь все это понять!

– Меня преследуют, – я заговорил первым, без предисловий. – Мне срочно нужно скрыться, иначе конец! Не знаю, что здесь происходит, но я не…

Один из вошедших поднял вверх руку с гладким стволом и нажал на кнопку. Раздался мощный электрический разряд, оружие в его руках засверкало, и я невольно отшатнулся. Дотронься он этим грозным предметом до меня, мое тело бы уже валялось на полу.

– Вам нельзя здесь находиться. Это не социальный лифт. Он для внутреннего пользования. Покиньте его, – раздался ровный металлический голос, и я так и не понял, кто из двоих произнес эти слова.

– Но поймите же! – воскликнул я. – Мне показалось, что это простой лифт между этажами. Да куда бы… Я просто прокачусь на нем, это спасет мне жизнь! Мне нужно!

– Выходите, или мы применим силу, – ответил голос.

– Он скоро появится здесь, и тогда мне крышка! – Я представил, как Кучерявый уже подбирается к лифту, и меня охватило отчаяние. – Помогите мне! Кто вы? Полиция позитива?

– Мы похожи на позитивных? – спросил все тот же ровный голос; очередная вспышка яркого света ослепила меня, заставив зажмуриться. И в этот момент раздался другой голос, услышать который здесь я никак не ожидал. Он прозвучал строго и даже агрессивно – так, как не звучал прежде, в другой, забытой почти жизни, – но я не мог не узнать его. Это был голос Фе.

– Занимайтесь своим делом! – сказала она. Я медленно открыл глаза, боясь, что не увижу ее, что этот голос – очередная игра Башни, галлюцинация; но нет, Феодосия была реальна. Стояла передо мной, а позади нее – пустое кресло со скомканной белой накидкой.

Сверкнув своими фонарями, люди в странных костюмах развернулись и вышли из лифта, даже не став разговаривать с Фе. «С чего бы ей так командовать? – поразился я. – Почему они вообще ее послушали?»

Фе не бросилась в мои объятия, не поцеловала меня – она даже не произнесла «привет». Только слегка улыбнулась, еле заметно, краешками губ. Я молчал и только тяжело дышал. Конечно, мне бы самому хотелось спасти ее – ведь это же я мужчина, я должен спасать, – но и самому быть спасенным оказалось весьма неплохо.

– Крепись, – сказала она.

– Я стараюсь. Если честно…

– Нет, ты не понял, – прервала Феодосия. – Тебе нужно закрепиться в кресле. Чем скорее это сделаешь, тем лучше.

Она достала свою лампу и подошла к стене. Я услышал какой-то щелчок, но так и не понял, что сделала девушка, поскольку, опустив кресло в горизонтальное положение, обматывался жгутами. Хотел ей рассказать, что случилось, но, кажется, она все знала.

– Кучерявый прибыл на платформе вместе с тобой и твоими дружками, он выследил вас, – сказала Фе. Я не уставал поражаться переменам, которые произошли с девушкой. Где она научилась так говорить? Где она вообще была, пока я исследовал Притязание?

– Они не дружки мне, – вяло возразил я. – Особенно после…

– Это неважно. Плохо то, что Кучерявый на хвосте. Его не должно было быть здесь. Нужно скорее возноситься.

Она разместилась в своем кресле и принялась обматываться.

– Накройся и прикрой глаза, – сказала Фе.

– Они сказали, этот лифт не социальный. Зачем тогда здесь закрепляться? – спросил я. – Да и куда мы направляемся?

– Послушай, Фиолент, – резко ответила девушка. – Я рада, что мы наконец свиделись, но обстоятельства могли быть и получше. Ты хочешь с ними снова встретиться?

Я даже не понял, с кем – с ними: с «ныряльщиками» ли, с героями или вообще со всеми, кто остался по ту сторону дверей. Но это не имело значения: мне не хотелось встречаться ни с кем больше. Ведь со своим главным человеком я встретился.

– Нет, – прошептал я.

– Тогда не болтай, – сказала Феодосия, и лифт пришел в движение, как будто только и ждал, когда же мы закончим разговор.

IV. Сервер веры

– С чего ты взял? – спросила Фе. В ее словах не было грубости или отчужденности. Я не услышал в них и легкого раздражения или недовольства. Но все же в том, как звучал теперь голос девушки, появилось нечто такое, что не было свойственно прежней Феодосии.

Я лежал, перемотанный жгутами, с закрытыми глазами и тряпкой на лице. В лифте долго ничего не происходило, никакого движения, да что там – в кабине даже не погас свет. И когда Фе просто встала и направилась к двери, мне только и оставалось, что изумленно спросить ее:

– Мы что, уже внизу?

Секретный пояс

У меня не было сомнений в том, что мы вернулись на второй уровень – ведь выход в социальный лифт, как мне казалось, не мог находиться в Вог-Зале, крохотном придатке уровня под самым его потолком, а значит, тот лифт не мог вести на следующий уровень.

– Парни говорили, что регулярно спускаются вниз, – сказал я Феодосии. – Они не скрывали этого, наоборот, хвастались. Они показывали мне тот лифт, Фе, представляешь?

– Пусть так. Но про этот они ничего не знают. Ты тоже не в курсе многого. Твоим парням, да и вообще всем с Притязания, можно только вниз. О верхних уровнях они и не помышляют.

Все с большим удивлением я наблюдал изменения, которые произошли с моей прекрасной подругой, пока мы не виделись. Они коснулись и внешности – и, пожалуй, в первую очередь внешности. Она вытянулась, стала выше, стройнее, ее движения теперь были резкими, уверенными, всем своим видом она демонстрировала даже не убежденность в своей правоте, а некое знание, которое приобрела и которому теперь следовала, не спеша, однако, разглашать. Ее глаза будто стали глубже, взгляд – тяжелее, а носик вздернулся и устремился вверх, став при этом маленьким и тонким. Она была по-прежнему красивой для меня, но уже другой красотой, совершенно мне незнакомой, которую лишь предстояло познать.

– Но бомбы взрывались по-настоящему, – возразил я. – Они рассказывали мне об экспериментах.

– Они взрывают бомбы на своем уровне, – ответила Фе. – Это их дом, пусть делают что хотят. Даже на Потреблении они ничего не могут. Все эти устройства – пшик, баловство. Никто не воспримет это всерьез, даже ты не воспринял.

– Где мы теперь? – Я решил не пускаться в споры в надежде, что девушка сама прояснит все.

– Ты не заметил, куда движется лифт? – буркнула Фе.

– Нет, – смутился я.

– Это хорошо.

– Не понял? – переспросил я.

– Это хорошая защита на случай, если кто-то здесь окажется случайно. Хотя подобных случаев вроде не бывало.

– Но я же легко нашел этот лифт! – опять возразил я. – Значит, не так уж хорошо он спрятан.

– Тебя привели страх и сомнения, – бросила девушка, выходя в открывшиеся двери. Я поспешил за нею. – Иначе в это место редко попадают. В радости мало кто вспомнит о нем, оно никому не нужно.

– Но что значит твое «не совсем?» – не успокаивался я. – Мы что же, все-таки на третьем уровне? Или… может, еще выше? Или, может, второй бесконечен, и над куполом – тоже он?

– Я бы этого не вынесла, – сказала Фе. – Так ты преодолел свой страх? Когда только появился, выглядел напуганным.

– Вроде, – замялся я.

– Ну, раз преодолел, то, стало быть, ты выше.

Выйдя из лифта, я не сразу понял, где мы находимся. Это был узкий изгибающийся коридор с рядами толстых кабелей на стенах и тусклыми светильниками под потолком. Здесь было так низко, что приходилось нагибать голову, чтобы идти. Но даже несмотря на дискомфорт, который создавало пребывание в этом замкнутом коридоре, я чувствовал, что здесь можно расслабиться, отдохнуть после всего безумия, которое творилось на бескрайних открытых пространствах фабрики-кухни.

По крайней мере, я мог просто отдышаться и не думать о том, куда бежать и как спасаться. А о чем я думал, шагая с Фе по коридору в полной убежденности, что он бесконечен?

– Что ты им сказала? – вот что интересовало меня. Люди в костюмах «ныряльщиков», казалось, были готовы меня растерзать. И вдруг подчинились одной фразе, брошенной их отряду маленькой хрупкой девушкой.

– Ты же слышал, – буднично ответила Фе.

– Да… Но как это смогло остановить их?

– Эффект неожиданности, – сказала девушка. – Один раз это сработало, но не стоит полагать, что ты от них избавился. Они могут прийти и сюда, если получат приказ. Они знают как.

– Приказ? – глупо переспросил я.

– От Кучерявого, – Фе усмехнулась. – Ты ведь знаешь его?

– Да, но откуда его знаешь ты?

Я не сомневался в том, что Фе на моей стороне, и был счастлив, что она рядом. Но с некоторых пор ее слова вызывали скепсис: если она со мной, то почему скрывает, почему недоговаривает? Ей определенно известно многое, способное пролить свет на мои злоключения, но почему же она не спешила делиться этой информацией? Все это было странно, и я посматривал на Фе с недоверием, чего она, конечно, не могла не замечать. Но продолжала делать вид, что все в порядке.

– Они ведь действительно лезли не в свое дело, – сказала девушка. – Согласен?

– Но почему они тебя послушали? – настаивал я.

– А почему ты меня слушаешь? – парировала она. – Видимо, есть во мне что-то такое, к чему стоит прислушиваться?

– Фе! – воскликнул я и обнаружил в собственном голосе удивление и восторженность. Она впервые рассмеялась, напомнив себя прежнюю. И как на душе стало здорово, как легко!

– А Инкерман здесь? – спросил я. – Он тоже послушал тебя?

– Инкерман здесь, – она достала из кармана черную коробку вотзефака и постучала по ней.

Я усмехнулся.

– Где ты научилась так мастерски уходить от ответов? – спросил я. – Ведь мы все есть там. Где Инкерман физически?

– Выше, – бросила Феодосия. – Инкерман выше всех нас. Но я уверена, это ненадолго. Тем не менее переписка с ним возможна. То место, где мы находимся, не считается уровнем, вот и вотзефак здесь работает совсем не так, как везде.

– Фе, – нервно рассмеялся я. – Где ты научилась говорить загадками? Что это за место, если не уровень? Где мы?

Я заметил, что в стене, вдоль которой тянулись толстые кабели, изредка обнаруживались проемы, а в них виднелись массивные металлические двери. При одном взгляде на них казалось, что человеческих сил вряд ли хватит, чтобы отпереть. Подойдя к очередной такой двери, я услышал слабый гул с другой стороны, а сама дверь вибрировала, словно что-то неизвестное мне рвалось наружу, но тяжелый металл сдерживал его. Из щелей по периметру двери струился слабый свет.

– Ты ничего не хочешь рассказать? – спросил я удивленно и немного испуганно.

Вместо ответа девушка упала на пол, прислонившись к стене – а вернее, к оплетавшим ее проводам, словно они не могли представлять никакой опасности. «Где же она научилась быть такой уверенной во всем, что делает?» – подумал я и осторожно опустился рядом с нею.

– Ты хочешь знать, что здесь, – начала она. – Я тебе отвечу: это Сервер веры.

– Сервер веры? Прямо за этой дверью?

– Не только за ней. Сам по себе он огромен, и тысячи дверей, если не больше, скрывают его от посторонних глаз.

– А мы пойдем туда? – неуверенно спросил я, почувствовав, как участилось дыхание: то ли от быстрой ходьбы, то ли от близости тайны.

Феодосия долго молчала, и мы слушали дыхание друг друга – каждый наедине со своими мыслями, догадками, переживаниями. И едва оно немного успокоилось, стало ровнее, я услышал ее твердый голос:

– Мы туда не пойдем.

– Но почему?

– В этом нет смысла, – ответила девушка. – К нему приближаются, греются возле него. Но идти внутрь было бы безрассудно.

– Мы с тобою, кажется, решались и не на такое. – Я решил разрядить обстановку, но тут же понял: затея не удалась.

– Фиолент, – оборвала меня Фе. – Пойми ты уже наконец, что мы в Башне, и здесь слово «решиться» имеет совсем другой вес. Ты можешь решиться на что-то только единственный раз. И поверь мне, это не тот случай.

– Как выглядит Сервер? – спросил я, сделав вид, что не заметил ее остальных слов.

– За этой дверью – ничего удивительного. Само устройство Сервера не представляет интереса, для людей важно не какой он, а зачем он.

– Ты еще скажи «про что он», – усмехнулся я.

Фе скривилась.

– Никто, кроме болванчиков Притязания, так не говорит.

– Вот и я о том же. Нескоро же я их забуду! – сказал я и вздрогнул: до меня дошел смысл сказанного Феодосией. Никто! Откуда она знает, что никто?!

– Сам Сервер состоит из множества одинаковых взаимодополняемых узлов. Все те же провода и кабели, сошедшиеся в одной точке. Вряд ли это увлекательное зрелище, как считаешь?

Я кивнул.

– Каждый из них выполняет совершенно одинаковые функции в своем определенном объеме, но в сумме работа их всех обеспечивает результат, необходимый Башне. При этом каждый узел существует автономно, среди них нет основных и второстепенных, и исключение из общей цепочки одного не ведет к поломке остальных. Между ними, мимо них, вокруг них пролегают бесконечные коридоры – вроде того, в котором мы с тобой находимся. Подрыв Башни, о котором грезят твои приятели со второго уровня, о которых ты нескоро забудешь, – на этих словах Фе прищурилась и усмехнулась, а я почувствовал себя неловко, – возможен лишь в том случае, если заминировать их все. Но пока работает хотя бы один узел, пускай на него и придутся огромные нагрузки, – Башня будет стоять. Теперь ты понимаешь, как смешны их попытки и сверхценные идеи о бомбе – финале познания?

Я сглотнул и промолчал: мне стало слегка стыдно, будто бы Феодосия развенчала не чужие заблуждения, а мои собственные. До сих пор не могу понять, откуда взялось то странное чувство, чем оно было вызвано.

– Выходит, здесь нет ничего, кроме узлов?

– Почти что так, – кивнула Фе. – Здесь нет деления на этажи, как на первом уровне, и головокружительных высот, как на втором. Всю высоту ты можешь оценить сам. – Она рассмеялась. – Смотри, головой не ударься. Узлы Сервера занимают большую часть пространства, процентов девяносто пять. Они – широкая сердцевина. А по краям, вдоль стен самой Башни, проходит обрамление, секретный пояс. Он, между прочим, проходит по всей высоте Башни, как тот же Осколок, для технических или хозяйственных нужд – кстати, особо толстые трубы относятся к туалетной системе Башни.

– Фу. – Я поморщился. – А если они вдруг лопнут?

– А вот чтобы ничего не лопалось, – загадочно сказала Феодосия, – в том числе и нужны кабели, протянутые от Сервера. Тонкими нитями они опоясывают всю Башню. Едва заметными крохотными капиллярами проникают в каждый уголок, даже туда, где об их существовании не подозревают, как наши милые друзья-подрывники. Секретный пояс Башни – еще одна защита от их шалостей. Так что финал их познания давно просчитан еще первыми строителями, которых они так чтут.

– А мы пойдем туда? В этот секретный пояс?

– Так мы в нем, – рассмеялась Фе. – Пора бы начать делать выводы из того, что видишь вокруг. Смотри, как изгибаются стены! Пояс Башни – это бесконечная дуга.

Она поднялась и протянула мне руку.

– Кстати, нам хорошо бы продолжить свой путь.

Мы помолчали немного, блуждая между одинаковых кабелей и привыкая к гулу за стеной.

– Фе, признайся честно, – спросил я как можно мягче. – Откуда ты все это знаешь? И про Сервер, и про опоясывающий коридор? Кто объяснил тебе, рассказал? Ведь здесь ни души!

Я видел, как она смущается, пытаясь подобрать слова, отводит взгляд, старается увернуться от ответа. Что-то мешало ей, не давало быть со мной честной. И с замиранием сердца я думал: а мог ли я сам быть теперь честен с ней? Со своей последней надеждой, мечтой – Феодосией, встречи с которой так ждал?

– Я изучала Башню, – наконец сказала она. – Пока ты предавался неторопливым разговорам и развлекался на чужих свадьбах.

– Чужих? – поразился я. – Это же наша Керчь!

Феодосия резко развернулась и бросила на меня колючий взгляд.

– Фи, все наше осталось в городе, – сказала она. – Чем скорее ты это поймешь, тем будет лучше.

Было ли ей известно, чем я еще занимался, пока мы не виделись? Знает ли она про зомби, про мои знакомства с местным планиверсумом, отпросами и энтузиастами? Но если на фабрике-кухне я не отметился ничем, что бы хотел хранить в секрете, воспоминание о том, как я простился с Тори, всерьез беспокоило. Наверняка, знай о нем Фе, она уже дала бы это понять – но так я думал, помня характер прежней Фе. Новая же для меня была загадкой.

– Ты видел, кто они такие – с кем осталась Керчь?! – продолжала Фе. – Для всех, кто проживает выше или ниже, опасно иметь подобных соседей. Промежуточный уровень, где мы находимся, они принимают за следующий, третий, но на самом деле это только уровень-прослойка. Она защищает весь верхний мир Башни.

– А что же нижний? – спросил я.

– На самом деле низу мало что угрожает. Притязанцы не станут подрывать его хотя бы потому, что ездят туда за едой. Ну и потом, в случае с Потреблением они могут считать себя выше, имея на то полные фактические основания – потому что они действительно выше. А тебе, конечно, известно, что для них нет потребности важнее, чем быть выше. Для тех, кто одержим идеями борьбы, есть Майнд Дамн как легальный способ, но ко всему легальному они испытывают легкое презрение.

Слушая ее, я терзался вопросом: откуда Фе так хорошо знает «факушников»? Выпытывать из нее что-то бесполезно, оставалось только ждать, когда девушка сама расскажет. Она не торопилась.

– Система доступа на нижний уровень продумана для них специально, ведь иначе они просто могут сдохнуть с голоду, ведь на втором уровне никто не умеет или не хочет работать. Ну а кто не сдохнет с голоду, может сделать это с тоски.

– А если они захотят остаться внизу, что тогда? – спросил я. – Решат не возвращаться, нарушив главный закон Башни.

– Они не захотят, – улыбнулась Фе. – На самом деле каждый их шаг контролируется. Но при этом все обставлено так, чтобы они могли думать, как хитро обманули систему. Даже не зная, что над ними добродушно постебались.

– Ты это о чем? – уточнил я, все еще переваривая полученную информацию.

– Помнишь, как запускаются их якобы секретные лифты на Потребление?

– Конечно, – кивнул я, – они вставляют банки, ну, то есть лампы. – И тут же осекся. И вправду, лампа в виде трехлитровых банок походила на иронию. Правда, мне не до конца удавалось ее уловить.

– Но, справедливости ради, большинство притязанцев решают вопрос с тем, чтобы быть выше, куда более простым способом. И это, как ни странно, тоже работа Сервера. Догадываешься?

Я помотал головой.

– Они просто верят, – рассмеялась Фе. – В то, что и так выше всех. Безо всяких усилий. Большинству наплевать, что расположено на более высоких уровнях. Многие вообще смеются над миссией, считая ее не только невыполнимой, но и бессмысленной. Потому что верят, что выше них никого нет – в прямом смысле.

– Что же за странная вера?!

– Любая вера странная. Вот ты же веришь в то, что мы встретились случайно.

– А это не так? – спросил я.

– Это все он. – Фе показала на кабели вдоль стены. – Все, во что люди верят, идет отсюда.

– Признайся мне честно, – попросил я. – Можешь?

– Конечно, – улыбнулась девушка. – Я честна с тобой, сколько тебя знаю.

– Мы не виделись так долго. Что ты делала, пока я…

Сказав это, я испугался собственных слов и тут же быстро добавил:

– Пока бродил там. Ведь ты постоянно была на связи, но не отвечала мне.

– Это несложный вопрос, – сказала Фе. – Я была здесь. Второй уровень не для меня, там мне бы вряд ли хватило терпения. Сумасшедший дом, согласись?

Я рассмеялся. Сумасшедшим в Севастополе называли дом на отшибе, возле самого Правого моря, где обитали пожившие люди, которые не смотрели в небо и не растили огород, а бились головой о стены и, высовываясь в окно, страшно выпучивали глаза и орали:

– Переме-е-ен! Переме-е-е-ен!

Никто не понимал ни их самих, ни что с ними делать – а они и не стремились объяснять. Кто-то полагал, что на людей так влияет близость к Правому морю, кто-то рассказывал, что их однажды приглашали в Башню, но они то ли отказались, то ли не нашли дорогу, о чем жалели всю дальнейшую жизнь. Но так или иначе дом их стал городским ориентиром, который использовали жители в разговорах: «А, это рядом с сумасшедшим домом, что ли?», «Доходишь до сумасшедшего, потом направо». Ну и так далее.

– Мне тоже так показалось, – согласился я. – Когда начались эти атаки… Скажи, а битва с героями – она не опаснее бомбы? Если они все захватят, что будет с Башней?

– Они не захватят, – уверенно ответила Фе.

– И как же завершится битва? Она ведь не может закончиться ничем.

– Именно что может. Она только так и заканчивается: подерутся да разойдутся. Притязанцы и герои не могут существовать друг без друга, как в принципе никто не может существовать здесь без остальных. В этом основа Башни. Ее мир так устроен: то, что в нем кажется враждой, на самом деле и есть истинная гармония.

– А в Севастополе тоже так? – почему-то спросил я.

Фе посмотрела на меня удивленно:

– Разве в Севастополе есть вражда?

– Ты понимаешь, о чем я спрашиваю, Фе. Означает ли это, что в городе нет гармонии? Ведь всю свою жизнь я считал, что наш мир гармоничен…

Я не договорил, потому что мое внимание привлекла дверь. Мы прошли мимо стольких дверей, что я, казалось, потерял им счет. Но эта новая дверь выглядела совсем иначе. Она была сделана то ли из пластика, то ли из стекла. Материал выглядел полупрозрачным и тонким, но при этом казался прочным. Над дверью я заметил светильник в виде зеленого креста.

Но не успел придумать хотя бы одну догадку, куда могла вести дверь и почему она отличалась от остальных, как почувствовал сильный толчок в бок. Я пошатнулся, навалился на дверь, и она тут же открылась. Тут же зажегся свет, и я понял, что нахожусь в крохотной комнатке, а Фе поспешно закрывает дверь. Все это произошло так стремительно, что я потерял дар речи: только что мы шли по коридору и неспешно разговаривали, и тут такое! Но что бы ни случилось на самом деле, я довольно быстро осознал главное: мне снова угрожала опасность.

И пока я не успел опомниться, Фе приложила палец к губам и прошипела:

– Ныряй под кровать! Быстро!

Энергосбережение

Как изменилась Феодосия! Какая она стала резкая, жесткая. Она принимала решения быстро, стремительно, молниеносно – пока я пытался сообразить, что же вообще происходит. Можно было гадать, почему с нею произошли перемены, где, как они произошли? Но изменившаяся Фе мне определенно нравилась не меньше, а то и больше, чем прежняя.

Комнатка, в которой мы оказались, была настолько маленькой, что посчитать ее пригодной для жилья и не пришло бы в голову. Скорее она походила на техническое помещение. Здесь был все тот же низкий потолок, сразу же рядом с дверью стояла кровать, возле нее – маленький столик со стулом. Напротив кровати находилась пластиковая стена, которая немного вибрировала и чуть подсвечивалась белым – она была единственным источником света в помещении.

Чуть позже я спрошу у Феодосии:

– Неужели это село? Здесь живут люди?

– Не живут, конечно, – ответит Фе. – Скажем так, переживают. Это комнатки для тех, кто специально прибывает к Серверу с третьего уровня.

– И кто эти странные люди?

– Поломники, – ответит Фе. – Те, у кого что-то поломалось. Что-то в душе или в том, что он ею считает. Или в голове. У кого-то ломаются планы, у кого-то мечты. Но чаще всего ломаются целые жизни. И в этом случае поломникам больше некуда направляться – только сюда. Они приходят к Серверу, потому что им нужна вера. Уединяются и предаются тихим снам.

Тогда мне показалось странным, что такая возможность дается только жителям третьего уровня, но я не стал вдаваться в подробности. А Фе лишь посчитала нужным уточнить, что все остальные жители Башни отнюдь не обделены возможностями Сервера, и напомнила, что по всем уровням отсюда тянутся кабели и провода. Просто третий уровень ближе остальных к Серверу, только-то и всего.

– Мы в сердце Башни, Фиолент. Ты чувствуешь? – скажет мне Фе и приложит ладонь к моей груди. В тот миг у меня не будет совсем никаких сомнений, что мое собственное сердце бьется в унисон с Сервером, а может, мое собственное сердце – и есть мой маленький Сервер, от которого по трубам-венам и кабелям-капиллярам во все окраины моего тела, в самые потаенные уголки его бежит вера. Моя собственная вера.

Но это было потом. А сначала я нырнул под кровать, даже не пытаясь осмотреться: просто было не до того. Я делал то, что сказала Фе, а она не могла ошибаться. И точно – едва очутившись под кроватью, в темной, с виду недоступной взгляду зоне, я услышал грохот: по двери нетерпеливо застучали, причем явно не рукой, не кулаком, а чем-то тяжелым, массивным, очевидно, желая вынести ее, если немедленно не откроют.

Было бы глупо не открывать дверь, и Фе открыла.

Я вжался в стену, сдерживая страх, но все-таки пытался высмотреть, кто появился в комнате. Форма была мне знакома – однажды увидев, я теперь узнавал ее безошибочно. Все те же облегающие костюмы «ныряльщиков», все те же яркие фонари на головах! Двое мужчин молча встали в дверях, а в комнату вошла высокая длинноволосая девушка. Напарники хотели проследовать за нею, но она жестом показала: справлюсь.

Долго гадать не пришлось, вошедшая – а вернее, ворвавшаяся – представилась сама:

– Я Гаспра. Мы охотники.

– Вижу, – хмуро ответила Фе, хотя я из своего потаенного уголка отчетливо видел на плече незнакомки знак – перечеркнутая лампа в круге, по всей длине которого растягивалась надпись:

ЭНЕРГОСБЕРЕЖЕНИЕ.

– Нам нужно забрать лампу, – твердо сказала гостья.

– Чтобы убраться с этого уровня, она не нужна. А именно это я вам советую сделать, – ответила Фе, и я весь сжался, кожей ощутив, как она рискует, разговаривая с «ныряльщиками» в подобном тоне.

– Вы отлично знаете, что наше руководство не устроит такой ответ, – как ни в чем не бывало продолжила Гаспра. – Также вам будет не лишним знать, что, если лампу не получается забрать ни уговором, ни хитростью, ни силой, ее забирают вместе с жизнью.

Мне было видно, как Феодосию бросило в дрожь, и я подумал выскочить, встать на ее защиту, но это было бы самоубийством. Ведь было очевидно, что речь идет обо мне, о моей лампе – и голос, который я услышал следующим, лишь утвердил меня в этой догадке.

– Прошу вас, не укрывайте его, – сомнений не было, эти слова произнес Кучерявый, но я не видел его, он говорил из коридора. Размеры комнатки не позволяли зайти в нее стольким людям, и, вспоминая ту историю, я часто думал, что именно это меня и спасло.

– Я никого не укрываю, я поломник, – ответила Феодосия. Меня поразило, как быстро она собралась – в голосе не было дрожи, она говорила уверенно и спокойно. – Я здесь для того, чтобы говорить с Сервером, а в общении с ним, как вам известно, посредники не нужны.

Я вжимал спиной в стену чехол с лампой, боясь раздавить, но еще больше боясь перестать ощущать его.

– Позвольте осмотреть. – Гаспра мягко отодвинула Феодосию и сделала несколько шагов взад-вперед по комнате. Когда она нагнулась и увидела меня, я застыл в ужасе. Я даже ни о чем не подумал в тот миг, потому что даже думать казалось бесполезным. Это конец – все было очевидно.

Заглянуть под кровать было самым логичным, самым очевидным действием. И на что только рассчитывала Фе, на что надеялась? Или нет – во что верила?

«Верю, – прошептал я, сжимая зубы от ужаса. – Я тоже верю».

– Что там? – поторопил Кучерявый из коридора и недовольно бросил кому-то из своих: – Дай, я пройду.

Но в этот момент, вопреки всякой логике и очевидности, вопреки значку и надписи на своем плече, Гаспра поднялась и отчетливо произнесла:

– Здесь никого нет.

Когда они вышли, Фе закрыла дверь и рухнула на диван как подкошенная. Только в тот миг мне стало понятно, каких сил ей стоила эта встреча. Но я уже был так напуган, что даже не дал ей отдышаться. Все мое существо охватывала паника – я снова и снова вспоминал слова охотницы, и они приводили меня в ужас.

– Феодосия, Фе! – тормошил я ее. – Никто не говорил, что нас тут будут убивать!

Девушка открыла глаза и долго лежала, неподвижная, смотрела на меня. И наконец тихо сказала:

– Не нас, а тебя.

– Что? – Я сделал вид, что не расслышал, хотя, конечно же, ужасный смысл слов Фе до меня дошел. – Что ты такое говоришь?

Феодосия снова задумалась, будто решала, отвечать ли на вопрос.

– Но тебя никто не заставляет исполнять миссию, – сказала она. – Здесь никого не трогают – в Башне живет столько народу, и энергосберегателям ни до кого нет дела. Понимаешь? Миссия – вот причина. Кажется, что из нас всех ты один одержим ею.

– Одержим? – переспросил я. – Ты смеешься? Как можно быть одержимым дурацкой идеей подняться наверх и вставить куда-то лампу? Я просто иду, шаг за шагом. Смотрю, что здесь есть. Истина – вот что мне по-настоящему интересно. Я хочу понять, как все это устроено и для чего. Не чьи-то догадки и убеждения, а сам замысел, ты понимаешь меня?

– Но ты не отдашь лампу, – сказала девушка, и в ее голосе я услышал удовлетворение. – Ты сделаешь все что угодно, но не отдашь ее.

– Почему они охотятся за лампой? Что это, в конце концов, такое, зачем она вообще нужна? От меня что-то скрыли? Так я хочу знать! Нет, после всех этих событий имею право знать!

– Тебе объясняла Ялта, – устало ответила Фе. – Нам всем объясняла. Больше я ничего не знаю.

– Объясняла! Ялта! Но она забыла объяснить, что за лампой будут охотиться и могут убить. Скажи мне, а где твоя лампа?

– На этом уровне она не нужна, – сухо сказала Фе. – Вот, держи.

Она протянула мне металлический крест размером чуть меньше моей лампы. Его гладкая металлическая поверхность блестела и отдавала холодом. Едва я дотронулся до него, как холод пронзил меня, но я не отпустил странный предмет и только вопросительно смотрел на девушку.

– Знаю, – сказала она. – Теперь должно стать теплее.

И действительно, следом за морозной волной накатила другая – приятная, теплая, умиротворяющая.

– Это чтобы попасть в лифт, – пояснила Фе. – Нам нужно выбираться отсюда.

Она поднялась и подала мне знак, чтобы я не торопился к выходу. Приоткрыв дверь, девушка долго всматривалась в коридор, прислушивалась к звукам. Я смотрел на нее, ожидая жеста, отмашки, но вместо этого Фе снова заперлась и присела на диван. Она выглядела разочарованной.

– Мы остаемся здесь? – спросил я.

– Они не дадут мне второго шанса, – ответила Феодосия. – А про тебя так вообще молчу.

Я понял, что «ныряльщики», или, как их назвала Фе, энергосбереженцы, все еще здесь, и ей каким-то образом удалось распознать это – пока я слышал за дверью лишь тишину.

– Что ж, будем ждать, – согласился я. Что еще оставалось?

А ждать – значит думать. У меня накопилось много вопросов к девушке, которая сидела рядом. На одни я так и не получил ответа, другие даже боялся задать. Но сильнее всех прочих желаний мне хотелось говорить с нею о главном – о тех чувствах, что меня переполняли, о радости от нашей встречи, о нежелании больше прощаться. О тех вещах, что труднее всего говорить влюбленным. Да, это было невероятно, но я влюблялся в нее.

Конечно, я сказал другое.

– Как объяснить, что Сервер веры – здесь?

– А где же ему быть? – отозвалась девушка.

– В том-то и дело, – сказал я. – Он мог быть где угодно, но расположен именно так – между вторым уровнем, при этом тайно от его обитателей, и третьим, откуда сюда добираются поломники. Которых, судя по всему, не так уж и много.

– Поломники – люди тихие, – сказала Фе.

– Допустим, – согласился я. – Но почему этот уровень все-таки здесь? Ведь в Башне должна быть своя логика! В таком сооружении ничто не может быть случайно.

– Странно, что ты первым делом хочешь выяснить именно это. – Девушка слегка подвинулась на кровати, и, похоже, она сделала это специально, чтобы оказаться ближе ко мне. – Но на самом деле ответ прост. Без знания двух начальных уровней, без опыта жизни на них – пусть и минимального, – без понимания процессов, что творятся не только в залах, но и головах населяющих их людей, здесь, возле Сервера веры, делать нечего. Ты бы не понял ничего, если бы попал сюда сразу.

– Я и теперь не понимаю, – простодушно признался я.

– Тс-с… – Она мягко улыбнулась и приложила палец к моим губам, а я вновь поразился резким переменам, в который раз уже произошедшим с нею. – Понимать – это процесс, не результат. А выше, – Фе оторвала палец от губ и показала вверх, – нечего делать, не побывав здесь.

Фе улыбнулась и внимательно посмотрела на меня. Я решил подыграть и пододвинулся к ней. Она не стала отстраняться.

– Феодосия, – сказал я мягко, будто боясь спугнуть ее вопросом, который собирался задать. – Знаешь, что я на самом деле хотел бы выяснить первым делом? Что меня больше всего беспокоит?

– Знаю, – без колебаний ответила девушка. – Тебе не дает покоя, откуда мне все известно.

У меня перехватило дыхание – то ли от дерзкой близости наших губ, что уже становилось угрозой для разговора, то ли от того, что меня посвятят в тайну. Был ли я к ней готов? В Башне мне начинало казаться, что я готов ко всему, но то, что мне сказала Феодосия, не оставило этой мнимой готовности ни малейшего шанса.

– Я завербована, – прошептала девушка, обдав меня горячим дыханием.

Улыбка исчезла с моего лица, и, вдруг ощутив, как пронзил все тело холод, совсем как от прикосновения к кресту, я отпрянул.

– Что ты такое говоришь?

– Я – Башня, – сказала девушка и тут же улыбнулась. – Нет, я, конечно, не сама она, но для тебя…

– Что за чушь? – повторял я. Мне не хотелось верить услышанному, хотя я и не понимал, что это значит. Но гнал от себя страшные мысли: неужели и Фе?.. Неужели и с ней мы простимся?

– Я завербована, чтобы помогать тебе, – сказала она и взяла меня за руку.

– Завербована кем?

– Башней, – как ни в чем не бывало ответила Фе. – Ты здесь не справишься один, тебе необходима помощь.

– Но как это возможно? – не верил я. – Ведь мы всю жизнь, с самого выхода в мир почти, прожили вместе. Нет, не мы с тобой вместе, но мы все… Ты была призвана, как и все остальные. Ты избранная. Ты не могла прийти из Башни!

– Верно, – согласилась девушка. – Но я могла приходить в Башню.

– И что же, я не знал об этом? Никто не знал?

– Конечно, – в голосе Фе появилась необъяснимая радость. – Зачем кому-то знать? Тебя готовили к появлению здесь. И тебя ведут. Я веду тебя. Подумай, что могло бы случиться, не окажись я рядом с тобой в том лифте? В этой комнате?

– Но, Фе, – я ощутил приступ головокружения, во рту пересохло, и стало тяжело говорить, – допустим, это так. То есть это, конечно, так, я тебе верю. Но зачем?

– Ты особенный, – сказала она с гордостью. – Но ты сам не справишься.

– Я избранный, – поправил я.

– Все избранные, – парировала Фе. – А ты – особенный.

– В чем разница? – Услышанное вызвало у меня усмешку.

Фе гладила мою ладонь, сжимала в своей. Я впервые видел, чтобы она так сильно переживала. Но на ее лице была улыбка, и я не сомневался, что эта улыбка – счастливая.

– Не кокетничай, Фи, – сказала она. – Ты ведь слышал о севастополисте?

– Что-то слышал, – кивнул я.

– Ты – это он, – просто ответила девушка.

– Я – это я, – пусть возражение было слабым, но я не знал, что еще сказать.

– Это правда, – шептала Фе, словно в забытьи. – Ты – это ты. Ты – особенный.

– Но как ты попала в Башню? – спросил я. – Что ты делала здесь?

– Поверь, – ответила она. – Это не так уж интересно. Со мной вышли на связь, и я оказалась здесь. Дальше мне все объяснили. Я прошла обучение. И вот, – это казалось невероятным, но совсем недавно жесткая, решительная Фе даже начала заикаться, – мы все были приглашены сюда.

– Но… – Пораженный, я подбирал слова и пытался собрать воедино мысли. – Ты ведь понимаешь, в это совсем непросто поверить.

Она закивала и крепче сжала мою руку.

– Поэтому я говорю все это здесь, у Сервера, – тихо сказала она.

Я закрыл глаза и долго слышал ее шепот: «Просто поверь мне, поверь…» То ли она продолжала шептать, то ли я так пытался поверить. В тот раз мы не позволили с ней ничего лишнего, хотя за всю жизнь не бывали ближе друг к другу. Я в бессилии упал на кровать, она прилегла рядом, и мы долго смотрели в потолок.

Мне было о чем подумать.

– Они сюда не заглянут, они уже были здесь, – медленно сказал я, когда молчание стало совсем невыносимым.

– Наверное, – неуверенно отозвалась Фе.

– Наверное? Ты ведь все знаешь, ты завербована!

Она не отвечала и, как кажется теперь, поступала правильно: мне нужно было привыкнуть к этой новости, сжиться с нею, научиться воспринимать Фе иначе, пусть это «иначе» и могло быть каким угодно. «Но ведь она все сказала, – убеждал я сам себя. – Что могло быть сильнее такого признания? Что ты хочешь услышать еще?»

– Давай останемся, – сказал я. – Отоспимся здесь перед дорогой. Я так устал.

– Можно, – тихо сказала она. – Но сразу после этого нам нужно будет уйти.

– Почему? Здесь ведь так хорошо. Мне еще не бывало так хорошо.

– Это оттого, что мы близко к Серверу.

– И потому, что я близко к тебе, – наконец сказал я ей то, что давно хотел. И был должен. – Ты знаешь, мне так хорошо. Здесь я нашел отдохновение. Я чувствую здесь счастье, настоящее.

Я растянулся на кровати и зевнул. Но Фе, наоборот, насторожилась.

– Тогда тем более нельзя задерживаться.

– Почему? – беззаботно спросил я.

– Помни, что это не уровень. Ты не поломник здесь, ты просто идешь наверх – по сути, мимо – своей дорогой. Сервер веры – испытание для несущего свет. Оставаться в прослойке нельзя; она питает всю Башню, все окольцовано, ток везде.

– Ты уже говорила, Фе, – прервал я.

– Если ты находишься здесь, – настойчиво продолжила девушка, – то получаешь все то же, что жители Башни в дальних ее уголках. Только куда в большем количестве. Пойми, это как облучение – здесь вера в концентрированном виде. Она необходима, особенно тебе в такой период. Но если здесь задержаться надолго, в тебе не останется ничего, кроме веры. И тогда ты можешь погибнуть.

Кажется, я уже слишком расслабился, и в голову лезла только всякая чушь.

– Интересно! Может, я еще вернусь сюда, – лениво сказал я. – Вдруг я стану поломником? Что бы ты думала обо мне, стань я поломником, а? Так же заботилась бы? Так же вела?

По-моему, девушка даже не задумалась над ответом.

– Ты никогда не станешь поломником, – произнесла она. – Ты и сам это знаешь.

– Послушай, – я повернулся на бок и погладил ее волосы. – А эти твои нити, капилляры, кабели… Они дотягиваются до Севастополя?

– До самого города? – Девушка не поняла или мастерски изобразила непонимание.

– До самого города, – повторил я.

– Нет.

– А почему?

– Туда не надо, – Фе пожала плечами. – Там и так жизнь.

Издержки связи

Будто бы я был не в Башне – а может, и в Башне, но в тех ее дальних краях, о которых еще ничего не знал. Я находился в огромной комнате с несколькими рядами длинных столов, которые возвышались один над другим. Везде были люди, сидевших на верхних рядах я едва мог разглядеть. Никто из них не был знаком мне.

Люди смотрели на меня, застыв на своих местах, – внимательно, выжидающе и даже как будто с вызовом. Я осмотрел лица сидевших ближе ко мне, прошелся по залу.

– Кто вы такие? – спросил я, не зная, что делать.

Я прошелся по комнате взад-вперед, и взгляды людей сопровождали меня, будто были прикованы, не могли оторваться от невидимой точки на моем теле.

– Может, кто-нибудь что-то скажет? – нервно спросил я.

– Мы ждем того же и от вас, – послышался голос из угла кабинета. Я увидел юношу с длинными волосами и в тонких блестящих очках. Приблизился к нему и ощутил смятение, желание немедленно отсюда выбраться. «Что-то здесь не так, – думал я. – Что-то не так».

– И что же, по-вашему, я должен вам всем сообщить?

То, что случилось потом, еще больше озадачило меня. Люди начали поочередно подниматься и громко, выговаривая каждое слово, произносили:

– Зачем вы нас здесь собрали?

– Я? Вас? – Несколько раз повторив вопрос, понял: ждать ответа совершенно бесполезно. Люди вставали с мест и повторяли одно и то же, застывали и снова смотрели. Мне стало жутко, и я выскочил из комнаты, захлопнул дверь и дважды повернул ручку.

«Зачем я это сделал? – думал, идя по длинному коридору с рядами дверей по обеим сторонам от меня. – Разве нужно было закрывать дверь?»

Я и понятия не имел, куда выведет меня коридор, но выбора пути, как часто случалось в Башне, не было. Наконец я вышел в полукруглый зал, в центре которого находилась цилиндрическая прозрачная шахта, а внутри нее неподвижно стояла такая же прозрачная со всех сторон кабина лифта. Шахта уходила вверх настолько далеко, что я не мог увидеть, где она кончается.

Войдя в лифт, я начал искать кнопки, но ничего похожего на панель управления здесь не было, стеклянные двери закрылись за мной, и лифт бесшумно устремился вверх. Чем выше поднимался, тем темнее становилось вокруг, и на какое-то мгновение мне показалось, что я парю в безвоздушном пространстве – не опираюсь на невидимый стеклянный пол, который возносит меня в неизвестность, а лечу.

Когда лифт остановился и двери раскрылись, я увидел круглый зал, в стенах которого не было ни окон, ни дверей. Поднял глаза наверх и разглядел небо, но не такое, как в Севастополе, солнечное и светлое, а черное, затягивающее и бездонное. Цилиндр шахты лифта оканчивался изящной стеклянной крышкой, и закрученная вокруг него спираль прозрачной лестницы предлагала пройтись по единственному маршруту – подняться на верхушку этого цилиндра.

Там стоял странный прибор: длинная трубка, закрепленная меж двух столбов. Один конец ее был тонким, другой – в несколько раз толще. Толстый конец смотрел в небо, хотя по всем известным мне данным именно он должен был перевесить.

Я подошел и осторожно наклонился, прищурил один глаз и приблизился к узкой стороне трубки. Там, внутри нее, располагалось увеличительное стеклышко, и едва я в него глянул, как почувствовал, будто проваливаюсь в огромное бездонное пространство. Вокруг меня сияли огромные белые шары, перемещались мутные световые пятна с длинными хвостами – что-то похожее привиделось в Прекрасном душе, но в том видении я смотрел снизу вверх с земли, из Севастополя, теперь же я словно сам оказался в небе.

И тогда, освоившись в глубинах темного неба, я вдруг заметил маленькую точку. Она была бесформенной и не летела, а словно плыла, покачиваясь, посреди черной пустоты. Я пригляделся и вдруг увидел, что с самого края плоскости вверх поднимается высокая фигура – на сей раз объемная и значительно превышающая по размеру саму плоскость, из которой «произрастала». Сперва я принял ее за столб, но по мере того, как этот невероятный островок приближался, начинал осознавать, в чем дело.

Кажется, это был Севастополь. Я видел очертания улиц, дома, торчащий стержень мола и две плескавшиеся лужицы по обе стороны от него, крошечный фонарик Точки сборки. А на другом краю из фиолетового поля пустыря вырастала темно-красная громадина Башни. Я хотел рассмотреть вершину Башни – что ее венчает, куда я попаду, когда преодолею ее всю? – но сужавшийся красный столб будто растворялся в черноте. Башня ничем не заканчивалась – она испарялась, таяла.

Я оторвал взгляд от устройства и помотал головой, стараясь стряхнуть видение. В конце концов, померещиться может всякое – вряд ли то, что я увидел, хотя бы что-то говорило о настоящей Башне. «Нет, это все ерунда, ерунда», – успокаивал я себя и, отстранившись от трубы, принялся спускаться по лестнице. Прозрачные дверцы лифта распахнулись, и я увидел Кучерявого. Он стоял в круглой кабине лифта напротив меня.

Он не двигался, лишь смотрел на меня, скрестив руки на груди. Я беспомощно огляделся по сторонам и понял, что бежать некуда.

– Прошу, – произнес Кучерявый и жестом пригласил меня в лифт.

После того как двери захлопнулись, мы не произнесли ни слова. Было странное ощущение, словно нас объединяло что-то общее. Дело, которое мы должны были сделать вместе – или сделали? Одна на двоих цель, задача? Миссия?

Пока мы не подошли к комнате – той самой, что я зачем-то запер, мне не могло и подуматься, насколько эта цель ужасна.

Мы переглянулись и вошли внутрь. Я сразу заметил перемены, которые произошли здесь в мое отсутствие. На меня никто не смотрел больше, и никто ничего не ждал. Люди не сидели на своих местах за длинными столами – они лежали под ними, на них, возле них. Держались за шеи и головы или просто в бессилии раскинули в разные стороны руки. Они все были мертвы.

Я бросился к Кучерявому, который в задумчивости осматривал эту картину.

– Может, вы что-то объясните? – крикнул я.

– И что же, по-вашему, я должен вам всем сообщить? – невозмутимо спросил Кучерявый.

– Что произошло?

– Мы пустили им газ, – все так же невозмутимо ответил он.

– Зачем? – ужаснулся я.

– Они вредны. Они не представляют никакого интереса. Они не нужны. – Он покачал головой и повторил зачем-то: – Они не нужны.

– Стойте, он жив, жив! – крикнул я, заметив в углу движение. Незнакомый парень в красной майке с бледным лицом пытался подняться. Кучерявый резко, в два прыжка, достиг его, схватил за голову и со всей силы несколько раз ударил о стол. Тело сползло на пол.

– Что ты делаешь? – крикнул я в ужасе. – Им нужно помочь, помочь!

Чья-то цепкая рука ухватила меня за плечо, я развернулся и увидел Джанкоя. Он пошатывался, а изо рта его шла пена, растекаясь по густой бороде.

– Ты… ты… – хрипел он.

Я отпрянул в ужасе, и в тот же самый миг боковым зрением заметил бездыханное тело девушки возле самых моих ног. Это была Керчь.

– Держи, – раздался властный голос, и я повернулся к Кучерявому. Он протягивал мне оранжевое ожерелье.

– Зачем? – в панике крикнул я. – Не понимаю, зачем?!

– Борода все расскажет о нас в Полпоз, – все так же спокойно сказал Кучерявый. – И тогда тебе не видать, чем кончается Башня. Тебе ничего не видать.

Он беззвучно рассмеялся, и первым моим порывом было выхватить ожерелье и придушить его. Но Кучерявый просто стоял и ничего не делал. Он ждал.

А Джанкой уже напал на меня. Он вцепился руками мне в шею, а впалые зрачки его и синее лицо парализовали меня, окутали ужасом. Я дрожащими руками схватил ожерелье, даже не удивившись тому, каким оно стало большим вдруг – а может, это было просто-напросто другое ожерелье? Какое это имело значение, когда тебя душат и нужно срочно что-то предпринимать?!

– Если ты не сделаешь это, – звенел в ушах голос Кучерявого. – Если ты не сделаешь этого…

И я накинул ожерелье на его шею.

– Прости, – прохрипел я.

Мы снова поднимались в лифте, но Кучерявый стоял спиной ко мне и, все так же сложив руки на груди, молча смотрел за стекло, где одна пустота сменялась другой, между которыми была лишь одна разница – чем выше мы поднимались, тем темней становилось вокруг. «Я увижу, чем оканчивается Башня», – думал я, вспоминая последний всхрип бородатого, его бессильное падение, его недвижимое тело рядом с недвижимым телом Керчи. «Я увижу, чем оканчивается Башня».

Когда мы достигли вершины цилиндра и распахнулись двери, Кучерявый развернулся, и тогда я увидел, что он никакой не Кучерявый. И что это даже вовсе не он, а Фе. Весь этот путь в лифте со мной проделала она – моя любимая спасительная Фе. Она была невероятно, демонически красива, и черное небо уже вырывалось из трубки, и клубилось за ее спиной, и пролетали пучки света, и вращались вокруг своих осей тяжелые и грузные шары.

– Если бы ты не сделал этого, – невозмутимо сказала Фе.

– Что? – кричал я в исступлении, не слыша звука собственного голоса. Мне не хватало воздуха. – Что тогда, что?

– Ты не проснулся бы, – расхохоталась девушка, и стекло за ее спиной лопнуло, и все вокруг стало черно.

Такой мне приснился сон.

Когда я очнулся и начал соображать, первым делом услышал сильный гул. Пластиковая стенка напротив светилась теплым желтым цветом и ощутимо вибрировала. Я смотрел на нее, не отрывая глаз, и пытался прийти в себя после испытанного ужаса. Конечно, даже во сне я отдавал себе отчет в том, что такое безумие просто не могло происходить, а я никак не мог быть его участником. Но все же это мысленное путешествие было настолько реалистичным, что отойти от впечатлений удалось совсем не сразу.

Вибрация спадала. Гладь стены постепенно становилась все ровнее, угасал и теплый свет от этого таинственного экрана. Я вспомнил, что Фе говорила про Сервер, и понял: это наверняка он. Странная стенка была единственной в комнате, которая соприкасалась с Сервером – и, возможно, поломники даже что-нибудь видят на этом экране, подумал я.

Чехол с лампой лежал у кровати, все так же стоял стул и маленький столик. Дверь, кажется, была закрыта. Жизнь продолжалась.

Вот только Фе не было.

Когда я засыпал, она лежала рядом. Меня мягко обволакивало, погружало в сон, и так было спокойно, хорошо. И даже сама Феодосия снова стала ненадолго мягкой – должно быть, после своего тяжелого признания. Столько вопросов хотелось задать ей, о стольком поговорить, но сон – а может, Сервер? – шептал в ухо: потом все… потом. Все потом.

И вот теперь это «потом» настало – а ее не было.

Я достал вотзефак и увидел, что все на связи. И тогда – не помню как – возникла мысль: написать из этого странного места вниз. Тем, с кем уже простился.

«Как дела?» – Что ж, я не смог придумать приветствия получше.

Ответ пришел сразу, и он меня озадачил.

«Что там?» – спросила Евпатория.

«Что там?» – спросила Керчь.

«Здесь Сервер веры, – ответил я. – Понимаете, такой промежуточный уровень, в котором… – Я несколько раз формулировал мысль и стирал уже набранные буквы. Не поймут, казалось мне. И подобрал в конечном счете: – Здесь можно отдохнуть».

«Пустые залы, в которых нечего взять?» – ответила Тори.

Ее ответ меня озадачил еще сильнее. Мало того что не здоровалась, не интересовалась мною, так еще, похоже, и не понимала, что ей пишут.

«Тори. Это такой уровень. Я уже прошел второй, а здесь оказался еще промежуточный… Здесь просто никто не живет. Но отсюда по всей Башне… – Я подумал и стер. – Но технически этот уровень важен».

«И это все твои развлечения?» – спросила Тори.

«Что там с тобой случилось?» – недоумевал я.

«Это другой мир, понимаешь». – Я принялся снова писать, но на экране возникло сообщение от Керчи:

«Не понимаю, зачем ты пишешь все эти глупости. Я ведь просила просто рассказать, что у тебя там, наверху?»

Я не мог понять, что происходит, но это мне определенно не нравилось.

«Керчь, Тори, – я поставил в адрес их обеих. – Я же вам пишу. Здесь просто другой мир. Здесь есть некий Сервер, который чудесным образом поддерживает связь. Поймите, если я уйду отсюда, возможности поговорить с вами больше не будет. А я ведь отсюда уйду, потому что здесь нельзя оставаться надолго – говорят…»

«Фиолент, мне неинтересно читать то, что я и так знаю», – написала Керчь.

«Мне тоже, – тут же добавила Тори. – Ты изменился, Фи! Ты стал занудой».

«Да вы что, девушки? – писал я. – О чем вы?»

«Я и без тебя знаю, как мне тут жить и что делать. Ты пошел выше – и это твое дело. Оставь меня в покое!»

«Да, Инкерман, я тоже так думаю, – продолжила Керчь. – Отстань от меня, будь так любезен».

Должно быть, их вотзефаки выводили им что-то другое, совсем не те слова, которые я писал.

– Безумие какое-то, – громко сказал я. Хотел отложить устройство, но пришло новое сообщение.

«Не трать себя на эту переписку. Тебе пора».

Это была Фе. Я смотрел на экран с буквами и уже не понимал, стоит ли писать еще что-то.

«Издержки связи, – объяснила Фе, ответив мне на неозвученный вопрос. – А теперь собирайся. Ты, конечно, можешь остаться, здесь никто не мешает делать подобный выбор. Но сперва подумай – зачем? Сервер пронизывает всю Башню, обеспечивая ее в том объеме, в каком это необходимо. А задержавшись у него, ты можешь выгореть. Решай».

Я немного поспал еще – но новый сон был некрепким, нервным. Ворочался, злился на себя: оттого что не могу унять беспокойные мысли, прекратить думать хотя бы на миг. Расслабиться… Но я думал. Вспоминал.

Передо мной вновь проносились картины былого – севастопольской жизни. Снова вспомнилась окраина города, красивый автомобиль, и я стою возле него и заворачиваю сухой куст, закуриваю, мечтательно улыбаюсь. И так все красиво и просто. Почему я не остался там, где еще мог быть выбор? Отдых и труд, недалекие и небосмотры, катания, купания, курение… И Башня, возвышавшаяся над нами, – единственное, что нам в жизни незнакомо, неизвестно. Смутный выбор: принять ли ее декорацией, на фоне которой пройдет жизнь, или надеяться втайне на чудо – узнать, проникнуть внутрь, может, поселиться там?

А теперь нет ничего, кроме миссии. Наверное, человек и выполняет свою миссию потому, что у него нет ничего другого. Он даже выполняет ее лучше, эффективнее, когда нет выбора и он понимает, что ничего не выиграет, ничего не получит от того, что исполнит свою миссию. Что ему будет так же плохо или еще поплохеет и уж точно не станет лучше. И он рад бы задержаться где-нибудь, за что-то зацепиться, найти свое счастье в чем-нибудь другом. Но понимает, что это его не спасет. Не поможет. Миссия съест его, ничего от него не оставит и ничем не компенсирует потери. Просто выполнять ее – единственная форма жить.

И со мной тоже так, как бы ни хотелось отрицать это, прятаться – хоть в сон, хоть в Сервер. Я попал в ловушку с той поры, как пришел в Башню. И у меня нет выхода: туда, где я теперь, как и в любую западню, есть только вход.

Я вставал, прислушивался к звукам, прислонялся к холодной, затихшей и померкнувшей стене. Выходил в коридор, шел мимо других дверей, прикасался к кабелям. Но что бы я ни делал, нигде не находил подсказки – все вокруг было ко мне безразлично. Да и я был безразличен ко всему.

«Инкер, ты на третьем? Напиши мне, ты ведь можешь написать?»

Я вернулся в комнату, заперся и стал набирать в вотзефаке буквы.

«А ты что, внизу и пишешь? – отозвался друг. – Это, наверное, розыгрыш».

«Здесь чудесное место, есть связь!»

«Рад, что ты жив, дружище, – ответил Инкер. – Да, я сбежал со второго быстрее тебя, мчу все выше и выше…» – Я заметил, что эта фраза вполне могла быть шуткой, по крайней мере, Инкер явно улыбнулся бы, если говорил бы это вслух. Но он давно не прикреплял к своим сообщениям «желтых». Да и вообще никто не прикреплял.

«Хотя знаешь, – продолжил друг, – лучше бы я остался на Потреблении. Да, я иногда жалею».

«На тебя не похоже, – приободрил я. – Не кисни, ведь я скоро…»

«Меня не нужно утешать, пока что все нормально. Вот только… Знаешь, у меня есть подозрение, что нас обманывают. Нас всех крупно обманули там, внизу. И не прекращают это делать».

Мне стало не по себе. Признаюсь, меня самого посещали подобные мысли, и, надо сказать, все чаще. Но как я хотел заблуждаться, как я хотел, чтобы мне это только казалось! Инкерман рушил и эту надежду. А еще друг, называется!

«О чем ты?» – спросил я.

«Формально все уровни разные. Но, понимаешь, по своему содержанию, как бы тебе объяснить, они все хуже и хуже».

«А что с твоей лампой?» – спросил я.

«Что с ней? Да хрен с ней», – появилось на экране.

«Вы уже встретились с Фе?»

Инкерман – а вернее, экран вотзефака – молчал, хотя странно: о чем было думать? Вопрос ведь простой: либо да, либо нет.

«Ты ведь знаешь, – появились наконец буквы. – Она ждет только тебя».

Я, конечно, думал, не остаться ли тут, возле Сервера, без шумихи и прощаний, в секрете и тайне от всех. Думал не всерьез, но мысль то и дело мелькала. Сообщение от Инкермана развеяло эти, пусть и небольшие, сомнения: нужно двигаться дальше. Конечно, нужно. Может, было бы и хорошо облучиться верой, раствориться в ней. Или вернуться на уровень ниже – плюхнуться в кресло к братьям Сакам, сказать: «Ребята, я все. Вот вам моя лампа, делайте с ней что хотите. Дайте мне почитать».

Я содрогнулся.

«Инкерман, – набрал я так поспешно, как только умел. – Я иду. Немедленно».

«И даже не хочешь узнать, что здесь?»

Мне вспомнились странные ответы Керчи и Тори, и я понял, что ничего не пойму, даже если Инкер напишет. Да это было и не важно.

«Поднимусь – узнаю», – написал я решительно.

«Думаешь, оно тебе нужно?»

«Вот гад, – во мне проснулась злость. – Он что же, меня отговаривает?»

«А ты думаешь, у меня есть выбор?» – ответил я.

И больше не смотрел на вотзефак.

V. Созерцательный порт

Я был в бреду. На описание того, что происходило со мною, не хватает других слов. Но и это смешно – ведь многие о каждом шаге говорят «в бреду», да и что в ближайшем рассмотрении не кажется бредом? Но бывает ведь бред, в который веришь, который проживаешь и чувствуешь, как реальность. Да что там говорить, вся жизнь так или иначе состояла из этого ощущения. Взять те же небосмотры. Ведь если вдуматься, такое поведение людей, да еще и массовое – целого огромного, не считая нас, отщепенцев, города, – могло бы быть воспринято как наваждение, помутнение рассудка смотрящего, сон, наконец. Но нет, они были – и были реальней, чем многое, что составляло нашу городскую жизнь.

И только в Башне, чем выше я поднимался и чем больше знакомился с людьми и их занятиями, тем большим бредом мне казалось все, что происходило здесь; город же, оставленный внизу, виделся светлым, залитым лучами прекрасного солнца, которого я лишился здесь, недостижимым идеалом. Все, кого я встречал, ни за что не спустились бы в Город – ни родившиеся в Башне, ни поднявшиеся, ни вновь прибывшие, как наша маленькая компашка. Им всем было хорошо, и, стань вдруг реальной возможность выйти в двухэтажный Севастополь, никто не воспользовался бы ею. С другой стороны, что я знал об этих людях, кроме того, что они сами говорили мне или друг другу? Разве можно узнать людей по одним только их словам? Что я знал о той же Фе, к которой всякий раз, при каждой встрече – как казалось мне – то вспыхивали, то зажигались робко чувства?

Что я знал о ней? Ничего, как не знал ничего о мире, о себе и о Башне. И я говорил с ней в бреду, мне хотелось знать. Мне хотелось думать, что я говорил.

– Мы многое прошли, – говорил я, – с тех пор, как попали сюда впервые. Мы попадали в странные переделки, едва не погибали, совершали немыслимые поступки, до которых никогда бы не додумались внизу. И вот мы поднимаемся все выше… Но скажи мне, избранная Фе! Тебе открылась здесь истина? – спрашивал я.

– Истина? – Девушка удивленно вскинула брови, словно я пробудил ее ото сна, но тут же снова стала спокойной, как будто ее ничего не тревожило. Мы плыли в пространстве без очертаний, и ничего не было, кроме наших лиц, обращенных друг к другу.

– Наверное, – сказала Фе. – Мы узнали, что такое вотзефак. Мы столько всего попробовали. Узнали, что есть лампа, которую нужно нести, что есть люди, которые выбирают свой путь, проживают жизни, совсем не похожие на наши. Что у людей, поколений есть такие огромные возможности – придумать все это, построить, создать.

– Но это только правила игры, – отчаянно возразил я. – Неужели и ты, Феодосия, не понимаешь разницы? Кто же тогда способен понять?

– Может быть, ты, – неуверенно ответила девушка.

– Да, – с жаром воскликнул я. – Да, я ищу! Мы могли не искать истину, когда жили внизу и беззаботно болтались у подножия этого чуда! Но теперь, когда все изменилось, мы должны наконец понять. Мы должны хотя бы пытаться. Фе, – я схватил ее за плечи, – все, что я делаю здесь, – ради того, чтобы просто понять: в чем здесь истина? Но я знаю, что вотзефак не истина, что все их Юниверсумы, их книжечки и унитазные поля – это не истина. И борьба их карикатурная. Мы идем мимо этого, мы застреваем в этом, но мы занимаемся этим впустую – все это и на сантиметр не приближает нас к истине!

Фе вдруг изменилась, как уже делала несколько раз, и сказала холодным, уверенным тоном, будто бы чей-то другой голос прорывался через нее ко мне:

– Думаешь, ты первый, кто… – Но девушка не стала пояснять, вместо этого только добавила: – Запомни: здесь не ищут истину.

Мне вдруг стало неуютно, насколько может стать неуютно в черной невесомости без стен, потолка и земли под ногами. Я рванулся к ней всем телом, но мне не от чего было оттолкнуться, и порыв захлебнулся, даже не успев начаться.

– Но разве не это важнее всего? Неужели поиск истины не главная задача? А севастополист? Разве его путь наверх – это не поиск истины? Не стремление, не восхождение к ней?

«Ну не бред ли?» – думаю я теперь. Разве говорят так друг с другом люди, разве общаются между собой двое, исполненные чувств друг к другу, о таких вещах? Конечно нет. Да и не мог я видеть Фе, говорить с ней – она попрощалась, ушла, а мне предстояло выбираться с Сервера веры в неведомый новый уровень, про который я даже не мог бы сказать, что и вправду хочу туда. Но я говорил с ней, и тем легче было говорить, чем сильнее я убеждался в бредовости этой беседы.

– Башня имеет вполне строгие правила, – продолжал звучать в моем сознании голос Фе. – При всей ее масштабности и кажущейся безграничности вариантов, которые она предоставляет, уже при попадании сюда все возможные пути прописаны. И их не так уж и много, а все, что можешь сделать ты, – это выбрать какой-то и следовать ему. У тебя есть шансы многое увидеть и через многое пройти, но выбор решений, которые можно принять на основе того, что ты прошел и увидел, не так уж велик, и все они тоже прописаны. По большому счету, все, что у тебя есть, – твои чувства и мысли, которые ты можешь проживать и думать, пока Башня тебя ведет.

Это определенно была не Фе. Она никогда бы не стала говорить со мной так, да что там – она и сама не поняла бы этих собственных слов. Хотя… разве не расслышал я те же нотки в крохотной комнатке возле Сервера веры? Разве не знал, кем становится Фе? И разве сама она не призналась?

– Но я хочу понимать зачем, почему? Как это все устроено? – спрашивал я, а сам поражался: откуда ей столько известно? Неужели те неведомые служители Башни, кто позволил опекать меня, доверили ей так много? Ей, обычной девчонке из Севастополя! Но почему?

Я снова услышал знакомую Фе – ее знакомый беззаботный смех, добрый, слегка снисходительный.

– Ты как маленький человек. Это все вопросы маленьких людей. – В моей голове пронеслись картины из Прекрасного душа: толпа малышей в капюшончиках, бегущих за странными белыми хлопьями. И подумал, но только на миг: а что же? Отчасти она права.

– То, чем ты занимаешься в Башне, не приведет ни к какому познанию. И не должно, – продолжала девушка. – Чем выше ты находишься сам, тем меньшей становится истина. Ты можешь ее разглядеть, но не можешь стать ее частью. И наоборот, когда пребываешь в ней, ты не видишь.

– Но мы ведь движемся вверх, Фе, – ответил я, пораженный. – Выходит, мы уже никогда не сможем быть с нею? Быть частью истины?

Она покачала головой, как будто разочарованно, – и вдруг погладила меня по голове. Это было так неожиданно, что я отпрянул, но тут же рванулся обратно к ее руке. Наверное, со стороны это выглядело так, будто я просто продолжал болтаться в воздухе. Да и некому было судить со стороны.

– Для истины нет никакого верха и нет никакого низа, нет даже линии возврата, – Феодосия перешла на шепот. – Наоборот, это она сама и есть – линия.

Нечего было сказать. Но мне казалось, что я прав, и я цеплялся за собственную правоту как за спасение. Я был убежден, что, поднимаясь с нижнего уровня на верхний, с одного этажа на другой, даже просто переходя из зала в зал, я шел за истиной, приближался к ней.

Запасным умом, как говорили мудрые севастопольцы, я понимал, что побывал у Сервера, а это не каждому здесь дается, но не воспользовался им – это никак меня не изменило, ничем не помогло, и даже, признаться честно, я не совсем понял, что это было. Истина казалась несоизмеримо важнее, чем вера, и если я во что-то верил здесь – так лишь в то, что смогу до нее добраться.

И однажды – я не помню, в тот ли момент, немного ли позже, раньше, – но мне вдруг открылось понимание: там, где ускользает истина, тут же появляется вера, то, откуда она уходит, стремится заполнить вера. И потому в этой Башне, где так не хватало истины, было так много веры.

Я вспоминал, как легко и практически с первого взгляда купился на прелести Потребления, его лживое чувство пресыщения, которое бесстыдно выдавало себя за счастье. Ведь мне нравилось там, и я даже ловил себя на страшной мысли остаться. Тогда я мало думал об истине. Теперь же стало противно от того, что я мог быть таким.

Фе больше ничего не говорила. Она отдалялась от меня, словно улетала в небо воздушным шариком, которые пускали в нашем городе маленькие люди. Мысли расступались, как кусты на пустыре у Башни, наваждение развеялось, и мне стало казаться, что я выхожу из бреда. Но я выходил из лифта.

«Отдохни!»

Назову это так: сделал шаг в бесконечность. Именно такое чувство пришло ко мне, едва я переступил порог нового уровня. Здесь не было ни стен, ни ширм, ни коридоров, ни проспектов – ничего из того, что стало уже привычным. Зато – как мне вначале показалось – было очень много людей.

Одна из гигантских, не имевших конца в обе стороны, стен представляла собою огромное зеркало, простиравшееся до гигантского, но все же не такого высокого, как на прежних уровнях, потолка. Я отметил, что на каждом следующем уровне потолок оказывался ниже, чем на предыдущем. Под потолком были закреплены мощнейшие прожекторы, проливавшие вниз свет – а здесь было очень светло, куда светлее, чем в Севастополе при сиянии солнца. А под ними было единое, безразмерное пространство, в котором кипела жизнь. Ни Потребление с его проспектами, ни Притязание с символическими ограждениями-ширмами, ни уж тем более узкий и низкий Сервер не шли ни в какое сравнение с этими масштабами. Они были способны поразить любое воображение.

Я медленным шагом отправился на неизведанную территорию, стараясь сфокусироваться на чем-то конкретном: глаза разбегались, взгляд спешил охватить все. Во все четыре стороны от меня на полу простирались жирные черные полосы. Я заметил, что сама поверхность пола была белой и слегка блестящей, с виду похожей на городской асфальт, но мягкой. Нога слегка пружинила, ступая на этот пол, он будто призывал подпрыгивать, а не просто шагать. Я пробормотал что-то невразумительное, пытаясь привыкнуть к новому ощущению.

Черные полосы делили пространство пола, а значит – в отсутствие стен, – и всего помещения на ровные квадраты, расположенные на одинаковом расстоянии друг от друга, между которыми пролегали дорожки. По дорожкам, неизменно куда-то торопясь, ходили люди, а вот что они делали внутри самих квадратов, я понял далеко не сразу.

Стоит начать с того, что в каждом квадрате было размещено зеркало – но эти зеркала мало походили на предметы уюта в домах севастопольских недалеких. Каждое представляло собою трех- или пятиугольник размером с человеческий рост, будто было осколком какого-то другого, огромного зеркала, вроде того, что заменяло здесь одну из стен. Каждый «осколок» стоял под наклоном, чтобы в него было удобно смотреть человеку, занятому в квадрате своим делом. Каким? Вначале я не мог понять, но этим – как мне пояснили позднее – здесь был занят каждый.

Люди, находившиеся в квадратах, занимались физическим трудом. Да, мне сложно было бы назвать это иначе: они напрягались, потели, пыхтели, многие громко ругались, они делали много движений и тратили много сил. Их зубы сжимались, глаза закрывались, деревенели скулы, наливались мускулы, натягивались мышцы, руки то плотно вгрызались в белый асфальт мощными хищными пальцами, то отрывались от него, едва касаясь. Эти люди вели борьбу – каждый свою, а все вместе – общую, так показалось мне, когда я бродил среди квадратов. Странным казалось одно: в этой борьбе я не замечал противника, но очень скоро в своей попытке объяснить происходящее пришел к простому вопросу.

А не для того ли перед каждым из них стоит зеркало?

И вправду, иначе зачем?

Люди прикладывали усилия не впустую. В большинстве квадратов были установлены приборы разной степени сложности – потом мне объяснили, что их называют тренажеры. Какие-то из них были похожи на торчащие из пола палки – в лучшем случае с кольцами и жгутами, – другие едва не дотягивали до размеров средней машины. Одни стояли, намертво приделанные к полу, другие раскачивались и шатались, третьи и вовсе двигались сами: крутились, вращались. За одними тренажерами люди сидели, будто оседлав, к другим подходили, делали несколько нервных рывков и отбегали, как в страхе, – стоять и тяжело дышать, согнувшись. На каких-то тренажерах стояли, на других лежали, на третьих даже висели, пытаясь раскачать собственный вес.

Тренажеры, которые я встречал, пока обходил с удивленным лицом квадраты, довольно часто повторялись, как и движения людей, словно заученные, возле них. И все же их было настолько много, что казалось, любой, попавший сюда, обязательно найдет тот, что подошел бы именно ему. Должно быть, это ожидало и меня, решил я, наблюдая как завороженный за трюками сильных людей, собравшихся в этом месте.

Признаюсь, все, что я увидел, немало заинтересовало и заинтриговало меня. Но я испытал далеко не только восторг. Несмотря на отсутствие стен, каждый человек, который пребывал в квадрате и был там занят своим странным делом, казался заключенным в нем, и было стойкое ощущение, что, пожелай он вдруг выбраться, что-нибудь да помешает ему: невидимое стекло, наэлектризованное поле, окружавшее квадрат, или что-то куда более невообразимое. Но, разумеется, ощущение было ошибочным: люди чувствовали себя довольными, увлеченными и выглядели вполне свободно.

Таких лиц, на которых сочетались бы мужественность, внутреннее благородство, сосредоточенность, уверенность и – кто бы мог подумать – умиротворенность, я не встречал прежде нигде: ни в залах Потребления, ни во двориках и коридорчиках Притязания. Это определенно были другие люди, имевшие мало общего с теми, даже если когда-то и проходили через сито нижних уровней. К людям с такими лицами хотелось присоединиться – они убеждали одним своим видом, подчеркнутой уверенностью в своем выборе, – хотя и было не совсем понятно, чем же они занимаются на своих огражденных участках.

Порою встречались квадраты, рассчитанные на нескольких человек, – там перетягивали толстые канаты, натужно пыхтя, или соревновались в подъеме тяжелых предметов с пола, или просто один наклонялся, груженный металлом, а второй его поддерживал. А рядом стояли, облепив квадрат, другие люди и кричали, размахивая руками, подбадривали очутившихся внутри, но как только все действие заканчивалось, расходились, не общаясь и не глядя друг на друга, по своим квадратам. Каждый возвращался к собственной битве.

– Привет! – услышал я рядом с собой. – Отдохни!

«Отдохни»? Я не сразу поверил своим ушам. Человека словно бы плющило, мне не доводилось встречать подобной походки – он изгибался всем телом, то подавался вперед, то отклонялся назад, как будто готовый упасть, то вдруг вилял вправо-влево с дикой скоростью. «Дерганый какой-то», – вот что подумал я в тот момент, и вряд ли это впечатление можно было назвать обманчивым.

Парень, все так же дергаясь, направился к одному из квадратов. Кажется, его совсем не интересовало, отвечу ли я хоть что-нибудь.

«С тех пор как поселился в Башне, только и делаю, что отдыхаю», – с легким недовольством подумал я. Но решил не вступать в разговор.

– Отдохни, отдохни! – слышал я снова и снова вокруг, но говорили уже не мне. Кажется, люди здесь так приветствовали друг друга. Нужно было запомнить – вдруг пригодится?

Спешить было некуда, и я ходил вдоль рядов, наблюдая, чем занимаются все эти люди. Каждый был сосредоточен на своем деле. Я стал замечать, что в некоторых квадратах не было вообще никаких приборов, люди в буквальном смысле вели битву с полом – упирались в него ладонями, локтями, коленями, выделывая немыслимые повороты и зигзаги, прокручиваясь вокруг собственной оси, вставая на голову и срывая аплодисменты тех, кто стоял рядом, но не пересекал черной черты. Я ни разу не встретил пустого квадрата, в котором бы не занимался человек, но и ни разу не встретил людей, которые хотели бы попасть в квадрат, но он был занят. Словно каждый здесь был на своем месте, пускай это место и всякий раз менялось, но при этом каким-то невероятным, фантастическим образом мест постоянно хватало на всех.

И только возле гигантского зеркала – но не во всю его длину, а совсем небольшими вкраплениями – здесь появлялись верхние ярусы. Конечно, я бы не назвал их этажами – это были скорее небольшие надстройки над квадратами у самых зеркал, к которым вели приделанные сбоку лестницы. Таких рядов, расположенных друг над другом, могло быть довольно много, но они ничем не отличались между собой – потому на лестницах и не было особого движения.

Там стояли тренажеры двух видов. Один больше всего походил на большое колесо, но, в отличие от того же мелика, колесо не крутилось самостоятельно: забираясь на него, человек нажимал кнопку на панели управления, стоявшей перед ним, и из колеса выдвигались две поверхности для ног. Закрепив там ноги, человек принимался крутить колесо. Аппарат второго типа вызвал у меня недоумение – это была просто закрепленная над уровнем пола горизонтальная платформа. Но потом я увидел, что, взобравшись на нее и покрутив пару рычагов на панели, человек принимается бегать – и довольно быстро, совсем как я от Кучерявого. Это меня удивило: неужели нельзя бегать просто так, зачем платформа? Да и пространство уровня вполне позволяло освободить несколько дорожек между квадратами специально для бега – зачем это делать на месте?

Объяснение нашлось только одно – все эти люди хотели видеть себя в процессе, свое отражение в зеркале. Заодно это объясняло и наличие нескольких ярусов – наверняка желающих занять именно квадраты возле зеркальной стены было немало. Кстати, осколков в квадратах возле стены не было.

– Привет, как дела? Отдохни, отдохни! Как дела? Привет! – слышал я повсюду, где бы ни проходил. Общение между людьми здесь складывалось проще, чем на нижних уровнях. Я отметил, что все говорят: «Отдохни, отдохни!» – когда ты не находишься внутри квадрата. Иногда я встречал странные взгляды, направленные на меня, – тревожные, напряженные. Но затем заметил, что здешние резиденты смотрят так на всех, кто не находится в квадрате, будто пребывание в нем было единственной приемлемой формой существования на этом уровне.

На зашедшего в квадрат и занявшегося делом смотрели уже по-другому – доброжелательно: его поддерживали, ему не предлагали отдохнуть, а только участливо спрашивали, как правило, с соседних квадратов: «Привет! Как отдыхается?» Или желали хорошего отдыха.

Увидев свободный квадрат, перешагнул черную линию, стараясь не выдавать волнения: я не был уверен в том, что сходу разберусь в устройстве стоявшего передо мной аппарата. Но он оказался, как я понял позже, одним из самых простых. За этим аппаратом нужно было отдыхать, как выражались жители уровня, сидя: в таком положении над тобой оказывались две рукояти, которые, подняв руки, можно было сдвигать, и раздвигать, и даже поднимать, не вставая. Рукояти были соединены с небольшим подъемником за моей спиной, который двигался вверх-вниз, когда я сводил и разводил руки.

Дело оказалось легким – я повторял однообразные движения и наблюдал за ними в зеркальном осколке. Там же я заметил, что на полу рядом с аппаратом лежат металлические бруски, повернулся назад и увидел, что на моем подъемнике уже лежал один такой брусок. Я подумал, что, если добавить к нему еще парочку, мое занятие не будет таким уж легким, – и не ошибся. Теперь, чтобы разводить рукояти, требовалось прикладывать значительно больше усилий. Но я справлялся и даже практически не уставал.

– Эй, – крикнула мне девушка в пестрых облегающих одеждах, которая сидела за таким же аппаратом на соседнем квадрате. – Хорошего отдыха!

– Спасибо, – неуверенно отозвался я. – И вам хорошего!

Но ничего хорошего в своем отдыхе я, если быть честным, не видел. То, чем занимался, казалось очень скучным, к тому же тело начало ощутимо болеть. Приятно было разве то, как смотрели на меня люди, которые проходили мимо. Конечно, в их взглядах не было восторга и обожания, которых удостаивались некоторые мои соседи по квадратам, но в них читались заинтересованность и поддержка.

Почувствовав усталость, я без сожаления встал со своего места, положил обратно бруски и вышел из квадрата. И в этот момент ко мне пришло странное ощущение – оно было легким и едва различимым, но достаточным для понимания его природы – чувство внутреннего подъема и легкости. Настроение улучшилось, все движения давались легче, думалось яснее, и даже зрение, как показалось, стало четче. На мгновение захотелось подпрыгнуть на месте и воспарить в воздухе над людьми, дорожками и квадратами – правда, это чувство сразу же угасло. Конечно, я понял: все это было следствием того, что я побывал в квадрате. Что отдохнул. Люди, шедшие мне навстречу, улыбались.

Когда первая, самая сильная волна отхлынула, я ощутил замешательство. Мне были знакомы эти чувства: приятная усталость, желание взлететь, душевный подъем после физической работы, – в городе я тоже их испытывал, как испытывал любой севастополец, кроме, может, смотрителя, о котором никто ничего не знал. Но то чувство полета внизу достигалось трудами: необходимыми рутинными заботами, от которых было не увильнуть. Нужно было жить, питаться – а стало быть, и выполнять их. Здесь же ты ничего не производил, отдавая энергию в никуда и получая ее из ниоткуда. И оттого к моим чувствам добавилось еще одно, новое, от которого было никак не отделаться: что все мои эмоции были незаслуженными и даже ненастоящими. Какой-то обман крылся и в том, что я делал, и в том, что получал взамен.

На самом деле это было первым впечатлением, а оно, как я уже знал по опыту приключений в Башне, бывает обманчивым. Поблуждав по уровню, я наконец заметил нечто необычное. В четырех квадратах значительно больших размеров, чем все остальные, и расположенных рядом друг с другом, вместо привычных уже тренажеров и зеркал я увидел широкие трубки, выступающие из земли. Больше всего они напоминали гигантские, чуть выше человеческого роста, ракушки. Причем линии разграничения, отделявшие обычные квадраты, здесь были красными и зелеными и поворачивали к этим ракушкам, туда же указывали стрелки. Из двух ракушек непрерывно выходили люди, еще в две, наоборот, заходили, словно эти гигантские трубы, как пылесос, втягивали людей в себя в одном месте и возвращали обратно в другом. Но, конечно же, это были разные люди, и их потоки никак не пересекались. Они выглядели сосредоточенными, их лица не выражали эмоций, и они практически не говорили «Привет» или «Отдохни».

Подойдя ближе, я увидел, что в ракушках оборудован спуск вниз, – и у меня тут же появилась догадка, куда он вел. Ведь где-то же все эти люди должны были обитать, при том, что на уровне не было ни отделенных залов, ни даже стен. Подход к использованию пространства здесь был явно творческим, при том что увидеть кого-то, хотя бы немного похожего на «творца», среди всех этих людей было непросто. Село! Ну конечно, внизу находилось село, понял я.

Одно смущало: если то, чем они занимались на поверхности, здесь считалось отдыхом, то чем они занимались этажом ниже?

Вряд ли до и после того случая я поражался в Башне так же неприятно. Мне доводилось испытывать и страх, и омерзение, и раздражение, но такое паршивое чувство случилось впервые, едва я спустился в то село. С первого же взгляда оно шокировало.

Жилые комнаты села в точности повторяли те, в которых обитали жители нижних уровней: размеры, планировка, расположение мебели и предметов необходимости были совершенно такими же; бесконечные ряды повторяющихся одинаковых комнат, как и там, образовывали длинные коридоры, неотличимые друг от друга, пересекавшие такие же коридоры с такими же комнатами. Но была одна деталь, которая меняла все.

Эти комнаты были прозрачными.

Их очертания оказались расчерчены на полу теми же линиями, что и квадраты: над чертежом поднималась гибкая пластиковая стена чуть выше человеческого роста, которую, впрочем, как я выяснил позже, не мог преодолеть никто, кроме обитателя комнаты. Ее можно было гнуть, но перелезть или сломать не получилось бы. Потолок в помещениях села отсутствовал, а двери были сделаны, кажется, из того же гибкого материала, что и стены, но открыть их было непросто – они реагировали только на прикосновение руки. Поскольку двух одинаковых рук не бывает, я мог открыть только свою дверь и был единственным, кто смог бы это сделать.

Исключением из общей зоны видимости были разве что туалет с душем – прозрачная стенка, отделявшая их от комнат, была слегка замутненной, так что через нее можно было разглядеть лишь силуэт человека.

Стоит ли говорить, что первая попытка выспаться на виду у окружающих была ужасна? Но усталость всегда побеждает, победила она и тогда. Тот сон стал чем-то вроде переломного момента: отправившись снова наверх, я по-прежнему испытывал по отношению ко всему, что меня окружало, недоверие, но оно становилось все меньше, сменившись искренним любопытством и попытками разобраться, в чем же прелесть уровня для всех этих людей.

Очень скоро я и сам начал испытывать эту прелесть.

Лишние фрагменты

Я долго бродил по дорожкам, присматриваясь к людям, аппаратам и зеркалам. Мне все казалось чудным и странным, и по большому счету я не понимал, что делать дальше. Убеждал себя в том, что решение придет и что на этом уровне обязательно найдется какая-нибудь подсказка для меня, как это случалось прежде. Но уровень был удивительно однообразен. В задумчивости я подошел к зеркальной стене и, встав между двумя бегунами на стационарных платформах, сложил руки на груди. Я всматривался в собственное изображение, будто надеясь, что оно родит во мне какой-то импульс, мысль, идею. Ну, или хотя бы просто намекнет.

И тут я заметил, что сквозь очертания моего лица – глаз, носа, губ – проступает что-то еще. Как проступает за отражениями бегущих людей и всего, что происходило рядом. Заинтересовавшись, я подошел к зеркалу вплотную, едва не уткнувшись в него, и понял: оно не просто отражало то, что происходило в гигантском зале; оно даже не было зеркалом в том понимании, к которому я привык. Скорее, это было как очки у Евпатории: стекло с зеркальным напылением, только очень прочное и толстое. Издалека оно показывало людям то, на что им больше всего нравилось смотреть. – их самих. Но для тех, кто подходил к нему ближе, приоткрывало тайну.

Сложно, конечно, сказать, можем ли мы называть тайной то, что доступно, стоит только захотеть, любому человеку из десятков тысяч здешних резидентов? Но для одного меня, безусловно, это было одной из главных тайн мироздания: кажется, впервые с тех пор, как мы попали сюда и уверовали в то, что Башня не имеет окон, я имел возможность заглянуть за ее пределы. За стеклом был внешний мир. И я, как в детстве, пока мама с папой спали, смотрел в окно в надежде увидеть что-то интересное, прислонившись к нему, затаив дыхание и привстав на мыски.

Надо мной было темное небо – настолько низкое, что я едва не испугался, – с большими облаками, которые укутывали вершину Башни. И если небо было гораздо ниже, чем в Севастополе, облака, напротив, приобрели исполинский, угрожающий размер. Кажется, следующий уровень лежит уже в облаках, предположил я.

Почему же мы не видели, находясь внизу, гуляя на пустыре, что Башня не монолитна, что в ее стене есть вот такое гигантское окно, которое должно быть видно отовсюду? Теперь, оказавшись за этим окном, на высоте, которая кружила голову, стоило лишь о ней подумать, я мечтал совсем о другом – увидеть родной город. Но я видел небо и облака, а стоило перевести взгляд вниз, как начинала мерещиться всякая муть. Прямо передо мной перемещались силуэты людей, которые я не мог разглядеть, и чуть поодаль била, устремляясь ввысь, вода – как будто работал фонтан. Я обратил внимание на то, как перемещались по воздуху темные пятна размером со средний автомобиль, но никак не мог понять, что это. «Дурацкий розыгрыш?» – думал я. Но кто здесь станет кого-то разыгрывать, да и как? Неужели это все могло происходить на самом деле – за стеклом, с другой стороны, на такой высоте? В это было еще сложнее поверить.

В зеркальном отражении я увидел людей, остановившихся за моей спиной, почувствовал их странные выразительные взгляды. Они не собирались говорить со мной, но явно хотели, чтобы я отошел от стены. «У нас так не принято, – словно бы говорили они. – Отдохни уже», – вспомнилось подходящее слово. И я решил отдохнуть: увидев освободившийся неподалеку квадрат, поспешил туда и занял место на платформе.

Передо мной – а вернее сказать, между мной и зеркалом – находилась панель управления, но вряд ли я бы разобрался в ней, а потому, чтобы не нервировать людей, и без того обеспокоенных моим поведением, быстро нажал пару ближайших кнопок. И тут же понял, как и почему на этих дорожках бегают: оказалось, что устоять на месте просто невозможно, тем более не обладая подготовкой.

Едва заработал прибор, как я ощутил движение платформы, которая словно тянула меня назад со страшной силой, убегала, утягивая меня за собой, при том что визуально я продолжал стоять на черной поверхности – металлической, гладкой, холодной, но самое главное – неподвижной.

Чтобы не упасть, я вцепился обеими руками в панель, где уже включился экран, и передо мной побежали разноцветные картинки. Сначала я не мог сообразить, что происходит, но вскоре догадался: передо мной расстилалась дорога, которую я не смог бы перепутать ни с одной другой – просто потому, что других в нашем мире не было. Это было Широкоморское шоссе: экран восстанавливал его в мельчайших деталях, вплоть до знакомых мне трещин в заборах и кое-где покосившихся крыш или небольшой, но очень неприятной ямы возле первой троллейбусной остановки города. Дорога начиналась возле мола, и я бежал по шоссе, не имея возможности свернуть и постепенно набирая скорость.

Знакомые виды подняли настроение – чего и говорить, я был рад любому напоминанию о Севастополе; вот только что все это могло значить для того, кто родился в Башне? Едва не упав несколько раз, я приноровился бежать – Широкоморское шоссе на экране было пустым: ни транспорта, ни людей, – и когда я ускорялся, дорога тоже двигалась быстрее, а когда я бежал медленнее – замедлялось и движение картинки.

Севастополь на панели напомнил мне о друзьях, и я тут же неприятно поразился, что это случилось впервые на уровне; а ведь сколько я всего успел обойти, и даже отоспался, и ни разу даже не глянул на вотзефак! Сбавив бег, я незамедлительно извлек черную коробочку и увидел белый огонек Инкермана: от него что-то пришло.

«Привет, – написал я и, слегка подумав, добавил: – Дружище! Надеюсь, мы найдемся в этом бардаке. Хотелось бы увидеться».

Ответ пришел сразу.

«А что ты готов сделать, чтобы увидеть меня немедленно? – прочитал я на экране. – Подумай хорошо, не торопись».

Мне не хотелось играть в эти игры. «Все, что скажешь», – нервно набрал я: на бегу было не так уж легко жать на кнопки. Да, мой ответ не блистал остроумием, но, в конце концов, Притязание пройдено для нас обоих, и я надеялся, что Инкер не подхватил там дурной привычки оценивать людей по изяществу словесного потока. Мне так хотелось скорее прекратить церемонии и просто забить встречу. Но то, что случилось дальше, превзошло мои ожидания.

«И даже обернуться?» – ответил Инкерман.

Я рефлекторно повернул голову и увидел беззаботное лицо друга. Оно расплывалось в улыбке, совсем как желтопузики, которых он так любил.

«Инкер, ты?» – Я принялся набирать буквы и, лишь поставив знак вопроса, осознал, какой я идиот! Мой друг бежал по соседней дорожке! Что делают с простыми севастопольцами эти изобретения избранных!

Я поспешил спрятать вотзефак в карман, опасаясь позора, но Инкерман, кажется, даже не заметил.

– Здесь так, – на ходу бросил он, даже не поздоровавшись.

«Вот засранец!»

– Те, кто рядом, совсем незаметны, как будто это не имеет никакого значения. Я поначалу тоже удивлялся. Никто не обращает ни на кого внимания, пока ты в квадрате, пока не прекращаешь отдыхать.

Глядя на то, как бежит Инкерман, я слегка позавидовал: его движения были ровными, не суетливыми, как мои, дыхание размеренным, а сам он источал уверенность и совсем не выглядел уставшим. Интересно, сколько он уже пробегал, отмотал на этих платформах? Инкер снял с плеча полотенце и обтер им лоб.

– Пройдемся? – предложил он.

Несмотря на теплое приветствие, та наша встреча была не слишком сентиментальной, а запомнилась мне совсем по другим причинам, о которых не хотелось бы и вспоминать, но без которых эта история вполне могла бы остаться незавершенной.

– Ты видел Сервер веры? – спросил я.

– Который с приседанием или упором лежа?

Я растерялся.

– Это под здешним селом, по всей видимости. Между вторым уровнем и третьим.

– Я попал сюда по боковому лифту. Помнишь, где еще «КАССА» написано? Еще казалось, что они там так, для красоты, но решил рискнуть и под шумок… Мне скучно на всех этих бесконечных торжествах, вот и решил ретироваться. Даже не знаю, чем все закончилось. – Инкерман развел руками.

– Боюсь, что там все только начинается, – хмуро ответил я.

Мы прошлись с ним вдоль платформ вблизи зеркала, поднялись по лестнице на пару ярусов, но там все оказалось предсказуемо. Я поглядывал вниз, наблюдая этот странный мир и пытаясь дать ему оценку, классифицировать в своем сознании, но это не получалось. Я даже не мог понять толком, что думаю обо всем этом. Обитатели уровня посматривали на нас косо и пару раз весьма настойчиво предложили отдохнуть, но нам удалось отмахнуться.

– Что будем делать? – спросил я Инкера.

– То же, что и все здесь, – отдыхать. Люди прошли такое расстояние не для того…

– А те, кто родился здесь? – перебил я. – С чего им требуется отдых? Они уже родились уставшими?

Инкерман покачал головой, словно расстроившись моим непониманием.

– Этот уровень потому и хорош, что тем, кто устал, предоставляет отдых, а тем, кто наотдыхался, дает нагрузку.

– Понятно, – коротко ответил я. – Но, кажется, он не дает главного.

Друг посмотрел на меня вопросительно, а я внезапно понял, что и сам не знаю, как сказать. Но все же попытался:

– Мне бы хотелось понять, что происходит и зачем все это нужно. Я несу лампу, чтобы она пролила свет. В этой лампе – все, на что я надеюсь, и больше всего я боюсь потерять ее, потому что произойди это…

– Ищешь истину? – перебил меня Инкерман – не то насмешливо, не то сочувственно.

– Откуда ты знаешь? – спросил я.

– Мы ведь всю жизнь были вместе, неразлучны – до тех пор, пока не попали сюда. Стоит ли говорить, мы часто ощущали что-то похожее. Иначе бы мы не дружили.

Я кивнул, но почему-то неуверенно.

– И все здесь испытывают похожие чувства, – продолжил Инкер. – Другое дело, как ими распоряжаться. Вот это каждый для себя решает сам.

– Нет. Мне кажется, это не мы распоряжаемся. Ты заметил, как все изменилось? С тех пор, как мы попали сюда. А ведь ничего не произошло: мы все так же ходим, исследуем Башню, мы по-прежнему не сдали лампу, а стало быть, мы в игре. В отличие от той же Евпатории, Керчи…

– Не знаю, стоит ли быть довольным таким отличием, – сказал друг. – Но правда в том, что и здесь неплохо, а они этого не увидят. Вот и все.

– Нет, не все, – возразил я. – Мне кажется, мы – я, по крайней мере, – тоже многого не видим. Вопрос лишь в том, можно ли это увидеть вообще.

– Знаю, о чем ты говоришь, – улыбнулся Инкерман, и это прозвучало удивительно: ведь я и сам не знал, лишь мучительно подбирал слова, но они утекали, словно песок сквозь пальцы. – Я тоже задумывался об истине, мне казалось, что раз у нас есть миссия, все, что мы увидим, что нам встретится здесь, озарено отблеском этой миссии; все для нее…

– А разве нет?

– Дослушай! – возмутился он. – Я думал: наша миссия велика, а значит, велики и мы; достаточно того, что мы к ней прикоснулись. А так… можно жить все той же обычной жизнью, которой мы жили. Я мало задумывался об истине, ты же знаешь. Мне было достаточно самого факта, что она есть. Но чем дольше ты здесь и чем выше…

– Тем сильнее сомневаешься, – продолжил я.

– Ты не можешь дослушать? – взорвался Инкер. – Зачем мы тогда пришли сюда, зачем встретились?

– Прости, виноват, – примирительно ответил я, а сам подумал: «Как у нас все по-разному! Ведь мы идем оба наверх, а будто в противоположных направлениях».

– А, брось, – ответил он слегка раздосадованно. – Никто не виноват, разве что она. – Он описал в воздухе полукруг, но я, конечно, догадался, что Инкер говорит о Башне. – Просто чем дальше, тем истина становится менее интересной. Чем выше ты находишься…

Я как будто почувствовал легкий укол при этих его словах; мне вспомнились слова из бреда: чем выше находишься, тем меньше становится истина. Только это говорила Фе. «Мне надо бы найти ее, поговорить», – подумал я, но эта мысль не сподвигла меня на активные действия, я все больше понимал, что на этом уровне если и хочется активничать, так только внутри квадратов. Я посмотрел на Инкермана с тревогой и надеждой. Но на его лице была лишь улыбка, мне так и представилось, как он протянет руку и скажет: «Ну что, Фиолент, отдохни. Ты заслужил это» – или что-то еще в таком духе.

И, надо сказать, я почти не ошибся.

– Послушай, останься здесь, – примиряюще, но настойчиво произнес Инкер. – Нужно немного освоиться, пообтереться. Сместить акценты. Прелесть этого уровня видна не сразу. – Он запнулся. – Хотя нет, видна она сразу, но…

– Здесь вообще все хорошо видно, – вставил я.

– Ты поймешь эту прелесть, – взволнованно продолжил Инкер, словно не услышав моего замечания. – Оценишь ее, я уверен.

– Ну а дальше?

– Дальше – решай сам. Бежать выше со своей лампой или делать что-то еще.

– А сам-то? – спросил я с недоверием. – Далась тебе эта прелесть?

Он пожал плечами и простодушно ответил:

– Это просто отдых. Поверь мне, стоит ему предаться после всего, через что мы уже прошли.

«Так и думал», – вздохнул я, и вздохнул действительно устало. Но смолчал. Та наша встреча закончилась в молчании – мы встали на соседние платформы и сосредоточенно уставились в экраны, лишь изредка переводя взгляд на собственные отражения в гигантской стене-зеркале. Каждый погружался в свое, и лишь однажды, когда шальной вопрос залетел в мое раскисшее сознание, я вздрогнул и повернулся к нему.

– А что там? – спросил я. – За зеркалом.

– Не знаю, – лениво ответил Инкерман.

Я усмехнулся – незаметно для него, ведь он даже не взглянул в мою сторону – и подумал, что мой давний, пожизненный друг, человек, так обожавший приключения, загадки и открытия, да и просто все, что хотя бы немного выходило за рамки обыкновенного, никогда бы не ответил мне так. Но то был Инкерман, которого я знал. А рядом со мною, на расстоянии пары широких шагов, бодро бежал на одном месте и улыбался своему отражению Инкерман, которого я не знал.

Теперь я не понимал, что с ним; что занимало его, происходило в его голове. Но был уверен, что мы еще сможем встретиться – не в этих, так в других квадратах – и все обговорить. Я отметил, каким безболезненным, не оставившим никаких чувств было наше прощание. Люди вообще здесь легко прощались – так же, как и встречались, – без всяких эмоций, а зачастую без лишних слов, просто махали рукой. Словно все вокруг были взаимозаменяемы, и не имело ровным счетом никакого значения, кто бежит или выжимает что-то в соседнем с тобой квадрате. Поздоровался, перекинулся парой слов с одним, улыбнулся ему, и вот его место занял другой – и ничего не изменилось, будто так и было.

– Отдыхаем?

– Отдыхаем!

– Хорошего вам отдыха!

Я очень скоро свыкся с этим уровнем, проникся им, пустил его в себя. Странное спокойствие заменило мне здесь все другие чувства, терзавшие прежде и побуждавшие к странным раздумьям, а то и действиям. На нижних уровнях все было стрессом, любое движение, шаг влево, шаг вправо – стресс. Здесь все было не так.

Я привык даже к ужасу своего прозрачного села – вернее, к тому, что могло показаться ужасом, услышь я об этом раньше или представь. Но когда я стал жить среди этого, ужас куда-то исчез, отступил. Все, что бы ни происходило со мной или вокруг, постепенно становилось нормальным, сливалось в общий эмоциональный фон.

Спустившись в село после той беседы, я увидел, как через несколько комнат от меня парочка занималась сексом. Это были люди почти пожившие, но их тела выглядели бесподобно – это были совершенные тела. В Севастополе тела людей изнашивались быстро, из вчерашних красавиц будто вытекали все соки, и они становились подобны ветвям сухого куста, а многие, напротив, так жирели, что едва входили в узкие калитки; мужчины тоже изнашивались, что наши троллейбусы, и наконец и те, и те просто теряли интерес.

Зато не теряли его десятки зрителей, приникнувших к своим стеклянным стенам. Люди орали, свистели, хлопали. Подбадривали – будто бы пара в этом нуждалась – и улюлюкали. «Ребята, вы можете лучше!» – кричали им. «Давайте!», «Тебе надо трицепс поднакачать», «Ага! И икроножную мышцу», «А тебе, красавица, чуть-чуть животик сбросить», «Ребят, отдыхайте чаще, и все у вас будет суперсозерцательно!»

«Суперсозерцательно, ну надо же», – я хмыкнул, повернулся к своей прозрачной стенке и захрапел.

Пожалуй, на этом уровне я впервые не думал, что делать дальше. Не задумывался даже о том, что делаю в конкретный момент, а, как правило, что-то крутил, тягал, поднимал, вращал, да мало способов отдохнуть в квадратах! Я будто автоматически остался тут: этот уровень не спрашивал, не предлагал, не давал выбора – он оставлял меня сам. Наотдыхавшись, я бесцельно бродил, изучал людей и квадраты, вглядывался в зеркало, пытаясь увидеть за ним что-то новое. И снова село, снова прозрачные стены и крепкий сон. Ко мне все реже приходили сновидения, и я связывал это с квадратами: чем больше выкладывался в них, тем меньше приходило снов. И наконец сны вовсе исчезли.

Но появилась Фе.

И эта встреча была странной; она случилась, как и все здесь, как будто между делом, сама собой: словно кто-то из нас отошел по срочному делу и тут же вернулся. Будто не было разлуки, испытаний. Будто не было наших жизней, проведенных почти бок о бок. Имело ли это значение в новом мире, новом человеческом обществе, где главным было не сбегать с платформы и не переставать крутить педали? Чтобы все эти люди вокруг, крепкие, здоровые, продолжали тебе улыбаться, махать рукой и желать превосходного отдыха.

Она крутила колесо со мною рядом. Не знаю уж, сколько так продолжалось, но я увидел ее отражение в зеркале. Фе кивнула приветливо, не прекращая своих движений.

– Как ты? – спросил я.

Мне доводилось видеть эту красивую девушку в самых разных нарядах, но еще ни разу – такой. В черной майке, с полотенцем, обмотанным вокруг шеи, с блестящими ручьями пота, стекавшими по лицу, шее, плечам… Каждый мускул был напряжен, каждое движение казалось выверенным, и каждое делало Фе еще совершеннее. Ее глаза блестели – она была восхитительна и наслаждалась этим.

– Ты лучше меня можешь сказать, как я, – подмигнула мне девушка.

– Отдыхаешь? – улыбнулся я.

– О да! – Она запрокинула голову, захохотала. – В моем теле появились лишние фрагменты, и я тут подумала: а не пора ли от них избавляться?

– Лишние фрагменты? – Я уставился на нее непонимающе. – В теле?

– Ну да, здесь так многие говорят. «Тебе не помешало бы сбросить», «Тебе бы следовало скинуть». Ну вот я и подумала: и вправду, почему нет?

Я вспомнил село и лица людей, которые кричали из соседних комнат: «сбросить», «скинуть».

– Но… скинуть что?

– Пару кило, – уверенно ответила Фе и вновь сосредоточилась на беге. Я чувствовал себя странно, ведь раньше никогда не слышал от нее не то что таких рассуждений – даже таких слов. Почему мы вообще об этом говорили?

Наконец Фе удостоила меня вниманием.

– Ты здесь недавно, верно? Ты слишком задержался, – она не стала уточнять где. – Здесь есть красные квадраты, они ближе к выходу из сел. – Кажется, я и вправду встречал нечто подобное, но не придал значения. – Это обвесы.

– Что? – ужаснулся я.

– Обвесы. Когда встаешь в центр красного круга, он показывает, сколько ты весишь. Вон, видишь?

Я повернулся в ту сторону, куда она указала, и тут же услышал одобрительный гул. «Уж не происходит ли там то же, что у меня в селе?» – предположил я. Увидеть, что же там случилось на самом деле, не получалось: казалось, просто собралась толпа в одном месте. Здесь такое случалось часто.

– Ее одобрили, – пояснила Фе. – Видно, девчонка славно отдохнула. А вот у того парня явно мало шансов – думаю, его засвистят.

И вправду, вдалеке раздался свист, и я увидел крупную фигуру, которая плелась к свободному квадрату.

– Зачем они свистят?

– У него не все в порядке, – подытожила Фе. – Парню нужен хороший отдых – тут и без обвеса видно.

– Фе, что ты говоришь? – хмыкнул я. – Мы же не куски мяса, чтобы самим себя взвешивать. Зачем вообще такое знать?

Девушка посмотрела на меня с вызовом.

– А ты можешь стать и куском мяса, если не будешь следить за собой.

Я сбавил обороты, но все же не переставал бежать. На горизонте экрана показалась линия возврата – на этом участке платформа всегда немного успокаивалась.

– То, что по-настоящему в нас что-то весит, – ответил я Феодосии, – на самом деле не весит ничего.

– Ты слишком долго пробыл на Притязании, – пожала плечами девушка. – Пора избавляться от всей этой чепухи. Она никому не нужна, кроме них. А кому они сами нужны? Ну, в общем, ты понял.

Я покачал головой.

– Эта твоя способность постоянно становиться другой, меняться… Как тебе такое удается?

– Тебе тоже надо измениться! Ты молодец, что дошел сюда, я за тебя рада. – Феодосия смотрела на меня блестящими и слегка хищными глазами. – Это хороший выбор, честно. Но теперь тебе нужно развеяться. И я помогу в этом.

– Ты предлагаешь отправиться в село и немного повеселиться? – Конечно, я сказал это просто так, как дурацкую шутку, чтобы слегка позлить Фе. От ее серьезных речей, в которых к тому же не все было понятно, становилось слегка не по себе. – И тебя не смущают прозрачные стены?!

– Хватит, – девушка поморщила носик. – Это уже что-то первоуровневое.

Мне вспомнилась Евпатория, наше разнузданное и оттого еще более неловкое прощание – такими мы теперь остались в памяти друг друга. Конечно, я бы ни за что не допустил такого с Фе. А уж она – тем более.

– Я предложила бы тебе завтра выйти наружу, – сказала Феодосия. – Ты как?

– Наружу? Что это значит?

– То, что ты подумал. – Девушка указала пальцем точно на свое изображение в зеркале.

– Ты знаешь, что за этой стеной? – поразился я.

– Да, – беззаботно рассмеялась подруга. – Там весело.

– Это ведь выход из Башни?! Такого не может быть.

Она снова захохотала, но так и не стала ничего мне рассказывать.

– Порою, чтобы узнать что-то лучше, нам полезно взглянуть на это со стороны. Снаружи, – она сделала упор на это слово. – Так бывает полезно взглянуть и на свою жизнь.

Я вслушивался в то, что она говорит, и совсем не узнавал Фе. И даже себя не узнавал – ведь с самого выхода в мир я не помнил себя слушающим нечто подобное. Эти слова ничего не значили, они были просто потоком, который не привносил в мое сознание ничего, но их смысл, кажется, заключался в том, что они просто были, произносились. И утихни они – стало бы во сто крат хуже. Эти слова были не для того, чтобы в них вдумываться, вслушиваться. Нет, они – только чтобы отдохнуть, как будто тебя только что прибило волной к берегу. И мне казалось, да и кажется до сих пор, что такие слова необходимы каждому, и порою они важнее всех самых вдумчивых слов.

А как тянуло ошибиться, предаться заблуждению, что именно здесь-то, рядом с ними блуждает истина, или, может быть, кроется в них, или оплетает их невидимыми нитями. Но тут же рождалась другая мысль: а что, если передо мною одна из самых коварных масок, за которыми истина скрывает себя, уводит прочь, прячет от непосвященных – тех, кто не способен пойти или даже заглянуть дальше. А может, ошибочны обе догадки, и истина кроется в их переплетении, а маска есть только ты сам – единственное, что отделяет от истины.

«А вдруг Фе – это вовсе не Фе? – Догадки сменились банальным испугом. – И что-то странное и неизведанное, преследующее неясные мне цели, постоянно принимает форму Фе, а самой ее давно нет. Где же она? Что с ней?»

– Мы все изменились, все, – я заговорил быстро, чтобы отвлечься от собственных страхов. – И я не знаю, зачем я здесь. Да, я так долго шел, и сама длина пути уже должна хотя бы что-то прояснять. Но она не проясняет. Я ничего не знаю. Не понимаю, как здесь все устроено, и мы сами, попадая сюда, словно меняем комбинации, принимаем формы, чтобы удобней устроиться в очередной невесомости. И какая разница, сколько ты там в ней весишь? В Севастополе все было проще.

– Мы в Севастополе, Фи, – тихо напомнила девушка.

– Знаю, – отмахнулся я.

– Тебе нужно остаться здесь. – Показалось ли мне, или голос Фе снова стал строгим? – На этом уровне. Лучше ничего не будет.

Я посмотрел на нее пристально. Феодосия исправно крутила свое колесо, то оборачиваясь ко мне, то вновь сосредотачиваясь на экране.

– Фе, откуда ты знаешь? – спросил я как можно спокойнее. – Почему?

– Тебе нравится этот уровень? – обернулась девушка.

– Он неплох, но…

– Никаких но! – фыркнула она. – Знаешь, почему он тебе нравится? Если бы ты попал сюда сразу же, как только оказался в Башне, то вряд ли ощутил бы всю прелесть.

– Это точно… Может, потому, что я подустал и мне необходимо хорошенько отдохнуть?

Хотелось свести разговор в шутку, да к тому же поскорее свалить с этой сумасшедшей платформы, которая измотала меня всего. Но в этой шутке, если задуматься, была изрядная доля правды.

– Нет, потому что тебе есть с чем сравнивать, – продолжала Фе голосом победительницы, хотя я и не собирался ее оспаривать. – Но все, что ты думаешь, – это просто мысли, что наверху, что внизу. Они пройдут, они имеют свойство проходить.

– Все имеет такое свойство, – криво усмехнулся я.

– На самом деле заблуждение – думать, что мысли формируют твой мир. Твой отдых формирует мысли. Как ты отдыхаешь, так и думаешь. И ты скоро научишься думать так, как думают здесь. Ты почти научился. А самый класс – это знаешь что? Остаться на этом уровне, когда прошел уже и Притязание, и Потребление, и даже немного Веру. Ведь все то же самое могло бы находиться на первом уровне Башни: те же квадраты, те же люди, тот же отдых, в общем, тот же мир. Но согласись – это был бы совсем другой эффект!

Я не нашел, что ответить. Фе передала мне колбу, наполненную жидкостью, которую я поначалу принял за ее лампу из-за причудливой формы. Но потом глотнул и убедился: там была чистейшая вода. Я пробовал в Башне все что угодно, но как же давно не пил обычной воды! Я жадно заливал ее в себя и думал, что не найдется в этом мире – ни верхнем, ни нижнем, ни каком-то еще боковом, случись мне, допустим, его обнаружить, – ничего вкуснее воды.

Мне казалось, что такой была и Истина.

Фе заставила меня задуматься. То, о чем она сказала, приходило мне в голову прежде, но услышанное от нее принимало если и не новый смысл, то дополнительный вес. Этот уровень заслуживал того, чтобы о нем подумать. Походить по нему, изучить, вникнуть в каждый квадрат и освоить его, побывать за пределами зеркала… Да что там, просто наконец – действительно – нормально отдохнуть.

Ватрушки

Мы поднялись по лестнице и шли вдоль бегущих в квадратах людей и большого зеркала, на которое я поглядывал с любопытством и опаской. Но на таком расстоянии видел только свое отражение. Очень утомляли зеркала, расставленные повсюду, – «слишком много меня». Хотелось отвернуться, но всякий раз, как я это делал, тут же находилось другое зеркало. У тех, кто бегал на платформе и крутил колеса, не было таких проблем – им нравились собственные отражения. Да и сам я, когда отдыхал, был доволен собой.

Или не был?

Да, я испытывал приятную удовлетворенность и прежде – и на Потреблении, и на Притязании. Но сквозь это довольство всегда проступало чувство незавершенности: оно казалось полным, но не было таким. Полное удовлетворение наступало лишь тогда, когда я вспоминал о лампе. Когда я снова убеждался, что она при мне. Лампа – вот что позволяло мне быть довольным. Здесь она была при мне постоянно – я носил ее в чехле, примотанном эластичным материалом к телу.

Уровень испытывал меня – и при всей осторожности я признавал, что он мне чем-то нравится. Да, здесь было хорошо, и, собираясь на ту встречу с Фе и Инкерманом, я подумал, что не хочу подниматься выше. Это чувство было новым – с Потребления я ушел сознательно, с Притязания и вовсе сбежал, а этот, поначалу воспринимавшийся как проходной, где я вообще не хотел задерживаться, вдруг чем-то пленил меня. Мне здесь нравилось.

Огибая прохожих, мы удалялись все дальше от знакомых мне мест, пару раз поднимались по лестницам и снова спускались – в этом действии не было никакого смысла, но мы ведь просто гуляли. Я отлично выспался и, наотдыхавшись, решил, что настала пора прогуляться вместе с Фе и Инкерманом, – и написал им сразу в вотзефак. Кажется, Фе хотела встретиться со мной наедине и была слегка недовольна. Я пытался увлечь ее разговором.

– Я одного не пойму, – говорил я, – почему этот уровень выше, чем Сервер веры? Разве в таком устройстве Башни есть логика?

– Сервер веры – технический этаж. А это – полноценный уровень. Здесь занимаются совершенством тела, а стало быть, и духа. Ты, кстати, подкачался. – Она довольно осмотрела меня. – Но здесь занимаются и кое-чем еще… Точнее, этим здесь занимаются постоянно, а совершенство тела – процесс, скажем так, побочный. Который, правда, приносит вполне ощутимый результат.

– И чем же здесь занимаются? – встрял Инкерман.

– Если судить по нашей Феодосии, постоянно говорят загадками, – ответил я.

Неожиданно для всех нас в квадрате раздался громкий шум, кто-то завизжал, и мы упустили нить разговора. Кажется, сломалось колесо, и толстяк, крутивший его, свалился на пол. Я узнал, что здесь бывает и такое.

– Ну ты дурачок, – крикнули толстяку с соседнего квадрата. Но это прозвучало без злобы.

– У нас тут две беды, – откликнулись с другого квадрата. – Дурачки и дорожки.

– Да уж, – подметил я. – Эти люди явно вышли в мир уже на этом уровне.

– Да, и они довольны, – сказал Инкерман. – Ты думаешь, это плохо – жить в таком месте, где всего две беды?

– Инкер, опомнись, – ответил я. – Мы родились там, где вообще не было бед.

Дорога, по которой мы шли, оказалась длинной, но и она закончилась. Помню, мы были этаже на третьем или пятом, и я еще поглядывал вниз, наблюдая, как отдыхают в квадратах люди. Но в определенный момент квадраты кончились, что казалось немыслимым на этом уровне, и я увидел новые линии. Они были зеленого цвета и образовывали полукруг. Я посмотрел вперед и увидел место, в которое сходились все пристройки, – это была высокая арка в зеркальной стене. Люди сходились на одной большой лестнице и спускались вниз, а те, кто уже находился внизу, разбивались на группы и стояли возле арки, очевидно, ожидая какого-то события, которое вот-вот должно было произойти.

– Пойдем. – Фе подала одну руку мне, а одну – Инкерману, и вот так, смешно взявшись за руки, мы принялись спускаться. Я заметил, что внутри самой арки также была стена, но уже не зеркальная, а металлическая – гладкая, черная, – а под самым сводом красовалась огромная сияющая вывеска с непонятными мне буквами:

S-ПОРТ.

– Что это значит? – спросил я.

– Порт созерцания, – просто ответила Фе. – Туда мы и собираемся.

Площадь перед аркой была еще крупнее, чем мне показалось сверху. Теперь я мог рассмотреть то место, куда были устремлены взгляды всех собравшихся здесь людей. В основании арки было нечто выпуклое – вроде четверти большого шара. Над ней мигали разноцветные лампы, а затем раздался громкий звук, и эта конструкция пришла в движение.

Сделав оборот, шар снова остановился, и тут произошло неожиданное – он опять разделился надвое, а затем и вовсе исчез; и на его месте я увидел людей, которые стояли вплотную друг к другу на фоне все той же черной стены. Они тут же рассыпались в разные стороны, а на их место устремлялись другие – те, что стояли рядом с нами.

– Что это все значит? – недоуменно спросил я. – Шар как будто исчез.

– Шар, – усмехнулась Фе, – состоит из двух створок. Они крепко закрываются перед оборотом и выпускают людей на другой стороне. Иначе туда не попадешь.

– К чему такие сложности?

– Башня – это замкнутое, загерметизированное пространство. Никто не хочет превращать ее в проходной двор.

Я пожал плечами. Новая партия людей заняла свои места возле стены, а затем створки схлопнулись – да так быстро, что я и не успел этого толком увидеть, а перед нами снова предстал серебристый шар. Замигали лампочки, раздался сигнал, но теперь я уже знал, что произойдет.

Вскоре и наша компания оказалась на той стороне. Особых впечатлений удивительная транспортировка не принесла: как будто я прокатился в обычном лифте, какие были между этажами на прежних уровнях. Мы прошли по широкой трубе-тоннелю, в конце которого уже виднелся подзабытый нами натуральный свет. С каждым шагом настроение улучшалось, и еще даже не выглянув наружу, я подумал: если на этом уровне есть такое великолепие, как выход во внешний мир, стоит ли вообще уходить с него? В первый раз в голове промелькнула мысль оставить лампу – я даже посмотрел по сторонам в поисках лампоприемника. Что ж, установить его в этом месте было бы весьма логично.

Но лампоприемников не было. Я жадно вдыхал свежий воздух, а потом заметил, что все вокруг делают то же самое. Свет, воздух – одно это было так прекрасно, что становилось совершенно безразлично, что нас ожидало в конце тоннеля. Но то, что там было, мне тоже понравилось.

Мы вышли на гигантскую площадь, вымощенную плиткой. Здесь были деревянные лавки, на которых сидели люди, компактных размеров столики и автоматы с водой. Но первыми бросились в глаза огромные зеркала-осколки, которые были установлены под разными углами и преломляли солнечный свет, отчего здесь было очень светло и все блестело. Девушки и женщины подолгу крутились перед зеркалами, любуясь собой, как будто внутри Башни у них не было такой возможности буквально на каждом шагу.

– Надень очки, – сказала Фе. Они с Инкерманом уже стояли в темных очках возле высокого и узкого шкафчика, будто выросшего из земли.

Я протянул руку и снял с полки очки. Фе слегка топнула ногой, рассмешив меня, и шкафчик тут же скрылся в полу.

– Ничего себе, – присвистнул я. – Какие еще здесь будут секреты?!

– Никаких, – ответила девушка. – Этот уровень не любит секретности.

Было довольно тепло, и люди вокруг ходили в легких одеждах. Я пожалел, что, проснувшись, выбрал в селе длинные штаны и рукава. Многие девушки были одеты настолько свободно, что их одежда едва прикрывала грудь, а шортики походили на короткие темные полосы на их белых телах. Мне давно не доводилось такого видеть – в последний раз возле Левого моря. От удивления я даже открыл рот.

– Ну как тебе? – спросила Фе, и я дернулся в ее сторону.

– Весьма неплохо, – улыбнулся я.

– Хватит пялиться на баб, – серьезно сказала девушка. – Я о Копии.

– Копии? – переспросил я и ахнул от удивления! Как же я мог не заметить это раньше! Ну конечно – и вправду, это была копия. Большая, в несколько человеческих ростов, Башня в миниатюре. Один за другим пять уровней, пластик изображал облака, а застывшая пена скрывала верхушку. Из нее била мощная струя воды, а по краям башенки также работали четыре маленьких фонтанчика. Возле этой композиции можно было сидеть, болтая ногами, или ходить по ободку, или даже – если слишком захотеть – плюхнуться в воду. Правда, таких желающих поблизости не нашлось.

– Зачем люди строят такое? – удивленно спросил я.

– Это нечто вроде дани Башне, – объяснила Феодосия. – Люди живут здесь и чтут ее. Башня – наш огромный общий дом.

– Это похоже на то… – Я постарался подобрать удачное сравнение. – Как если бы я у себя во дворе – ну, в Севастополе то есть, в своем городском дворе построил маленькую копию собственного дома.

– Тебе никто не мешал это сделать, правда ведь? – неожиданно сказал Инкерман. И я не нашел, что бы мог возразить на это.

Впереди виднелись большие бассейны, наполненные чистой водой. Их продолговатые широкие линии расползались в три стороны от фонтана, как солнечные лучи, словно такая симметрия имела какой-то потаенный смысл.

Люди купались в воде, и она, как зеркала, отражала солнце, заманивая в свой спокойный и безмятежный мир. И мне захотелось немедленно прыгнуть в нее, забыв об Инкермане и Фе, об одежде и даже лампе – просто разбежаться и нырнуть, как делал множество раз в нашем море. Но я подумал: это все будет доступно постоянно. Если только не уходить отсюда.

Я глянул наверх. Стена Башни входила, как нож в масло, в облако: там, в вышине моего уровня, начинались другие слои атмосферы. Только в этот момент я понял, что с внешней стороны гигантского стекла не было никакого зеркала: стена была прозрачной, и даже на таком приличном расстоянии я мог разглядеть лица людей, что отдыхали на колесах и платформах, – сосредоточенные, но довольные, и их были сотни, тысячи.

Но что же было с другой стороны нашей площадки? Обрыв? Мне было страшно даже помыслить, насколько мы высоко находимся и какой откроется вид, если подойти к самому краю этой бездны.

– Здесь можно дойти до края и посмотреть вниз? – спросил я Фе, но больше обращаясь к самому себе, просто не веря в такую возможность. Как оказалось, не зря.

– Не думаю, – ответила девушка. – На этом уровне все идеально с точки зрения безопасности. – И, заметив разочарование на моем лице, тут же добавила: – Но есть одно решение, которое ничуть не хуже.

Я заметил, что площадка, по которой мы гуляли, не так уж широка. Заканчивалась длинная дорожка бассейна, вдоль которого мы шли, впереди была пара зеркальных аллей со скамейками, аппаратами-раздатчиками воды, кое-где виднелись одинокие квадраты с простыми тренажерами. Похоже, здесь любили отдыхать и на открытом воздухе – удивительные кресла со встроенными механизмами, которые массировали спины уставшим местным обитателям… Вот, пожалуй, и все. По сравнению с масштабами всего уровня эта площадка была лишь крохотной точкой, а сравнивать ее с размером Башни и вовсе не имело смысла.

Но оказалось, что все самое важное происходило за ее пределами. Дойдя до невысокого забора, которым окончился наш короткий маршрут, я сразу же понял, почему в названии этого места присутствовало слово «Порт»: подобно лодкам, которые отходили от родного севастопольского берега в Левое море, здесь отправлялись неведомые транспортные средства – круглые посудины разных размеров и цветов, – только воды за забором не было, и они взмывали прямо в воздух. Мы подошли к полукруглой арке в заборе, по своей форме в точности повторявшей гигантскую арку в стене уровня.

– Это проход к ватрушкам, – сказала как бы между делом Фе.

– К ватрушкам? – переспросил я. – И почему они так называются?

Фе устремилась вперед, не став отвечать, а Инкерман лишь пожал плечами:

– Круглые, – сказал он.

И вправду, пройдя внутрь – а именно здесь, похоже, и начинался S-Порт, – я смог рассмотреть эти странные летательные аппараты. Они напоминали скорее не лодки, а надувные круги, и были рассчитаны на разное количество пассажиров – если это слово было применимо к такому транспорту. Находились и маленькие – на одно место, и рассчитанные на пару – для свиданий самое то, подумал я. Четырех-, шести- и свыше местные – для компаний. Встречались и поистине огромные, как настоящие городские троллейбусы. Их было совсем немного, и на них, очевидно, не было спроса. Откуда и куда здесь было ехать на таких громадинах?

У меня опять захватило дух, а воображение с новой силой принялось рисовать картины одна фантастичнее другой: раз существуют такие транспортные средства, какие же возможности они открывают?

– Видишь, для чего нужно совершенствовать тело? – сказала Фе, похлопывая по гладкому боку ватрушки, словно та была живой и ее требовалось приручить, прежде чем оседлать. – Чтобы управляться с такими штуковинами!

Скажу сразу – ведь теперь я далек от тех мест и событий – мой восторг был недолгим. Когда мы погрузились в ватрушку – Фе ловко запрыгнула, будто занималась этим с самых ласпей, а затем долго помогала вскарабкаться нам с Инкерманом, (наш транспорт оказался как раз на троих человек), – я увидел справа и слева от каждого сиденья рычаги, в которые можно было давить локтями.

– Пристегнись, – сказала Фе, указав мне на резиновые жгуты. Ими нужно было обмотаться крест-накрест, чтобы не вылететь из ватрушки, но эта мера предосторожности казалась лишней. Лодка летела мягко, можно было накренить ее на себя, повернуть в воздухе, задать направление. Но управлять было достаточно безопасно.

Фе посмеивалась, глядя на мое недоуменное лицо и вытаращенные глаза, на то, как я знакомлюсь со странным транспортом и готовлюсь к полету в абсолютную неизвестность. Инкерман же вел себя иначе. Помню, я удивился, случайно заметив: ведь он тоже летел впервые, а выглядел так, будто перемещения на ватрушках были для него рутинным, надоевшим делом, – как будто ему все равно. И, честно говоря, мне было неприятно видеть таким своего давнего друга.

Я дернулся и надавил на оба рычага локтями. Мне хотелось, чтобы эта посудина резко взмахнула ввысь и понеслась навстречу облакам – туда, где открывается Башня, которой никто из резидентов никогда не видел снаружи. Туда, где спрятана главная загадка исполинского строения или даже всего мира. Или даже – сама Истина.

Но ватрушка не слушалась.

Фе рассмеялась, глядя на мои потуги.

И все равно то, что я видел вокруг, было прекрасно. Люди, неспешно гулявшие внизу, делали медленные шаги, выписывали плавные жесты, о чем-то вяло, расслабленно переговаривались, и над ними высилась величественная стена Башни. Я смотрел на это, буквально раскрыв рот, – и мне даже не хотелось говорить, словно я был один в ватрушке и парил над этой притягательной, но такой незнакомой, непонятной мне жизнью. Инкерман с Феодосией почти не управляли ватрушкой и тоже наблюдали, почти не переговариваясь между собой. Насмотревшись, я взял курс на край уровня – туда, где кончалась площадка и, по всей логике, должен был быть обрыв, под которым далеко внизу я надеялся увидеть свой крошечный город.

Но ватрушка словно уткнулась в мягкую полукруглую стену, заскользила по ней, разворачиваясь так быстро, что у меня тут же закружилась голова, будто прокатилась по невидимому желобу, и наконец отскочила от невидимого заслона и снова мягко поплыла, но уже в обратном направлении.

– Как бы ты назвал это? – повернулся ко мне Инкерман. – Что-то вроде местной линии возврата, да?

Я был разочарован. Но, конечно, понимал, что это никакая не линия возврата, это была обычная стена наподобие тех, что разделяли комнаты моего села.

– Мне хотелось увидеть город, – срывающимся голосом сказал я. – Тот, что внизу, у подножия Башни.

– За всю жизнь не насмотрелся? – рассмеялся Инкерман, и я услышал отголоски того живого, заразительного смеха, который я так любил и который делал меня счастливым. Но мой смех не разгорелся от этой искры – может, она была слишком слабой, а может, я сам ослабел.

– Это не предусмотрено, – мягко сказала Фе, будто это она определяла, что здесь предусмотрено, а что нет. – Ведь иначе можно улететь куда не следует.

– Откуда кому-то знать, что мне следует, а что нет? – едва не взорвался я. – Почему Башня на каждом шагу решает это за меня?

– Все просто, – возразила Фе. – Мы находимся на немыслимой высоте. Подумай о том, что может случиться, окажись ты на хрупкой ватрушке над этой бездной.

– Фе, послушай себя! Я могу и тут разбиться – просто выпасть отсюда и грохнуться прямо на плитку или напороться на осколки этих бесчисленных зеркал. Так имеет ли значение, какая высота?

– Но зачем это Севастополю? – неожиданно встрял Инкерман. – Ты подумал об этом? Если с неба на город будут падать трупы избранных? Здесь же убрали, помыли, и все. А повезет – упадешь в бассейн.

– Конечно, никто здесь не падает, – поспешила заверить Фе. Своим несвойственным ей прежней рвением преподносить происходящее в Башне только в положительном ключе и не замечать недостатков или просто странностей она стала напоминать Ялту. Я подумал: а что, если такими Ялтами тоже становятся самые обычные девчонки, как становятся простые севастопольцы севастополистами? И тут же вспомнил свое новое знание, которым по-прежнему не хотелось обладать, но от которого было никуда не деться: «Она же внедрена». «Внедрена» – невидимой ватрушкой перемещалось по сознанию это странное слово, как будто отталкивалось от стенки черепа и возвращалось назад, в мозг.

– Почему ты так уверена? – улыбнулся я.

– Здесь все продумано, – ответила девушка. – Вокруг уровня размещены несколько десятков таких площадок-портов – по всему периметру. Они находятся на одинаковом расстоянии друг от друга, а справа и слева от каждого порта – взлетные поля ватрушек. Но летать можно только в радиусе своего порта, чтобы ватрушки – ну и, конечно, люди – не мешали друг другу. Можно летать и наблюдать, что творится внизу, вокруг, но покидать пределы уровня, подниматься выше и перелетать на соседние порты – нельзя.

– Что же вообще можно? – недовольно хмыкнул я и удивился сам себе: еще идя по коридору, вдыхая воздух и наслаждаясь светом, я был рад фантастическим возможностям, которые мне даровала Башня, теперь же я роптал. Как легко привыкать к хорошему, как хочется требовать больше и больше!

– Бороздить просторы Созерцания, – заключила Феодосия и развела руками.

– Чего? – Мы с Инкерманом переглянулись.

– Этот уровень – Созерцание. Разве вы не понимаете, ребята? – Мы переглянулись снова. – Фи! – Девушка схватила меня за руку и взволнованно продолжила: – Я пыталась сказать это раньше. Созерцание здесь – главное. Им занимаемся мы на ватрушках прямо в этот момент, им занимаются люди на площади, возле воды, в квадратах. Физические усилия, которые люди вкладывают, отдыхая, – это их вклад во всеобщее созерцание. Они лишь сопутствуют, но не являются главным. Человек прекрасен, когда отдыхает, и прекрасен мир. Почему здесь так много зеркал? В порту, в квадратах, на стене и в селах, наконец, – все это для полной открытости и созерцания друг друга. S-Порты – это порты Созерцания, но оно не только здесь, оно и есть весь этот уровень, и им пронизано здесь все.

– Особенно село, – я усмехнулся, но Фе не заметила легкой иронии в моем голосе. Она с жаром продолжала:

– Когда-то и оно было другим. Первые строители создали типовые села – такие же, как внизу. Но поколения сменялись, Созерцание, даруя человеку счастье любить самого себя, окружающих и жизнь, требовало большей открытости – в конце концов, оно работало во благо человека. Стремясь преувеличить это благо, инициативная группа местных резидентов «Суперсозерцание» создала концепцию, и в итоге вся жилая территория была перестроена и модернизирована по программе «Открытое село». Все хотели больше счастья, больше отдыха и качественного созерцания – и потому концепцию приняли с восторгом.

– И что же, совсем не было недовольных? – не поверил я.

– Нет, представляешь? – задорно рассмеялась Фе. – На созерцательном уровне ничто не должно мешать созерцанию. Ведь если ты развиваешься, а этого никто не видит, какой смысл в этом развитии? А если не развиваешься – кто поможет, подскажет тебе?

Слушая Фе, я неожиданно вспомнил Алушту из дворика Притязания. Она ведь тоже говорила: «Развивайся!», – но какие разные смыслы вкладывали в это слово здесь и там.

У меня было двоякое отношение к открытому селу. Конечно, я давно привык к нему, да и люди этого уровня не вызывали у меня раздражения. Они не были навязчивы в вопросах, которые не касались отдыха, – их вообще как будто мало волновало что-нибудь другое. У меня же с отдыхом все было в порядке: я искренне им наслаждался и отдавал всего себя той стихии, что пробуждалась во мне в квадратах. Я оставлял все свои мысли и становился лишь отдыхающим телом – отдыхающим на пределе сил и возможностей. Мне нравилось смотреть на свое тело, на изменения, что с ним происходили, я не отводил взгляд от зеркал и подолгу глядел в них, но была одна деталь, которая не давала утонуть в волнах идиллии. Каждый раз, когда всматривался в отражение, я видел на бедре чехол. И порой мне казалось, что лампа начинала пульсировать в нем, как сердце в грудной клетке.

Все же, думал я, хорошо, что в Севастополе, каким я помнил его и себя в нем, не находилось – да и не могло найтись, откуда? – никаких инициативных групп. Попробуй кто предложи построить дом без крыши, или без дверей, или вниз головой! Такое даже представлять было смешно. Но в тот момент, в разговоре с Фе на ватрушке, меня куда больше занимало другое.

– Но ведь мы уже все это проходили, – обратился я к Феодосии, попеременно вдавливая локтями то правый, то левый рычаг и плавно покачивая ватрушку на одном месте. – Разве не помнишь? Потребление. Все эти залы, проспекты, корабль, Супермассивный холл! Жизнь без особых целей, движение от точки А к точке Б и затем обратно. Просто ходить и глазеть вокруг. Да, это может поразить неподготовленного севастопольца, едва дорвавшегося до Башни. Но зачем это тому, кто сознательно отправился наверх? Или Башня – она как слоеный пирог, и над этим уровнем окажется снова что-нибудь вроде Притязания?

– Мне неизвестно, что выше, – развела руками Фе. – Я говорила тебе.

– Да, мы не знаем, – подтвердил зачем-то Инкерман. Если б он знал, что Фе внедрена, возможно, и не был бы так уверен, подумал я.

– Чем это созерцание отличается от того? Прозрачностью стен? Тем, что вместо коктейлей, вода?

– Видишь, ты сходу нашел два отличия, – ответила девушка, изображая удовлетворенность. – А если подумать еще немного? Во-первых, там не было видно неба. Мы здесь значительно ближе к нему – мы выходим, гуляем под ним, летаем…

– Фе, ты же понимаешь, – нервно прервал я.

– Ну а самое главное, – произнесла наконец Феодосия. – Потребление те, кто попал в него извне, созерцают как нечто недостижимое, невероятное. Вспомните себя. – Мы с Инкерманом кивнули: пожалуй, в этом подруга была права. – А здесь – с пресыщением. Если бы вы попали сюда из Севастополя, то воспринимали бы жизнь здесь почти так же, как и жизнь на Потреблении. Но после обладания и знания – когда ты прошел их и понял, а не просто что-то слышал краем уха – Созерцание кажется именно тем, что нужно больше всего. Вот почему на этом уровне оседает большинство резидентов Башни, мало кто идет выше, а среди тех, кто вышел в мир уже здесь, таких вообще единицы.

Я смотрел вниз, на отблески света, которые заливали Созерцательный порт, блестели на глади воды, отражались в очках счастливых людей уровня.

– И все равно, – медленно сказал я, – не могу отделаться от мысли, что Башня выдает за бесконечные возможности свои постоянные ограничения. То, что поначалу кажется первым, непременно оборачивается вторым – вот что я твердо усвоил, достигнув этого Созерцания.

– Бесконечные возможности в тебе, – сказала Фе ласково. – Ни одна Башня не способна дать того, что в тебе и так есть. Но она способна дать тебе это понять, убедить поверить в это. Того же хочу и я.

«Опять этот милый поток», – подумал я. В такие моменты просто бы сидеть и смотреть на нее, любоваться ею, восторгаться тем, какая она красивая – в этом солнечном свете, с едва колышущимися волосами, произносящая милые и ничего не значащие слова. Но как только я расслабился, предавшись этим мыслям и даже убрав локти с рычагов, как за прекрасными очертаниями ясно увидел знакомый пугающий силуэт. Я пригляделся, все еще надеясь на ошибку, на то, что это галлюцинация, вызванная дозой свежего, чистого воздуха и близостью неба над головой. Но ошибки не было.

Чуть поодаль от нас, за спиною Фе, на соседней ватрушке стоял, совсем не боясь выпасть и разбиться, Кучерявый. На нем было тяжелое черное пальто.

Я сглотнул и замолчал, словно не испугался сам, а напротив – боялся спугнуть его. Он смотрел на меня внимательно, покачиваясь вместе со своей ватрушкой, не отводя глаз, но и не предпринимая никаких действий. Ватрушка Кучерявого была одноместной, и, кажется, вокруг, в пределах видимости, у него не было никакого сопровождения. «Что он может сделать? – просчитывал я, стараясь не показывать свой страх. – Атаковать нас? Схватить меня и сбросить с лодки? Чем-нибудь выстрелить и убить? Или просто умчаться, выхватив лампу? Но ведь далеко не улететь, если по правилам…» Вопрос был только в том, распространялись ли на Кучерявого правила.

Наша ватрушка постепенно отдалялась, и неприятель скрылся из виду. Почему он не стал пускаться в погоню? Зачем появлялся?! Просто напомнить о себе? И почему я увидел его из-за спины подруги? Почему он не явился передо мной?

Стал ли я говорить Фе о том, что его заметил? Сперва хотел, но в последний миг почувствовал какие-то сомнения. Мне стало тревожно, и я решил промолчать.

«Поймешь позже, просто поверь»

Приближалась наша последняя встреча с Фе. Но тогда я еще не знал этого.

Я с головой погрузился в отдых – как любили говорить на этом уровне, лучшее средство от любых бед. И хотя каких-то бед со мной не приключилось, определенные переживания тревожили. Они касались и таинственного появления Кучерявого, и разговора с Феодосией, и перемен, которые случились с ней и Инкерманом, да и со мной самим – похоже, я отдалялся от истины, вместо того чтобы прокладывать к ней дорогу. Можно было принять за нее Созерцание, но тогда оставался вопрос, не дававший покоя: зачем тогда все, что выше? Ведь я же видел, что Башня продолжалась ввысь, собственными глазами. А истина должна быть конечной точкой, закономерным финалом пути. Что может быть выше истины?

Всегда сложно сделать следующий шаг, но, если понимать, что он осознан и необходим, внутри всегда найдутся силы, которые заставят. Но если ты не уверен, нужен ли следующий шаг? Как его сделать? Как убедить себя? Приходится изыскивать силы уже не на то, чтобы шагнуть, а на то, чтобы убедить себя в необходимости самого шага. И каждое новое действие, новая мысль дробятся на множество мелких, и каждое требует все новых и новых сил. И все заканчивается тем, что вместо следующего шага человек падает.

Мне не хотелось оказаться этим человеком.

Но все же спешить не стоило. Я окончательно вник в Созерцание, оно открылось и полюбилось мне. Я жил по распорядку: просыпался, отдыхал, потом транспортировался в порт, пил воду и смотрел на облака, делал заплыв, брал одиночную ватрушку и наворачивал над площадью круги. Затем был новый отдых, новая транспортировка – но уже лишь затем, чтобы поплавать и подышать. Перекидывался простыми и ничего не значащими словами с парочкой случайных собеседников, слегка отдыхал, глядя в зеркальную стену, на неподвижной платформе – к колесам я охладел с того самого случая, как увидел упавшего человека, – и уже после этого возвращался в свое село. Одной Башне известно, сколько раз я проделал подобный маршрут – если бы я и считал, то давно бы сбился со счета. Но я не считал.

Мне не хотелось писать ни Инкерману, ни Феодосии, вотзефак молчал, и я не притрагивался к нему. Теперь я понимал, как это было необходимо – остаться одному, без всего, что привязывало к внешнему миру, без обязательств, необходимостей и даже желаний. Я был предоставлен лишь самому себе и все же научился меньше думать, меньше переживать. Зато больше выжимать, вытягивать, поднимать, пробегать – вот где мои показатели только увеличивались. «Выжатые» потом и усталостью, эти цифры обрастали мускулами, твердели вместе со мною, вырастал их вес и значимость, все больше людей вокруг смотрели с уважением – на них и на меня. А некоторые из новоприбывших на уровень и вовсе не скрывали восхищения.

В моих действиях и помыслах чувствовалась твердость, но при этом легкость и ясность мысли. Я давно забыл о стеснении и неловкости, которые пробуждала во мне необходимость спать в Открытом селе. Теперь я просто заходил в комнату, заваливался на бок – и моментально отрубался. Чтобы, проснувшись, облиться самой обычной прохладной водой из самого обычного, совсем не Прекрасного, душа. Но надо же – всякий раз этот душ казался мне самым прекрасным, что есть в мире. Как и казалось таким все, что я созерцал, к чему прикасался и чем занимался здесь.

Фе встретила меня сама – однажды, когда я направлялся по своему привычному маршруту. Кажется, я хорошо отдохнул, быстро транспортировался – народу перед шаром собралось немного – и уверенным шагом выходил к S-Порту. Помню свои ощущения: я достиг того, что стал чувствовать себя здесь не просто здесь – я стал чувствовать себя хозяином. Это чувство было легким и свободным, и каждый, кто шагал рядом или навстречу, впереди меня или за мной, ощущал его тоже. Здесь каждый был хозяином, но никто не мешал быть хозяевами другим.

В какой-то момент я просто обнаружил, что Феодосия шагает рядом со мной.

– Прокатимся? – беззаботно сказала она и взяла меня за руку. На моем лице появилась улыбка: эта внезапная встреча обрадовала меня.

Мы прыгнули в двухместную ватрушку, и я тут же поднял ее довольно высоко, ловко орудуя локтями – кто бы мог подумать, насколько просто обучиться управлению этой посудиной и чувствовать ее, совсем как мою городскую машину. Девушка сидела напротив, слегка откинувшись на мягкий борт ватрушки, наслаждалась отдыхом и даже не собиралась участвовать в управлении. Довольно долго мы молчали, только смотрели друг на друга с интересом, глаза в глаза. Нашу прогулку было сложно назвать романтической.

А когда отводил глаза от Фе, я рассматривал большие зеркала внизу, фонтан и вдавливал рычаги, опуская резко ватрушку и зависая над самой площадью S-Порта. Феодосии это нравилось. Она была ослепительно красива – и, похоже, пребывание на этом уровне пошло ей только на пользу. Она стала еще стройнее, подтянутее; черты фигуры, что так нравятся в девчонках парням всех поколений, обрели четкие – и, чего уж говорить, невероятно соблазнительные – очертания, руки стали сильнее, животик под облегающей черной майкой выглядел упругим. От нее так и веяло здоровьем, молодостью; взгляд излучал уверенность и хорошее настроение.

Мне было странно и неловко от того, как изменились чувства, которые я испытывал к этой девушке. Вернее, сами эти чувства вовсе не изменились – я по-прежнему мог бы сказать про нее это глупое слово «нравится», не выражавшее и сотой доли того, что Фе пробуждала в моих мыслях. Но эти чувства будто перешли в мерцающий режим – то они были, то их не было. Каждая встреча с Фе дарила мне всплеск прекрасных эмоций, просто невозможных без нее, но едва она исчезала, оставляя меня самому себе, исчезали и чувства. Я попросту забывал о ней. Мне хотелось списать эту забывчивость, которая не была мне свойственна прежде, на уровень, на особенности жизни в нем и отношений между людьми. Но не получалось: это был я, и это я забывал о ней, и это я же не хотел прощаться, когда мы наконец встречались. «Интересно, – думал я, – а как же у нее? Неужели все то же самое?»

Я еще не подозревал, что Фе и задумала эту встречу для того, чтобы объяснить, как у нее. Рассказать о своих чувствах. Но, конечно, не только для этого. А еще я не мог отделаться от мысли, что за ее спиной вот-вот появится Кучерявый. И мне кажется, она что-то чувствовала. С тех пор как Фе призналась, что внедрена, в какие-то моменты я ждал от нее подвоха. И хотя я был уверен в нашей дружбе, которая маскировала нечто более серьезное, какие-то ее слова порождали во мне… нет, недоверие – слишком громко. Скорее просто сомнения.

Но они были. И, видимо, отлично это понимая, девушка решила начать с главного. Она сменила позу, придвинулась ко мне и твердо, отчетливо выговаривая каждое слово, произнесла:

– Оставайся здесь, на этом уровне. Ничего лучше уже не будет.

От услышанного я резко надавил на рычаги, и ватрушка устремилась ввысь – но, разумеется, не пересекла доступных пределов.

– Я пока не решил, собираюсь ли выше, – сказал я, собравшись с мыслями. – Мне здесь нравится, но у меня есть лампа.

– Оставь ее, – твердо сказала Фе.

– Но почему ты мне об этом говоришь?

– Потому что хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы мы были счастливы, – и в тот момент впервые ее голос дрогнул. Конечно, она могла изобразить такое и специально, но, вспоминая этот разговор потом – а как же часто я это делал! – я неизменно приходил к выводу, что вряд ли она что-то изображала. Тот разговор оказался слишком важным для нас обоих. Это был главный разговор в нашей жизни.

Я замялся.

– Конечно, если пойду наверх, – ответил я ей, – хотелось бы встретиться там снова. И, может, не расставаться больше?

– Чтобы это случилось, не нужно идти наверх, – улыбнулась Феодосия.

– А ты не собираешься туда? – спросил я с надеждой. – Не думала об этом?

– Думала. Я не пойду.

Эти слова меня расстроили. Я знал, что пока не сдана лампа – а она еще была при ней – избранный не закреплен за уровнем и в любой момент может отправиться дальше в свое путешествие по Башне. Но я знал и другое: когда Фе говорит так, это уже серьезно. И она не передумает.

– А Инкерман? Его ты тоже агитируешь? – Я вспомнил про друга, о котором так же постоянно забывал. С момента последней встречи мне и в голову не пришло написать Инкеру, справиться о делах. Но и ему, видимо, тоже. Созерцание изменило всех нас.

– Инкерман уже все решил. Он пошел дальше.

– Когда он успел? – недоуменно спросил я. – И ты не стала отговаривать?

Наша ватрушка уже довольно долго вращалась на одном месте, но я совсем перестал думать об управлении. Тут бы суметь управиться с собственными мыслями!

– Мы много разговаривали, и он так решил, – только и ответила Фе.

Я замолчал. «Интересный человек, – думал я об Инкермане, покачиваясь вместе с ватрушкой, словно на невидимых волнах. – Что я о нем знаю? Его ничто не трогает, ничто не увлекает в Башне. И при этом он забирается так высоко, идет все выше и выше. Зачем? Что его влечет? Разве рассчитывает он отыскать там что-то свое? Вряд ли. Заботит ли его миссия, лампа? Нет. Он ни к чему не привязывался. Так зачем Инкерман идет выше, да еще и один, ничего не говоря мне, своему лучшему другу, не предупреждая?»

– Ему здесь скучно, вот он и ушел раньше нас, – продолжила вдруг Феодосия, хотя я ни о чем не спросил ее; девушка будто услышала мои мысли. – Если бы он не сказал этого, я бы и так знала. Это видно по человеку – когда ему постоянно скучно.

– Как это так – скучно? – Я непонимающе уставился на нее. – Что ты такое говоришь? Вспомни его, вспомни всех нас, какими мы были внизу. Мы не знали такого слова – «скучно»! Мы никогда не скучали! Разве скука в характере Инкермана? Да это последнее, что я сказал бы про своего друга!

Я начал эту речь с жаром, но чем больше произносил слов, тем большую чувствовал неуверенность. Что-то было не так с этими словами: все они безнадежно устарели, все они были не о нас, не о наших жизнях, а чем-то совсем другим, бесконечно далеким, как эта застывшая в воздухе ватрушка, от Севастополя, где сидят во дворах милые добрые люди и смотрят в небо, не подозревая даже, что на самом деле в нем творится.

– Не спеши за ним, – сказала Феодосия неожиданно мягким, вкрадчивым голосом. – Тебе не нужно наверх, оставайся здесь.

Но я уже не слушал девушку. Меня пронзила внезапная догадка, воспоминание, которое хранилось до поры в дальнем уголке сознания и вдруг всплыло: братья Саки! Я сижу на диване, окруженный их бесконечными книгами, и слушаю их. А они говорят… Они говорят мне.

– А что, если они были правы? – выпалил я. – Что нижний мир, Севастополь, – лучше? Что он – единственный настоящий мир? А мы здесь просто выкинуты. Фе! Они могли быть правы?!

– Кто мог быть прав? – терпеливо спросила девушка.

– Братья Саки, женихи Керчи. Я жил у них и много говорил. – Мне захотелось пуститься в рассказ о том, как я познакомился с парнями, что было дальше и какую роль они сыграли в моей жизни. Но Фе не позволила – эта история совсем ее не интересовала.

– Права я. – Феодосия вздохнула. – Ты поймешь это позже, Фи. Просто поверь. Оставь лампу здесь, сдай ее.

– Оставить лампу? – ухмыльнулся я. – А скажи мне, почему за ней охотится этот клоун? Какую она ценность представляет? И почему из всех ламп, которых здесь бесчисленное множество, ему нужна именно моя? Можно ли сдавать такую уникальную лампу?

Мы снова медленно поплыли. Опустившись совсем низко над площадью, я заглянул в один из осколков и заметил свое отражение. Лицо было злым, перекошенным – я давно не видел себя таким и даже слегка испугался. Чтобы смягчить ситуацию, я улыбнулся Фе. Но вышло как-то виновато.

– Я не знаю, – сказала девушка печальным голосом. – Я бы хотела дать тебе ответ. Но мне и вправду неизвестно. Этот Кучерявый откуда-то сверху. С уровня прямо над нами или, может, еще выше. Я ничего о нем не знаю. Так бывает, что появляется кто-то, кто ведет свою игру, даже если все ограничено правилами. Но я знаю одно: если ты останешься здесь, он перестанет тебя тревожить. Ты нужен ему, пока ты в движении, пока идешь дальше. Пока у тебя есть лампа.

– Это может быть случайностью? Вдруг он охотится за мною по ошибке?

– Здесь нет ничего случайного, – покачала головой Фе. – И даже человек на мелике, который сбил Кучерявого, пока ты скрывался в лифте, – даже он неслучаен. Представь, что случилось бы, не окажись тот человек в том месте? Кучерявый бы настиг тебя, и все бы закончилось.

– Ты говоришь, что все неслучайно? – Я, кажется, снова распалялся. – А помнишь, я говорил про устройство влияния, которое создали братья Саки? Они устраивали взрывы. Они проникали в пространства, которые должны были быть недоступны для них, и наводили там шороху. Что ты об этом думаешь?

– Все их шалости известны и разрешены, – устало ответила Фе. – Все эти возможности созданы для них специально, и весь шорох, как ты говоришь, что они могут наводить, заранее известен и строго лимитирован. Но они, дурачки, этого не знают – только-то и всего.

– Вот видишь! – воскликнул я, посчитав, что поймал Фе в ловушку. – Ты все знаешь, тебе все известно! Ты в курсе секретов Башни. Спроси здесь любого об этом – никто не поймет, о чем речь. Но не тебя! Ведь ты же у нас внедрена, так ведь?

Закончив, я снова со всей силой надавил на рычаги, и мы едва не вывалились из ватрушки. А затем, когда испуг прошел и я ждал от Фе ответа, девушка сделала то, чего я меньше всего ожидал. Она встала и пересела ко мне – на мое сиденье, заставив потесниться. И обняла меня.

– Я знаю, Фиолент, – прошептала она прямо в мое ухо. – Тебе многое кажется странным, и ты сомневаешься, можно ли мне доверять. – Я кивнул: это было так. – Но я не в курсе всех секретов Башни. Мне не открылась истина. Мне доверили только то, что может помочь тебе, и только этого я хочу. Я в курсе про эти потешные бомбы, развлечение знаек из набитых книгами комнат. Но это не значит, что я в курсе всего и что мне известен ответ на любой вопрос. Я никогда не была выше и не имею понятия, что там. Я ничего не знаю про верх.

Мне показалось, она готова расплакаться. Я растерялся и приобнял девушку, подбирая слова, чтобы смягчить свою же резкость, утешить ее, дать понять, что она важна для меня по-прежнему, что я верю ей. Но другой рукой я шарил у себя на поясе, пытаясь нащупать чехол с лампой – и убедиться, что она на месте.

Меня не покидала странная и неприятная догадка: что, если те силы, которые по непонятным, необъяснимым для меня причинам охотятся именно за моей лампой, не сумев заполучить ее ни уговорами, ни силой, ни угрозами, решили сменить тактику. Не зря ведь Кучерявый не атаковал меня, а просто стоял и смотрел, как будто намекая: «Фи, мне больше ничего не нужно делать. Ты сам отдашь все, что нужно. А в этом мне поможет…» Фе, ну конечно же, Фе! Вот для чего она могла быть внедрена: лишить меня лампы. И она – лишь еще один способ отъема, когда не прокатили другие. А все, что для этого нужно, – самая малость: мое доверие.

«Но если это так, – думал я, – как же ты могла? Моя дорогая, прекрасная Фе!»

Девушка достала вотзефак и нажала пару кнопок. И едва она сделала это, как завибрировало устройство в моем кармане – как же я давно не доставал его! Но на этот раз случилось нечто необычное – вотзефак не пискнул тихо и односложно, как делал, принимая сообщения, а громко, жизнеутверждающе запел. И, кажется, я узнавал эти голоса, слова, музыку.

Мелодия света домчит нас до рассвета;

Еще пара куплетов, и мы сделаем это.

– «Опять 18»? – удивленно воскликнул я. – Но как тебе удалось?

– Тихо. – Фе приложила палец к моим губам. – Помнишь? Это наша песня. Мы слушали ее на той дороге, в нашу последнюю поездку в городе.

Я был в смятении – вот уж действительно перевела тему! Фе отвлекла меня от догадок, в которые и самому не так-то уж хотелось верить. Гораздо сильнее хотелось верить этой девушке, ее рукам, ее внезапно проснувшейся нежности. Но я останавливал свой порыв ответить ей тем же, окончательно потеряв рассудок.

«Нет. Не позволю ей», – думал я.

– Мне нужно идти дальше.

Музыка постепенно стихала, я смотрел в глаза Фе, и мне казалось, что видел в них настоящее отчаяние. Могла ли она так притворяться?

– Я знаю, о чем ты думаешь, – задумчиво сказала девушка. – Тебе кажется, что я хочу забрать лампу. Что я отнесу ее наверх вместо тебя, что отдам кому-то, кого ты считаешь своим врагом.

У меня не находилось слов – я не мог ни возразить ей, ни согласиться. В буквальном смысле я не знал, что делать, и все это могло бы выглядеть смешно, наблюдай за мной кто-нибудь со стороны.

– Но я не была наверху и не знаю, что там, – проникновенно продолжала Фе. – Да и лампа моя – ненастоящая.

– Разве такое возможно? – не выдержал я.

– Помогать тебе – моя единственная функция здесь, – едва не выкрикнула девушка; я видел, как тяжело говорить ей, с каким трудом ей дается спокойствие. – Я не севастополист, Фи. Возможно, я избранная, возможно, нет, я не знаю. Но мне это неважно – с самого начала у меня была только одна цель: помочь тебе. Я всей душою с тобой. Я только за тебя.

– Тогда ты могла бы пойти со мной, – предложил я. – Мы могли бы пойти наверх вместе. Почему ты не хочешь этого?

Она обхватила голову руками и долго так сидела. Я понял, что нужно снижаться, и осторожно вдавил рычаги. Феодосия заговорила так тихо, что я даже не сразу услышал ее – мы приближались к площади, где гудели веселые люди, плескалась вода.

– Пока мы здесь – я делаю для тебя то, что могу. Даже если мне самой это кажется неправильным или я не понимаю, почему так надо, я знаю: это нужно делать. Это моя установка, моя задача здесь. По-другому просто нельзя. Понимаешь?

– Конечно, Фе. – Мне хотелось ее успокоить, приободрить, но я не знал, что сказать или сделать для этого. К тому же мне хотелось узнать правду. Или хотя бы то, что на нее похоже. Но Феодосия говорила что-то невероятное. Мне было трудно понять ее и хотелось остаться одному. Только так я мог все обдумать, переварить то, что услышал, – чтобы принять это или отвергнуть.

– Я просто не знаю, что выше, и там, выше, я уже не смогу помочь. Знаешь, что я думаю… – Она подняла на меня глаза, и я увидел, что они блестят от влаги. Нет, Фе, конечно, не плакала, это было бы для нее слишком. Но, глядя в них, я принялся клясть себя за сомнения, за недоверие к ней, за отчужденность, которую я приобрел в Башне.

– Такова судьба всех женщин, – продолжала Фе. – Довести мужчину как можно выше, оберегая и помогая во всем. Но если ее не хватает на продолжение пути, если у нее нет больше знаний или сил, то, чтобы двигаться дальше, мужчине нужна другая. Ему нужна женщина уровнем выше.

Я прежде не слышал в ее словах столько горечи и уже не услышу. Мне было сложно понять в тот момент, о чем и зачем она говорит мне это. Фе была мне бесконечно дорога, и то, что теперь происходило с нами, причиняло боль и ей, и мне. Но была жизнь, которая требовала решений. Они не были мгновенными или срочными, но я понимал – и после того разговора осознал окончательно и бесповоротно, что их придется принимать. И чем ближе они были, тем дальше друг от друга становились мы.

– Мне не нужны другие женщины. Я хочу понять, что происходит здесь. Хочу знать, как устроен мир и зачем я в нем.

Фе не дала договорить. Она прижалась ко мне и так и сидела, дрожа всем телом. Она не стала целовать меня, и даже не держала за руку, и не гладила по щеке. Перед тем как мы попрощались в тот раз, я услышал от нее только одно слово. Фе прошептала его, когда наша ватрушка ударялась бортом о металлический причал, и я, спрыгнув первым, протянул девушке руку.

– Люблю, – сказала она.

Помню ли я, что ответил? К сожалению, помню.

– А тебе не кажется, – спросил я, – что любовь – это то, что осталось внизу? Мы оставили там то, что только там и могло жить. Эта машина, песня, дорога… и впереди жизнь. А когда ты избранный, у тебя на бедре лампа и ты должен выполнить миссию… Какая любовь, Фе?

И только когда закончил, я понял, что стою один в толпе незнакомых людей, идущих навстречу. Видимо, я был растерян, и среди них нашлись те, кто решил подбодрить меня.

– Эй, парень, все хорошо? – улыбались мне. – Как отдыхается?

Продираясь сквозь них, я уже знал твердо: отдых подошел к концу.

Не отыскав Феодосию, я вернулся в гигантский зал уровня и долго по нему бродил. Возвращаться в село не хотелось – сон в том состоянии вряд ли был возможен. Но не тянуло и на активность – я проходил мимо квадратов и больше не испытывал желания перешагнуть черту. Я знал, что по меркам уровня это недолгий сбой: вопреки распространенному здесь заблуждению, отдыха могло быть много; но довольно скоро я бы вернулся к привычным занятиям и снова смотрел бы на жизнь так же, как все эти милые люди – не реши я уйти, прежде чем это случится.

Сомнения были. Я ходил между зеркал, стараясь не смотреть в глаза прохожим, и искал только собственное отражение. Пытался увидеть в нем то, чего не мог отыскать в самом себе. Когда я думал, как прекрасен уровень и как, вполне возможно, мне будет его не хватать, то видел хмурого себя напротив, и этот хмурый я будто наклонял голову, еле заметно кивая на лампу, как будто напоминал мне: а что ты скажешь на это? Что будешь делать с ней? Сдашь? И я настоящий тут же, охваченный ужасом, будто и вправду только что вернулся от лампосдатчика, сжимался, на лице моем появлялась отвратительная гримаса.

– Нет, – шептал себе. – Конечно, я пойду дальше. Ведь я здесь за этим – чтобы идти. Как пошел мой друг Инкерман.

– А Фе? – тут же насмешливо напоминало отражение. Оно распрямлялось, принимало горделивую осанку, и внутри меня все снова холодело: а ведь и вправду, я потеряю Фе. – Или она тебе не подруга?

– Она мне больше чем подруга, – отвечал я.

– Кто она тебе? Кто? – кривлялось отражение, высовывало язык, корчило рожи, извивалось всем телом, застывая на миг, как старый сухой куст, чтобы сразить меня страшным, испепеляющим взглядом.

– Она мне все, – говорил я упавшим голосом. – Она мое все.

Не в силах больше спорить с отражением и ощутив на себе несколько косых взглядов, я отошел к большой зеркальной стене, расположившись между двумя квадратами, в которых отдыхали резиденты. Этот уровень определенно не подходил для того, чтобы здесь прятаться – во всем этом невообразимом для простого севастопольца пространстве не нашлось бы ни единого укромного уголка. Я просто решил не обращать внимания на то, что происходит вокруг, повернулся на сей раз спиной к зеркальной глади – хотя бы от собственного отражения удалось ненадолго укрыться – и резким движением сорвал с себя чехол, расстегнул застежку и вытащил лампу.

Я и сам не понимал, какому порыву поддался в тот момент, но одно знал точно: без лампы мне не определиться. И даже если решение казалось почти очевидным, даже если оно было без пары сомнений принято, сделать следующий шаг я не мог, не случись чуда. Но верно, очень хотелось увидеть его – настолько, что не сомневался: я его увижу.

Едва я достал лампу, как голубая крошка в ее основании немедленно пришла в движение. Я слегка потряс ее, приблизил к лицу и увидел, что это вовсе не крошка, а чистейшая, цвета севастопольского моря, вода колышется в стеклянном сосуде, и по ее поверхности, совсем как в бассейнах S-Порта, прыгают веселые, заряжающие жизнью блики.

Никто не повернулся, не остановился возле меня, не ахнул, случайно увидев чудо в моих руках, и даже люди в соседних квадратах все так же прыгали и пыхтели, хотя они точно увидели лампу, заметили мое счастливое лицо. Остальные и вовсе шли мимо. Если бы я просто шагнул в квадрат и занялся привычным для всех отдыхом, внимания ко мне и то было бы больше.

А когда поднял глаза и посмотрел прямо перед собой, я снова увидел Феодосию. Она стояла, ничего не делая и не говоря, и даже не улыбалась. Но я заметил, как она спокойна – и ни одна сила в Башне, как мне показалось в тот миг, не была способна поколебать это спокойствие.

– Даже не удивляюсь, – сказал я. – Ты ведь должна меня останавливать, так? Не пускать выше, оставить здесь? Это ведь все для моего блага?

– Нет, не буду, – ответила девушка. – Ведь ты уже решил.

Вместо ответа я растерянно показал ей лампу – в ней все так же плескался кусочек моря. Если море, конечно, выразимо в таких единицах.

Но то, что мы чувствовали в тот момент, вряд ли можно было выразить хоть в чем-то.

– Это она решает, – слегка виновато объяснил я. – Посмотри, с ней не бывало такого. Там плещутся волны.

Феодосия изобразила интерес, но я чувствовал то, что она из последних сил сдерживала в себе, чему не давала выплеснуться: единственным чудом для нее стало бы мое решение остаться. Но мы оба знали, что такого чуда не случится.

– Ты не думала, откуда эта лампа? – Чудесное море в стекле отвлекало все мое внимание, отбирая остатки меня у Фе. Позже я буду вспоминать об этом, но ничего не смогу изменить. Да и повторись то прощание снова, повторяйся оно бесконечно – наверное, оно бы не стало другим.

– Какова ее природа? – продолжал я, завороженный. – Может, это лампа с Точки сборки? Или…

Фе прервала меня, и глаза ее на миг сверкнули безумным огоньком.

– А что, если ты, Фиолент, – хранитель Точки сборки?! Смотритель маяка! Ты не думал, что это можешь быть ты?

– Смеешься? – Я даже отпрянул, повинуясь натиску ее невероятного предположения. – Смотритель остался внизу, вместе со своей Точкой. Этого просто не может быть.

– Может, – возразила Фе. – Там, – она показала наверх.

– Что ты такое говоришь? – мягко сказал я. – Не фантазируй.

Но девушка была слишком серьезна, и эта серьезность, как блеск «порошкового» моря, поселялась во мне, проникала в меня, опутывала. Я поддавался ей.

– Мне не сказали, что расположено выше, – Фе переходила на шепот, приближаясь ко мне. – Но там может быть все что угодно. А значит, и ты можешь стать смотрителем. Новым смотрителем Точки сборки. Ты хотел бы им стать, Фи?

Она неуклюже обняла меня, и точно в тот момент я осознал: у нас с ней не будет того, что случилось с Тори. Просто потому, что это было невозможно. Феодосия так и останется для меня незажженной лампой – даже в Башне есть вещи, которым нельзя противиться, которые не получится изменить. И, похоже, здесь нужно было платить не только за то, чтобы остаться, но и за то, чтобы идти дальше. С тех пор как я покинул родной дом и город, для меня не было платы выше.

Это было очень горько – слушать ее и считать слова, как камни в разжатой ладони: вот они падают, друг за другом. И так ли важно, сколько еще упадет их, если они все равно упадут? Все до последнего.

«Я запомню последний, – обещал я себе, обнимая свою дорогую подругу. – Я донесу его, как лампу, куда бы мне ни довелось дойти. Он будет со мной до конца, до последней точки».

– Там горит свет, – плавно, почти нараспев говорила Фе. – В самом начале всего, в угловой точке города. Ты ведь помнишь? Такое нельзя забыть. Там непрерывно горит свет, он не может погаснуть. Из этого света рождается Севастополь. – Я представил на миг мой город, и слезы были готовы рвануться из глаз. И я отстранился, чтобы девушка не увидела. Но она все поняла – да и разве могло быть иначе, ведь мы понимали друг друга с тех самых пор, как вышли однажды в мир.

Фе скользнула рукой по моей щеке, и я услышал, изо всех сил сжимая ресницы, чтобы не дать хлынуть предательскому потоку, прежде чем она окончательно исчезнет из моей жизни:

– Я буду гордиться тобой, Фиолент.

VI. Жара

Мир начинается всякий раз, когда мы выходим из снов.

Но жизнь не прекращается во снах, она не останавливается ни на мгновенье, и внутри снов мы продолжаем заниматься тем, что называем жизнью, – тем же, чем и здесь, снаружи. Ведь природа нашей жизни там и здесь одна и та же, потому что и жизнь, и природа – одни и те же везде. Я немногое понимаю в этом, но я жил, и я спал – а стало быть, никто не сможет упрекнуть меня, что рассуждаю о том, чего не знаю.

Когда мы говорим: наша жизнь такая-то или другая – или рассказываем о том, что любим делать в жизни – ну, как я, например, до того, как попал в Башню: кататься по шоссе, купаться в море, ходить к Точке сборки, курить сухой куст, беззаботно гулять со своими друзьями… Есть в этом простом на первый взгляд перечислении бесхитростных удовольствий нечто странное – то, что не бросается в глаза, а то и вовсе не попадает в поле зрения. Когда говорим о своей жизни, мы упоминаем только то, что происходит с этой стороны. И ладно, что упоминаем – нет, мы считаем жизнью лишь то, что происходит на берегах снов, совсем забывая о погружениях в само их море.

Мы никогда не упоминаем сны, перечисляя события своей жизни, как будто это теневая сторона, не заслуживающая и толики внимания. Конечно, она очень личная, и порою случается, что она остается единственной, доступной только нам и неподвластной проникновению чужаков. Так было, например, на Созерцании, где все просматривалось и каждый был на виду у всех. Но в сны невозможно заглянуть, они остаются той жизнью, которая может быть только твоей.

Так повсюду, это закон, на который у нас нет никакой возможности влиять и нет такого права: ведь жизнь не наша собственность, мы только пользуемся ею, подключаемся к потоку, не понимая, откуда она берется и куда в конечном счете исчезает. Но если сон не что иное, как одна из частей этой жизни, разве может он подчиняться каким-то иным законам?

Во сне существует отдельный мир. И он может быть сколько угодно похож на тот, что мы привыкли называть нашим, настоящим. Когда мне снится Севастополь и я гуляю по его улицам или парю над ними – разве я могу сказать, что он не существует? Нет, быть может, он и существует именно таким, каким снится мне здесь, в Башне, после того, как я его покинул. И, видя город во сне, я по-настоящему попадаю в него.

Кто знает, вдруг во снах мы полноценно пребываем в тех местах, которые нам снятся? Это не так абсурдно, если принять одно допущение: и наши сны, и наши действия в них и вне их, и город, стоящий и там, и там – все жизнь, все неразрывная часть одной линии. Но мы дробим ее, уничтожая сон, как максимум – оставляя его в виде воспоминания. Однако воспоминание о сне – это уже не сон, оно существует на берегу моря. И когда мы просыпаемся, оно держится совсем недолго, а затем и вовсе исчезает. Мы отказываем снам в праве считаться частью наших жизней, они затмеваются тем, что мы делаем в так называемой реальности. Но кто сказал, что сон не реальность? Или другая реальность? Нет, сон – та же реальность, ведь берег и море – часть одного целого.

Погружаясь в сны, мы точно так же забываем привычную нам реальность, как, проснувшись, забываем сон. Но для жизни – той самой прямой линии – ничего не меняется в момент перехода, мы продолжаем быть теми же – собой, мы продолжаем жить. Мозг, сердце, та малопонятная сущность, что ветхие любили называть душой, а я скажу просто: чувства, – все это остается нашим, не претерпевая изменений, оставаясь все теми же мозгом, сердцем и чувствами. Или малопонятной сущностью – возможно, кому-то так нравится больше.

Руки и ноги, органы чувств – лишь исполнители нашей воли, их действие или бездействие не отличает реальность от не-реальности само по себе. Так ли принципиально, используем мы их в определенный момент жизни или нет? Среди главных отличий снов от того, что мы именуем реальностью, часто упоминают то, что мы не можем контролировать сны. Но это тоже не так. Находясь внутри сна, мы также не помним той части жизни, что протекает наяву, и если смотреть на нее оттуда – она кажется такой же неконтролируемой, что и сон. И даже момент пробуждения не может контролироваться нами: мы не можем захотеть проснуться и моментально сделать это, так же, как по щелчку пальцев не можем погрузиться в сны.

Настоящая разница между так называемой явью и снами одна: сны нелинейны. Нанизываясь на непрерывную ось жизни, они не ограничиваются ею: разветвляются, как дерево с множеством ветвей на стволе, наматываются слоями, как рулон на втулку, обрастают мясом, как кость животного. Явь продолжается, не нарушая цепочки: ее бусины катятся друг за другом, будто в руках Алушты, неспешно перебирающей свое ожерелье. Сны же – за редкими исключениями – не продолжают друг друга, их набор кажется хаотичным. Они могут повторяться, но это свойство тоже не делает их ближе к яви, где повторение одного и того же от сна ко сну хотя и является нормой для большинства известных мне горожан, однако все рушат детали: вроде бы делаешь то же, примерно в том же порядке, но каждый раз все равно немного по-разному. Возможно, нам не удалось еще придумать такую линейку, чтобы суметь ею измерить сны, – да и, чего уж скрывать, эта задача мало кому интересна. Но если говорить обо мне, то за все пребывание в Башне я укрепился в мысли, что сны – это жизнь; хотя и в другом измерении, но это все та же жизнь. И она совершенно равна с явью.

Ни разу в Башне – ни до, ни после разговора с Фе в тесных коридорах промежуточного уровня – я не встречал проводов Сервера веры, но что, если они проведены прямо в сны? Каждому, кто родился здесь, кто идет вверх и кто нашел свое место?

Нет, это, наверное, глупость.

Но глупость и то, что, вспоминая, например, какого-нибудь человека – который ушел насовсем или с кем ненадолго простились, пытаясь воссоздать в своем сознании его образ, мы вспоминаем только то, каким он был по эту сторону сна. Чем занимался, что говорил, чем запомнился. Я убежден, что причиной тому – только нехватка информации, катастрофический недостаток сведений о настоящей, полноценной жизни человека. Ведь только представьте: знай мы ту жизнь людей, что за пределами яви, как изменились бы представления о них! Какими бы стали они в наших глазах? Остались бы теми, кого мы привыкли ими считать? Остались бы мы для них, узнавшие новую правду, теми, кого они знали как нас?

Эти вопросы обречены быть бесконечными, как я, например, или все мои прекрасные друзья обречены остаться в Башне, однажды приняв ее. Люди сокрушаются, что тратят целый пласт жизни – фактически половину – на какой-то бесполезный сон, якобы нужный только для того, чтоб «зарядиться». И мало кто жалеет, что тратит другой пласт, оставшуюся половину на собственно явь. Мало кто понимает то, что понимаю я: провести всю жизнь во сне, лишившись этой яви, могло бы быть не менее – а то и более – увлекательно, чем проживать ее здесь. Мало кто задумывается об этом, и меня, молодого работоспособного севастопольца, никогда не посещал этот вопрос. Но все давно изменилось, и, как бы мне ни хотелось откреститься от этого, изменился и я сам.

Ясность

Мои сны тоже менялись.

Сложно передать обычными словами, как я отоспался после Созерцания. Это был сладостный и мучительный сон. Но я понимал одно, еще не покинув его, – понимал настолько отчетливо, будто мне в сердце воткнут острейший нож и жить осталось всего пару-тройку вдохов и одно неизбежное падение на потяжелевшую вмиг землю – этот сон был явственнее яви, он был живее, чем жизнь, и, может быть, только благодаря ему я мог идти дальше и говорить всем, кого встречу на пути, что еще жив.

Если в городе моя жизнь была горизонтальной и протекала параллельно небу, в Башне ее движение стало направленным точно вверх: она превратилась в один бесконечный подъем все выше и выше, который стал и содержанием ее, и смыслом. При этом сны превратились в альтернативное измерение – не горизонтальное, конечно, что стало бы противоположностью яви; скорее глубинное. Они не уводили меня в запредельные дали, не показывали невозможное и несуществующее; они будто корректировали явь, уточняя, кто я есть на самом деле в данной точке своего пути и где я на самом деле, что это за путь и точка. Все, что показывали сны, да и то, как я это все пытаюсь объяснить, нельзя воспринимать буквально – они не особо хотели зависеть от того, где пребывало и чем занималось мое физическое тело.

Первые сны, едва я только поднялся в Башню, были пугающи и непонятны. Потом они отступали, но иногда возвращались вновь – в те самые моменты, когда я меньше всего был готов к ним: мрачный символизм «встречи» с Кучерявым, обернувшимся в итоге Фе, так и остался мне неподвластен. Но все же, если брать общий, усредненный коэффициент сна, то правда будет в том, что чем я выше поднимался, тем более прозрачным становился этот коэффициент. Конечно, не стоит бросаться к науке за помощью – наука мало что знает о снах, а этот коэффициент существует в моей голове, и нигде больше, я придумал его, чтобы располагать хотя бы какими-то, пускай и хрупкими, инструментами, чтобы объяснять то, что кажется необъяснимым.

Этот опыт привел меня к мысли, что жизнь и сон являются чем-то вроде сообщающихся сосудов – и есть нечто неизменное, что постоянно перетекает из одного в другой; это перетекание и есть жизнь, а то, что перетекает, – ясность.

Ясность – это константа и для яви, и для снов. Когда ее достаточно вокруг, сны опутаны туманом и страхом; их нужно разгадывать и расшифровывать – но люди не делают этого, так как не видят смысла. До какого-то момента не видел его и я; вдобавок ко всему, довольно долго было просто не до этого – на стороне яви разворачивались события покруче любых снов.

Но чем дольше реальность оставалась окутанной туманом, чем больше я сомневался в ней и порой – чего уж говорить – отчаивался, тщась разгадать замыслы Башни, тем прозрачнее и яснее становились мои сны.

Я мог видеть в них даже друзей – тех самых, кого явь вознамерилась скрыть от меня до самого конца жизни, выдавая это за мое решение и мой выбор. Видеть снова Тори, Керчь, да и того же Инкера, хотя воспоминания от встречи с ним были еще свежи, – для меня не могло быть ничего лучше в холодном смятении, которое одолевало, едва я оставался один; как правило, это случалось перед сном. Ведь, в сущности, сколько бы я ни прошел, как высоко ни поднялся бы, сколько бы ни повидал, я все еще был с ними. Я был простым парнем из простого города, который оказался непонятно где и даже если продолжает путь наверх, потому что не видит иных вариантов, то все равно страсть как скучает по гонкам и просторам Широкоморки.

Но как бы это ни звучало дурно по отношению к моим друзьям, оказавшимся вдруг за пределами моей яви, они не были главным. Главным было другое – в той части моей жизни, что протекала во снах, я мог видеть Севастополь. И, погрузившись в сон, забыв о событиях яви, вполне мог бы сказать, что не покидал его. Севастополь не изменился – он был, и я был в нем. Приходил, посещал его, возвращался. Что-то подсказывает мне, что это можно назвать безумием, но я знал, что это родной город бьется во мне, и я бьюсь о стены Башни, как пойманная в банку муха. Но если сон не поддается контролю яви, значит, и Севастополь-существующий-во-сне я не могу покинуть. Я буду в нем, хоть уйду в небо, хоть выше неба – вот что я понял тогда в том сне или очнувшись от того сна.

Я в Севастополе, и это не изменится, пока есть сон и явь, пока есть жизнь. Я не покидал его и не покину. Я в нем.

Я отоспался. Мне казалось, будто я проспал полжизни, будто пока я спал, в мире случилось столько событий, что какой-нибудь человек мог родиться и отмереть, пока они происходили, новую Башню могли построить по соседству с прежней, наладить движение восьмого троллейбуса, наконец, – а я все спал. Но это был не просто сон – я оказался дома.

Передо мной снова был двухэтажный город, неспешно пульсировала его тихая жизнь – ходили редкие люди, проезжали медленные автомобили, где-то под землей отъезжал от станции маленький поезд метро. И даже Башни вдалеке не было видно, словно она и не возвышалась над городом никогда. Милый, родной, добрый мой Севастополь! В котором мне никак не побывать теперь иначе, чем во сне. Мой город-мир!

Я шел по улице и узнавал каждый закуток, здесь все было знакомым и родным – куда бы ни завернул, я знал, что там увижу. До меня доносился запах близкого моря, и даже во сне я мог чувствовать его как настоящий, мне не казалось, это не было обманом: я действительно его чувствовал. Я шел на запах моря и улыбался, смеялся, но сквозь этот смех проступали слезы; я чувствовал себя живым. Прошел мимо спелой вишни, где множество красных ягод падали на асфальт, разбиваясь и оставляя на нем пятна. Не удержался, сорвал ягоду, протер и отправил в рот. Поморщился от кислого вкуса – нет, сон не собирался делать послаблений. Я уточняю это теперь, вспоминая и не прекращая удивляться; тогда же я быстро забыл, что пребываю во сне, а то и вовсе не думал об этом.

Яблоня, абрикос, черешня, улитки, низкие кусты, стрекотание кузнечиков и голоса птиц – все было ярким, настоящим, все жадно впитывалось в память, будто вода в губку, и это богатство и многообразие красок рождало столько же эмоций. Я ощущал радость, отдохновение, одухотворение, чувствовал, как глубоко проникало в меня счастье, пронизывало всего насквозь, разрывало изнутри, что хотелось кричать, бежать, лететь… Но сквозь все эти чувства проступало глубокое, тяжелое, опустошающее раскаяние – оттого, что я ушел отсюда, оттого, что предал город.

Потом я подошел к низкому бетонному заборчику – массивные перила на толстых, напоминавших вазы ножках. Он был потрескавшимся, и кое-где из бетона, как будто из открытой раны, торчали металлические штыри. Забор ограждал скверик – на перекрестке двух улиц, недалеко от дома, в котором я прежде жил. Я обогнул его и вошел внутрь, осторожно ступил на поросшую травой узкую дорожку.

В этот скверик я бегал, еще будучи совсем маленьким человеком, как только недалекие дали добро выходить за ограду. В нем не было ничего, кроме густых деревьев, протоптанных дорожек и деревянных лавочек. От старости те были подгнившими, кое-где не хватало досок или торчал острый кусок древесины. Но присесть все равно было можно, и я делал это всякий раз с радостью и удовольствием: болтал ногами, наслаждаясь тишиной, а когда вырос – перестал болтать ногами, мог и вовсе прилечь на лавку и долго думать о своем, предавшись небосмотру.

И теперь, во сне, я поспешил к лавочке. Если вдуматься, то что еще должно быть в сквере? Мнение севастопольцев было таким же, как и мое: все, что нужно для полноценного счастья, здесь уже было. Но случалось и невероятное – порой находились люди, желавшие разрушить эту красоту. Конечно, они так не говорили: мы хотим разрушить, у них находились другие слова. Но я понимал о них все с первого взгляда, и остальные горожане понимали, нахмуривали лбы. Было от чего нахмуривать.

Это случилось незадолго до того, как всю нашу веселую компанию пригласили в Башню. В городе появились люди, которые ходили по улицам и дворам и объясняли, что парки и скверы нужно менять, что такие, как есть, они «никуда не годятся», да и вообще сам город, совсем как их сердца, требует перемен. Я не слышал, чтобы город что-то требовал, но вот голоса этих людей сразу стали раздаваться слишком громко. Они рассказывали нам, что нужно изменить, доставали свои папки, полные листов с буквами и картинками, вручали их горожанам.

Проекты отдавали безумием: весь Севастополь предлагалось покрыть плиткой, совсем не свойственной городу; на Широкоморке, у мола и во всех парках и скверах – поставить бессмысленные фигуры, даже в лучших образцах которых не просматривалось ничего севастопольского, а в худших было откровенное глумление, как, например, в деревянной конструкции, представлявшей собой уменьшенную копию перевернутой Точки сборки. Берег моря эти люди предлагали закатать в обшивку – вместо естественного берега нанести камней, соорудить из них спуск под углом сорок пять градусов и залить клейкой массой, а когда спуск будет готов, раскрасить хаотично в разные цвета. Над морем планировали установить свое главное сооружение – длинную навесную дорогу на сваях, которая бы пролегала над водой и доходила до самой линии возврата. Горожане, преодолев ее, затем просто бы шли в обратную сторону и вновь возвращались на берег. Визуально же эта дикая конструкция выглядела недостроенной и вела в никуда. Практического смысла в ней не было и быть попросту не могло.

За все эти дикие идеи горожане прозвали странных ребят с папками ругательным словом «уебанисты». И только Керчи – из всех, кого я знал, – нравились их проекты; по этому поводу мы еще долго спорили на пустыре у Башни, пока Инкер не примирял всех, предлагая сменить тему. А потом, когда эти ребята невыносимо достали всех со своими идеями и город буквально не знал, что с ними делать, они вдруг неожиданно получили приглашение в Башню. Разумеется, они согласились, и как сложилась их дальнейшая судьба – никто не знает. Но я сомневаюсь, конечно, что из уебаниста может получиться севастополист – скорее всего, они застряли где-нибудь на Притязании. А может, еще и на Потреблении. Ведь, говоря по правде, те, кто больше всех рассуждает о планиверсумах да юниверсумах, часто мечтают совсем о другом – например, хорошо оттянуться в Супермассивном холле, а кое-кто – и втайне заглянуть в сопутку.

Я прошелся по скверу до самого дальнего края. Здесь, в окружении низких и хлипких хвойных деревьев, стоял неприметный монумент в виде вытянутой трапеции, на парадной стороне которой было написано слово «СЕВАСТОПОЛЬ», а над ним крепились два потускневших пятиконечника красного цвета. По-моему, никто в городе и не знал, что означают пятиконечники, почему их изображают и почему именно так, а не как-нибудь по-другому. В конце концов, в мире много традиций, не требующих пояснений – так ли уж, в самом деле, они нужны? Но я хочу думать, что это как-нибудь связано с близостью неба и космоса и намекает нам, севастопольцам, что мы единое целое с ними.

В нашем городе никто точно не знал, что находится в небе, но все были уверены, что там – небесное продолжение Севастополя: как земля под нашими ногами была Севастополем, так и небо над нашими головами и то, что выше него, – тоже. Севастополь был окружен границами со всех сторон, и только ввысь никаких границ не было. Мы верили, что ввысь наш город-мир был бесконечен.

А еще эти красные пятиконечники на монументе непонятно почему вселяли храбрость, силу и уверенность. Люди, которые жили здесь, уважали себя и могли за себя постоять, возникни вдруг необходимость. Да, Севастополь был мирным городом, в нем не случалось конфликтов, но, может быть, как раз по той причине, что мы готовы были его отстаивать. Пятиконечник означал мир как состояние, в котором живет город; он гарантировал его.

Но в тот момент сна, когда я стоял у пятиконечников, на меня навалилось тяжелое щемящее чувство. Оно словно пронзало насквозь, как ледяной стержень, вошедший в голову, и в тот же самый момент клонило к земле. И тогда я почувствовал невероятное – то, чего в настоящем городе просто не могло случиться. Воздух двигался. Я увидел, как колышутся ветви деревьев, как поднимаются с земли павшие листья и кружатся над нею, как треплет движение воздуха мои волосы и обдувает щеки, шею. Это было чем-то невероятным, ведь за всю жизнь, ни во снах, ни в яви, я не испытывал ничего подобного. И что-то похожее, кажется, творилось во мне самом.

Я чувствовал любовь и раскаяние. Нет, даже не так – я чувствовал бесконечную любовь и бесконечное раскаяние. У них не было линий возврата, они простирались повсюду – по всему моему сознанию, где я только был способен что-то чувствовать и понимать. Их задувало в меня, кружило, как эти несчастные листья, по всему бескрайнему полю моей души.

– Прости меня за предательство, город, – шептал я, касаясь холодного монумента, поглаживая пятиконечники, буквы «С», «Е», «В»… Я бормотал, как в беспамятстве, что я люблю этот город, что Севастополь – вся моя жизнь, что эти самые пятиконечники с неказистой каменной трапеции – они были в моем сердце с тех самых пор, как я, маленький человек, побывал в этом самом сквере впервые и впервые увидел их. Теперь я живу в Башне, я поднимаюсь по ней все выше и выше, да что там – я уже так высоко, что, возможно, скоро узнаю, что же там, в небе, на которое город так зачарованно смотрит. Но я несу с собой эти пятиконечники – несу, не зная почему и для чего. И я не смогу сдать их, как лампу, – нет такого приемника, сдатчика, который бы принял их, и нет такого Кучерявого, что мог бы у меня забрать. Нет, эти пятиконечники живут во мне, они живые – и отомрут, только когда отомру я. А может быть, и не отомрут вовсе.

Я разрыдался – во сне было можно. Вокруг меня не было ни души, мир-Севастополь будто бы сузился до размеров сквера, сжался в него, как в точку.

– Я не пошел бы в Башню, если бы знал! – повторял я. – Не пошел бы!

Когда я вспоминал потом тот сон, мне все казалось странным: ведь я не считал предательством то, что отправился в Башню. Я был приглашен, мне оказали честь, меня выбрали. Севастополь гордился мной, провожая. Какой из меня предатель? Отчего меня накрыло это чувство? Отчего севастопольский воздух пришел в движение?

Я не знал. В конце концов, это был сон, и на то, что я делал в нем, парадоксальным образом сам же не мог влиять. Это были мои и не мои действия, мои и не мои чувства; я не мог ничего изменить. И все-таки это был я.

Но это не могло продолжаться бесконечно; обстановка резко переменилась, что было возможно только во сне или в Башне – а я ведь был и во сне, и в Башне. И сквер, и монумент с пятиконечниками, и улица за забором растворились, канули в небытие, и я оказался на пороге собственного дома.

Конечно, сложно быть готовым к такому повороту – сколько раз Башня проделывала со мной похожие фокусы наяву, но каждая метаморфоза проживается как новая; привыкнуть к такому просто нельзя. Сперва я крутил головой, ошарашенный, пытаясь понять, действительно это мой двор или лишь имитация, за которой может скрываться какой угодно сюрприз. Но опасности не было, я неторопливо шел по двору и разглядывал грядки, столы, деревья, инструменты на земле, посуду… Все было так, как и при моей жизни здесь, – ничего не изменилось, только краски как будто бы были ярче, каждая чувствовалась острее, бросалась в глаза, словно кричала: «Обрати внимание на меня!» – «Нет, на меня!» Возможно, мне это только казалось.

Я подошел к окну и всмотрелся. Стекло было покрыто пылью, а старая занавеска не давала рассмотреть, что происходит в доме. О стекло билось, ища дорогу на волю, удивительное насекомое – длинное, тонкое и изящное, с почти прозрачными зеленоватыми крыльями. В Севастополе было множество разных и ползающих, и летающих насекомых, и за многими я наблюдал, каких-то побаивался, но таких никогда не видел. Существо приковало все мое внимание, и я не мог отвести от него взгляда, но смотрел как будто не на него, а куда-то не вдаль даже, а вглубь… Я смотрел внутрь себя и видел былое. Вспоминал, как сидел с той стороны, за большим столом – совсем маленьким человеком, ходившим в ласпи, и позже, когда уже ездил по городу и вовсю курил сухой куст. К нам часто залетали бабочки, пчелы, заползали на стол мелкие жучки – жизнь в маленьком доме со своим хозяйством тесно сопряжена с природой. И всякий раз, сколько себя помню, папа поднимался, доставал прозрачный стакан и лист тонкой бумаги; он проделывал это неизменно, даже если был уставшим или занятым. Он клал листок туда, где сидело насекомое, и осторожно подцеплял его – и это всегда удавалось с легкостью, попадись нам маленькая божья коровка или здоровая, угрожающего вида пчела.

Мне не приходилось объяснять, но он отчего-то поворачивался ко мне и медленно, задумчиво проговаривал – как будто не для меня, прожившего в этом доме с момента выхода в мир, а просто считая важным сказать, заявить миру:

– Никогда нельзя даже играючи шутить с жизнью. Каждая такая мелочь – это жизнь. Да, само оно мелкое, – показывал он на крылатого или усатого пленника. – Но жизнь большая! Жизнь у всего одного размера.

Он накрывал лист с насекомым большим стаканом и, пока то трепыхалось или замирало в ожидании своей судьбы, приоткрывал окно, переворачивал стакан и убирал лист. Да, мы не знали, что с ним случится за стенами нашего дома – скорее всего, побежит радостный навстречу другим опасностям. Но мы ему помогали – сначала папа, а затем и я.

В Башне не было ни насекомых, ни животных. Это стерильный мир, созданный людьми и для людей.

Мои недалекие не захотели бы жить в таком мире, они и подумать о таком бы не сумели. Жалела ли мама меня, когда я уходил в Башню, жалела ли себя оттого, что мы расстаемся и не увидимся вновь? Что она чувствовала в тот короткий миг нашего прощания? Мне кажется, она жалела, но почему-то я был уверен: жалела она о другом – что мне придется жить в Башне. Наверное, для нее это было ужасно, и вряд ли нашлось бы что-то, способное изменить ее мнение.

Резкая догадка заставила меня забыть о насекомом и обернуться. Все оказалось в точности, как я предположил – мои недалекие сидели в дальнем углу двора в тени раскидистого дерева и смотрели в небо. Папа сложил руки на коленях, мама держалась за дряхлую лавочку, будто боялась упасть. Кажется, мое появление не слишком-то их обрадовало – должно быть, они только справились с работой и отдыхали. Люди!

Папа вынес из дома немного еды, и мы сидели во дворе; я придвинул стульчик, наспех сделанный из пня и досок, к такому же самодельному столу, накрытому клеенкой, и мы ели, переговариваясь ни о чем. Я не говорил о Башне, словно никакой Башни и не было и я не ходил туда; у них, по-видимому, ничего не происходило – и я завидовал этому милому состоянию, в котором все мы пребывали в Севастополе и были счастливы.

Иногда я не знал, что делать дальше, и долго молчал. В нашей встрече не чувствовалось какой-то показной, да и вообще особой любви, ликования, единения, как и в принципе ярких чувств.

Мы были странными друг для друга, мы были разными людьми – и сон мне не открыл, конечно, эту истину, я жил с ней и помнил. Но мы были из одного города, из одного мира. И это обстоятельство все сглаживало, примиряло, успокаивало, создавало приятное чувство, растекавшееся как теплый чай по пиале: все нормально. Нормально. Теперь я знал, пройдя лабиринтами и закоулками Башни, что это чувство нормальности – самое приятное на свете, такое желанное, такое необходимое мне! Мы сидели, и был воздух, и был двор. Шла жизнь, а разговоры могли не идти. Разговоров не было нужно.

Кто эти люди напротив меня? Я совсем не знал их. И не пытался узнать. Но даже сделай я эту попытку, что я мог бы выяснить, а что они могли бы узнать обо мне? Я слышал, как говорят, особенно на Потреблении: вот если бы можно было вернуться, я бы изменил то и то. Если бы только можно! Но я бы ничего не изменил. Так и сидел бы с ними, как сидел в том сне, а потом это всем бы наскучило, и произошло что-то другое. Нет, я не стал бы ничего менять, если бы была возможность.

Но если бы она была! Кто знает. Ведь ее нет.

Я взял маму за руку, и мы сидели так и смотрели то друг на друга, то по сторонам, то на папу, предавшегося небосмотру. Странное чувство! А я ведь чувствовал что-то, ведь невозможно не чувствовать, когда держишь за руку после долгой разлуки родную маму. Что-то ведь должно быть! Она была для меня всем – и никем конкретно. Севастополем, городом, миром, морскими волнами, закоулками улиц, скрипящими калитками дорог, грядками и свежими овощами, добрым трудовым сном, множеством таких вот посиделок, этим самым столом, наспех сделанным стульчиком, крылатым насекомым на стекле, самим стеклом, домом… И я любил все это в ней, а не ее. Что я мог видеть в ней, убери из нее город? Что я мог бы увидеть в себе, убери город из меня?

Мы все были наполнены городом – и без наполнения им мы были ровным счетом ничем.

Наверное, не зря я был принят в Башню. И, может, мне хотелось что-то еще сказать папе, маме, прервать тишину, ставшую окончательной, но Башня уже встала между нами. У Башни не находилось слов.

– Простите меня, – то ли прошептал, то ли подумал я. – Простите, что я там. Но это не просто так! Я донесу. Я дойду. Сумею.

Что донесу и куда? Они не знали и не спрашивали. Ну, донесешь и донесешь. И ладно. Кончилось молоко, и папа ушел относить пустой бидон в дом, и мама отправилась хлопотать с ним, и вот уже распахнулось окно, и передо мною мелькнули стакан и белый лист бумаги.

Главное – я знал. Главное я знал.

«Инкерман, у меня, кажется, проблемы»

Сон есть сон, что еще о нем скажешь? Но в тот раз была одна деталь, которая меня насторожила. И касалась она не того, что в нем происходило, а самого перехода. Как из сна в явь, так и из Созерцания на новый, пока что неведомый мне уровень.

Я совершенно не понял, как оказался в селе, на кровати привычной комнаты с набором привычных вещей. Стены и двери не были стеклянными, что уже говорило о том, что я не остался по какой-то неведомой мне причине на уровне Созерцания, а оказался где-то в другом месте. Но вот в каком?

Одной из первых, едва я принялся соображать, пришла мысль, что я и не в комнате вовсе, а в социальном лифте, наспех обставленном как комната. И вправду, эта комната отличалась от всех предыдущих, где мне приходилось спать, удивительной аскетичной бедностью. Кроме кровати, стула в углу и невзрачного, выкрашенного белым плафона под потолком, здесь ничего не было. Присутствовала боковая дверь – в туалет и душ, вряд ли Прекрасный, но туда я даже опасался заглядывать, – и плотно закрытая дверь выхода. На нее-то и оставалось надеяться.

Если это село, рассуждал я, то совершенно непонятно, как я в нем очутился. Попасть сюда самостоятельно не мог: к тому моменту я уже окончательно пробудился, вполне отличал сон от яви, был уверен, что не продолжаю спать и нахожусь в здравом уме. Опять же, я бодрствовал, и когда покидал Созерцание. Был вполне здоров и даже счастлив, когда направлялся к лифту – сказался регулярный отдых в квадратах и купание в сверкающей воде.

И даже утрату Фе мне лишь предстояло осмыслить и принять позже, как и узнать настоящий смысл ее присутствия в моей жизни. А он оказался совсем не таким, каким я хотел – да и просто мог – его видеть.

Но в тот момент, о котором я вспоминаю, поиск смысла сузился к выходу из комнаты. Кряхтя, я пытался одеться, натягивая на себя истрепавшиеся вещи и падая. Реальность выглядела окутанной туманом, в противовес кристально ясному сну с его четкими деталями и нереально яркими цветами. Все было таким, словно сон поменялся местами с явью, но при всем этом мне ни на грамм не хотелось спать. Попытки выудить правду о том, что случилось, из памяти не привели ни к чему, и я принялся строить догадки.

Быть может, я перебрался из лифта в село, утомленный тяжелым трансфером, и там уснул? Или что-то непредвиденное случилось в лифте, и меня донесли до села? Такое ведь уже случалось, правда, тому был виной праздный первый уровень с его коктейлями. Что же могло случиться теперь? А вдруг я скончался? Нет, такое было слишком для человека, который только проснулся. Пришлось вернуться к самой первой догадке: что, если я просто никуда не выходил из лифта? И по-прежнему находился в нем?

Чем дольше я одевался, тем сильнее становилось ощущение, что я завяз в этой комнате, в ее густом воздухе, который сковывал движения и стремился парализовать сознание. Я был точно уверен, что не нахожусь во сне, но чем сильнее была уверенность, тем более крепким становилось и ощущение сна.

«Надо бы найти Инкермана», – думал я, проверяя, на месте ли вотзефак. Бросил взгляд на него: в углу экрана горел только один огонек белого цвета – все, что осталось от нашей компании избранных. Каждый нашел что-то свое и решил остаться, отринув все остальное и бывших – наверное, теперь можно было сказать и так – друзей-севастопольцев. Глядя на тоскливый огонек вотзефака, я думал, что очень устал. О том, что Башня отдалила нас – и, кажется, бесповоротно. Что и говорить, если даже с Фе мы не смогли зацепиться друг за друга? Мы с Инкером оба шли выше, но каждый – по собственному пути. Жизнь, бывшая размеренной, со вполне понятными границами забот и развлечений, внезапно пришла в движение, закрутилась, как сумасшедшее колесо, и в этом неостановимом движении мы уже не могли разглядеть лиц друг друга.

Я положил вотзефак в карман и, сделав над собой усилие, шагнул в сторону двери.

Когда выбрался наконец наружу и захлопнул за собой дверь, из груди поневоле вырвался вздох облегчения. И вправду, поводов для паники не было – но, как выяснилось, только поначалу. Передо мной было вполне привычное зрелище: длинный, кажущийся бесконечным коридор с дверьми по обе стороны, по таким же точно, слегка поплутав, я выходил в гигантские пространства нижних уровней, и даже в Созерцании все было примерно таким же, если не считать прозрачных стен. Но странное чувство сонной природы всего, что меня окружало, да и меня самого, не покидало, а лишь усиливалось по мере того, как я шел по коридору. Вместе с ним нарастало и чувство тревоги, которую я и вовсе никак не мог объяснить, хотя так долго мечтал о тишине и спокойствии и вокруг царили именно они. Где-то вдалеке я заметил фигуру человека; она мелькнула от одной стены к другой, как испуганный мотылек, и пропала. А за ней, чуть подальше, – еще одну.

Но увиденное лишь слегка напугало меня своей неожиданностью. Я почти что моментально догадался, что коридоры пересекаются, как и везде, где мне доводилось обживаться прежде, а значит, люди просто шли по своим делам. Наверное, где-то там выход, решил я.

На первом же перекрестке свернул и оказался в таком же коридоре. Пройдя довольно много – а шаги давались хоть и без нечеловеческих усилий, как бывает во снах, когда к ним будто прирастают гири, но все же ощутимо тяжело, – я снова почуял неладное. Повинуясь спонтанному порыву – нет ли какой опасности? – повернулся и увидел за спиной, вдали, силуэт человека. Он метнулся от стенки к стенке так же, как в первый раз, – но только случилось это в том коридоре, из которого я только что повернул. Сделав еще несколько шагов на автомате, я смог наконец осмыслить, что меня так пугало: ни один человек не шел мне навстречу, за мной, не выходил из дверей, не говоря уже о всяких мелодорожцах – привычной линии для них и вовсе не было. Вокруг было пусто, а главное – очень тихо. Ни из-за дверей, ни откуда бы то ни было еще не раздавалось ни звука.

Не знаю почему, но в тот момент я первым делом потянулся к лампе и, убедившись – на месте, – выдохнул. Инстинкты избранного? Севастополиста?

И едва отдернув руку от чехла, тут же вспомнил еще одну странность, которая возникла в моем сне. Это было очень странное видение, которое настолько разительно отличалось от всего, что мне довелось пережить, «возвратившись» в родной Севастополь, что мозг, проснувшись, тут же решил отринуть его. Но как только я вспомнил о лампе и дотронулся до нее, ослепительная вспышка заполнила все сознание, и в ней проступили отчетливые очертания того, что я увидел во сне.

Это было нечто невероятное.

Я оказался возле моря – сон привычно вычеркнул дорогу, и вот я, только что пивший теплое молоко во дворе, уже шел у самого края отвесного берега; обычно, чтобы искупаться, севастопольцы спускались по крутым извилистым тропинкам. Я посмотрел вниз, чтобы увидеть, как легкие волны подкатывают к берегу, – море, мое далекое любимое севастопольское море! И, повернувшись, вдруг заметил эту фигуру в воде.

Не заметить ее было невозможно. Она высилась прямо над водой, будто вырастая из нее в небольшом отдалении от берега, и в несколько раз превосходила человеческий рост. Сперва я принял ее просто за нагромождение камней, из которых торчал – видимо, чтобы не упасть в воду – длинный столб, наподобие тех, что стояли вдоль Широкоморки для того, чтобы держать над дорогой троллейбусные провода. Ну, разве что толще. Но, остановившись – а кто бы не остановился, увидев такое! – и присмотревшись, я понял: конструкция куда сложнее. Камни складывались во вполне продуманную геометрическую фигуру, состоящую из множества граней, а то, что сперва показалось столбом, было скорее колонной, украшенной фигурой парящей и грозной птицы. Птица расправила крылья и сверкала бронзой в свете солнечных лучей. Кажется, она держала что-то в клюве, но я не мог разглядеть, что именно, – далеко, да и все-таки это был сон.

Не получилось разглядеть и надпись, которую я заметил на обращенной ко мне стороне скалы – там была прямоугольная плита с высеченными на ней словами. Мне удалось разглядеть совсем немного:

В ПАМЯТЬ.

Это было ошеломляющее, грандиозное зрелище, а если вспомнить бронзовый блеск птицы на солнце, будет справедливо назвать его еще ослепительным. Но еще невероятней было то, что я внезапно догадался: эта фигура знакома мне, и я не просто встречал ее раньше – я ни на миг с ней не расставался.

Фигура точь-в-точь повторяла моя лампу. Разве что была каменной и несоразмерно большой.

Едва ко мне пришла эта догадка, как город вокруг резко изменился. Исчезли обрыв, с которого я смотрел на фигуру, кривая улочка за мной, мол с Точкой сборки вдалеке – и вместо этого я оказался на узкой полоске суши, зажатой между волнами и высокой стеной, а мимо шли люди, множество людей. Они выглядели и были одеты буднично, совсем как наши севастопольцы, но отчего-то на их лицах были радость, праздничность и умиротворение. Были, правда, среди них и необычные прохожие – в основном молодые ребята в черных, идеально ровных брюках и белых рубахах, из-под которых отчего-то просматривались полосатые майки. На головах у них были фуражки с пятиконечником – точь-в-точь таким же, как на монументе в сквере, только маленьким. Но я растерялся и не сумел рассмотреть их толком – люди окружали меня, валили со всех сторон. Но успел заметить другое: возле стены, неподалеку от меня, непонятно зачем стояли два якоря. Люди улыбались, останавливались возле них, приобнимали друг друга, если подошли парой, и застывали на пару мгновений, словно приобщаясь к непонятной мне великой тайне.

Я обернулся и снова увидел скалу с колонной – но уже близко, так, что, казалось, мог до нее дотянуться. Но дотянуться, конечно, не мог – а вот доплыть, реши я нырнуть в море, сумел бы в два счета. Но в очертании фигуры ничего не изменилось, и на сей раз самое удивительное находилось позади. Море не казалось бесконечным, будучи на самом деле четко ограниченным линией возврата. Вдалеке виднелся другой берег – и там были трех- и пятиэтажные дома. А между берегами – посередине моря – шли крупные серые корабли, отдаленно походившие на большой корабль, который стоял в искусственных водах Потребления.

Объяснить все, что происходило, было совершенно невозможно, и сон разрывался на части, не выдерживая самого себя. Кажется, в тот миг я и проснулся окончательно. Чтобы увидеть голые стены и плафон под потолком.

Теперь же мой взгляд блуждал по стенам коридора, скользил по потолку, скатывался к плинтусу. Я пытался найти хотя бы какую-нибудь зацепку в этом идеальном замкнутом пространстве. Повороты из одного коридора в другой ни к чему не приводили, перед глазами каждый раз представал совершенно такой же, ничем не отличающийся от прежнего, коридор. Никаких опознавательных знаков поблизости не оказалось, а спрашивать было некого – если люди и появлялись, то лишь как тени, мельтешащие вдалеке. Блуждание по коридорам определенно затягивалось, и все было похоже на то, что Башня предлагала мне загадку, которую предстояло разгадывать – и лишь после этого выбираться из села в уровень.

Но пока что вокруг меня были только двери. Многие из них были открыты – но внутри я не видел людей, только чистые комнаты без признаков жизни. Я заглядывал в них до тех пор, пока не понял, что это однообразие, похоже, не собиралось заканчиваться.

– Эй, – закричал я, увидев очередной силуэт в коридоре.

– Подскажите мне!

– Остановитесь, пожалуйста!

– Люди, что здесь…

Но все это были крики, обращенные в пустоту. Никто не собирался ни останавливаться, ни говорить со мной, я и вовсе начал сомневаться, что они – живые люди, а не галлюцинации.

Меня все больше обволакивало ложным сном, а в какой-то момент и вовсе стало казаться, что все это происходит не со мной, – будто я смотрю запись, экспериментальный фильм наподобие той гадости, что с восторгом под соки и ягодки смотрят впечатлительные девушки из Планиверсума. Только, в отличие от фильмов, мой ужас был не в том, что кто-то нападет из-за угла, а в том, что углы никогда не закончатся. Но внутренняя камера моего зрения дрожала и трепыхалась от одной точки к другой, ни на чем не фокусируясь; а само изображение становилось если и не черно-белым, то все более потускневшим.

«Возможно, село здесь больше, – я старался сохранить способность к рассуждению. – Но почему тогда столько открытых дверей, пустых комнат?» Да и каждый новый уровень должен быть компактней предыдущего – в памяти всплыла Башня, какой я помнил ее снаружи и по фильму, что показывала Ялта. Но эти рассуждения только приближали отчаяние: по всему выходило, что не было ни логики, ни практической необходимости оборудовать здесь такое большое село. Для чего? Для того лишь, чтобы я по нему плутал?

Или сидел на полу у стены, уставившись в одну точку, или бесцельно бродил взад-вперед в поисках идей или подсказок, или бежал с громким криком, пытаясь догнать исчезающего человека – не получалось! – или бился головой о стену, наконец… Все это я перепробовал. Но ничего не менялось.

Секретные ходы не открывались, а те, что были, вели в никуда, вернее, все в те же комнаты. Там я пытался уснуть, и даже дремал, ворочался, но так и не смог погрузиться в настоящий полноценный сон. Постоянное чувство замкнутости нервировало и раздражало, так что я делал усилия, чтобы на нем не зацикливаться. В каждом новом селе любого нового уровня (не считая Сервер, конечно) потолок отчего-то был ниже, а здесь и вовсе возникало ощущение, что он снижается по мере того, как я безрезультатно ищу выход, и вскоре раздавит меня. Вот это был бы закономерный финал для человека, которому рассказали, что он избранный, вручили лампу и он радостно понесся ее вкручивать – как болванчик, не понимая ничего. А на этом пути из ниоткуда в никуда еще и растерял все, что у него было: друзей, любовь и жизнь в прекрасном городе.

Это было почти так. Но все-таки не совсем. Во-первых, у меня еще оставался Инкер. Я не спешил писать ему, не разобравшись, где нахожусь. Но как бы ни блуждал по коридорам, не мог ничего ни различить, ни понять; во мне поселялись нервозность и страх. Я пытался вычислить выход по открытым дверям, их количеству, расположению, соотношению с закрытыми, но все эти данные в каждом коридоре были новыми и, похоже, совсем ничего не значили.

Я понял, что все совсем плохо, когда вернулся к двери своей комнаты. Она отреагировала на лампу, издала тихий писклявый звук, зажглась полоска света вдоль дверной коробки, и сработала защелка.

«Ну вот я и дома», – процедил я. Какими приятными должны быть эти слова! Есть ли вообще слова приятней, чем эти? Но в тот момент не было слов злее и отчаяннее – в них отразилась вся моя беспомощность, непонимание, что делать и как быть. Но было и другое. Я убеждал себя, что сдаваться нельзя и нужно искать выход. Это было в моем характере, таким уж я вышел в мир. Но после странного сна, где я увидел свою каменную лампу в море, что-то добавилось к этому и тут же стало от меня неотделимо – совсем как столб от этой фигуры или сверкающая птица на ее вершине. Я верил теперь в свою миссию – и верил по-настоящему. Теперь я знал, что она связана со мной, что пускай это лампа Башни, лампа избранных, лампа загадочных севастополистов, но теперь она и моя тоже. И миссия – моя.

Все это придало сил, но, валяясь на кровати и мучаясь от невозможности заснуть, я подумал, что неплохо бы и подкрепиться. Совсем оголодать здесь не хотелось, а ведь чем больше я тянул с поиском выхода, тем вероятней была перспектива такого исхода. Мысль заставила подняться с кровати и снова выбраться в коридор.

Но надо сказать, на сей раз я плутал недолго, а вернее, совсем не плутал. Прямо напротив моей комнаты оказалась дверь, которую я просто не мог бы не увидеть раньше – если бы она была. Эта дверь оказалась немного шире остальных и с окошком по центру. Заглянув в него, я увидел помещение с идеально белыми стенами – в нем не было кровати, а стояло несколько белых столов и стульев. Оказавшись внутри, прошелся вдоль них, все еще не понимая, в чем смысл, как вдруг обнаружил в стене небольшое углубление. Подойдя к нему, заглянул внутрь и увидел приоткрывшуюся створку. Зажглась лампочка, раздался тихий звук, похожий на звонок, и я увидел в углублении тарелку, на которой лежали котлеты и хлеб.

Я схватился за нее и резко дернул, будто боясь, что створка снова захлопнется и меня вдруг передумают кормить! Ни на одном из уровней Башни, ни в одной точке, где мне довелось побывать, я не встречал настоящей еды – такой же, как в Севастополе. Казалось невероятным, что в этом пустынном селе, в непонятной точке под небесами вдруг обнаружились настоящее мясо и настоящий хлеб!

Конечно, я первым делом принялся есть, бросившись к ближайшему столу. Наверное, со стороны это смотрелось некрасиво – но кто бы смог оценить со стороны? Этот уровень был будто полной противоположностью предыдущему с его навязчивым созерцанием всех друг другом – он изолировал людей, не давая им пересечься, встретиться. Если такое происходило всего лишь в селе, мне было сложно представить, как здесь выглядело все остальное.

«Хлеб – это мир, – думал я, доедая остатки, и вспоминал свой сон, родной Севастополь: я соскучился по настоящей еде не меньше, чем по моему городу. – Наверное, у нас все было хорошо, потому что был этот хлеб. Так, может, и здесь, на этом уровне, все будет в порядке?»

Проскочила и другая мысль, конечно, не такая оптимистичная: стоило ли проделывать такой тяжелый путь, забираться столь высоко, чтобы тебя угостили тем, чего и так было в избытке дома?

Но зачем думать об этом, когда я, кажется, был ближе к небу, чем к дому? И путь был только один – наверх. Конечно же, я не жалел, что ушел с предыдущего уровня. Но мне безумно не хватало Фе. Я подумал, ставя пустую тарелку обратно в углубление, что мы вполне могли бы жить здесь с ней вдвоем – и вот так ходить на обед. Комнат много – выбирай любую! Правда, что бы мы здесь делали еще? Но, может быть, именно Феодосия могла подсказать выход – она ведь всегда подсказывала, когда я запутывался, когда чего-то не хватало, чтобы принять верное решение, найти правильный путь. Но ведь она и подсказывала: останься там, в Созерцании! Гуляй под солнцем, дыши воздухом, летай! А я?

Я сидел за столом в ослепительно белой комнате – передо мной оставался стакан воды – и почему-то думал о фальши. Тишина и отсутствие выхода располагают к раздумьям, и, может быть, не было ничего странного в том, что с мыслей о Фе я вдруг перескочил на это странное, похожее на мятый фантик – фальшь. Но я успевал и думать, и удивляться самому себе. Наверное, в белой комнате это и произошло в последний раз – ведь то, что происходило потом, не давало одуматься, а поводов для удивления стало хватать с лихвой, и помимо собственных – скучных и медленных – мыслей.

В том, что Фе хотела помочь мне, не оставалось никаких сомнений. Она определенно что-то знала, но, возможно, были причины, мешавшие выложить мне всю правду? Неприятность, с которой я столкнулся на новом уровне, подтверждала, что предупреждение девушки было как минимум не напрасным. С самого ее признания на Сервере веры я относился к ней настороженно – и теперь корил себя за это: неужели нельзя было сразу понять символизм места, где прозвучало ее признание!

«Может, большая ошибка, и не моя только, а всех людей в Башне, – думал я, – в том, что мы так часто находим фальшь там, где ее нет, принимая за нее настоящую искренность. То, что непонятно нам и отличается от нас, кажется нам фальшью. То, что хранит в себе секрет, загадку, кажется фальшью. То, что не хочет объясняться нам без встречной попытки понять. То, что нам не навязывается, но и не терпит, если навязываемся мы. То, что не хочет само признаваться фальшью, в наших глазах становится ею. Но не фальшивы ли мы сами, рассуждая так, руководствуясь в жизни таким пониманием? Не фальшив ли я?»

Казалось бы, мне нужно выбраться – что могло быть не фальшивей в тот момент? Но со мной происходило нечто странное. Я будто проваливался куда-то, терял себя и связь с местом, где находился. И снова видел Фе – но не в Башне, не на ватрушках, не прощавшуюся со мной, а бегущую возле моря, смеющуюся, довольную Фе, какой я помнил ее в Севастополе. Ее глаза, обращенные на меня, полные нежности и легкой грусти. Вкрапления города за нашими спинами – старый троллейбус, тщетно пытающийся пойти на обгон, крепкие стены ее дома, один в один похожего на мой, широкие раскидистые деревья с налитыми плодами, друзья, шепчущиеся о чем-то поодаль… Был ли это снова сон? Или я так и не пробуждался? Или застрял где-то между? Но разве такое бывает?

Я очнулся – или пробудился, почувствовав, как дернулось все тело на жестком стуле, и снова увидел перед собой стакан. И если бы я спал, подумал бы, что он наполовину полон, а если б бодрствовал – что наполовину пуст. И никакого пессимизма: сон всегда наполняет, а явь – растрачивает. Оптимистичный подход – это просто признание факта, что стакан есть.

И раз уж я вспомнил о фальши, теперь предстояло понять: фальшивил ли со мной новый уровень? Или все по-настоящему? Кажется, возможность выхода отсюда была связана с тем, удастся ли мне найти верный ответ.

Мое лицо довольно долго ничего не выражало, и, будь здесь зеркало, мне бы вряд ли понравилось то, что я мог бы увидеть. Я заставил себя выйти в коридор в надежде обнаружить там какие-нибудь изменения, но на меня смотрели все те же тоскливые двери. Сделав пару шагов, я обернулся и вдруг заметил, что в белой комнате, где я только что ел, появился человек. Он шел к столу с такой же точно тарелкой в руках, присаживался…

– Подождите! – крикнул я. Это был первый человек в селе, которого я видел не мелькнувшим где-то вдалеке, а совсем рядом.

Но и на этот раз то, что мне показалось удачей, продлилось недолго. Мне показалось, что реальность вывернулась наизнанку, но это, конечно, не отражает того, что произошло. Целый фрагмент стены с дверью, к которой я спешил, пришел в движение и удивительным образом стал поворачиваться на девяносто градусов, на какой-то момент – пока я стоял, остолбеневший, – перекрыв коридор. А затем выдвинутая стена повернулась заново – но уже другой стороной, на которой не было ни двери, ни следов ее пребывания. Передо мной снова была сплошная, ничем не примечательная привычная стена коридора.

После такого ничего не оставалось делать, кроме как снова вернуться в комнату. Я надеялся уснуть или хотя бы погрузиться в полубред и в таком состоянии обнаружить подсказку. Но уснуть – в том самом прежнем, полноценном смысле – никак не получалось. Мой внутренний стакан пустел, лишаясь необходимой подпитки, при том что желание сна, как и сам сон, так и не наступало. Только тревога, только усталость.

В моем душе не было воды, да и кровать оказалась не слишком удобной – старой, жесткой и скрипучей, да еще и с дырявым бельем. Я отправился в другие комнаты, где были открыты двери, но в них все было тем же самым. Надежда даже на обыкновенные удобства таяла, и мое длительное нахождение в селе доставляло все больше проблем. Условия становились все хуже, а может, я просто стал замечать то, что не замечал до этого. Длинные лампы вдоль потолка коридоров стали все чаще гаснуть или мерцать – и в этом и без того неуютном месте становилось совсем неприятно.

Блуждая в поисках выхода, я начал слышать людей. Но это были не голоса, а доносившиеся из-за плотно закрытых дверей звуки: кто-то кашлял, чихал, сморкался, иногда произносил односложные звуки. Я подходил к дверям и вслушивался, но не мог войти, а стучать в них было бесполезно – ни один человек не выходил из комнаты при мне и не заходил внутрь, и никто не отзывался на любые мои слова.

Конечно, условия быта не так раздражали – я привык адаптироваться к любым. Куда сильнее было то, что я никак не мог отсюда выбраться, а находиться в селе непрерывно, даже будь оно самым удобным, в мои планы никак не входило.

В который раз не сумев заснуть на очередной скрипучей кровати, я не выдержал и, тяжело вздохнув, достал вотзефак. Все другие варианты исчерпаны, понял я и принялся выводить на маленьком экране буквы.

«Инкерман, у меня, кажется, проблемы», – решил перейти сразу к делу. Ответ не заставил себя ждать.

«Привет», – написал Инкер.

«Ты ведь на этом же уровне, где и я?» – Вопрос был глупым, ведь я отлично знал, как работает вотзефак, и, окажись Инкерман выше, никакой переписки у нас не сложилось бы.

Но ответ друга сумел превзойти мой вопрос по глупости.

«Как дела?» – прочел я на экране.

«Что ты видишь вокруг? – ответил. – Ты мог бы меня найти здесь?»

Поначалу он не отвечал, и я уж подумал, что дело совсем худо. Но вот устройство завибрировало, и что же я увидел?

«Встретимся?» – спрашивал меня Инкерман.

Ответы друга поразили настолько, что я впал в ступор. Он будто бы не видел, что я ему писал, и отвечал автоматически. Отправь я, например, слово «абракадабра» или желтопузика, демонстрирующего голую задницу, он вполне мог прислать в ответ то же самое: «Как дела?»

Недоуменно глядя на устройство, я увидел, как с него и вовсе исчезло всякое изображение – экран стал матово-черным, а сам вотзефак завибрировал в моей руке, и наконец, когда все это уже стало надоедать, на экране вдруг появился пузан с ногами и руками; от своих предыдущих собратьев он отличался внушительным размером – практически во весь экран – кепчонкой на голове, ну и еще небольшой деталью. Он показывал мне средний палец. Выдвинутый вперед, этот палец выглядел размером со своего обладателя, а на ногте красовалась картинка: кнопки с буквами и цифрами, а также надпись – WTF.

Не дожидаясь, пока это кончится, я вышел в коридор и принялся привычно блуждать. Когда вотзефак прекратил свои фокусы, я продолжил писать, решив не сбавлять – и даже ускорить – шаг.

«Я до сих пор в селе, – набирал я и сам пугался собственных слов. – Здесь двери могут менять свое положение, стены выворачиваются наизнанку, люди похожи на бледных прячущихся теней. Мне кажется, я в какой-то ловушке. Ты уже видел уровень?»

«Да, я на уровне», – отвечал Инкерман. Односложно – что не было похоже на него прежнего. Но уже осмысленно.

«Здесь полно свободных мест, двери комнат открыты, – писал я. – Но вообще нет людей, с которыми мог бы возникнуть контакт. Где-то же они должны быть!»

«О чем ты?» – пришел ответ.

Мне захотелось резко швырнуть вотзефак в стену, и все бы на этом закончилось. Но для несчастного устройства – никак не для меня.

«Как о чем? – Нужно было запасаться терпением. – Я в полупустом селе и никак не найду выход. Ты можешь помочь мне? Где ты?»

Новое сообщение от друга меня совсем не обнадежило:

«Это невозможно объяснить, здесь нет никаких ориентиров. Тем более открытых дверей».

«Ты в комнате или в коридоре? – набирал я, свернув в очередной коридор и быстро оглядев его, впрочем, уже не надеясь увидеть что-то особенное. – Видишь стены, постоянные повороты?»

«Ну, вообще-то я ем котлеты с пюре», – ответил Инкер, не забыв снабдить свое сообщение дюжиной желтопузых. Как будто посыпал котлету солью.

«Будь там! – немедленно отреагировал я. – Я прибегу! Я ведь только оттуда, дорогу найду!»

Я даже развернулся, но ответ Инкермана не дал мне сильно разогнаться.

«Таких мест в Башне тысячи! – написал он. – Но это ничего не меняет; когда я выйду отсюда, это место тут же исчезнет».

Я вспомнил, как это было со мной, и согласился. Собрался с мыслями.

«Но если мы видим одно и то же, значит, мы где-то рядом?»

«Не одно и то же, – возразил друг. – Ты невнимателен».

Мне не хотелось спорить, да и причина казалась не столь уж важной.

«Двери! – спешно написал я. – Ну нет у тебя открытых – какая разница! Значит, ты в более заселенном районе».

«Районе? В Башне это звучит смешно».

«Инкер, мне вообще-то не до смеха. Но ты вспомни, у нас в Севастополе тоже все хотели селиться у Точки сборки, и мало кто – ближе к Башне».

«Да, – согласился Инкерман. – Но только здесь нет ни Точки, ни пустыря».

«Но что-то же здесь есть!» – воскликнул я.

«Кое-что есть, – загадочно ответил Инкерман. – Попробуй найти».

Этот разговор выводил меня из себя. «Что? Что найти?» – кричал я в пустоте коридора. Но сообщения не имели громкости, буквы были одинаковы, и все, что мне оставалось делать, – складывать из одинаковых букв слова.

«Попробуй найти что-нибудь. Любой ориентир. И это поможет нам встретиться», – написал Инкер.

Что и говорить, его совет и близко не был похож на что-то, способное мне помочь. Все бесконечные блуждания по комнатам и коридорам не привели ни к одному ориентиру. Но с другой стороны – и здесь я вспомнил о правиле наполовину какая-разница-какого стакана, – с его ответом случилось главное: было озвучено намерение – найти ориентир. Башня жила по своим законам, пора было с ними свыкаться. Я вспомнил, как решил поесть, ворочаясь на кровати, и тут же открылась дверь в белую комнату. Это приободрило.

Но на сей раз решение не было быстрым. Я долго бродил и петлял, прежде чем что-то случилось. Писал Инкерману: «Не нахожу никаких ориентиров!» Но он молчал – да и вправду, что тут ответишь? Не считать же таковыми пятна и трещины на потолке да постоянно гаснущие лампочки. А когда чувствовал, что не могу продолжать путь, – просто заходил в ближайшую пустую дверь и плюхался на кровать. Со сном было не лучше, чем с ориентирами, но это был отдых хотя бы для ног.

Все случилось вполне обыкновенно, без сноса реальности с последующим восстановлением на ее месте другой. Коридор просто кончился, разветвившись на два пути – вправо и влево, а прямо перед моим носом оказались широкие раздвижные двери. На стене рядом с ними красовалась большая кнопка.

– Лифт! – заорал я. – Лифт! Лифт!

Но оценить мою находку было некому, никто не сбежался на крик – посмотреть, что же такого случилось. Я по-прежнему был один в этом странном селе, но теперь у меня появилась надежда.

И тут же сообщил об этом в вотзефак.

Вначале я почему-то решил, что это лифт снизу, на котором я и попал сюда, и моего энтузиазма поубавилось. Известно, что социальный лифт предназначен лишь для подъема, а это означало, что он мало что изменит в моей неприятной ситуации. Но даже если это было и не так, если это был лифт выше, разве я собирался покинуть уровень, толком его не увидев? Хотя сама возможность сделать это согревала.

«Подожди. – Я с удивлением отметил, как быстро у меня появилась странная манера, едва подумав что-то, тут же писать в вотзефак. Как будто я проговаривал – а на самом деле прописывал – все увиденное. Вот что делало отсутствие поблизости людей. – Я вижу здесь кое-что еще».

«Что?» – активизировался Инкерман.

– Не может быть! – воскликнул я, едва отвел взгляд от устройства. Хотя, вспоминая теперь, и не понимаю: а почему, собственно, этого не могло быть? Могло. Вот и было.

Рядом с лифтом, чуть выше моей головы, висела серебристая табличка:

с. Полутрупачи.

Я почувствовал, словно куда-то проваливаюсь. Как будто уже шагнул в лифт, а там не оказалось кабины, и теперь я долго-предолго летел, как в Трииндахаусе Супермассивного холла. Этот ужас заставил забыть даже о переписке с Инкерманом. Любое действие было лучше бездействия – и я нажал кнопку, решив не размышлять о последствиях. В конце концов, никто ведь не заставлял меня ехать, я мог просто взглянуть на лифт.

Но и здесь Башня сумела меня ошарашить: никакого лифта за дверьми не оказалось. Передо мною простирался коридор – пошире, чем те, по которым я бегал, но гораздо короче. Он освещался тусклыми боковыми лампами, еле горевшими, и оттого казалось, что здесь очень темно, и оканчивался такими же раздвижными дверями. По всему периметру дверей, в щелях, я увидел яркие всполохи – как будто за ними полыхал гигантский костер. Я с большой осторожностью проделывал каждый шаг – и вправду, в подтверждение моих догадок, в коридоре становилось теплее.

Я вспомнил про вотзефак.

«Инкер, ты слышал прежде что-нибудь про Полутрупачи?»

«Слышал. – Мне показалось, я чувствовал, как друг кивнул. – От твоих сумасшедших друзей: Судака и Джанкоя».

Все сходится, думал я. Именно эти ребята поведали мне про село – чему я тогда не придал значения. Но как же так? Это четвертый уровень. Четвертый!

«Как они могли пронюхать с Притязания? – писал я Инкерману, будто он кладезь всех знаний Башни. – Ведь само устройство жизни здесь разрушится, если допустить, что сведения сверху могут просачиваться вниз».

«Ты же умный, не позорь Севастополь, – неожиданно написал друг. – Догадка лежит на поверхности».

«Значит, это делается намеренно?» – опустошенно догадался я.

Но зачем? Передо мной плыли довольные рожи этих братьев – Бороды и Лысого, как я называл их до того, как выяснил странные имена. Нет, кое-что все-таки не складывалось.

«Полутрупачи – это страх как он есть, – я вспоминал и как будто вновь слышал их голоса. – Это обитель неприкаянных и самое жуткое место в Башне».

Но оценил бы я это село такими словами, если б не прочитал табличку? Не самое милое местечко, и, признаюсь, мне здесь как-то не по себе, но чтобы вот так… Самое жуткое?

Башня вновь отвлекла меня от рассуждений.

«Кажется, вижу лифт». – Убедившись в том, что не ошибся, я тут же сообщил об этом Инкерману.

«Значит, ты рядом», – откликнулся друг.

Это было понятно. Вот только рядом с чем? Ближе к двери стало совсем припекать, как будто огонь ждал момента, чтобы вырваться и спалить меня вместе со всем селом. Если это действительно социальный лифт, то я с большим трудом мог представить поездку на нем. Но, дойдя до двери, кажется, заметил альтернативу.

Рядом – в боковой стене – скрывалась еще одна дверь, поменьше. Я поискал глазами кнопку, но увидел кое-что другое – и тут же понял: альтернатива так себе.

Встроенный лампоприемник! Я уже встречал такие прежде – и вправду, к чему расставлять повсюду громоздкие конструкции, когда хватит простого проема в стене? Чтобы дверь открылась, я должен был попрощаться с лампой.

«Ну уж нет», – подумал я и написал Инкеру:

«Если бы ты побывал в огне, то вряд ли спокойно ел бы котлеты. Признавайся, ты сдал свою лампу и предлагаешь последовать за тобой?»

Инкерман думал долго. Но вопрос про лампу в итоге проигнорировал.

«Тебе нужно обратно, – написал он. – Я уже вижу то место, куда ты зашел».

«Скоро я покажу место, куда тебе стоит идти», – я ответил, недолго думая. Нет, шутка не казалась мне смешной. Просто очень хотелось снять напряжение. Но при этом не поддаться искушению: ну найди желтопузого с голой жопой, ну отправь!

«Тс-с», – приказал я этим мыслям и развернулся. Через двери, так и оставшиеся открытыми, на меня смотрел опостылевший длинный коридор села.

«Объяснишь, что это значит?»

«Да, подходи ближе», – высветилось на экране, и, вернувшись к двери, я увидел, как все вдруг стало меняться: бесконечные коридоры на моих глазах раздвинулись, оставшись на периферии зрения, а прямо передо мной оказалась длинная полукруглая стена из толстого стекла. Я опешил от такого расширения перспективы – теперь я как будто стоял на гигантской площади, и распахнутая дверь оказалась далеко за моей спиной. С удивлением увидел, что, оказывается, здесь был далеко не один этаж – над моей дверью возвышалось еще множество дверей, ведущих в свои коридоры, и со всех верхних этажей к центральной площади, на которой я находился, вели ступени. Все дороги сходились здесь.

Пытаясь справиться с растерянностью, я увидел с той стороны стекла маленькую фигурку человека, который что-то держал в руках.

«Ты?» – бросил я в вотзефак, но даже не стал ждать ответа. Было очевидно: за толстым слоем стекла меня ждал Инкерман. А за его спиной находилось все то же, что и за моей: гигантская площадь, высоченная вдалеке, множество коридоров, этажей друг над другом и ступеньки, – словно его сторона отражала мою, была зеркалом.

– Что это все значит? – крикнул я и с силой ударил по стеклянной стене кулаками. Если вкратце – это было очень больно, так, что не хочется и вспоминать.

Инкерман долго смотрел на меня, как я очухиваюсь, а потом принялся печатать.

«Мы можем говорить только по вотзефаку, – написал он. – Это стекло не даст нам друг друга услышать, не трудись кричать».

«Это стекло отделяет село от уровня? – немедленно ответил я. – Но зачем?»

То, что я получил от Инкера, повергло меня в шок.

«Здесь нет уровня», – сообщил мне друг.

– Но как такое может быть? – кричал я и снова барабанил по стеклу. Инкер понял меня без сообщений.

«По крайней мере, его нет здесь в той форме, к которой мы привыкли, – пояснил он. – Здесь нет выхода из села, потому что весь этот уровень – это и есть село. Мы просто в разных отсеках».

Я отказывался верить, но Инкерман все писал и писал, словно ему доставляло радость шокировать лучшего друга.

«Здесь нет ничего, кроме села».

Да я уже понял! И набрал в ответ единственное слово: «Полутрупачи?»

Инкерман кивнул, не став отвечать в вотзефаке.

«Тогда зачем это стекло между отсеками?» – спросил я первое, что пришло в голову.

Инкер пожал плечами и немного подумал, но все же вернулся к устройству. Мой вотзефак привычно завибрировал, но в этом действии я вдруг почувствовал странность. Мне показалось, что устройство сработало раньше, чем Инкерман перестал писать. Он еще дописывал и нажимал кнопку отправки, а мне уже был виден ответ.

«Показалось», – поспешил я избавиться от странного наблюдения. И без него здесь находилось чему удивляться.

Я перевел взгляд на экран – там было одно предложение, уместившееся в строку:

«Чтобы видеть упущенную возможность».

Полутрупачи

Что мне удалось узнать?

Кроме того, что стекло сплошное и нигде не имеет ни входов, ни выходов. Как ни старайся, перебраться на ту сторону, где находился Инкерман, не получилось бы. Конечно, я еще не раз возвращался к стеклу – это было единственным возможным местом встречи с другом. Хотя мы с таким же успехом могли переписываться по вотзефаку из своих комнат, мне хотелось приходить сюда, чтобы его увидеть. Что предпринять дальше – я не знал, вначале предстояло хорошенько перетряхнуть все свои представления о месте, где мы оба находились.

Итак, мы пребывали в Полутрупачах, и это был уровень – спальное село. Никаких оснований не верить Инкерману у меня не было, к тому же я все видел своими глазами: если что-то мне здесь и встречалось, так только одни бесконечные комнаты – территории сна, который все равно не приходил. Но, возможно, последнее обстоятельство было только моей проблемой.

Инкерман рассказал главное: стекло делило два отсека Полутрупачей не просто так, а четко на тех, кто сдал лампу, выбрав, и тех, кто ее не сдал. Это обстоятельство, а вовсе не заселение ближе к чему-то, и объясняло тот странный факт, что в моей части людей практически не было, а в его все комнаты были забиты, и открытая дверь в свободную комнату считалась редкостью.

Подниматься выше мало кто отваживался, и это было объяснимо – представить, что могло там находиться, если даже этот, четвертый, уровень настолько плох, было способно не всякое воображение. Ну, разве что пол, потолок и стены во всю ширину и в любые стороны. Стоило ли думать, что такая перспектива могла кого-нибудь привлечь? А после блуждания в Полутрупачах она казалась вполне реальной.

Конечно, можно было взглянуть на все это иначе. Может быть, люди именно к такому и стремились – и вот достигли наивысшего. Им так понравилось в этих комнатах, на этих диванах и без воды, что они побежали сдавать лампу. Сложно было понять, каким соображением руководствовался Инкерман, но он уже был на другой стороне. Это означало, что есть лишь один способ воссоединиться с ним. В любой момент я мог им воспользоваться – справа от огненной двери начинался коридор для тех, кто выбрал Полутрупачи.

Зачем же людей разделять, если по обе стороны стекла одно и то же? Эта загадка оказалась не из трудных – ее легко расколоть, как орешек, зная человеческую природу. Так мне объяснил Инкер. Те, кто сделали выбор, и те, кто еще не решились, не должны были мешать друг другу. Ведь лишившийся возможности что-то изменить и тот, кто ею пока обладает, определенно не уживутся вместе. Я не стал с этим спорить: уверен, что мир, который мог быть так устроен – предположим на миг, что такое возможно, – долго бы не протянул. В Севастополе каждый мог изменить что хотел – для себя лично или своих недалеких; но город был таким, что не возникало необходимости его менять. Тех же, кто все-таки стремился к переменам ради перемен, ожидала Башня.

В который раз я ел хлеб и котлеты, и даже порой – безо всякого графика – перепадал борщ, но вся эта домашняя еда больше не радовала. Мысль, что так будет постоянно, независимо от того, оставлю ли я лампу или просто буду продолжать свои дурацкие шатания по коридорам – эта мысль заполняла собой все сознание, не оставляя пространства для остальных.

И, наконец, я думал о еще одной детали, которую поведал Инкерман. Она-то и казалась самой страшной. Те, кто поднялся выше, но не смог по каким-то причинам – не хватило смелости, сил – выполнить свою миссию, возвращались назад. Но не в Севастополь, нет. В Полутрупачи.

После этих слов Инкера все окончательно встало на свои места. Конечно, те, кто возвратился, не должны были общаться с неопределившимися – это ясно и идиоту. Ну а разделять их с теми, кто сдал лампу и кому все равно ничего не светит, не было никакого смысла.

«У этого отсека есть название», – написал Инкерман, когда мы в очередной раз стояли друг напротив друга возле стеклянной стены.

«Не удивил, – огрызнулся я. – Видно, нам уже вовсе не о чем говорить, если после десятка встреч ты выдаешь этот протухший факт как откровение?»

Инкерман не шевельнулся, сохраняя странное спокойствие. Только пальцы его работали, набирая новое сообщение.

«Полутрупачи – это слово дикое, ветхое. В Планиверсуме такое в моде, ты знаешь не хуже меня».

«Ну и?» – Я уставился на него через стекло.

«На самом деле это село Пребывания».

«Вот как», – я понимающе кивнул.

«И знаешь, в чем его смысл? Какое знание он дает нам, избранным? – продолжил Инкер. Я заметил, что он окончательно изменился: казалось, его ничто не может вывести из равновесия; он выглядел не просто спокойным – он выглядел равнодушным. – Такое, что единственная жизнь, нормальная для человека, подходящая ему, – она внизу, вне Башни. В Севастополе».

То ли мне показалось, то ли в его глазах что-то сверкнуло. Какие-то искорки сумасшествия.

«Вот был же парень», – с грустью думал я. Я не особо понимал его порой, но любил всем своим сердцем с тех самых пор, как помнил себя и его, а ведь это одна пора. Без особых талантов, ума – впрочем, как и я сам, наверное. У Инкермана удивительно получалось скитаться по Башне и не пропускать ничего в себя, он будто бы скользил по ней, лавировал. Все, что меня задевало, а наших подруг и вовсе сражало наповал, не оставляло в нем, казалось, и следа. Когда мы встречались, я наблюдал за ним, и мое мнение менялось – от уровня к уровню, от встречи к встрече. Я стал больше понимать его, но – как бы мне ни хотелось избавиться от этой черствой мысли – все меньше любить.

Таким оказался путь Инкермана в Башне – путем равнодушия.

За всеми этими мыслями я так и не нашел, что ему ответить. Но на экране уже возникла новая строка.

«Знаешь что? – написал Инкерман. – А я ведь был наверху! Я вернулся».

Я посмотрел на него с сомнением, но Инкер выдержал взгляд.

«Ты рехнулся, – наконец написал я. – Мы общаемся по вотзефаку, а если б ты был наверху…»

Палец случайно нажал на отправку, и сообщение улетело Инкеру. Но едва я хотел продолжить, как тут же выскочил ответ.

– Невероятно, – прошептал я. – Как ты это делаешь?

«Я поднялся наверх, не сдавая лампу, – объяснял Инкерман. – И я не шел по коридору, а попал сюда прямиком сверху».

«И ты хочешь сказать, что у тебя не забрали лампу и отпустили сюда?! Мол, заходи еще, коль пожелаешь? Или подари соседям по селу? Так?»

Я и сам не особо верил в то, что писал. Но все же было интересно, что он мне ответит, как сумеет выпутаться.

«Я не оставлял им лампу! Я не оставил эту долбаную лампу! Я бросил ее в пропасть».

На сей раз я долго и пристально всматривался в него через стекло. Каждая буква сообщения прямо кричала, выдавая истерику, нерв. Но человек напротив меня был спокоен, почти неподвижен. И даже не думал смотреть на меня – только в экран.

«В какую пропасть?» – только и смог спросить я.

«Посмотри, – ответил Инкер. – Ты уже был у двери. Загляни в нее».

Я бросил на него сердитый взгляд, но в самом деле отправился смотреть. Так или иначе, это было лучше болтовни – попытка разобраться самому.

Вотзефак завибрировал, только когда я прошел через всю площадь, нырнул в знакомый коридор и дошагал до «полыхающей» двери.

«Социальный лифт на Пребывание был последним в Башне, – написал мне Инкер. – Дальше лифты не ходят».

Сперва я подумал, что это дурацкая шутка, затем – что повод поймать его на вранье: ведь как он побывал выше, если нет лифта? А потом меня осенило.

«Это как с троллейбусом-«восьмеркой», помнишь? – прочитал я на экране. – Вроде маршрут есть, а вроде и нет. Доберется только тот, кто сильно хочет. И так же сильно верит».

Я не рискнул открыть дверь, к тому же побаивался, что сделать это можно лишь однажды. Мне хотелось услышать какие-нибудь звуки из-за двери, подтверждавшие, что там есть жизнь, – ведь если там горит костер, он хотя бы должен трещать. Было понятно одно: там нет социального лифта, потому что ни один лифт не поедет, если он объят пламенем. А мне нужен был лифт. Мне нужно было выбираться отсюда.

Стоит ли говорить, что мне по-прежнему не удавалось спать? Я лежал и смотрел в потолок, изучая трещины, и думал о том, что мне предстоит выяснить, наверное, самый важный вопрос. Его нельзя было задать по вотзефаку. Я должен быть увидеть Инкера – без этого не смог бы понять.

И когда мы встретились в следующий раз, я не стал думать о предисловиях – и сходу задал вопрос, который передумал отправлять тогда, стоя у огненной двери.

«Что там?»

Вопрос был осторожным – на самом деле в моей голове роились, будто пчелы, множество «как», «почему» да «зачем», но я решил не выпускать их до поры всех сразу. Мне не нужно было жалить Инкермана, мне хотелось его раскусить.

Хотя вряд ли эта осторожность передалась буквам.

«Только огненные острова».

«Ты это серьезно?»

Вместо ответа Инкер за стеклом кивнул. Маленькие острова были в Левом море – мы обходили их на лодках или добирались на спор вплавь. Представить огненный остров мне было довольно трудно: огонь всегда был чем-то домашним, уютным – на нем готовилась пища, он согревал дом, в конце концов, просто радовал глаз, когда мы собирались во дворе или на пустыре. Его всегда было немного – ровно столько, сколько нужно для тепла и настроения. Но теперь же речь шла об островах из огня или – еще того хуже – островах в огненном море. Кому и зачем могло потребоваться столько огня?

«Наверху не хотят, чтобы к ним поднимались все, кто способен нажать кнопку, вставить лампу и сесть в лифт. – Я и сам не заметил, как написал Инкерману о своих сомнениях, а он уже и ответил. – Там ждут тех, кто готов ради этого рискнуть собственной жизнью».

– Рискнуть жизнью? – шептал я, не веря. – Но ведь никто не говорил об этом, не предупреждал.

«Избранные гибнут, пытаясь перебраться выше. Но они черпают силы в своей миссии, в желании донести лампу. Если этого нет или одолевает страх – лучше остаться в Пребывании. Здесь для таких – все условия», – дописал Инкерман.

Ну, положим, не все – я вспомнил об отсутствии воды, но, конечно, не стал развивать тему. Оставаться здесь было смерти подобно – вот что я знал точно. Но пускаться в такое приключение? Был ли я готов к такому повороту? Ну конечно нет!

«И что же, нет другого пути?» – спросил я Инкера, и мне показалось, вся Башня в этот момент содрогнулась от тихой безысходности этих слов. Но она выстояла – или вправду показалось.

Мои дела становились совсем плохи. Одно дело просто подняться наверх, в неспешном ритме приключения – порой веселого, порой занудного, но совершенно безопасного, с возможностью в любой момент его остановить. И совсем другое – рисковать собой. Но каждый раз, думая об этом, с тех самых пор, как узнал про неведомые еще острова, я теперь вспоминал сон. Мою лампу в камне, странное видение, смысла которого мне, возможно, и не суждено узнать. Я понимал, что пойду вверх, что мне никуда не деться. Оставалось только решиться – на то, что и так решено.

Инкерман смотрел на меня внимательно, словно оценивающе, через толстый слой стекла.

«Вторая дверь, рядом с огненной, – написал я. – Ты ведь прошел по ней, да? Потому ты с той стороны».

«Мы уже обсуждали это», – бесстрастно ответил Инкер.

«Я не верю, что ты был там. Прости, Инкерман, но я не верю».

«А вдруг это все обман?» – подумал я. Не только то, что он был наверху, но и все острова эти. Он хочет меня выманить к себе, чтобы не оставаться здесь одному. Хочет, чтобы я оставил лампу. Да, я был у странной двери, я чувствовал жар от нее, видел всполохи. Но ведь это могло быть все что угодно. Я обхватил бы голову руками в тот момент, не будь в них вотзефака, – настолько нестерпимо больно стало от всех этих мыслей, догадок, каждая из которых могла приближать к Истине, а могла преграждать к ней дорогу. «Истина», – мелькал в сознании странный морской силуэт, и пульсировало, билось волнами о камень: «Истина. Истина!»

«Не ври мне, – я наконец решился и написал ему прямо, что думал. – Ты всего лишь сдал лампу и прошел по боковому коридору в свой отсек. Я могу понять все, Инкер. И даже могу понять, почему ты мне врешь. Но не делай этого. Не делай, потому что мы друзья».

«Я говорю тебе это как раз потому, что мы с тобой друзья. Ты думаешь, я испугался? Ты думаешь, твой Инкерман, которого ты знал всю жизнь, просто струсил идти по островам, так?»

Что-то смущало меня в движениях Инкера. Смущало и настораживало. У него попеременно дергались то глаз, то уголок губы, то плечи. И самое главное – все это вновь повторялось, точно в такой же последовательности. Он словно стеснялся этого и чуть наклонял голову вниз, чтобы не встретиться со мной взглядом. Но даже это движение странным образом повторялось.

«Я думаю, что тебе это не было нужно. Ты ведь не хотел донести лампу. Ты не видел в этом смысла, ты просто гулял. Ты ни к чему не привязывался, и ради чего тебе так рисковать? К тому же ты бы остался там, если бы выполнил миссию. Разве нет? Возвращаться на нижние уровни невозможно, мы с тобой оба это отлично знаем. А если даже там другие правила… Зачем возвращаться обратно, тем более сюда?»

Чтобы было понятно, я даже развернулся и сделал широкий жест руками, словно стремясь охватить все пространство вокруг: что здесь, Инкер, стоило твоего возвращения? Разве что там оказалось гораздо хуже?

«Я донес лампу, Фи. Но понял, что им не оставлю. Что ее нельзя отдавать им. Иначе всему конец».

Инкерман снова моргнул. Вообще, его заметно потряхивало. Я заметил, что и рука друга стала дергаться, и всем телом он то подавался вперед, то опять возвращался в исходное положение.

«Да ведь он хочет спать! – резко дошло до меня. – Он, как и я, пытается уснуть, а ничего не получается. Вот его и рубит постоянно».

Надо же, как все легко объяснялось. Я-то начал думать, будто он сошел с ума, но держится. А с другой стороны – почему нет? Он вполне мог сойти с ума от того, что не спит. И все острова с верхним уровнем и теми, кому нельзя отдавать лампу, могли ему просто почудиться. Как же все было сложно! У меня был целый ворох загадок и ни одной зацепки.

Я опустился на пол и прислонился спиной к стеклу, ненадолго почувствовал облегчение. Инкерман теперь был позади и мог видеть, что я набираю в вотзефаке. А я не хотел его видеть. И был не в силах стоять.

«Ты тоже не спишь?» – сочувственно спросил я.

«Какой смысл спать, если сон и так не прекращается?»

Прочитав его ответ, я вздохнул, и рука с вотзефаком бессильно опустилась на пол. Довольно долго я не думал ничего, а просто сидел, прикрыв глаза. А когда решил продолжить переписку, даже не знал, стоит ли Инкерман за мной по-прежнему или уже ушел. Для вотзефака это не имело ни малейшего значения.

«Я никогда тебя толком не знал, – признался я в сообщении. – И теперь я в смятении. Во мне словно бьются волны, а сам я – высокий скалистый берег, по которому не пройдешь. И камни отрываются и падают в пустоту. – Я подумал и стер: не в пустоту, нет. – Падают вниз, скатываются, цепляют за собой другие, и их омывает брызгами, когда они достигают наконец воды. И все… Длинный бесконечный берег. А волны такие сильные, они все сильней и сильней, скоро они вырвутся… Так я чувствую себя теперь. И я совсем не знаю, что чувствуешь ты. Кто ты такой? А ведь раньше, внизу, я знал тебя. Знал, как самого себя. Вот что случилось».

Наверное, это была слабость – раскиснуть, довериться, предаться лирике. Но в тот момент я и был слаб. Перед решающим рывком неизбежна слабость. Инкерман не был так многословен.

«Я пещера, – вот что он написал мне. Я не знал, что ответить, и он добавил: – Я должен был быть крепостью. Правда, думал, что все это будет иначе, но… Знаешь, вышло как вышло. Я все-таки стал ею. Но эта крепость маленькая – только для одного. Но этого хватит».

«Конечно, – ответил я. – Зачем тебе кто-то еще?»

«Нет, – возразил Инкер. – Эта крепость построена не для меня. Она для тебя, Фиолент. Она твоя».

Наверное, в тот момент я и понял: лирики мне хватило. Но не стал прощаться с другом сразу – это случилось чуть позже.

«Чем Пребывание отличается от Созерцания?» – спрашивал я Инкера, ворочаясь на кровати. Я долго бродил по свободным комнатам, выискивая такую, что не скрипит, и теперь делал каждое движение с осторожностью. Но в своих вопросах другу я уже не соблюдал этот принцип, да и Инкерман отбросил напускное – мы были откровенны друг с другом; по крайней мере, я очень хотел в это верить. Я знал: нашей дружбе конец. Инкер не пойдет выше, а я пойду. Ни у кого из нас не было выбора, он остался внизу. Сделав его когда-то, мы выбрали и все то, что случилось потом и к чему привело в итоге. Жалеть было не о чем – да и незачем. Нужно было просто знать.

Инкерман ответил быстро – как он один и умел – и просто.

«Мой отсек, тот, где я нахожусь, – для не пожелавших наверх, твой – для не решивших. Мы созерцаем друг друга через это стекло. Так же было и уровнем ниже, все созерцали друг друга, чтобы становиться лучше. Но в том созерцании, которое здесь, уже нет никакого смысла: оно ни на что не влияет и ничего не меняет. Пребывать – единственное, что можно здесь делать, что бы ты ни решил: сдаваться или идти дальше».

Намеренно ли он мне написал – сдаваться? На башенном сленге так назывался акт расставания с лампой, когда опускаешь ее в лампоприемник. Но почему он вспомнил это слово – чтобы меня поддеть? Мол, у него-то вышло, он наверху побывал… Или?

Я снова ел котлеты, бродил по коридорам, стоял у огненной двери, собираясь с мыслями. Ничего интересного – так было множество раз. Но в какой-то момент мы вновь неизменно встречались.

«Как ты смог вернуться?» – Я подошел вплотную к стеклу и теперь смотрел прямо в его глаза. Мне не верилось в сверхъестественные возможности Инкермана – с чего Башне его ими наделять? Но допускал, что он мог обойти законы Башни, перехитрить ее, найти какую-то лазейку. Это было невероятно, но, по крайней мере, разумно, и, если быть до конца честным, я даже корил себя. Почему мне за все путешествие не приходила мысль, что правила Башни можно взять и нарушить? Что можно придумать свои и жить спокойно по ним, несмотря на Башню, вопреки? Мне было сложно – почти невозможно – представить такое, но что, если Инкер рискнул и создал свои законы и теперь живет в Башне по ним?

Я смотрел на него с недоверием, страхом и даже легким восхищением, забыв о том, что все эти эмоции вызваны лишь собственной догадкой.

«Мне пришлось узнать нечто ужасное». – Я заметил, что Инкерман набирал буквы на вотзефаке, но при этом совсем не открывал рта. Конечно, в той ситуации в этом совсем не было смысла, но я проговаривал все, что писал, – вполголоса, тихо, так получалось само собой, и только дикие обстоятельства мешали нам слышать друг друга.

«Мы постоянно что-то узнаем, на то и Башня», – ответил я.

«Там надо сделать выбор».

Он собирался с мыслями, и я подождал ответа. Но Инкер предпочел не продолжать.

«Я не хочу в этом участвовать, – сообщил он мне. – Не хочу. Я пойду вниз».

Прочитав эти слова, я почувствовал, словно сам пролетел с большой высоты. В который раз приходилось разочаровываться в предположениях! Я становился все дальше от истины, я не понимал ничего.

«Но вниз нельзя, Инкер», – написал я и как будто вложил в эти буквы всю жалость к нему, желание унять, успокоить, если невозможно переубедить. Нет, он не мог создавать никаких правил! Он выглядел сломленно, жалко. Он был не в себе. Как я мог верить в то, что мне говорил сумасшедший?

Как же хотелось спрятаться от этого всего, забыть! Нет, определенно нужно было остановиться раньше – и мне, и Инкерману. Тори нашла себя, Керчь была счастлива, Фе погрустит обо мне, но S-Порт восстановит ей силы, и те, кто внедрил ее, найдут новый объект для помощи. А что делать нам с Инкерманом? Зачем мы поднялись сюда, чего хотели? На что рассчитывали? Нет, просто шли, потому что идется, потому что миссия, потому что вдруг.

И снова моя каменная лампа, о которую бились волны… Самому бы удержаться в сознании, зацепившись за него, будто за край обрыва! А Инкер кричал, кричал за стеклом по-настоящему. Его лицо искривилось от боли. И непрерывно вибрировал вотзефак – буквы текли по нему как вода, сливаясь в одно бескрайнее море.

«Но я попаду! Попаду вниз!» – текли буквы, словно отправка зациклилась. Но Инкер ничего не нажимал, он только кричал, и я был уверен, что слышал его голос:

– Я попаду! Попаду вниз!

– Да понял я, понял! – крикнул я. – Ты пугаешь меня!

Спохватившись, отправил ему это в вотзефак. Поток текста прекратился, Инкерман прислонился к стеклу и тяжело дышал. Устройство снова подало сигнал, и я посмотрел на экран.

«Мы никакие не избранные, – прочитал я. – Мы не элита, как нам говорили. Элита живет внизу, в городе. Откуда мы бежали. Здоровые люди с хозяйством, животными, сильные телом и духом, простые. У них огромный город под открытым небом, столько пространства – живи! Мы были избранными до того, как оказались здесь! Теперь мы прокляты!»

«Что ты такое говоришь, Инкерман? – изумился я. – Здесь другая жизнь, но здесь есть лампа. Мы не просто так в Башне, нас наделили целью! В нас поверили!»

«Ты просто дурак, если не понимаешь. – На этих словах мне захотелось послать его куда подальше, но взгляд зацепился за следующие слова: – Мир охраняет себя. Природа, территория… Его ресурсы ограничены, и их не может хватить на всех. Тем более если все станут тянуть на себя, спорить и враждовать друг с другом, забыв о том, как и зачем следует жить в мире. Избавляясь от нас, Севастополь решает эту проблему. Севастополь стоит. Если бы всех наивных, всех не таких не загоняли сюда, внизу давно бы ничего не устояло. Отдав им лампу, оказавшись выше облаков, ты не сможешь спуститься. Подумай!»

«Мне объяснили, что я не смогу спуститься, едва я перешел порог Башни», – раздосадованно ответил я.

«Но у тебя еще есть шанс не сыграть за них!»

«Инкер, послушай! Это все отдает безумием, но… Ты даже не объяснишь, а почему я не могу сыграть за них? Не зная, кто они такие. Мне просто любопытно, понимаешь?»

«Это ты ничего не понимаешь! Тебе сказали, что ты должен донести лампу, и тебе даже не интересно зачем. Ты слеп. Ты не зря был на Сервере. Он заменил тебе последние мозги».

«А ты знаешь? – Я не хотел препирательств, а хотел, наконец, информации. – Ты знаешь, зачем зажигать лампу?»

«Это как свеча. Или аккумулятор. Ты зажигаешь лампу, чтобы внизу все было хорошо».

«Но как это может быть связано?»

«Я не знаю, – признался Инкерман. – Кто мне это скажет? Но это так работает: пока избранные, те, кто доходят до самого верха, зажигают свои лампы, Севастополь стоит».

Я не успел прийти в себя от этих слов, как увидел, что за спиной Инкермана появились люди. Сначала один, потом еще пара, потом целая компания – они шли с разных сторон, выходя из коридора, и выстраивались полукругом за спиной у Инкера. Выглядело это жутко, словно ритуалы ветхих. Я попятился, совсем забыв про толстое стекло.

«Смотри! – Вотзефак опять завибрировал. – Они все, как и ты, пришли из Созерцания. Они рискнули и проиграли. И теперь живут здесь. Но живут. Они ждут тебя».

Я развернулся и побежал – впервые мне стало так страшно, что я даже не оборачивался и не смотрел на вотзефак. А остановился, чтобы отдышаться, лишь поняв, что надежно спрятался в лабиринте коридоров своего отсека, и жуткая площадь осталась далеко позади.

Потом я часто вспоминал их. Они были изможденными, мне кажется – едва дышали. Ни у кого из них не было лампы в руках или чехла с лампой.

У меня был. Я стал держаться за него, не прекращая, – тем более не удавалось спать. Помучавшись и поворочавшись, я вновь совершал прогулки, ел, тоскливо провожал взглядом тени, мелькавшие на перекрестках.

«Я вдруг вспомнил о поломничествах, – написал мне Инкерман. – И знаешь, о чем я подумал?»

Мне было не интересно, и, словно понимая это, Инкер не стал дожидаться ответа.

«Как думаешь, почему возможность прямого поломничества дается лишь жителям Созерцания? Потому что именно там сильнее всего разочарование. Там чаще всего ломаются. Все, что будет дальше, более-менее ясно. И поэтому уже проще. А на Созерцании – тяжело».

«Что ты знаешь о поломничествах?» – вяло отозвался я.

«Фе говорила, – как будто с гордостью ответил Инкерман. Хорошо, без желтопузика в очках. – Не один ты у нас умный».

«У меня не было разочарования на Созерцании, – только и ответил я. – Грусть была, непонимание, что-то еще – да, чувства тут накатывают разные. Но ни разу не испытывал разочарования».

Я писал ему чистую правду. Умалчивая только об одном: здесь, в Пребывании, я был близок к тому, чтобы испытать это. Близок, но не…

«Если бы ты там остался подольше, то понял бы это, – с привычным знанием дела сказал Инкерман. – Ты бы сломался. Но ты все сделал верно, молодец».

Инкерман надоел мне. Я не хотел читать больше его сообщения, я не верил ему и не понимал его. Но именно в тот момент – решив, что уходить нужно немедленно, – я ощутил, как мне дорог этот человек. Он был единственным, что связывало меня с городом, с прошлой прекрасной жизнью. Был моим – пусть и потерянным – другом. Был последней частицей меня, наконец. Во мне самом оставалось меня меньше.

Только одна лампа.

Я побежал к стеклу еще быстрее, чем уматывал, завидев тех странных людей за его спиной. Есть они, нет – плевать! Я сделаю, что должен, – пусть и знаю, что из этого не выйдет ровным счетом ничего.

«Я сделаю верно и теперь», – бросил в вотзефак.

Инкерман стоял на том же месте, словно вовсе не покидал его. Не помню, как со мной это случилось, что на меня нашло, но я упал перед ним и шептал – и набирал торопливо буквы:

«Я решил идти дальше. Что меня держит здесь? Только котлеты? Я не могу решать бесконечно долго. Я должен сделать это теперь – или вообще не сделаю. Инкер! – По моим щекам текли слезы. – Пойдем со мной!»

«Из моего отсека нет возможности идти наверх, – спокойно написал друг. – Но мне это и не нужно».

«Инкер! Я попрошу наверху за тебя, что бы там ни было, я скажу, что ты мой друг, тебе необходимо быть со мной!»

«Это не так. Не обманывай себя, Фи. Я разочарован. Я разочарован». – Он долго повторял это, и я окончательно понял, что Инкерман помешался, тронулся умом. Возможно, он и побывал наверху – иначе отчего это могло случиться?

Я поднялся и прислонился к стеклу. Мои силы, как и силы Инкермана, были на исходе. Но нужны ли силы сумасшедшим – я не знал. Мне же были необходимы. Как умел, я улыбался ему. Мне было жаль друга.

Внезапно Инкермана передернуло, его лицо приобрело совсем отчаявшийся, жуткий вид, мне стало не по себе. Я посмотрел на экран и увидел:

«Что ж твоя Фе не сказала? Почему же не предупредила, что все окажется так?»

Мне оставалось молчать. Я не хотел рассказывать ему, что Фе, конечно же, предупреждала, но вот, как выяснилось, – только меня; да и я-то особо не слушал ее предупреждения.

«Знаешь, я завидую тебе, – написал Инкер. – Завидую, что это был ты. Все выбирали тебя – и Фе тебя выбрала».

Я знал, что он завидует. Помнил его чувства к Тори и наше с ней прощание. И то, что у них ничего не сложилось, да и не пыталось сложиться. Конечно, он мне завидовал! Видел, как мы с Фе относимся друг к другу, понимал, кем я был для нее, что значил. Инкеру так не хватало этого – но даже Башня не смогла ничего поделать.

«И Башня выбрала тебя», – добавил Инкер. Я посмотрел на него и не смог сдержать смеха. Но это не был злой смех – скорее нервный. И печальный: ну как же он не понимает? Столько прошел – и ничего не понял!

«Башня выбрала всех нас. Теперь выбираем мы. – Я протянул ему руку, но тут же ударился о дурацкое стекло. – Иди ко мне по коридору! Иди! Я тебя встречу, и мы пойдем вместе!»

Но Инкерман покачал головой.

«Я кинул лампу в бездну», – это было последнее, что я от него получил.

Не стоило спрашивать – скоро и сам все узнаю, решил я. Инкерман не хотел идти, да и не сумел бы. А что я мог сделать? Только отправиться к нему, сдать лампу и перейти в его отсек Пребывания? И когда я взглянул на него напоследок, это не был уже взгляд друга.

Я вспомнил одну небольшую деталь, которая вдруг заслонила в моем сознании все остальное. В Пребывании мне так и не встретился Кучерявый. За мной не было охоты – никакой, вообще. Никто не просил отдать лампу, никто не предлагал купить, не пытался отнять, не угрожал мне.

Но, кажется, меня пытались убедить, что лампа больше не нужна.

«А вообще, возможна ли дружба, – думал я, уходя и не оборачиваясь, – если все получается так?»

Передо мной пронеслись образы – лица родных, дорогих мне прекрасных людей. Мои недалекие, Фе, Евпатория, Керчь… Это было молниеносным, как говорили в смешных ветхих книгах, видением, но его оказалось достаточно, чтобы отправить Инкеру свой последний ответ и вместе с тем отбросить все оставшиеся сомнения.

Пусть делает что хочет – его жизнь.

– А я пойду!

Сос

Это не было долго или мучительно.

Я собрался, поел, проверил, на месте ли лампа, достал и взглянул на нее. Лампа источала мягкий голубой свет, и я еще раз поразился ее сходству с каменной глыбой, что привиделась во сне. Не стал прикрывать дверь, зная, что не вернусь, и неторопливо отправился по коридору. Я ровно дышал и был уверен в каждом своем шаге. Просто шел.

Сомнений не оставалось, но мысли, конечно, были. Нельзя идти, вовсе не думая, туда, где ожидает неизвестность. Передо мной открылась дверь, кое-где под потолком зажглись тусклые лампочки. Я дошел до лампомата, посмотрел брезгливо на него и дверцу рядом с ним. Мне не хотелось даже называть ее дверью – хотя по габаритам это была, конечно же, дверь. Но для меня она была дверцей позора. И дело вовсе не в страхе или испуге, которые могли отвратить от «пламенной» двери даже тех, кто стремился к ней, и убедить выбрать все-таки дверцу. Но не они позорны – боится каждый человек, страх неизбежен.

На самом деле, стоя там и готовясь войти, я вспоминал Феодосию и думал… про любовь. Но совсем не оттого, что я жалел и сокрушался о потере, и не оттого, чтобы запомнить лучшее, если мне вдруг предстояло погибнуть. Я не знал, насколько близок к истине в своих рассказах Инкерман, и надеялся лишь на себя, на то, что сумею, успею сориентироваться, что бы меня там ни ожидало.

А любовь? Это странное слово, которое мы, живя в городе, произносили не слишком часто. Любовь – это здорово, но и без любви хорошо, не она делает жизнь жизнью. По крайней мере, не она одна – в чем был уверен я, да и, пожалуй, каждый севастополец. Но если бы меня теперь спросили: «Что такое на самом деле любовь?» – а давайте предположим, что меня спросили, – я бы ответил так: это наш путь выше.

Единение любви и пути – вот что движет человеком. Ты делаешь первый шаг своего пути вовсе не ради любви, а то и о ней не зная. Но вот ты идешь и идешь, и идти все трудней, а порою почти что невыносимо, и потом наступает момент, когда ты больше не можешь идти – и не идешь дальше. И только любовь может помочь продолжить, возобновить твой путь. Но вот что важно: ты не делаешь это ради любви, нет, напротив, это любовь – ради тебя, когда ты идешь. Ее не будет без твоего шага: только тем, что идешь дальше, ты даешь ей жизнь, ты создаешь ее.

И я был уверен, что Фе обо мне думала, стоя у той двери и готовясь сделать свой шаг. Я должен был его сделать, и эта любовь помогала мне. Я должен был Фе за ее любовь. Все, что мне оставалось, – дать этой любви жизнь и идти дальше. Ведь, если вдуматься, что требовалось? То же, что я столько раз проделывал: дождаться открытия двери и войти в социальный лифт. И пусть этот лифт отличался немного от прежних – что ж, не могло же все быть одинаковым! Ведь это Башня, она такая.

То, что я увидел за дверью, было невообразимо. Сложно было поверить, что создать подобное возможно внутри здания – а, как ни крути, ведь Башня была постройкой, созданной мыслью и руками человека. Но если допустить, что эта «пылающая внутренность» – творение природы, а не людей, то стоило поверить, что вокруг нее возможно соорудить Башню. Как иначе вписать этот буйный, неконтролируемый мир в человеческий, упорядоченный?

В первый же миг, как я осмотрелся вокруг, стало ясно: этот «лифт» нужно как можно быстрее преодолеть. Иначе это сделать невозможно – набрать скорость и не останавливаться было единственным способом избежать гибели.

Сразу за дверью начиналась узкая планка, на которой при желании могли бы поместиться друг за другом несколько человек. На чем она держалась и насколько крепко – было страшно предполагать, потому что далеко вниз и вверх, как, впрочем, и во все обозримые стороны, простиралась бесконечная черная бездна. И то тут, то там из ниоткуда возникали яркие огненные вспышки – оранжево-алый сгусток появлялся в воздухе и тут же взрывался огненными брызгами. Многие летели далеко, но в итоге все же растворялись в черноте или достигали небольших серых островков, которые буквально висели в этом вселяющем страх пространстве, не опираясь ни на что, – лишь некоторые держались на тонких ножках, напоминающих камень или сухую землю, но и эти продолговатые столбы растворялись в черном хаосе, не будучи связанными ни друг с другом, ни с какой-то твердью. Огненных сгустков были тысячи, их рождение и гибель везде, куда бы ни обратился взгляд, происходило непрерывно, и это зрелище поражало воображение.

Я развернулся и увидел, что дверь, из которой вышел, по-прежнему на месте, и над нею высилась длинная серая стена, которая, впрочем, тоже обрывалась и растворялась в вакууме. Возможность вернуться была, и Башня, кажется, не собиралась лишать меня этой возможности. Я все еще мог видеть коридор и яркий свет в конце. Оторвав от него взгляд, я осторожно посмотрел вниз, но там было все то же самое: серые островки, пылающие сгустки, никакого намека на то, что где-то есть дно, поверхность, которой можно как-то достичь. Был единственный способ узнать, что внизу, – упасть. Но с ним я не торопился.

Довольно скоро мне стали понятны правила этой простой игры. Возле моей планки то и дело возникали небольшие островки – в отличие от сгустков, эти куски твердой поверхности не появлялись из ниоткуда, – хотя они перемещались быстро, стремительными рывками, но их маршруты при желании можно было отследить, по крайней мере, в пределах видимости. Они проплывали вовсе не хаотично и уж точно совсем не случайно всякий раз задерживались у моей планки. Я заметил, что они не сталкивались и вообще не мешали движению других маленьких «островков» и не врезались в большие, неподвижные, осторожно минуя их, если те встречались на пути. Но вот столкновение с огненными сгустками создавало для них проблемы, и немалые: островки трясло, и пару раз я видел, как они переворачивались и летели вниз, сшибая все на своем пути, – и был очень рад тому, что они меня не задели.

Островки немного напоминали ватрушки, на которых мы беззаботно летали с Фе и Инкерманом совсем недавно, разве что были меньше даже одноместных и без всяких сидений и рычагов. Управлять ими было невозможно, единственное, что я мог, – запрыгнув, стоять, пытаясь удержаться и увернуться от огня.

Ведь каменные ватрушки летали не только на уровне моей планки – они здесь были повсюду, и их маршруты пролегали на расстоянии где-то в половину человеческого роста, а некоторые даже поднимались выше своего маршрута, встраиваясь в новый. Но все это не производило впечатления хаоса, а было похоже скорее на организованное – только слишком плотное – дорожное движение. Глядя на него, я не мог не понимать, что мне предлагает Башня: забраться на уровень выше, перепрыгивая по островкам и уворачиваясь от огненных сгустков. Инкерман оказался прав – он описал это перемещение таким, каким оно и было.

Для моих возможностей и желания прорваться на уровень выше это был вызов. После долгого отдыха в Созерцании я считал свое тело готовым к таким испытаниям. С желанием было сложнее – ведь Инкерман предупреждал, что я могу быть жестко разочарован тем, что узнаю наверху. Если он не обманул в одном – тех самых огненных островах, – то и остальные слова вполне могли оказаться правдой, а это уже хуже. Вернуться свихнувшимся и влачить остаток своего существования на уровне, где нет ничего, кроме котлет с хлебом, для меня было страшнее, чем вся эта черная бездна. Впрочем, была альтернатива – вернуться на этот уровень немедленно, закрыв дверь и забыв обо всем, что здесь видел. И не узнав, что наверху.

Но в тот миг я думал совсем о другом: ведь если и было настоящее приключение, не связанное с перемещениями по однотипным местам и бесполезной болтовней с людьми, родившимися в крохотном месте на периферии Башни и довольными этим местом, то это оно! Ведь я мечтал об этом, отправляясь в Башню, а вместо своей мечты получал унылые книжки и холодных, лишенных чувств девушек, как на Притязании, или залы, полные бессмысленных вещей, как на Потреблении. Я постоянно встречал что-то совсем ненужное, не доставлявшее радости, в поисках своего.

В Пребывании нельзя было раздумывать – из него нужно было валить.

Повинуясь импульсу, я вскочил на ближайший «каменный остров» и для убедительности подпрыгнул на нем. Поверхность была твердой – будто настоящая земля, но, чтобы на ней удержаться, нельзя было расслабляться ни на миг. Вначале, едва островок сдвинулся с места, мне показалось, будто я медленно плыву. Сгустки разрывались поблизости, но я твердо решил не думать о них и делать свое дело.

Прямо передо мной вырастали, поднимаясь со дна бездны, большие острова на тонких ножках, и я понял, что прыгать на них легче, чем на движущийся островок, летящий выше твоего с другой скоростью и в другом направлении. Нужно было только изловчиться и успеть перепрыгнуть, пока его поверхность поравняется с моей каменной ватрушкой. Очень часто я не успевал: мой островок отдалялся раньше, чем успевал вырасти «гриб», так я стал называть большие острова для удобства – и для азарта, конечно. Ведь без него у меня вряд ли что-то получилось бы.

Первые успехи окрыляли – на больших островах можно было передохнуть и собраться с силами для следующего прыжка, вот только совсем уж расслабиться не давали лопающиеся сгустки. Было бы слишком наивно надеяться, что эта беда меня не затронет: уже на первом же большом и устойчивом острове меня как следует обдало брызгами – совсем крошечными, готовыми уже раствориться, если б не моя неудачливая рука на их пути. Я присмотрелся и обнаружил на тыльной стороне ладони здоровые волдыри. Опасность, которая меня подстерегала здесь на каждом шагу – да и без шагов вовсе, – оказалась совсем не шуточной.

Попрыгав по островам, я ощутил первую усталость. Самым неприятным было то, что я не понимал, какую высоту предстоит преодолеть – ведь социальные лифты взмывали высоко и были скоростными. А обо мне, даже если бы я и скакал, как кузнечик по листьям, вряд ли можно было сказать такое. Правда, я довольно быстро наловчился и легко перескакивал с одного движущегося острова на другой, попутно уворачиваясь от сгустков. Но один раз все же промахнулся, нога соскользнула, и я кубарем полетел вниз. Сердце ушло в пятки, я лишился мыслей и дыхания и приготовился к худшему – все! Но прямо подо мною вырос «гриб», он снова подхватил меня, и я, едва коснувшись твердой поверхности, спружинил от нее и перескочил на новый остров. Как оказалось, не зря: в гриб тут же врезался сгусток, и он раскололся пополам; я с тоской наблюдал, как две части бывшего острова валятся в черноту, озаренные угасающими брызгами. Мое приключение продолжилось и даже стало доставлять удовольствие: я испытывал прекрасные эмоции, которых в моей жизни не было и не могло быть прежде. Какое там катание по Широкоморке, какое купание в Левом море, какие сухие кусты – все это и близко не походило на то счастье, что я испытывал, поймав свою волну в черной бездне и оседлав ее!

Но длилось оно недолго. Ровно до той поры, пока не стало ясно: я здесь не один и приключение это далеко не только мое.

Их было пятеро, и каждый перемещался на собственном островке. Я завидел их вдалеке, но сразу понял, что это не просто случайные люди, которых здесь попросту не могло быть, а маленькая команда, и вся она приближается ко мне. Помня о встречах с Кучерявым и его людьми, я сразу же предположил, что это они. И не ошибся. В свете разлетающегося пламени я увидел знакомую форму с большими значками – «Энергосбережение». Узнавать их лица мне было ни к чему – как и запоминать их прежде, – но, пробежавшись взглядом от одного к другому, убедился: самого Кучерявого среди них не было.

Но дела это не меняло. Да и какая разница, кто за мной охотился! Бежать назад, к двери, было уже поздно – я перебрался достаточно высоко, и они бы настигли меня в любом случае. Я продолжал прыгать выше по островам, стараясь делать вид, что не замечаю охоты, но, конечно, вовсю наблюдал за ними. Кажется, эти ребята хорошо подготовились ко встрече со мной: по крайней мере, у них было нечто такое, о чем я и не мог мечтать. Их «острова» пересекали все пространство вдоль и поперек – и по любой траектории. Для них просто не было ограничений: захотели – повернулись, резко рванули с места вверх или вниз, неважно, захотели – остановились. Они могли перемещаться как угодно! И было похоже на то, что их острова – и не острова вовсе, их искусственный розовый цвет только подтверждал мою догадку: они летали на настоящих ватрушках – только не сидели, а стояли в них, и управляли то ли ногами, то ли вообще силой мысли.

Становилось горячо – и это не фигура речи. Чем выше я забирался, тем сильнее ощущал жар. С меня тек пот, и я скинул рубаху, оставшись в легких штанах, обмотанный крепким поясом, что прижимал ко мне чехол с драгоценной лампой.

– Отомру, – решил я в тот момент, швыряя футболку на прорвавшийся из мрака сгусток, и крикнул во весь голос: – Отомру, но не отдам!

Вышло довольно тихо: бездна не слишком распространяла звук. Если погибнуть здесь, решил я, никто и не узнает, что ты был, что ты пытался донести лампу; погибнуть здесь – значит отмереть не только в тот момент, когда кто-то из них ударит тебя или сбросит в бездну. Это значит убить каждый миг своей прожитой жизни, стереть себя из памяти мира навеки – вот что значит проиграть, сдаться.

Чтобы попасть выше, я буду сражаться – я чувствовал эту готовность, хотя откуда ей взяться во мне? Но она была и с каждым прыжком на новый остров, с каждым движением охотников крепла. Что для меня была лампа? Почему я так стремился сберечь ее, донести – невзирая на сомнения, на то, что я просто о ней ничего не знал? Или, может, настоящая причина была не в лампе? А в чем? Оправдать себя? Действительно ли я верил, что миссия священна? И верил странному предмету у себя на поясе. Или просто хотел, чтобы все оказалось не зря – потому что вдруг все, что я делал до этого, было ошибкой?

Оправдать себя. Оправдать потерю Инкермана, Фе, и даже глупых Тори с Керчью, и свою собственную жизнь, и их самих. Оправдать все.

Конечно, я не думал, пока дрался. Мне не приходилось прежде драться в Севастополе. Но интуиция, природное чутье подсказывало, что нужно делать: как и куда бить, как уклоняться, как отступать и нападать на неприятеля. Пятерка окружила меня, но я не давал никому из них подойти – они то и дело падали вниз после моих ударов, но всегда на новый остров, а там и их универсальные ватрушки поспевали за хозяином, и тот снова спешил ко мне. Я крутился как мог, стараясь запутать их, и при этом не забывал, что бегу наверх, следил за лампой.

Они догоняли меня, и не раз – я делал подсечки, бил с ноги, подпрыгивая, по их лицам, ударял головой по носам, несколько раз и мне больно досталось. Был момент, когда я ошибся, повис, схватившись руками за движущийся остров. Но не успел попрощаться с жизнью – неудачливый охотник подлетел ко мне, и я, не дожидаясь, прыгнул на него вперед ногами и вышиб из ватрушки.

– Минус один! – весело крикнул я, глядя как тело несется вниз, и тут же ввязался в драку со следующим.

Этот рассказ, может, звучит и лихо. Но в моем сражении с охотниками не было красоты. Было сплошное пыхтение, кровь и сопли. Было вы-жи-ва-ни-е. Из последних сил: я или они. Только я ничего не выигрывал, победив их, – лишь получал возможность сохранить статус, оставить все как есть. Но даже за это стоило побороться. Сдавшись, я потерял бы все, что у меня было, – я потерял бы шанс.

Одна из розовых ватрушек, ставшая теперь моей, сильно помогла мне. Теперь я мог сосредоточиться на битве, лишь изредка уворачиваясь от огня. Кого-то из охотников сшибло сгустком, похоже, оторвав башку, и новое тело, раскинув конечности, камнем упало вниз, но ему повезло уже меньше, чем предыдущему: ударившись об остров, тело лопнуло, будто мешок, наполненный кровью. Я поспешил от этого места подальше и заметил, что еще один преследователь перехитрил сам себя, впилившись на полной скорости во внезапно выросший гриб.

Когда их осталось двое, мы поравнялись, и я впервые мог их рассмотреть. Лица были спрятаны за облегающими масками с прорезями для губ, глаз и носа. Охотники пыхтели – их тоже утомила эта битва. В тот момент я впервые услышал, как они говорят.

– Ты знаешь, где находишься? – В голосе звучали и угроза, и усталость, и даже сомнения. Нет уж, ребята, подумал я, мне казалось, вы гораздо крепче!

– Нахожусь в Башне, – твердо ответил я. – Я избранный и несу свою миссию, чтобы закончить ее, как того велит мой долг.

– Твой пафос здесь оценить некому, – бросил охотник. – Это сос.

– Сос? – раздраженно переспросил я.

– Да. Если полностью – сквозной опорный столб. Говорят, их несколько в Башне, но это для тебя не важно. Он пронзает Башню насквозь, от подножия до самой вершины. Если хочешь знать, она стоит на них – и нет надежнее клиньев, чем эти. Потому что они вбиты в самую Вечность! Тебе суждено остаться здесь, если…

Мне надоело это слушать и хотелось, чтоб скорее прекратился нестерпимый жар, плавящий мозги, а для этого необходимо было срочно выбираться. Я резко поднялся над ними, приведя ватрушку в действие движением ног, а затем развернулся и въехал ею прямо в голову одному из нападавших. Все случилось так стремительно, что даже я не смог понять, как это произошло. Они не успели опомниться – в первую очередь тот, чье обезглавленное тело я провожал теперь взглядом. Но нисколько не печалился о нем.

– Теперь будем говорить по делу? – спросил я.

Надо отдать должное, оставшийся охотник не испугался. В его голосе звучали те же нотки, мне не удалось ничего привнести в них своей скоростной атакой.

– …если ты отдашь нам лампу, – продолжил охотник, будто до сих пор не понимал, что от «них» остался лишь он один. – Но ты можешь поступить иначе. – Он продолжил, не дожидаясь ответа: – Выбрось лампу. Просто отпусти ее, и лампа полетит вниз, и все кончится. Ты проснешься.

Я слушал его вполуха и на протяжении всей речи думал лишь о том, как ему лучше зарядить, чтобы не пришлось долго возиться. В той битве удача была явно не на их стороне, но ведь все хорошее имеет одно неприятное свойство – заканчиваться в самый неподходящий момент.

Так и случилось. Едва он договорил, как со всех сторон ко мне потянулись руки. Я увидел тысячу призраков – одинаковых, бледных и истощенных, как бедные люди с уровня Пребывания. Их глаза были пусты, а губы нервно дергались, как у Инкермана за стеклом, и шептали только одно:

– Дай лампу! Дай! Дай!

Я слышал этот страшный тысячеголосый хор, даже закрыв уши, – он не прекращался.

– Брось! – шипели призраки. – И вернешься назад, в коридор.

Я заметил, что передо мною нет никакого охотника и больше не с кем драться. Призраки определенно были галлюцинациями, и все, что они могли делать, – пугать. Рядом с ними разрывались сгустки, но не причиняли им вреда. «А что, если эти охотники, – подумал я, – тоже глюки? И вся эта драка, все эти тела без башки? Вдруг это просто жара?»

Лампа была на месте, и я, раскачав ватрушку, полетел прямо наверх. Призраки старались ухватить меня, прикоснуться к чехлу с лампой, но я крепко его держал, и шипели, заползая в уши, будто змеи, их кошмарные голоса.

Их становилось все больше, и чем выше я поднимался, тем сильнее становился жар. Призраки опутывали меня, и казалось, что это уже не они, а языки пламени, принимавшие формы лиц, тянущихся длинных рук, хотели меня зализать, поглотить, сожрать. Я достал из чехла лампу, и вытянул руку с нею прямо перед собой, и смотрел, неотрывно смотрел на голубые волны, просыпавшиеся на дне, как на единственное спасение. Я шептал не слова – бессвязные звуки, трясся всем телом, залитым потом, покрывшимся ожогами и синяками.

Мне не было видно выхода. Боль поглощала меня, но уже совсем не было страшно. Я был убежден, что не смогу дойти. Все было напрасно, все оказалось зря! Не было даже намека на выход, на дверь, на конец пути, только гигантская стена огня виднелась впереди, и я неотвратимо к ней приближался. Мое тело было изношено, измождено и готово упасть в бездну. Но я знал одно точно: я победил всех. Я выиграл, сохранив лампу, не провалив миссию. Уберег себя. Остался в этой схватке победителем и, что бы теперь ни случилось, останусь им.

Вот я сделаю шаг и могу исчезнуть. Насовсем, в никуда, в небытие. Потому что не знал ни одного другого мира, кроме Севастополя, и в этой черной пустоте – сквозном столбе, как говорил охотник, – даже не найдется никого, кто отнес бы меня на Правое море. Я останусь в огне, сгорю – сколько избранных закончило так в этом кошмарном месте?

Я захотел выкинуть руку вперед, демонстрируя невидимому противнику лампу – свою гордость и победу. Крикнуть в невидимое его лицо:

– Да будет свет, мой свет!

Но не хватило сил, да и зачем? Моя миссия была сберечь, донести лампу. Я не знал, куда и каким образом. Возможно, это место и должно было так выглядеть. Возможно все. А если это так, то, значит, я уже был на месте?

– Здравствуй, неведомое, то, что мне предназначено, – шептал я, сгорая. – Я Фиолент, и я пришел из Севастополя – единственного города в мире.

VII. Крым

– Ты уже здесь? Или еще в пути?

Странный голос – мягкий, с хрипотцой, доброжелательный, но строгий. Я мог уже слышать его где-то, но был слишком слаб, чтобы пытаться вспомнить где.

Неужели я снова спал? Но глаза мои были открыты, и перед ними проявлялись очертания места, незнакомого мне, и сгорбившейся человеческой фигуры в длинном сером одеянии, с покрытой капюшоном головой. Человек отвернулся от меня и делал что-то, чего я не мог видеть. Он продолжал бормотать, но не все слова были слышны.

Это походило на то, что я только проснулся и приходил в себя. Но могло быть и началом сна – я уже ни в чем не был уверен. Ощущение иллюзорности и невозможности происходящего было для Башни нормой, но теперь оно переходило все границы. Я близок к сумасшествию.

Боль чувствовалась во всех конечностях. Попытка повернуться или встать не привела ни к чему, кроме стона, что вырвался из груди против моей воли. Мне казалось, что я пролежал здесь долго, обездвиженный, пахнущий зловонными мазями, весь в ранах, ссадинах и ожогах, перемотанный бинтами, такими же, как в Севастополе; должно быть, бинты везде одинаковы – бывало, я заматывал ими палец, случайно порезавшись при работах во дворе. Я с трудом поднял руку и, увидев ее, снова простонал. Затем – вспомнив важное – резко опустил ее и нащупал на боку чехол с лампой. Он был на месте – и от этого стало значительно легче.

Живые мины

Сквозь ощущение сна и боли проступало другое: я понимал, насколько важен новый уровень, на который я то ли попал, то ли собирался попасть. По логике развития событий, именно на нем должно было произойти что-то очень важное, а я лежал, беспомощный, и с трудом мог пошевелиться, да к тому же чувствовал жар. Мне не хотелось больше спать и даже заходить в село – каким бы оно тут ни было, – нужно было скорее выяснить, где я и что здесь происходит.

По тому, что удавалось увидеть, создавалось впечатление, что я как будто в маленькой комнатке, совсем как в севастопольских домах, только лежу посередине, на небольшом возвышении: рядом обычные, самые простые стены, тумбочки и шкафчики возле них. Не успев сообразить, что это значит, я снова отрубился.

Так произошло еще не раз, прежде чем стало лучше. Довольно быстро я понял, что придется запастись терпением, чтобы суметь двигаться дальше. Лампа была при мне – а стало быть, путь не закончен, и все, ради чего я старался, ожидало меня впереди. «Только бы скорей», – с тоской думал я. Но обработанные раны заживали, я чувствовал себя все лучше после каждого такого забытья. Немного дремал – и опять очухивался; ни одного из этих состояний не хватало надолго. Я все-таки был еще слаб.

Человек в сером капюшоне неторопливо обрабатывал мои раны, а я смотрел на потолок с лампочкой на проводке, переводил взгляд на мебель и чувствовал, как закрадывались странные, нехорошие подозрения.

– Мне что, все это приснилось? – простонал я. – То, что я был в Башне, то, что я избранный? Я где-то упал, и теперь вы приводите меня в чувство? Я попал в аварию?

– Слишком много слов для попавшего в аварию, – ответил все тот же хриплый голос. Я приподнял голову и наконец его рассмотрел. Увиденное привело меня в ужас.

Это был Кучерявый. Кажется, случилось худшее из всего, что могло случиться, – я попал в плен к своему преследователю, врагу. Меня охватил такой ужас, что я не мог говорить; мне показалось, что потолок пришел в движение и готов раздавить меня, – но это была лишь собственная слабость. Я лежал в оцепенении и только слышал, как он что-то шепчет, разбирая лишь отдельные слова:

– Кто только не доходил сюда…

На сей раз я отключился снова – меня не посещали ни сны, ни видения, как будто я просто исчез из жизни, чтобы потом так же внезапно и необъяснимо в ней появиться. Только однажды я ненадолго очнулся, почувствовав, как к моим губам приложили смоченную губку, и я пил, приподняв голову, глотал неприятные горькие капли. Реальность шаталась передо мной, пролетая мимо, будто фонарики на черной стене тоннеля севастопольского метро, я и сам качался перед нею взад-вперед на тоненькой нити своей израненной жизни и видел какие-то отблески, лишь когда приближался вплотную к ней; но меня тут же тянуло назад, а она снова летела мимо, и тьма опять забирала меня.

Когда я очнулся в следующий раз, уже никто не сидел со мной рядом, никто не присматривал и не приходил за мной. Вокруг стояла оглушающая тишина, и было ощутимо холодно. Но – на удивление – мне не просто стало лучше, тело почти не болело, я ощущал себя вполне бодрым, способным пошевелиться и даже встать и пойти. Но, боясь расплескать это чувство резкими движениями, я только приподнялся на локтях, чтобы осмотреться, – и тут же испытал новый шок: то, что показалось мне комнатой, вовсе ею не было, а настоящая реальность вдруг открыла перед моим взором такую перспективу, от которой захватывало дух.

Это была гигантская пещера наподобие той, в которую мы заплывали, отправляясь в неизведанную мне Башню, но только многократно увеличенная. Она была настолько огромной, насколько способно представить самое смелое воображение. Что касается меня, то Башня перестала удивлять своими грандиозными пространствами еще где-то на Притязании, но все же одно ощущение – когда ты пребываешь на открытом пространстве, огражденном лишь обычными, пускай и исполинских размеров, стенами и потолком, и совсем другое, когда вокруг тебя – впереди, сбоку и, главное, над тобой – сплошные камни.

То, что я принял за комнату, было лишь углублением в большой пещерной стене – по сути, маленькой пещеркой внутри другой, огромной. Она располагалась на некотором возвышении, а потому пространство большой пещеры открывалось как на ладони. Кто-то – Кучерявый? – адаптировал ее под комнату, поставив наспех стены и потолок, приделав к нему лампу и поставив кое-какую мебель. Но вместо одной из стен открывался такой вид, который вряд ли был возможен где-то еще. Узкая дорожка, начинавшаяся прямо там, где обрывался настил искусственного пола, вела, петляя между камней, к странному сооружению. Это был огромный прямоугольный постамент, на вид бетонный, слегка – где-то на половину роста обычного человека – возвышавшийся над землей, и на верхней его грани на одинаковом расстоянии друг от друга располагались выстроенные во множество рядов круглые углубления, по виду напоминавшие воронки. Сосчитать их, даже если захотеть, не представлялось возможным, их были тысячи – и это только на первый взгляд.

Увидев все это, я больше не удивлялся сырости и холоду. Впереди, за отсутствующей стеной, преобладали серые, черные и синие тона, и что еще должен чувствовать человек, оказавшийся в таких местах, как не эту промозглость, холодную влажность, что еще вдыхать, как не запах извести и отсыревшего камня? И только в моей комнатке-пещерке еще струился с потолка казавшийся теплым домашний свет. «Вот только почему так? – озадаченно думал я. – Ведь я двигался вверх, к небу, все пещеры должны были остаться далеко внизу!»

Моя голова закружилась, и картинка перед глазами вновь поплыла. Я падал в свою мягкую подушку, но, когда уже готов был провалиться, перед самым забытьем кто-то схватил меня под руки, резко дернул рукав, и я почувствовал острое жжение. Мою вену пронзило насквозь, и хлынула стремительным потоком, нагло смешиваясь с моей кровью, чужая мне жидкость. Крепкая рука отпустила меня, и я только успел выдохнуть:

– Мне конец?

Теплое одеяло накрыло меня до самого подбородка. В последний раз обо мне так заботились дома: мама. Как же давно это было!

– Нет, – твердо ответила неизвестность голосом Кучерявого. – Для тебя это только начало.

С каждым новым провалом я находился в черноте все дольше. Фонарики уже не появлялись, да и я – моя невидимая сущность – не качался взад-вперед. Меня опять долго не было, и потом я все так же был. Но пробуждение стало радостным – я сумел подняться и сделать несколько шагов. И с восторгом понял, что не падаю, меня не оставляют силы и ничто не мешает идти дальше.

Я с осторожностью ступил на дорогу меж острых камней, но оказалось, что она не таит никаких опасностей: камни как камни, скалы как скалы; я наловчился перемещаться по ним за всю жизнь, что провел в Севастополе, а уж на Левом берегу близ линии возврата случались спуски и покруче. Лишь однажды я остановился, замерев от удивления, – когда пещера, которую я никак не мог оглядеть целиком, находясь в своем маленьком укрытии, предстала передо мной целиком. Здесь было от чего замереть: величие этого места и пугало, и восхищало, и придавало сил для грядущих – неизвестных пока – свершений, и внушало мысли о неизбежности и судьбе.

Но сильнее всего я был поражен, когда понял, что пещера, по которой теперь шел, похоже, была лишь частью – одной из нескольких, а то и множества – пещер. Высоченные стены, казавшиеся из моей комнатки монолитными, вовсе не достигали вершины пещеры, образуя с ней единый свод, а обрывались, оставляя свободное пространство высотою больше, чем они сами. Таким образом, верхняя граница уровня не закупоривала пространство пещеры, образуя с ним одно целое, а нависала высоко над ним. Теперь мне стало казаться, что я нахожусь не в пещере, а скорее в кратере. С двух сторон в каменистых стенах были высокие узкие арки-проемы, в которых я со своего отдаления ничего не мог разглядеть.

Но это не казалось страшным. Пугало другое. Потолок здесь хотя и был, несомненно, высоким, находился все же значительно ниже, чем на тех же Созерцании или Пребывании, на той странной площади, где я говорил с Инкерманом. Но что это был за потолок! Далеко не та сплошная ровная стена, творение рук и разума человеческих, которую мы, редко глядя наверх, привыкли не замечать. Верхняя грань этого пространства выглядела так же, как и любая другая, – и полностью состояла из скал, острых, больших и тяжелых камней, которые нависали прямо над моей головой и неизвестно как вообще держались, не срывались и не летели вниз. Мне стало не по себе от этого чувства, я ощутил, как давит – несмотря на гигантскую высоту – потолок пещеры, и захотелось снова спрятаться в укрытие, поближе к подушке и одеялу.

Но каким бы удивительным ни казалось это открытие, за ним тут же последовало новое – и удивляло оно не меньше. Только на сей раз никакого объяснения увиденному не находилось. Прямо над прямоугольным постаментом на потолке располагалась ровная площадка. В окантовке угрожающих камней переливалась темно-серебристым матовым оттенком гигантская гладкая поверхность – на вид из металла или стекла, но я был уверен, что не знаю и малой части тех материалов, которые задействованы при постройке Башни. Это выглядело настолько странно и необъяснимо, что я запретил себе строить догадки: все равно ни до чего не додумаюсь, пока не найдется возможность выяснить.

Я спустился к постаменту и прошелся вдоль него. Оказалось, что он сделан вовсе не из бетона, а тоже из какого-то металла. Хотя вся эта конструкция и выглядела безжизненной, находиться возле нее мне было всяко приятней – по крайней мере, я точно знал, что ничего не свалится на голову.

Тяжелая тишина этого места оглушала настолько, что я не слышал даже звука собственных шагов. К тому же, чем дольше шел, тем становилось холоднее. Всматриваясь в углубления на постаменте, которые показались мне воронками, я внезапно осознал, для чего все это предназначено, – и это осознание не пронзило меня насквозь, не шокировало. Оно было настолько обыкновенным, что я удивился даже не ему, а только той легкости, с которой оно поселилось в моей голове, чтобы остаться там и больше не исчезнуть.

«Да это же для лампы! – понял я. – Именно сюда и нужно вставить лампу, чтобы она зажглась».

Но если в первой части собственной догадки я был уверен, то вторая вызывала сильные сомнения. Как загорится лампа, если этот постамент покрылся пылью, влагой и трещинами? Не потеряю ли я лампу вовсе, неосмотрительно решив вкрутить ее в первую более-менее подходящую на вид воронку? И почему здесь нет других ламп – ни одной? И других людей. Даже если она и зажжется в этом царстве холода и мрака, то что это изменит, на что повлияет?

Но масштаб самого устройства, даже если я и ошибался в принципах его работы и использования, все же впечатлял. Башня приучила к гигантомании, но сложно было представить, ради какого результата стоило затевать такое? Я прикасался к холодному металлу постамента и пребывал в полной растерянности; тогда же я вспомнил о Кучерявом и вздрогнул. В голове рисовалось самое мрачное и неприятное развитие событий.

«Вот теперь меня оприходуют, заберут лампу – и дело с концом. Тело сгниет здесь между камнями, и уже ничего не поймешь, не узнаешь». В отличие от Пребывания, в этой пещере и жить было негде – вряд ли мою комнатку можно было назвать селом. С другой стороны, никаких соседей на километры пространства. Стоило ли торопиться в путь?

Но едва я подумал о соседях, как заметил вдали в проеме человека. Он стоял, смиренно склонив голову, и не шевелился – разглядеть его с той точки, где я находился, было не так уж просто, но я практически не сомневался: это Кучерявый.

Один на один с ним в мире – в его мире, на его территории. «Я в логове, ловушке», – кричал маленький трусливый Фиолент в моем сознании, и я большой пытался его успокоить. Но, по правде говоря, аргументов не было. Оставалось лишь действовать по ставшей привычной схеме – рисковать.

Я направился к проему и еще издали – скорее чтобы унять свой страх, чем напугать Кучерявого – принялся кричать:

– Если ты нападешь на меня, знай: я буду защищаться. Буду биться до последнего. Я не отдам тебе лампу! Разобью ее и порежу осколками твое поганое горло… Как тебе? Чувствуешь перспективу?

Кучерявый – а это был, конечно, он – распрямился, снял капюшон и терпеливо дожидался меня в проеме.

Он ничего не предпринимал, только стоял, сложив на груди руки, и на лице его не читалось ни угрозы, ни насмешки, ни вообще каких-либо эмоций. Я остановился в нерешительности.

– Ты уже на месте, – донеслось до меня. – Так успокойся, расслабляйся. У нас еще будет возможность наговориться.

– Что ты мне вколол? Зачем? – спросил я, вспомнив, как резкая боль пронзила вену. Место укола все еще отзывалось болью по всей руке.

– Это живые мины, – ответил Кучерявый.

– Что? – Я чуть не поперхнулся от гнева. Почему он позволяет себе говорить загадками? Кто он такой, не слишком ли уверен в своей безнаказанности, в том, что я не смогу дать ему отпор?

– Такие шипучки, – пояснил он. – Попадая в кровь человека, они создают там маленькие фонтанчики. Разгоняют ее, чистят, питают своей шипучей энергией. А твои застоявшиеся, пожившие и пережившие клетки подрываются на этих минах, вот так: ба-бах!

Он изобразил руками взрыв и сделал страшные глаза.

– Ты что, так меня убиваешь? – Мне действительно стало страшно.

– Зачем? – Он поразился моему вопросу, и, кажется, по-настоящему. – Ты болеешь. Тебе надо помочь, ведь не будешь же ты здесь лежать постоянно. Здесь не Пребывание, в этом месте ты для дела.

– Болею? – усмехнулся я. – Что это такое? Мне неизвестно, что такое болеть.

– В Севастополе никто ведь не болел? – ответил он вопросом на вопрос, и в звучании его голоса я впервые услышал эмоцию. Это была грусть.

– Конечно, – подтвердил я.

– И вправду, с чего бы болеть? – отозвался Кучерявый. – Здоровое море, здоровая пища, здоровое небо над головой… То ли дело ты, Фиолент! Тебе уже сложно отличить реальность от вымысла.

– Ты хочешь сказать, что мне все это снится? Или снилось все то, что было до этого?

– Не так просто, – ответил он. – Если бы Башня могла людям сниться, незачем было бы все это строить! Уж не думаешь ли ты, что человеческая жизнь – или мы сами – кому-то снится, как любят рассказывать во всяких планиверсумах?

– Нет, – я поспешил откреститься от этих предположений. Вспомнил собственные рассуждения о снах, но после того, как он пристыдил меня, почему-то стало неловко.

– Ты проскочил всю Башню, ничего не поняв о ней! – продолжил Кучерявый, и его голос вдруг стал громче, напористей. – Как ты мог оценить все прелести Башни, если не хотел их даже замечать?!

Я решил, что нельзя уступать ему в твердости, и тут же ответил, взяв ту же тональность, что и Кучерявый.

– Моя задача – не оценивать прелести, а прорваться насквозь, – бросил я. – Как пущенная стрела из моего одинокого города в бесконечный простор неизвестности – так я летел и так оказался здесь.

Договорив, я приготовился отражать следующую атаку, но Кучерявый вдруг ни с того ни с сего рассмеялся и как-то обмяк всем телом, словно вышел из боевой позиции, намекая, что и мне стоит следом за ним расслабиться.

– Ты именно тот, кто здесь нужен, – продолжил он, все еще смеясь, но вполне доброжелательно. – И ты верно все понял, я не ошибся в тебе. Взгляни вокруг – ты редко позволял себе это. Пущенная стрела…

Но я решил действовать в прежнем русле – слишком опасен был Кучерявый прежде, чтобы я стал так легко доверять ему. Что-то здесь было не так, убеждал я трусливого Фиолента внутри себя.

– Все, что происходит вокруг, меня занимает мало, – ответил я, и кажется, на сей раз он заметил, что мое безразличие было слишком уж напускным.

– Тебе до сих пор не понятно главное: ты на месте. Больше не нужно сражаться. Даже идти не нужно!

– И что это за место? – с недоверием спросил я. Кучерявый вскинул руки:

– Это место священное! И, между прочим, оно тоже питается Сервером веры, о котором тебе, избранный, хорошо известно. И наши лампы, которые ты здесь встретишь, тоже питаются Сервером – как и все остальное, что существует, живет. Фе все рассказала тебе, но не уточнила главного. Откуда питается сам Сервер.

Кажется, я понимал, к чему он клонит, – хотя и совсем не задумывался об источнике питания для сервера вплоть до этого разговора.

– Он – а значит, и вся Башня, – начал Кучерявый голосом человека, разъясняющего элементарные истины, – питается из земли Севастополя.

И, не дождавшись моей реакции – а я просто молчал в ответ на эти слова, – добавил:

– Потому-то у вас там рядом с Башней и рос только сухой куст.

Услышанное произвело на меня впечатление, и я, по правде говоря, не знал, как реагировать – верить ли этим словам и отвечать ли на них что-то. А потом сказал, не выдавая эмоций и не углубляясь в подробности:

– Я думал, это потому, что на пустыре у Башни не способно вырасти ничто живое?

– Так потому и не способно, – спокойно отозвался Кучерявый. – Там наши корни, они оплетают собою все. Если ты помнишь, так же работают мелики, да и много чего еще. Но севастопольцам все возвращается. Видишь ли, тут долгая история.

Я заметил, что он произнес это без злорадства и без сожаления. Вряд ли этот человек мог сам что-то строить или проектировать – он такая же песчинка для Башни, как и я, мгновение, которого она и не заметит. Он просто рассказывал мне, объяснял, что и как устроено, – и это становилось интересно. Но кто он такой и какие преследовал цели?

– Когда у тебя есть цель, – он словно услышал мои мысли, – то нет возможности застрять и колебаться. Ты должен сделать то, для чего ты здесь.

Я подошел к нему ближе и медленно, глядя в глаза, произнес:

– Давай так. Ты победил. Я бегал от тебя по всей Башне, но она все равно привела меня к тебе. Расскажи теперь, кто ты! Ну же, давай!

– Ты не понимаешь, – ответил Кучерявый. – Никто из нас не победил. Мы с самого начала действовали вместе.

От такого заявления я опешил и разозлился, вспомнив, каким опасностям подвергся из-за этого типа.

– Я не действовал бы вместе с тобой, ублюдок! Из-за тебя я…

Не договорив, я почувствовал сильный приступ тошноты и слабости. Мне резко и необъяснимо поплохело – состояние было как после крепкого удара, но ведь никакого удара не было! Скрючившись, я с ужасом посмотрел на Кучерявого снизу вверх – но тот выглядел участливым и обеспокоенным.

– Кажется, несколько мин взорвалось сразу, – сказал он. – Ничего, такое случается – это даже полезно.

Кучерявый приближался ко мне. Я задыхался и не мог сопротивляться, но каким-то потаенным чувством понял, что он не причинит мне зла. Сильнее всего почему-то хотелось пить – настолько, что я готов был кричать об этом. Помню, как он подошел ко мне и приобнял за плечи.

– Ты зажжешь лампу здесь, в знак того, что дошел и выполнил миссию, – тихо, но твердо говорил он, будто вдалбливая в меня эту несколько раз уже проговоренную мысль. – Никто не заберет ее у тебя. Никто не заберет больше…

– Воды! – орал я нечеловеческим голосом. – Воды!

– Пей. – Моих губ коснулась влага. Я снова был в маленькой комнатке, и надо мной болталась лампа на проводке. Потом закрыл глаза и снова погрузился в темноту.

Но теперь мне приснился сон. Я видел облака черного цвета – густые, клубящиеся возле Башни облака. Они сталкивались друг с другом, рождая громкий гул, который долго не прекращался, раскатываясь эхом по самым дальним уголкам сознания. Сверкали и гасли яркие белые линии, и из черного нутра облаков проливалась вниз, на город, чистая прозрачная вода.

– Пить! Я хочу пить, – шептал я во сне, но все никак не мог проснуться.

«Я спрошу его, зачем они, – думал я. – Зачем эти черные тучи у Башни, зачем этот гром и зачем вода. Спрошу то, что всегда хотел знать. Узнаю».

Так бывает, что все в жизни после долгих терзаний, мучений, препятствий вдруг встает на свои места. Разные части картинки складываются в одну, главное – найти все недостающие, главное – сложить. Но случается и другое – случается, что этого не происходит. Секреты не раскрываются, загадкам не находится объяснения, тайны не становятся явью – и потом, когда кажется, что все они были настолько давно, что уже и неважно, не находишь и не хочешь находить причины, почему же так сложилось? Почему же не выяснил, не узнал?

А объяснение-то самое простое, проще не бывает. Как и в том моем случае. Мне предстояло еще столько потрясений, что я и хотел бы вспомнить о черных облаках и белых вспышках…

Но так и не вспомнил.

Ламповый сок

Спать было очень сладко – то, что не мог себе позволить уровнем ниже, я с лихвой получал здесь. Я слышал голоса своих недалеких и друзей, слышал голоса случайных людей, встречавшихся мне в жизни и совсем незнакомых. Я слышал Алупку с Алуштой из Планиверсума и девушек с вишнями из кинозалов, слышал отпросов и заводил Майнд Дамна, слышал хозяев залов и праздных гуляк Супермассивного холла, отчаявшихся завсегдатаев Хрусталки, отдыхающих S-Порта, речи Ялты и, конечно, моих дорогих Тори, Керчь, Инкермана, Фе… Но и другие, не сыгравшие в моей жизни совсем никакой роли люди – случайные прохожие на улицах города, соседи из других дворов, колесисты из Башни, – все они говорили что-то, и их голоса собирались в сплошной поток, выливавшийся на меня. Будто все голоса мира стремились в мое сознание, в сон, будто здесь была Точка их сборки. Почему я всех их слышал?

Но полотно сна разрывалось, и я уже был везде и нигде, всем и никем, я спал и был сном, я просыпался и становился реальностью. Все голоса слились в единый гул, и меня закрутило, подняло над тем, что казалось твердью, и стремительно понесло вверх, над миром. Передо мною, как бабочки, кружились тысячи жизней, и я всматривался в каждую и видел в ней себя. И звучал поверх всего невыносимо громкий голос Кучерявого:

– Тебе осталось только принять Истину, сделать последний шаг до нее, для которого ты здесь.

Открыв глаза, я понял, что чувствую себя идеально – как будто только что вышел в мир. Встал, готовый идти – пускай и всю оставшуюся жизнь, без отдыхов и перевалов, столько было во мне сил! Передо мною стоял человек в капюшоне, с седыми кудрявыми волосами, и я внезапно понял, какой он морщинистый и старый, должно быть, изрядно поживший. И это от него я убегал? На него не мог найти управы? Его боялся до дрожи в коленях, до потери пульса и речи?

– Принять? – переспросил я. – Сделать? А что, если мне здесь не нравится?

– О чем ты? – Кучерявый выглядел озадаченно.

– О том, что не нужно заговаривать мне зубы, пока сплю. Убеди меня наяву – когда я стою перед тобой.

– Вообще-то я молчал, – пожал плечами Кучерявый.

Мне снова стало неловко, и опять пробуждалась злость – ну почему, в конце концов, я испытываю стыд и трепет? Что, кроме ненависти, заслужил этот человек?

Но, подумав это, понял: нет во мне никакой ненависти. Она была, но осталась по ту сторону сна, и теперь я стоял напротив этого казавшегося жутко утомленным человека и просто не знал, что думать, что делать. Что чувствовать.

– Скажи для начала, – обратился я к нему. – Зачем нужна была эта охота?

Кучерявый посмотрел на меня, и я увидел лицо самого мирного человека на свете.

– Пойдем! – предложил он. – Наши ветшайшие предки – то есть настолько ветхие, что были ветхими еще для тех, кого называем ветхими мы – очень почитали такой формат: неспешные прогулки и беседы. Нам есть о чем поговорить, – сказал он не без удовольствия. – Сюда заносит всяких, но ты стойкий и пытливый, тебя интересует суть вещей, я бы сказал – Истина.

Кучерявый сделал несколько шагов, но не в сторону проема, а туда, откуда я пришел, – к постаменту. Только мы отправились другой тропинкой, огибая его с противоположного края.

– А что в арках? – удивленно спросил я. – Ведь мне казалось, что если цель – то нужно идти вперед, а не возвращаться. Тем более туда, где целью и не пахнет, а пахнет одной лишь сыростью.

Он рассмеялся, но медленно и задумчиво.

– Ты все увидишь, – сказал он. – Просто следуй за мной.

Когда мы подошли, я заметил, что с этой стороны постамента картина заметно отличалась. Нет, сам постамент был тем же самым, и даже углубления-воронки, наверное, были того же диаметра, но дело не в них. Вдоль постамента росли странные деревья, само появление которых в Башне казалось невероятным, но еще невероятнее было то, как эти деревья выглядели.

Из обыкновенной земли, утрамбованной под нашими ногами, росли обыкновенные крепкие стволы, и они делились на ветки – крупные и помельче, как и положено всем деревьям. Странность начиналась дальше: вместо зеленых живых листьев на деревьях росли непонятные металлические пластины, имитирующие их. Листья сверкали – по ним непрерывно шел ток, он же заставлял их шевелиться. Я бы сказал, что электрические листья крепились к веткам, но это было не так: они именно что росли, являясь неотделимым фрагментом дерева. Я удивленно рассматривал их, пытаясь обнаружить подвох. Но так и не обнаружил.

Здесь был небольшой парк – как и полагалось уровню, в черном и синем тонах. Деревья треском своих шевелящихся листьев словно приглашали пройтись по нему: аллейка уводила вдаль, в какую-то совсем кромешную темноту.

Я с опаской смотрел на этот дивный, но отпугивающий мир.

– Что это такое? – я даже не спрашивал, просто мысль сорвалась с языка.

– Это ламповое поле. Обычное ламповое поле.

Вообще-то, я спрашивал про деревья, но то, что услышал, заставило о них забыть.

– Только оно холодное, – зачем-то добавил Кучерявый.

– Это заметно. – У меня и вправду шел пар изо рта.

– Мы здесь затеяли небольшую реконструкцию, – несколько смущенно проговорил мой спутник. – Мы теперь в правом секторе уровня. Впрочем, цоколи рабочие, но сам сектор немного барахлит. Он отвечает за то, что чуть-чуть севернее – на так называемом материке. Ну да не суть, ты это поймешь позже, – заключил он, догадавшись, что его слова ничего мне не прояснили. – Но ничего, мы его починим, и снова все станет нормально.

– А моя лампа подходит сюда? – неуверенно спросил я.

– Лампы все одинаковы, – кивнул Кучерявый. – Работающее поле удержит их без всякого цоколя. Другое дело – сама лампа, которую ты выбрал, ее форма. Она по-настоящему прекрасна. Это, с позволения сказать, госпожа лампа!

– Ты давно мне это говорил. – Опять навалились неприятные воспоминания, и я стал груб. – Есть что-то новенькое в арсенале?

– Уже по выбранной лампе можно с большой долей вероятности сказать, кто из избранных куда дойдет, где остановится. Например, Инкерман предпочел лампу, олицетворявшую зацикленность, почти что замкнутый круг, – с такой лампой до нас не доходят. Но если бы он выбрал шарик, на который смотрел вначале, или сердечко, как у твоей подруги Тори, шансов не было бы даже на то, что он поднимется выше Потребления. Так вот, помнишь, что ты спросил в самом низу, когда вас знакомили с Башней?

– Вопросов было немало, – я пожал плечами.

– Нет, что ты! – воскликнул Кучерявый, будто я сморозил откровенную глупость. – Такой вопрос один, и его невозможно забыть! Ты спросил: когда это было? Понимаешь, когда?

– Понимаю, – кивнул я.

– Никто не знает про время здесь, но она – Ялта – знала! Когда это было? – повторял он, словно снова и снова пробуя эти слова на вкус.

Мы углубились в темную аллею и взяли курс на стену пещеры.

– Кто она такая, эта Ялта? – заинтересовался я.

– Она менеджер.

– Никогда не слышал этого слова, – фыркнул я. – Звучит довольно гаденько.

– Гадки не сами слова, а то, как их коверкают люди. Изначально это слово означало что-то вроде помощника. Ведь люди должны помогать друг другу, и находится кто-то, кто соглашается взять эту роль на себя. У нас в Башне менеджер в подлинном смысле слова. Не сомневайся, Ялта такая. Она выполняет работу на своем участке и справляется с ней на ура. Но, как и всякий приличный менеджер, она имеет свой узкий профиль. Знает лишь то, что ей нужно знать. А то, что не нужно, просто запоминает, не понимая смысла. Кстати, тебе от нее привет! Ты ей понравился, а это здесь случается нечасто.

Я решил пропустить реплику мимо ушей – в конце концов, было поздно думать о Ялте. Да много о чем было поздно думать.

– А фильм, который показали нам внизу, – правда? – спросил я. – Неужели когда-то такой был мир, заваленный белыми хлопьями, где странно одетые люди в толстых, мутного цвета одеждах бегали по городу, махали руками и прыгали как сумасшедшие, кидаясь друг в друга белыми комками, слепленными из тех же хлопьев?

– Такое случалось на заре нового мира, пока еще не до конца закрыли купол и барахлило наше небо. При нашей жизни севастопольцам уже вряд ли удастся что-то увидеть, кроме бесконечного солнечного тепла.

Это ощущение доверительности, странным образом возникавшее между нами, неторопливость и спокойное течение беседы усыпляли бдительность, но едва я вспоминал, с кем имею дело, блуждаю мимо электрических деревьев по неизвестному пути, как тут же вспыхивали во мне эмоции, рвалось наружу все, что приходилось пережить:

– Ты охотник, убийца, коварный злодей! Ты пытался отобрать у меня лампу, а теперь идешь как ни в чем не бывало, втираешь мне о солнце и тепле!

Но на сей раз, услышав обвинения, Кучерявый только отмахнулся.

– Это все было там. Оставь это, брось. В конце пути ведь так приятно посидеть, подумать, поговорить. Или ты хочешь закончить прекрасный путь бесславным выяснением отношений?

Я замялся. По правде говоря, выяснить с ним отношения мне хотелось – до скрежета в зубах и зуда в кулаках. Но закончить путь таким образом? Его слова отрезвили меня, привели в чувство. И вправду, начни мы драться – либо он победит, лишив меня всего и обессмыслив само мое существование, либо я одержу победу. Но что это будет за победа? Что она мне принесет? Одиночество, скитание по сырым пещерам и полное незнание того, как этот уровень устроен и что в нем делать дальше. Мы были нужны друг другу, и стоило перетерпеть прошлое. Стоило – как бы сложно это ни было – согласиться с ним.

– Прошу, – сказал Кучерявый.

Я и сам не заметил, как мы подошли к длинной скамейке с широкой ребристой спинкой. Она располагалась в центре небольшого круглого возвышения и висела на длинных блестящих тросах, уходящих высоко в темноту и увитых ветвями неизвестного растения, похожего на виноград. Чтобы попасть к ней, нужно было преодолеть несколько ступенек, и вскоре мы уже сидели на скамье.

Она оказалась чудовищно большой, просто несоразмерной нам. Примостившись на краю, я чувствовал себя крохотным созданием, прикоснувшимся к чему-то великому, – хотя, возможно, именно такие чувства она и должна была пробуждать. Наши ноги оторвались от земли и теперь болтались над нею, и мы дергались всем телом, давя на сиденье и спинку, чтобы привести скамью в движение, раскачать. И едва нам это удалось и скамья, плавно поскрипывая, принялась, как маятник, двигаться взад-вперед, как вокруг начали зажигаться – один за другим – странные огоньки. Становилось светлее, и я с удивлением рассмотрел диковинные источники света: это оказалось нечто куда более невообразимое, чем даже электрические листья.

Это были настоящие ягоды в гроздьях – в каждой из них я видел тонкую кожицу, мякоть внутри и, что было самым безумным, светящиеся ярким белым цветом пружинки – нити накаливания. Они были точь-в-точь такими же, как в обычных домашних лампочках, которых было завались что в Севастополе, что в Башне; в отличие от ламп, что поручались избранным, эти были везде одинаковы. И их здесь было множество – в каждой ягодке, а сколько ягодок на веточке, а сколько веточек! И чем сильнее раскачивалась скамейка, тем ярче становился свет, будто это мы своими движениями запускали этот дивный механизм. Невероятный виноград обвивал собой не только тросы, державшие скамейку, но и пространство над нашими головами, накрывая нас своеобразной крышей. Мы были в настоящей беседке – только я назвал бы ее электрической. Это было очень красиво и страшно. У меня закружилась голова, и я кубарем полетел со скамейки вниз, больно ударившись о твердую поверхность постамента.

Кажется, я даже ненадолго отключился. А потом почувствовал прикосновение и снова открыл глаза: это Кучерявый протягивал мне руку. Я схватился за нее и встал. Покряхтел, приходя в чувство, проверил, не выпачкался ли. И снова увидел тысячи сверкающих виноградин, окружавших скамью. Нет, это все еще был не сон.

– Я охочусь за лампой и за тобой, не упускаю из виду, – многозначительно произнес мой спутник. – Я занимаю все твои мысли. Но я помогаю подняться, когда это необходимо. Ты ведь не будешь спорить?

Я не только не стал спорить, но и вообще не произнес ни слова. И вправду, что было говорить? Cнова опустился на скамейку – и на сей раз забрался с ногами, прижавшись к спинке, чтобы не упасть. А Кучерявый, напротив, разговорился.

– Считай, мы пожали друг другу руки, – сказал он. – Пора и представиться. Я – Крым.

– Это имя? – выдавил я из себя.

– Да, можешь звать меня так. – И, договорив, он сделал нечто немыслимое. Его рука потянулась к электрической ягоде, и я уже представлял, как сильно ударит его током, но вместо этого увидел совсем другое. Улыбнувшись, Кучерявый обтер ягоду и отправил в рот. Раскусил, поморщился и сделал глотательное движение – а затем снова расплылся в улыбке.

Я не верил своим глазам и не мог подобрать слов. А Крым – что ж, я решил звать старого-нового знакомого так, как он представился, – только развел руками.

– Ламповый сок, – сказал он. – В нем много живых мин. На вот, возьми. Тебе нужно восстанавливаться.

Он сорвал «виноградинку» поменьше – пружина в ней лишь слегка мерцала, а лишившись связи с лозой, так и вовсе едва не затухла. Но все же свет шел из глубины ягоды. Я с опаской смотрел на пульсирующее ядро и не решался повторить за Кучерявым его трюк.

– Ты же видишь, что тебе ничто не угрожает, – беззаботно сказал он.

Я положил в рот ягоду, зажмурился и, едва надкусив, тут же моментально проглотил. Кучерявый засмеялся. Ощущения были такими, будто я съел обычную кислую виноградину, только что-то, лопнув на языке, слегка его ущипнуло. Надо сказать, это весьма органично дополняло вкус ягоды, и я даже почувствовал приятное послевкусие, которое, правда, навряд ли смогу описать.

– Ну хорошо, – сказал я, справившись с ягодой. – А на нижних уровнях? Там ведь угрожало? Или там ты был не Крым?

– Крым всегда Крым, – ответил Кучерявый. – Просто тактики разные. Мне не нужна была твоя лампа, мне было нужно, чтобы ты ее сам донес.

– Но для этого ты пытался ее отнять? – непонимающе переспросил я.

– Да, – кивнул Крым. – Я прощупывал тебя с разных сторон. На Притязании для этих целей лучше всего подходили угрозы и хитрость, на Потреблении – уговоры и подкуп, на этажике Сервера веры – сила…

– И зачем ты мне это рассказываешь? – спросил я, раскачивая скамейку.

Мне начинало нравиться это неторопливое движение вперед-назад, да и наш разговор с Кучерявым становился подобным ему.

– Я говорю тебе это потому, что мы с тобой друзья. – Крым внимательно посмотрел на меня и улыбнулся широкой открытой улыбкой.

– А почему «Энергосбережение»? – Мне вдруг вспомнилась странная деталь. – Это юмор такой?

– Все, что тебя забавляет, то и есть для тебя юмор, – уклончиво ответил Крым. – На самом деле в Башне сильны традиции энергосбережения – вспомни те же лампоприемники, да и Майнд Дамн из той же серии, и Хрусталка, и много чего еще. Лишняя энергия Башне не нужна, ей нужна полезная. Наш маленький отрядик, – он усмехнулся, – просто выполнял свою работу: он помогал твоей энергии, а значит, энергии твоей лампы, оставаться полезной вплоть до твоего появления здесь.

– Ты говорил про Сервер веры… Там была девушка, из ваших, из энергосбереженцев, и она обнаружила меня, но сделала вид, что не замечает. Но я знал, что она меня видит! Она должна была меня ликвидировать. Почему…

– Девушки – они такие, – перебил Крым. – Теперь это вряд ли имеет значение.

– А ты? Если бы ты меня сам обнаружил на Сервере веры – ты бы меня убил?

Он помолчал – но не оттого, что не знал ответа. Кучерявый подбирал формулировки, думал, как лучше произнести то, о чем я и так начинал догадываться.

– Это было возможно, – наконец сказал он. – Нет, не подумай – у меня не было к тебе неприязни, ты славный парень. И уж тем более вражды. Но такова была моя задача – вести тебя сюда. У нас не было цели убивать тебя. Но это могло произойти по случайности или из-за тебя самого: где-то не справился, где-то сорвался или сам решил – бывает и такое… На Сервере ты был близок к тому, чтобы убедить нас в своей бесполезности для Лампы и Башни. Я был готов потерять веру в тебя. И если бы в тот раз за тобой пришел я, то должен был бы либо убить тебя, либо забрать лампу – а значит, сломать. Все другое оказалось бы нелогичным в первую очередь в твоих глазах: ты перестал бы меня бояться, думать обо мне, воспринимать всерьез. Мы больше не смогли бы помогать тебе.

– И тогда ты решил продолжать меня мучать дальше? Ты думал, без тебя и вашего отряда я не дойду, что мною ничто не движет, кроме боязни вас? Что у меня нет своих целей, мечты, наконец?!

– Скорее, я думал, что этого будет недостаточно, – ответил Крым. – Ты уж извини, но сколько поколений сменилось в Башне, сколько ламп зажжено – но еще больше утеряно! Сколько прекрасных людей не дошли сюда! У них были мечты, они были горды осознанием собственной миссии, но им не хватило страха. А что мечты и цели без страха и злости, желания преодолеть их, сделать что-то вопреки им? И я решил дать тебе шанс.

– Шанс, – медленно повторил я. Слова Крыма звучали убедительно и вполне объясняли то, что я принял за резкие перемены в его отношении ко мне, – что он не нападал, не пытался забрать лампу, хотя все возможности сделать и то и другое были, пока я в беспамятстве валялся в кровати. Да, пожалуй, они были единственным возможным объяснением такого. И все равно – как сложно было поверить! Наверное, требовалось то самое время…

– Ты ведь, кажется, знаешь о времени? – донесся до меня голос Крыма. – Ты спросил у Ялты – когда.

– И что? – отозвался я. – Этот вопрос показался мне правильным, он будто сам вырвался в тот момент. Разве это означает, что я что-то знаю?

– Никто не говорил «когда», – ответил он. – Ни из твоих друзей, ни среди тех, кого ты встретил в Башне…

– И что это означает? – Мне стало интересно.

– Время – оно такое: должно прийти, – Крым снова ушел от ответа. – Я не могу рассказать тебе сразу все. Побудь здесь, походи, осмотрись.

Во мне снова пробуждался гнев – но это были последние вспышки.

– На островах у меня не было возможности осмотреться, – бросил я. – Сделай я один неверный шаг – некому было бы осматриваться.

– Не придавай значения. – Похоже, я бы мог угадать, что ответит этот человек. – Острова – они работают для всех по-разному. Кому-то сложнее, кому-то проще. Но это испытание не пускает сюда случайных людей, тех, кто идет выше ради праздного шатания, не имея цели. Беспечный гуляка даже не сунет свой любопытный нос в полыхающие двери, а если сунет – так хорошенько его поджарит, – он рассмеялся.

Я захотел возразить.

– Мне почему-то не кажется, что праздный гуляка вообще дойдет до Пребывания. С чего бы ему оказаться там, если движение вверх по Башне вообще нужно стимулировать? Каждый, кто поднимается выше, убеждается в том, что новый уровень оказывается по всем параметрам хуже предыдущего – в отличие от того, что нам впаривала ваш менеджер. Так зачем ему идти дальше?

– Верно. – Крым не стал спорить. – Все в Башне заточено под тех, кто идет наверх. Ты подметил еще один механизм: уровни становятся хуже, чтобы случайные люди не рвались выше, а оседали там, где им комфортно. И качество тех ламп, которые в конечном счете попадают сюда, остается неизменно высоким. Есть и множество других механизмов, нацеленных на взращивание и поддержку избранных, у которых есть потенциал дойти, и отсев лишних. Башня сама по себе – отлаженный рабочий механизм.

– Как ты можешь это знать? – удивился я.

– Башня с самого начала строилась для этих целей, – ответил Крым. – И моя задача – помогать их выполнению. В меру своих сил.

– В том-то и дело, что твои силы позволяют лишь нагонять страху на таких, как я, – не скрою, я произнес это с удовольствием. – Но ты не можешь охватить все, и пока ты следишь за якобы главным, от тебя ускользают детали и частности. Вот ты знал, – повернулся я к нему, – что про Полутрупачи известно еще на Притязании: двое парней предупреждали меня о них. Так ли сильна и крепка Башня, если простые ребята в потрепанных креслах, окруженные ветхими книгами, знают то, что гораздо выше их?

Крым рассмеялся, его аж затрясло от смеха, и даже скамейка принялась раскачиваться чаще и сильнее, и ярче засияли электрические виноградины. Я сорвал одну и, уже ничего не боясь, с наслаждением проглотил. Ягодки определенно придавали бодрости и начинали мне нравиться. Но вот на Крыма я смотрел с недоумением – что его могло насмешить в моих словах? То, что он где-то недоработал, недоглядел? Да уж, смешно, ничего не скажешь.

– Мы так пугаем, – тихо сказал он, отсмеявшись. – Понимаешь? Тех, кто идет вверх. Отсеиваем лишних. Да, твои ребята знали, что есть какие-то там Полутрупачи – из якобы ветхих книг, которые были умело внедрены на их уровень и адаптированы под их сознание еще задолго до собственного выхода в мир. Но смогли бы они объяснить, где это? Как оно выглядит? Смогли бы они найти это место и показать? Нет и еще раз нет, – голос Крыма стал торжествующим. – Все, что они знают, – обрывочные сведения, которые спущены им сверху, о чем бедняги даже не догадываются, считая себя обладателями тайного знания, интеллектуальными первопроходцами. А подробности – те же координаты – им никто не собирался и не соберется спускать, так что все их знания не имеют никакого смысла, кроме одного. Догадываешься?

– Чтобы сообщить их мне?

Крым кивнул.

– Не только тебе, но в целом верно. Попав на Пребывание и увидев табличку с надписью «Полутрупачи», ты сразу понял, о чем идет речь, и в твоей голове возникло определенное, сформированное нами понимание. Ты понимал, что эти Полутрупачи немного отличаются от тех, какими они якобы должны быть, но перенес их свойства, о которых узнал раньше, на то, что видел вокруг. Но на самом деле нет вообще никаких Полутрупачей – ни тех, о которых прознали парни, ни тех, что ты видел на уровне Пребывания. В якобы ветхой книжке может быть написано все, что угодно Башне, а изготовить да прибить к стене табличку – дело, сам понимаешь, нехитрое. Так что не думай свысока о нашей Башне. – Кучерявый ухмыльнулся. – Здесь учтено все, любая информация, все сведения, просчитан каждый шаг, каждая эмоция. Помнишь, как в тебе заложили мысль, что те же мелики работают на энергии севастопольских небосмотров?

– А это так? – воскликнул я.

– Поди знай, – хитро улыбнулся Крым. – В мире все на чем-то работает. Но сама эта мысль рождала в тебе жажду знать, желание выяснить, а это давало тебе самому энергию, чтобы идти дальше. Здесь нет ничего, что не имело бы смысла и не служило бы главным целям. Смею заверить тебя, Башня действительно идеальный, отлично отлаженный, превосходно работающий механизм.

Его глаза блестели, будто те же виноградины. Он явно был доволен и собой, и тем, что говорил, и тем, как в целом обстояли дела в Башне. Признаться, и я был рад – оказаться причастным к такой Башне и исполнить в ней свою миссию было куда приятнее, чем в непонятном сумбурном мире, где бы отсутствовали порядок и смысл. Но меня все еще не отпускала обида.

– Как ты мог, с этими Полутрупачами? Ты постоянно мне гадил, но это – совсем уж мелко!

Кучерявый вскинул руки.

– Не бывает мелочей в таком серьезном деле! – возмутился он. – Скажешь тоже, гадил! И потом – отчего поминать к месту и не к месту мою работу? Не только я занимался ею. У меня были союзники! Ну, например, взять твою же Фе. На уровне Созерцания для отбора лампы лучше всего подходит коварство, Былое не даст соврать, и без участия женщины в таких вопросах просто не обойтись! Вот я и завербовал ее и, надо сказать, многому научил. Без нее мы бы не справились, Фиолент!

Эти слова заставили подскочить – я резко оттолкнулся от спинки и спрыгнул на пол; скамья закачалась вместе с Кучерявым, и снова ослепительно засияли гроздья. Фе работала на Кучерявого! Она обманывала меня, а я велся, я слушал ее, шел за ней, я, наконец, полюбил ее. Но все, что она делала, – она делала для этого Крыма, следуя его указаниям, она действовала в его интересах!

Было очень больно, и только теперь, когда приключение кончилось, я могу говорить об этом спокойно. Но там, возле качелей, в компании человека, которого я так долго считал врагом, мне стало настолько плохо, что не нашлось бы слов, чтобы описать это.

Но Крым не стал утешать меня – и поступил правильно. Он только слез со скамьи и медленно отправился дальше, за постамент с качелями, в совсем уж непроглядную мглу, ближе к сырым камням, оставляя мне выбор: идти за ним или…

Было ли это «или»?

– Девушка действовала примерно так же, как и все мы, – невозмутимо продолжал Крым. – Она убеждала нашего Фиолента в том, что ему грозит опасность, а потом выручала. Ты чувствовал ее поддержку, в тебе росла уверенность. Благодаря ей ты становился лучше. Опасности, исходившие от меня, которые ты не мог преодолеть сам, помогала преодолеть она. Все это было нужно для того, чтобы помогать тебе идти, но ты даже не знал ничего – для тебя Феодосия просто была подругой. Но в Созерцании она сыграла другую роль: тебе слишком понравилось там, и, если бы не уговоры Фе, ты вряд ли бы оттуда выбрался.

– Но она уговаривала меня остаться с нею, а не идти наверх! – недоуменно воскликнул я, догоняя Крыма.

– Именно, – согласился тот. – Фе действительно не знала, что выше Созерцания, но она и не желала это знать. Ее задача была убеждать тебя в том, что там нет ничего хорошего, чтобы ты воспротивился этому и решил все узнать сам.

– Умно, – усмехнулся я. – Но как тебе удалось ее завербовать? Она ведь тоже была избранной, она выбрала свою лампу так же, как и все мы. И вполне могла донести ее!

– Она ничего не могла донести, – махнул рукой Кучерявый. – Фе была «спящей», как у нас теперь некоторые говорят. В ее задачу входило просто бродить по Башне, как все остальные, а в нужный момент «просыпаться» и подключаться к работе. Ее лампа даже не была настоящей, она выбрала ее из копий. Ты, конечно, понимаешь почему – это лампа, форма которой в точности повторяла твою. Говорят, некоторые люди так доверчивы и неосмотрительны, что им часто кажется, будто среди вариантов, которые предлагает жизнь, они выбирают любовь. Но на деле, сами не понимая этого, выбирают ерунду, какую-нибудь безделушку вроде фальшивой лампы. А когда они по-настоящему выбирают любовь, то даже и не догадываются об этом. Но тем и прекрасны люди из вашего мира, из Севастополя. Они естественны и просты. А псевдолампа твоей Феодосии имела еще одну важную функцию: от нее-то девушка и получала информацию – все то, что ей нужно знать и делать. Разумеется, все это происходило, когда тебя не было рядом.

– Хватит! – не своим голосом воскликнул я. – Она любила меня по-настоящему! Это невозможно сымитировать, это нельзя получить от лампы!

– Никакой любви не предполагалось, – отозвался Крым и неожиданно продолжил: – Любовь, как и вообще жизнь, – она осталась внизу, в городе. А в Башне разве можно жить? Башня – для другого. Фе это понимала. Она знала, что продуман каждый шаг, и лучшее, что можно предпринять, – это сделать его точно так, как он продуман. Помнишь человека, который меня сбил, когда я догонял тебя у лифта? Ведь это тоже Фе. Ты слишком медленно бежал, а мне нельзя было поймать тебя, мне нужно было только напугать, зародить в тебе мысль о преследовании.

Я хотел ответить, но картина, что возникла передо мной в тот момент, лишила всех слов. Крым дотронулся до черной скалы, и внезапно в лицо мне ударил свет. Я увидел, что Кучерявый держал толстую черную ткань, что закрывала вход в маленькую пещерку, спрятанную в скале.

– Тебе пора отдыхать, – сказал мой спутник. – Я не буду говорить тебе много. Это все сложно, понимаю. А что-то тебе предстоит понять самому. Для этого и нужно одиночество. Не бойся, мы встретимся в нужный момент.

Я шагнул за занавес и увидел светлый ламповый сад. Посреди него было небольшое углубление, наполненное чистой голубой водой, по краям которого лежал светло-бежевый мелкий песок, в него были вкопаны лавочки и мягкие стулья. Их накрывали тени все тех же деревьев с электрическими листьями, но они давали столько света, что я чувствовал себя как будто на природе, да и свет их был другим – не привычно холодным, проливающимся в тусклых коридорах, а будто бы ярким, солнечным. Здесь не было комнат или других выходов – по крайней мере, я их не видел. Вокруг были все те же пещерные стены, сходившиеся надо мною в низкий купол.

– Располагайся, – коротко сказал Крым, но я тут же крикнул ему, не давая уйти:

– Ты врешь мне! Зачем все эти слова о помощи? Ты делал все, чтобы я не дошел! Фе не могла быть с тобой! Не могла желать моей смерти! Даже потери лампы она не стала бы мне желать! Вы…

Кучерявый посмотрел на меня с укоризной, развернулся и хотел выйти, но в последний момент передумал.

– Мы не можем постоянно обсуждать одно и то же, – твердо сказал он. – Мы испытывали и провоцировали тебя, справедливо ожидая, что ты раскроешься. И ты не подвел нас. Так не подведи и теперь.

– Да уж, вы постарались, – зло бросил я.

– Кое-где мы перестарались, – с сожалением ответил Крым. – Одно отклонение действительно произошло. Чувства этой Фе и в самом деле вышли из-под нашего контроля. Из-под контроля Башни в целом.

– И что же, вы угрожали ей?

И тогда Крым впервые посмотрел на меня с раздражением. Я бы мог сказать, и с презрением, но это мне, похоже, только показалось. Тем не менее я порядочно вывел его из себя.

– Она знала, что твое место – здесь, – коротко ответил он. – И совладала сама.

Занавеска плотно прилегла к проему, в котором скрылся Крым, и это движение отрезало от меня окончательно и Феодосию. Что оставалось в моей жизни от нее? Воспоминания. Разговоры о ней. Загадки? Их теперь не было. У меня и у самого не оставалось больше прошлого.

Но что у меня оставалось?

Истина

– Я видел тебя еще в Севастополе. Ведь ты смотритель Точки сборки?

Внезапное озарение посетило меня во сне – я вспомнил, где видел лицо Кучерявого. Перед тем как уснуть, на последней границе, отделявшей явь ото сна, я вдруг увидел прямо возле воды маяк. Он словно вырос из-под земли, а в ламповом саду вернее было сказать – из песка. Я вскочил, забыв о сне, но понял: померещилось. Никакого маяка в этом идиллическом местечке, конечно, и быть не могло: так проступали в реальность мои страхи, догадки и воспоминания.

Уже во сне я будто пережил вновь те чувства, что испытывали мы, крутясь у Точки сборки – пройдя к ней по мокрому молу, подплыв ли на лодочке – и все стараясь заглянуть за забор в надежде увидеть там самого загадочного человека города – смотрителя. Мы всматривались издали – с горок, с высокого Левого берега, отплывали на расстояния, чтобы заметить, мелькнет ли чье-нибудь лицо в проеме на вершине маяка.

И лицо мелькало. Но с нашей бурной фантазией, помноженной на ограниченную, почти что нулевую видимость, мы могли разглядеть в нем кого угодно – наших недалеких, водителей троллейбусов, продавцов из магазинов – да что там говорить, даже друг друга в шутку подозревали: мол, каждый из нашей компании периодически становился смотрителем Точки сборки. А может быть, мы никого и не видели, просто казалось – очень хотелось казаться, – что его лицо мелькало перед нами. Так было веселее, интереснее, таинственнее.

Но с Кучерявым вышло иначе. Уснув на песке у воды, под мягким светом ламповых деревьев, я увидел его лицо. Оно появилось там, куда я полжизни всматривался – на вершине Точки сборки, за длинным стеклом. Кучерявый смотрел на меня и не торопился исчезать, будто выжидал, каким будет мое следующее действие? И я немедленно вспомнил, ужаснувшись этому воспоминанию, что точно видел это лицо, когда смотрел на маяк, и ни один севастополец не был на него похож. Но я забыл – и даже встретив этого Крыма в Башне, ни разу не задумался о том, что уже видел его прежде и при каких обстоятельствах видел.

Но такая забывчивость могла привести к катастрофе. Кучерявый был моим страхом, при виде него мне приходила в голову только одна мысль: спасаться. И, кажется, эта мысль снова пришла. Я проснулся уверенным, что начал понимать, чего от меня ждут. И это мне очень не нравилось.

– Так, значит, ты и здесь, и там? – кричал я. Стремительно выскочив из сада, добежал до лампового поля, минуя застывшие в воздухе гигантские качели. Крым как ни в чем не бывало стоял возле постамента с воронками, на его голове снова был капюшон. Он встретил меня молчанием.

– Я должен занять твое место, да? – продолжал я, хватая его за грудки. – Я должен тебя победить и стать тобой?! Я все понял! Можешь больше не морочить мне голову, Крым! Мне все известно!

Я расхохотался как безумный.

– Ведь ты смотритель Точки сборки? Признавайся – ты?

Кучерявый отстранился от меня и медленно пошел вдоль лампового поля – как он любил делать, чтобы избежать конфликта, тем самым предлагая либо следовать за ним, либо отправляться на все четыре стороны.

– На самом деле все куда сложнее, – донесся до меня голос Крыма. – Но ты можешь называть меня смотрителем, если непременно нужно как-то называть. Видишь ли, для моей деятельности нет специального определения. Я кто-то вроде посредника.

– Между городом и Башней?

– Не совсем. – Крым снова ушел от ответа. – Для этого есть менеджеры, а я…

Он окончательно замялся и замолчал.

– А по-моему, совсем. – Я поравнялся с ним и ускорил шаг: Кучерявый шел очень быстро. – Мне теперь все понятно. Инкерман отказался становиться смотрителем, и вот теперь в твое логово пожаловал новый претендент? Чую, быть смотрителем не так уж и престижно.

Крым пропустил замечание мимо ушей.

– Инкерману это не нужно, – сказал он. – Он был простой парень без лишних заморочек, ему вообще бы не пришла в голову и половина того, что высказываешь мне ты. Ему было скучно все, кроме компании своего любимого друга. Но даже если бы он и хотел занять место смотрителя, то все равно не смог бы это сделать. С теми технологиями, которых много поколений назад достигла Башня, такого места попросту нет.

– И что же это за технологии? – насмешливо спросил я. – Сидит неизвестный городу человек, отшельник, у самой линии возврата и пялится в пустоту – вот и вся технология!

– Смотритель не пялится, как ты говоришь, в пустоту, – недовольно возразил Кучерявый, – а смотрит в город. Он выискивает севастополиста. И огонь его маяка – это огонь для города. Отчасти вы были правы, именуя его Точкой сборки. Это она и есть. Она собирает город в единое поле, и из этой Точки он просматривается целиком. Ничто не спрячется от взгляда смотрителя. Но чего болтать? Скоро ты, Фиолент, все увидишь собственными глазами.

И действительно, обойдя ламповое поле, на сей раз с другой стороны, мы почти дошли до второго гигантского проема. Но, не дойдя до него, я увидел круглую металлическую конструкцию размером с человеческий рост, из которой отходили длинные шипы. «Такую можно пускать с земли в небо», – отчего-то подумал я и удивился собственной мысли.

– Ты можешь заглянуть в капсулу, – предложил Крым. – Ничего страшного не случится. Ты же хочешь знать.

Спорить было сложно – если мне хотелось что-то знать, то раз за разом приходилось пересиливать себя и решаться на что-то пугающее. Без лишних слов я нырнул в дверь и увидел внутри кабину, слегка похожую на те, в которых сидели водители севастопольских троллейбусов, – только, несомненно, более комфортную, полностью обитую приятной ворсистой тканью, с большим удобным креслом посередине. Все было красным, кроме разве что сплошного кругового экрана, расположенного на уровне головы сидящего человека. Никаких рычагов и кнопок я не обнаружил и, фыркнув, подозрительно посмотрел на Крыма: мол, это и есть высокие технологии? Или их называют так просто потому, что все это находится так высоко?

Кучерявый кивнул на кресло, и я немедленно плюхнулся, справедливо предположив, что если и можно здесь ожидать чего-то интересного, то оно непременно появится на экранах. И интересное не заставило себя ждать.

Я увидел город Севастополь – самый настоящий, родной, каким он был, без вкрапления чьей-то фантазии. Не узнать свой родной мир, в котором прошла жизнь и который я знал как свои пять пальцев, было невозможно: все очертания, улицы, мол, дома, набережные, бегущие троллейбусы, спуски в метро – все было таким, каким и должно быть, и находилось на своих местах. Вот только отличие все-таки бросалось в глаза: на экранах весь город был виден в оттенках серого, солнца над ним вовсе не было, а вместо него в небе кружились, закручиваясь в грозные спирали, черные куски рваных облаков. Деревья сильно качались, как в том моем сне, где я стоял у монумента с пятиконечниками. Но главное изменение коснулось огромного и ровного пустыря. Там не было Башни.

Хотя с чего я решил, что именно это изменение – главное? Может быть, просто приятное?

Я обнаружил, что кресло крутится и, поворачиваясь на нем, можно смотреть во все стороны, наблюдая за любым уголком Севастополя. Линия возврата, как я понял из увиденного, приходилась прямо на саму плоскость экрана, поэтому, куда бы я ни глянул, везде простирался город.

– Это проекция в нижний мир, – пояснил Крым, которому не хватило места, и он терпеливо стоял за моей спиной.

– Вот что такое Точка сборки на самом деле? – ошеломленно спросил я.

– Да, – ответил мой спутник. – В самом грубом смысле это просто отверстие, куда можно просунуть голову. Но, как ты видишь, тут даже есть кое-какие удобства.

– А что же с самим маяком, который стоит в городе?

– Он пуст, – пояснил Кучерявый. – Никто там не сидит, никто туда не ходит – там только установлен механизм, который отвечает за виртуальную интеграцию капсулы в соответствующее место самого сооружения. Иными словами, заходя внутрь капсулы, мы как будто переносимся туда. И нас действительно можно увидеть из города, если хорошо присмотреться!

– А зайти? – спросил я. – Заглянуть к нам в гости можно?

– Можно, – улыбнулся Кучерявый. – Но до этого никто не додумается. Вокруг маяка стоит хорошая защита, и сначала нужно разобраться с ней – это тебе не просто пролезть через дырку забора. Которой, разумеется, в нем нет. Если кому и способна прийти в голову подобная идея, то он отправится в Башню прежде, чем она к нему придет.

– Так, значит, и мы можем… – начал я, и сердце учащенно забилось: в нем вспыхнуло пламя надежды, но Крым тут же прикончил его:

– Можно только зайти в капсулу. А выйти из капсулы – только туда, откуда в нее пришел. Ничего не поделаешь, – он развел руками. – Так это работает.

– А почему вы видите город таким? – спросил я упавшим голосом. – Ведь он светлый, красивый!

– Это для удобства. Мы делаем некоторое допущение, понимая, что на самом деле город, разумеется, не такой. Но с точки зрения Башни – опять же, если выразиться условно – это так; цвета будто бы меняются на противоположные. Потому что, когда в человеке что-то горит, это выигрышнее смотрится на сером фоне. Но поверь мне, уж я-то знаю: серый – самый благородный цвет. И счастливы в первую очередь те, в ком нет никаких огней.

– А что же мы, избранные? – спросил я, услышав в собственном голосе отчаяние.

– Мы выбираем вас не для счастья, – спокойно ответил Крым. – Вернее, не для вашего счастья. А для счастья города.

– Но город и так счастлив! – возразил я.

– Потому что работаю я и моя команда.

– Нет никакой твоей команды, – фыркнул я. – Где она вся? Покажи мне хотя бы кого-то!

– Все на заданиях. Здесь-то им что делать? На небесном уровне работа несложная – встречай избранных да объясняй им, что и к чему. Хотя в случае с тобой…

Но я уже не слушал Крыма, а зачарованно глядел в экран.

– Я вижу человека с красным огоньком! Вон, ждет троллейбуса. А вот еще, через две улицы. А с желтым, с желтым вообще полно! Смотри, в соседних дворах! Это что же, все севастополисты?

Кучерявый рассмеялся – но тихо, почти беззвучно.

– Желтый огонек – это не редкость. Особого интереса к ним нет, часто это даже не избранные. Так, что-то теплится в человеке, может, смотрит на небо меньше обычного да дольше спит и купается. Кустиком, может, кто балуется. Хотя эти – уже краснее. Из тех, кто с красным, уже больше избранных – все они идут в Башню. Как правило, Потребление, ну максимум – Притязание. Но, конечно, они не севастополисты.

– Как вы это определяете? – выдохнул я, не отрываясь от экрана.

– Я веду севастополиста с самого начала. Впрочем, как и остальных – только остальных, скажем так, оптом. Большую часть функций на себя берет команда.

Я еще долго смотрел на экран, пока он не погас. Крым недвусмысленно показывал на дверь. Но я еще долго не мог отойти от увиденного.

Во мне снова пробудились переживания – я вспоминал о своих друзьях и с горечью думал, что не увижу их больше. Интересно, какими цветами горели мы? И наверняка ведь в этом мрачном измерении Севастополя есть те, кто горит такими же, но они все равно другие, они все равно не мы, и, как бы ни был похож цвет, они не заменят друзей. А для Башни они лишь поток, распределяемый по ячейкам. Все отлаженно, просто – вот чем гордится Крым. Но это лишь только до тех пор, пока не вспоминаешь о друзьях. А как вспомнишь – становится горько.

И что происходит с огнем, когда ты уже в Башне? Продолжает ли он гореть? Горит ли огонь во мне? Горел ли в Инкермане, когда он, отчаявшийся, отправлял мне свои последние сообщения через толстую стену стекла?

Я успел найти и свой дом, родной двор – пока не погас серый Севастополь. Но там ничего не горело и даже не светилось. Это хорошо, подумал я, значит, там жили счастливые люди.

– Так где я все-таки? – Мы снова шли вдоль лампового поля, и мой вопрос прозвучал тоскливо и одиноко под сводом гигантской холодной пещеры.

Крым направлялся к качелям, да и я был не против – их монотонное движение расслабляло, успокаивало, а ни с чем не сравнимый свет электрических гроздьев был самым прекрасным чудом, которое мне довелось видеть в Башне; я полюбил это место. Но Крым, очевидно, вел меня к нему не просто так.

– Ты в небе, – сказал он мне.

– То есть на нем? – переспросил я.

– Нет, в нем. Внутри.

Мы присели на скамейку, и снова загорелись ягоды-огоньки. Крым сорвал сразу несколько, положил в рот, сильно зажмурился и аж покраснел. От этого вида даже мое лицо скривилось, хотя я сам ничего и не ел.

– Ну вот, порядок, – сказал он. – Теперь пора в дорогу.

Не успел я ответить что-нибудь вроде «В дорогу? Но ведь мы даже и не посидели», как наша скамейка оторвалась от пола и начала подниматься. Это происходило так быстро, что едва я успел осознать, что происходит, как оказался на приличной высоте – спрыгнуть без риска для жизни было уже невозможно.

– И что теперь будет? – в панике крикнул я.

– Теперь ты все узнаешь, – добродушно ответил Крым и похлопал меня по плечу.

Мы поравнялись с вершинами стен пещеры, я поднял голову и заметил, что сверкающие тросы устремляются к самому верху уровня, к угрожающему скалистому потолку. Я мог видеть нашу пещеру как на ладони: она была овальной формы, в ее центре стояло ламповое поле, от него уходили аллейки – к комнатке, где я очнулся, к ламповому саду, к нашим качелям и к гигантским проемам с двух узких боков овала; я различил даже капсулу Точки сборки – вот уж откуда она действительно выглядела точкой.

Но когда мы поднялись еще выше, я наконец увидел то, что до сих пор скрывали каменные стены, – и от увиденного захватило дух. Наша пещера была со всех сторон окружена другими, такими же пещерами – они уходили во все обозримые стороны, и ни в одной из этих сторон им не было видно конца. Все они были одинаковы в размерах и связаны между собой высокими и узкими проемами. Но самым потрясающим было другое – из центра каждой пещеры ввысь уходил фантастический, неописуемый свет. Это сияние будто смешало в себе все возможные цвета, и все они были неотделимы, но при этом каждый из них был виден настолько отчетливо, что невозможно было понять, какой цвет ты видишь в данный момент. Каждый словно выходил на первый план, но при этом не оттесняя остальные цвета, да и первого плана в этом едином потоке не было и не могло быть, просто любой цвет был первым, любой бросался в глаза. Это бесконечное сияние вырывалось из глубин пещер и тянулось прямо к потолку, где горела огненным, раскаленным цветом, как подогретый кусок металла, гигантская ровная пластина.

– И не подумал бы, что небо может быть таким, – ахнул я.

Кучерявый рассмеялся – нетерпеливо и торжествующе. Ему понравилась моя реакция, он ждал ее.

– Мы очень мало знаем о небе, хотя столько на него смотрим, – сказал Крым, растягивая слова. – С другой стороны, мы ведь именно что только смотрим и не особо стремимся знать, что там, мы мечтаем, глядя на небо. А детальное, подробное знание – оно все разрушает.

– Это почему? – только и спросил я. Шок от увиденного еще не прошел, и я будто заново учился мыслить и произносить слова.

Наша скамейка наконец остановилась, зависнув где-то посередине между вершинами каменных стен и потолком.

– Видишь ли, неба как такового уже нет, – неожиданно сказал Крым. – И нет его очень давно.

– Но мы же в нем? – удивленно спросил я. – Ты сам сказал.

– То, что теперь представляет собою небо, далеко от того, каким оно было в изначальном смысле. Смотри, – он показал рукой в сторону струящегося света. – Как ты думаешь, что перед тобой?

– Свет, – зачарованно сказал я. – Прекрасный свет.

И как только я это сказал, меня внезапно осенило. Я бросил на Крыма испуганный взгляд, и он, поняв, что ко мне пришло осознание, удовлетворенно кивнул.

– Это ламповые поля, – произнес Крым и подтвердил мою догадку. – Избранные, которые добрались до этого места, чтобы выполнить миссию, зажигают свои лампы здесь. Поле, где горят лампы, мы называем теплое ламповое поле. И действительно, когда окажешься рядом, поймешь, о чем я. Но тепло не разливается по пещере, как масло по сковороде, оно притягивается к конденсаторам, которые ты видишь на потолке, а поскольку его притяжение сильно, то совершенно не расплескивается в дороге. Как и все в Башне, этот механизм работает идеально, – он снова довольно улыбнулся.

Моя рука потянулась к виноградине – чтобы понять происходящее, требовался электрический заряд.

– Но зачем это все нужно? – спросил я, проглотив ягодку.

– Мы подступаем к самому сложному, – сказал Крым. – Я постараюсь объяснить лишь внешний эффект, чтобы избежать технических подробностей и не рушить мечты. Ведь, глядя на всю эту красоту, так и хочется мечтать, не правда ли?

– Правда, – искренне согласился я. – О том, чтобы стать ее частью.

Кучерявый задумался, уставившись вдаль. Кажется, он тоже был тем еще мечтателем, подумал я.

– Стать частью неба когда-то мечтали и ветхие, – начал он, собравшись с мыслями. – Ведь ты знаешь, что наша жизнь не момент, не статичная капсула, в которой нас несет мимо всего. Есть настоящее, прошлое, будущее. Ты чувствуешь время, потому что иначе и быть не может – ведь это оно тебя выбрало. В нашем мире – я имею в виду и Севастополь внизу, и нашу Башню – время тоже существует, но оно упразднено. Не как явление – конечно, упразднять время было бы той еще глупостью, – но из обихода его убрали. Ведь по большому счету в нем давно нет никакой необходимости как в мере, константе, от которой можно было бы отталкиваться, чтобы зафиксировать изменения. Но все дело в том, что сама наша жизнь – и есть та константа, и никаких изменений в ней нет. Потому что день не сменяется ночью, дни недели, года не проходят – вернее, проходят, но незаметно, без видимых признаков того, что они прошли. Мы живем в застывшем мире, похожем на замерший день, но люди рождаются, живут и отмирают – а это доказывает, что время никуда не делось. Но когда-то – а ты понимаешь, что это было очень и очень давно – люди жили совсем в другом мире. – Он помолчал и зачем-то добавил: – Правда, это были и совсем другие люди.

– И где же они жили? – спросил я, все еще будто не веря в серьезность слов Крыма и не понимая, к чему он ведет.

– Территориально тот мир находился здесь же, – ответил он. – Вернее, небольшая часть мира.

– Ты хочешь сказать, что когда-то не было Севастополя? – вырвалось у меня.

– Вовсе нет, – поспешно возразил Кучерявый. – Севастополь существовал. Но сам мир был значительно шире. И вот у того-то, старого, мира действительно было настоящее небо.

– Но что такое настоящее небо? – спросил я, слегка раздражаясь. – Разве то, на что мы смотрели внизу, не оно? Разве над S-Портом не оно? И, летая на ватрушках, мы не на него смотрели? Послушай, Крым, – я резко развернулся к нему, словно не боясь полететь кубарем вниз, туда, где даже поверхности пола не было видно, – разве я дошел сюда, преодолев весь этот путь, лишь для того, чтобы слушать байки?

Крым посмотрел на меня тяжелым взглядом, в котором я, однако, уловил сопереживание. В этом было что-то от взгляда пожившего человека, знавшего все обо всем и сильно тяготившегося своим знанием, на неразумного парнишку, не желающего взвалить на себя даже малую часть этого знания.

– Ты молодец, что ты здесь, и ты нравишься мне. Но посмотри на эти столпы света: из скольких ламп они состоят, сколько людей донесли их сюда за все время, что стоит Башня. Им нет числа! Так что ты не один такой, – проговорил он. – Среди избранных нет того, кто желал бы выполнить миссию и не дошел сюда. Все испытания, приключения – это иллюзия, чтобы хотелось идти, не хотелось застывать, ржаветь и оставаться на нижних уровнях. Этим чувством мы умело управляем, помогая вам. Ты заметил, как легко привыкнуть к Башне? Едва поселившись здесь, ты уже не мыслил себя без нее. Времени вроде как нет ни там, ни там, а потому и разница между Севастополем и Башней не так заметна. Правда, я бы не стал делать даже такое разделение, Севастополь и Башня не противоположны друг другу, они – части одного мира: Севастополь горизонтальный и Севастополь вертикальный. Но ты, Фиолент, понимаешь то, что понимает не всякий избранный: ты понимаешь время. И я скажу тебе то, чего никто никогда не скажет. Покажи мне свою лампу.

Я вздрогнул, опять вспомнив былое, но расстегнул чехол и достал лампу. В ней так же плескалось море, и мне казалось, что я даже слышу его шум, но над морем появилось невидимое прежде сияние – оно покрыло собой всю узкую часть лампы, стеклянный столб: я отчетливо видел в этом сиянии семь ярких переливающихся цветов. Но Крым вырвал меня из приятного забытья:

– Ты знаешь, что такое лампа? – спросил он суровым голосом.

– Она дает свет, – я пожал плечами. – Как простая лампа, только… непростая.

– Тебе нужно знать главное, Фиолент: лампа – это жертва, – твердо сказал Крым и тут же оговорился: – В каком-то смысле, разумеется. И весь твой путь с низов Башни сюда – это жертвенный путь: ты пришел, чтобы принести эту жертву.

– Но я еще не приносил жертв, – изумленно ответил я. – Да и кому? Зачем?

– Богам, – серьезно ответил Крым.

На мгновение мне показалось, что он сумасшедший. Это легко объяснило бы многое, но я немедленно вспомнил, где нахожусь и что со мной было до этого, и вопрос о сумасшествии исчез сам собой. Я попробовал взять себя в руки и воспринимать то, что говорил Крым. И все равно не смог сдержать улыбки.

– Но какие боги? – спросил я осторожно. – Ведь все боги остались в ветхости, в книжках, которые любила наша Керчь.

Зачем я это сказал? Знал ли он вообще, кто такая Керчь? У нее наверняка был красный огонек, а что для Крыма красный огонек? Только часть потока.

– В ветхости люди считали богами совсем другие явления, которые ими вовсе не являлись, – продолжил мой спутник. – А потому, когда на землю явились настоящие боги, все оказалось куда прозаичнее. Людям и богам пришлось делить землю, и единственным возможным развитием событий был конфликт.

– У нас на пустыре у Башни земля пропадает, – не удержался я. – Бери – не хочу. И ведь никто не хочет.

Крым снова взглянул на меня недовольно.

– Под землей тогда подразумевалась не только почва, но и вся общая территория мира, где был и Севастополь, и множество других городов, и морское пространство, и воздушное – вплоть до неба и даже выше. Так вот, пришедшим богам оказалась не нужна сама почва и тот слой, на котором стоят города и живут люди; им нужно было лишь воздушное пространство над всем этим. Только на определенном расстоянии от поверхности, обжитой человеком, были слои, подходившие для жизни и деятельности богов. И тогда они решили закупорить лишнее, ненужное им пространство, построив дополнительную поверхность земли, которая бы находилась выше прежней, но полностью лишила бы людей неба и солнца, а стало быть – и жизни. Старый мир погиб бы, случись это. И тогда люди и боги заключили договор: поскольку боги, в общем, не имели ничего против человечества, а лишь хотели обустроиться соответственно их нуждам, они легко на это пошли. Суть договора была в том, что боги забирают пространство над городами, а взамен предоставляют людям искусственное небо.

«Кажется, что Инкерману было от чего сойти с ума, – думал я, слушая Крыма. – Вот тебе и истина!»

– Люди были рады договору, который стал их спасением. С тех пор он действует тысячи лет и ни разу не нарушался. Да и контактов людей – в своей общей массе – с богами с той поры больше не случалось. Земля была накрыта мощным куполом – непроницаемым и непробиваемым. И после этого жизнь на ней началась фактически заново. Да, и поскольку это не пришельцы – люди тех эпох отчего-то тешили себя иллюзией, что где-то есть какие-то «пришельцы» и они «придут», – а именно что боги, у них было еще одно требование к людям, отказаться от выполнения которого те не могли. Мы оказались внутри новой, как бы полой земли. Ведь то, что раньше было единым открытым пространством над территорией нашей жизни, стало теперь – вместе с нами – только внутренним наполнением совершенно другой, не принадлежащей нам земли: это как если бы мы окопались в подземельных коридорах, ближе к магме, и переселились туда. Только за нас это переселение сотворили боги.

Ответить что-то на такое было сложно. Но я все-таки вспомнил, что уже слышал про полую землю, о чем и сказал Крыму.

– Да, ветхие не особо в такое верили, – сказал он. – Полая земля всегда считалась сомнительной теорией, а тут она вдруг стала практикой, причем для всего человечества. Без искусственного неба оставшиеся слои были бы непригодны для жизни людей. Но и у богов образовалась небольшая проблема. Для их проживания и обустройства своего мира новая поверхность подходила идеально, но потребовался небольшой обогрев: им было холодно. Да, вот такая банальная причина! Они, может, и сами бы справились с этой задачей, но тут ведь и людям потребовалось новое небо! Создание его полноценной иллюзии, транслируемой в нижний мир, было очень энергозатратным, и богам бы потребовалось тратить множество своих сил и ресурсов на поддержание того, что они запросто могли бы уничтожить – ведь человечество им было совершенно ни к чему. И тогда они поставили условие: пусть люди сами обеспечивают работу своего неба, а заодно и прогревают прослойку, отделившую их мир от богов. Ведь и наше небо, и их новая земля – две стороны одного и того же купола; так пусть заботу о нем возьмут на себя люди в благодарность за то, что боги оставили им жизнь…

Я никогда еще не был так поражен. Но понимал, что даже если это и чья-то фантазия, то возводить Башню и обустраивать в ней до мелочей существование множества поколений людей ради бредней одного фантазера никто бы не стал. Да и вообще, все услышанное звучало настолько чудовищно, что ничем, кроме истины, похоже, и быть не могло.

– Теплый пол, что ли? – Я задал самый дурацкий вопрос из возможных. Но Крым не стал возражать.

– Объяснение грубое и в чем-то, может, даже унизительное, но по сути это именно так. Боги даруют нам жизнь, мы обеспечиваем им относительный комфорт. На нижнем уровне их мира поддерживается необходимый уровень тепла – для жизни, растительности, чего им угодно еще, не знаю. Лампы, которые мы зажигаем, автоматически подогревают купол, не давая погаснуть нашему небу и поддерживая приемлемый уровень обогрева для их земли.

– Ты хочешь сказать, что вот она, – я потряс перед лицом Крыма своей лампой, – способна… Да даже миллиарды таких ламп не смогут ничего толком подогреть!

Я вдруг испугался, что выроню лампу, и принялся прятать ее в чехол.

– Нет, конечно, – рассмеялся Крым. – Но каждая такая лампа – это жизнь, судьба. Твоя лампа – это твой внутренний мир, то, с чем ты вышел в жизнь, что накопил и прожил. И то, что был способен донести, с чем пришел в Башню и что приобрел, пройдя через все ее уровни, – все кристаллизуется в лампе. Именно это работает! Я же говорил, технически весь принцип сложно объяснить. Это технологии богов, а не людей – впрочем, по слухам, забытые даже ими. Говорят, боги утратили память о большом разделении нашего мира, да и вообще они уже фактически не боги. Хотя никто доподлинно не знает, да и я этого не говорил. – Крым ухмыльнулся. – Но что-то здравое здесь есть. Да и зачем им это, когда мир обустроен, только и надо, что жить! Им стало тепло, удобно, и они, скорее всего, уже забыли про наш мир, про нас, про свою полую землю.

– А что стало со всем остальным миром? – спросил я. – От него остался только Севастополь?

– Остальной мир находится там же, где и был, – ответил мой спутник и, заметив мое недоумение, тут же пояснил: – Вся территория бывшей Земли была разделена на зоны, потому что так удобнее обслуживать фрагменты купола: каждая зона отвечает только за свою небольшую часть, в итоге и имеет полноценное небо, и хорошо отапливает богов. По мнению тех, кто стоял у истоков договора, без этого разделения обеспечить должный контроль над всем было бы невозможно. Мы можем соглашаться с этим или нет, но соглашение было достигнуто именно в такой форме. Практически это означало установление границ, которые нам в Севастополе известны как линии возврата – именно из-за них город и назван закрытым. Их функционирование поддерживается силовым полем, управление которым доступно только богам – хотя вряд ли они решат что-то менять теперь. Подробнее я вряд ли расскажу, – закончил Крым, сделав немного виноватое лицо.

– То есть линии возврата искусственны, – пробормотал я. – И за ними – такие же миры, как наш?

– Все города примерно одинаковы, – ответил Крым. – Но все же в их ряду Севастополь занимает свое, особенное место. Именно здесь когда-то и было заключено соглашение с богами, изменившее все Былое и спасшее существование Земли. В этом городе случалось много событий, что определяли ход Былого и меняли судьбы целых поколений, на старой Земле он имел статус легендарного, «морская слава» – кажется, так называли его ветхие люди. Но, разумеется, он был совершенно другим, и в его нынешнем облике немного сходств с тем легендарным Севастополем, как и в нынешних жителях – с жителями того города.

– Но выходит, теперь он – столица мира? – воскликнул я. – Само Былое распорядилось так!

– Говорить о мире как таковом сложно – вряд ли мы его еще увидим. Для каждого осколка бывшего большого мира, ставшего отдельным и единственным для своих жителей, существует только он сам, и, наверное, это правильно. Боги спасли нас не только от конфликта с ними, но и от самих себя. Большой мир – тот, каким он был до их пришествия – существовал совсем по другим принципам, чем наши закрытые миры. Он тоже был разделен на территории, но между ними работало сообщение – по суше, морю, воздуху, технологии тех эпох позволяли видеть, что происходит в любой его точке. Жизнь нигде не может быть идеальной: доведение до совершенства одной из моделей счастья приводило к обязательному пренебрежению другими, а то и к полному их запустению.

– О чем это ты?

– На одной территории выкручивались по максимуму ручки социальной справедливости, на другой – неограниченные возможности заработать любым способом, на третьей – религиозные ограничения, в которых многие тоже – представь только! – находили свое счастье. Но именно в том, что проседало и оставалось за бортом, территория оказалась слаба, и остальные территории в попытке выкрутить ручки уже по своей модели на всех территориях мира, били в первую очередь в эту слабость. А поскольку зло можно было найти в любой, даже казавшейся идеальной системе, его и находили. В отличие от нашей Башни, где жители разных уровней, как ты уже мог убедиться, находят удовольствие в разных вещах, территории бывшего мира располагались горизонтально, непосредственно гранича друг с другом – и не линией возврата, а какой-нибудь условной полоской суши или моря. И всегда находился повод утверждать, что чья-то территория лучше соседней, а то и всех соседних, чтобы начать агрессию, хотя эти утверждения всегда были безапелляционны.

– А что, одни не могли быть лучше других?

– Лучше или хуже могли быть только сами рычаги ценностей, которые на разных территориях выкручивали по собственному разумению, а вовсе не те, кто их крутил, и не результаты. Рычаги оставались одними и теми же и были доступны всем в равной мере – только повышая один, нужно было неизбежно признавать обязательное понижение другого: все они взаимосвязаны, и люди были вынуждены учитывать этот принцип, будучи не в силах его преодолеть. И приходилось биться, чтобы выкрутить у соседей другую ручку, иначе повернуть рычаг. Эти тщетные попытки – и есть Былое ветхого мира.

Он замолчал ненадолго, но и я не нашел, что сказать. Так довольно долго мы просто наблюдали за струящимися световыми потоками, что поднимались от ламповых полей, и думали – возможно, каждый о своем, возможно, – об одном и том же.

– Как ты видишь, Башня представляет собой нечто подобное, но только в вертикальном формате. Казалось бы, отличие несущественное – и тем не менее оно в корне меняет все. Уровни Башни практически не связаны между собой, и отсутствует как таковой конфликт – у пришедшего в Башню и родившегося на любом уровне, вплоть до Пребывания, есть определенный выбор: оставаться на месте или идти выше. При этом нижний Севастополь, территория которого все равно не позволила бы бесконечно разрастаться вширь, таким образом успешно разрешает проблему внутренних конфликтов.

– И в этом главный смысл Башни? – решил уточнить я.

– Ты близок к разгадке. – Крым зачем-то подмигнул мне; выглядело это смешно – конечно, если бы хотелось смеяться. – Человечество старого мира веками шло к счастью, но максимум, что могло сделать, – приблизиться к нему и попытаться ухватить за хвост. Когда пришли боги, они сошлись с людьми старого мира в главном: счастье, решили они, это состояние отсутствия изменений. Иными словами, когда не меняется ничто и никогда. Конечно, не все категории людей приняли такую трактовку, но большинство, кроме настроенных совсем уж радикально, в конечном счете тоже пришло к ней. И боги договаривались с большинством.

– А что же остальные? Их убили? – предположил я.

– Конечно нет. Убийства прекратились после деления на новые миры – ведь ими больше нельзя было манипулировать, объясняя их необходимостью выкрутить тот или иной рычаг. Но для тех, кто в новом Севастополе был, скажем так, не всем доволен или вовсе не хотел принимать спокойствие за счастье, и было построено это сито – Sevastopol-See-To. Так называется наша Башня на одном из ветхих языков богов; с отдельными словами ты уже встречался. Сами боги, как и люди прежнего мира, говорили на разных языках, и отголоски самых популярных донеслись и сюда, до нас. Братья Саки, как и прочий планиверсум, любят говорить на них – вернее, подражать им, если называть вещи тем, чем они являются. Они полагают, что это приближает их к богам, но, конечно, заблуждаются. Это просто осколок ветхости – причем бесполезный для нас. Не более.

– А эта Башня, Севастополь-Сито… – Мне было сложно подбирать слова. – Нам говорили: она – достижение избранных, гигантская стройка поколений, плод блестящих идей лучших умов города! Эти пять уровней – все, что возможно в мире? Все, на что способен наш ум, даже в высшем своем проявлении? Все, до чего мы способны додуматься?

– А много-то и не надо, – хмыкнул Крым. – Богам вообще все равно, что здесь у нас происходит, лишь бы было тепло; у них своя жизнь и свои заботы. Но людям было необходимо подниматься к куполу, чтобы поддерживать небо и пол, обслуживая технологии богов: каждый понимал, что это нужно, но никто не хотел брать на себя. Людям нравилась жизнь внизу: размеренная, полная своих – приятных или неприятных – но вполне понятных и не слишком тяжелых забот. Люди хотели посвящать жизни себе – своему двору и своему дому, – а не искусственному небу или неведомым богам, о которых новые поколения уже ничего не знали, кроме того, что им надо зачем-то подогревать пол. Большинство – да не все. Во все эпохи находились люди, не знавшие себе места в любом краю, и с тех пор, как край сузился до одного небольшого города и кусочка моря, эти люди не перевелись. И тогда-то все это и было придумано.

– Все это? – переспросил я, хотя понимал, конечно, к чему клонит этот Крым.

– Севастопольское сито, – кивнул Кучерявый. – Много было таких, кто принимался утверждать, что пустырь – лучшая часть Севастополя; все они впоследствии нашли успокоение на нижних уровнях. Ирония в том, что при делении мира боги оставили эту территорию Севастополю, хотя она никогда не была его частью. Пустырь – территория чужая, оказавшаяся внутри города лишь потому, что новый порядок мира отнес ее к Севастополю. Но теперь мы и не вспоминаем об этом. Люди, не находившие места в городе, с ветхих времен околачивались на окраинном пустыре, проводя порой целые жизни в раздумьях о том, как могло быть – или должно было быть лучше. Они презирали тех, кто обустраивал жизни в своих маленьких домиках на правильных ровных улицах, и хотели чего-то другого, а чего – не знали и сами. Они пеняли на линию возврата, недостижимость неба и закрытость маяка. От них пошли мелики и вотзефаки, среди них зародились отпросы, благотворщики и уебанисты, они стояли у истоков того, что потом назовут Юниверсумом и Планиверсумом, стоит ли уточнять такую мелочь, что традицию курить сухой куст основали тоже именно они. Эти люди шатались по Севастополю, пугая горожан своими новинками и идеями, грозившими разрушить счастливые устои; те же из них, кто обладал достаточной агрессией, пытались склонить жителей к конфликту. Все эти проблемы требовали адекватного ответа, и в конечном счете на них всех нашлось единое решение, которое было настолько идеальным, что за все последующее существование города не пришлось ломать головы над чем-то еще.

– Кажется, я понимаю, к чему ты клонишь, – с горечью произнес я.

– Что-то нужно было делать и с людьми, и с пустырем. Эта территория была достаточно большой – по меркам нового мира, конечно, людей было не то чтобы очень уж много, но и немало. Да и главная задача – обязательство по договору – требовала срочного решения. Людей слишком много, их нужно было чем-то занять, чтобы дать им стимул к развитию, по крайней мере, создать им такую модель, в которой они видели бы свои действия как развитие; и дать наконец выдохнуть двухэтажному Севастополю, предоставив его самому себе и позволив жить своей спокойной, счастливой жизнью.

– То есть Башня создана как обман? – догадался я. – Причем обман сразу для всех.

– Боги и люди договорились видоизменить старинное стремление к комфорту в жизни. То, что прежде считалось успехом и материальным благосостоянием, было вынесено за скобки новой городской жизни. И этими скобками оказалась как раз Башня. Она устроена так, что в ней ты вроде как выше, но при этом условия твоего существования с каждым новым уровнем становятся качественно ниже. В традиционном старом мире до появления богов считалось, что элита живет высоко и взирает со своих недостижимых высот на жизнь простого люда, копошащегося у подножия, ближе к земельке – изгоев. В новом мире сыграли на этом, незаметно, но быстро поменяв эти роли местами. Теперь элита живет внизу и отправляет изгоев как можно выше, дурача их и заставляя верить в то, что именно они – элита. На самом же деле попросту избавляясь от них – чтобы жить не мешали.

– Но как же то, что мы – избранные? – с надеждой спросил я.

– Горожане сами помогают нам с выбором, кого пригласить, то есть забрать в Башню. Мы наблюдаем за происходящим в городе, втайне общаемся с людьми. Точка сборки анализирует и фильтрует все эти действия, сопоставляя характеристики горожан с заданными, и отображает это графически – как именно, ты уже видел. Никаких чудес, ничего сверхъестественного – только техника и люди, только кропотливая, не останавливающаяся работа. Далеко не все из тех, кого мы приглашаем, способны донести лампу, исполняя соглашение с богами, но мы выполняем другую цель – дать Севастополю жить спокойно, увести их из города и занять делом. А чтобы они согласились на это, мы создаем иллюзию избранности, которой, как ты теперь догадываешься, на самом деле нет. Люди должны делать то, что делают, – их обязывает древний договор. Во исполнение этой черной и неблагодарной работы и существуем мы – Севастополь-сито.

Я чувствовал себя опустошенным, раздавленным, уничтоженным. Но все же из этих чувств, как деревце из благодатной почвы, прорастала неожиданная уверенность: все правильно, все так, как должно быть. И самое большое, настоящее счастье для мира, в котором мы все есть, жизни, которой мы все живем, – что все так, а не иначе. А я? Я просто исполнитель воли, исполнитель своей мечты; но это одно и то же. Я здесь – и это единственное, что имело значение. Это была Истина: я здесь.

– Что ты помнишь про Планиверсум и Юниверсум? – Я вздрогнул, услышав знакомые слова от Крыма. Эти воспоминания были самыми отвратительными из всего моего путешествия. Мне бы хотелось не помнить их вовсе.

– Так, мелочи, – ответил я. – Что-то из этого подлинное, что-то нет, но все зависит от того, насколько подлинен сам тот, кто оценивает их подлинность.

– Возможно, и так, – не стал спорить Крым. – Но это если говорить о тех занятиях, которыми тешат себя на Притязании. У каждого свое понимание одних и тех же вещей, ты прошел всю Башню и имел возможность в этом убедиться. В широком же смысле все – Планиверсум, вся Башня, да и весь двухэтажный город тоже. Но и Юниверсум существует, только не каждый способен в него попасть.

– Мне так и объяснили, – кивнул я.

– То, что тебе там объяснили, – забудь. Выход в Юниверсум возможен и без этого. Вся эта возня лишь создает фон вокруг Юниверсума, но больше всего о нем рассуждают те, кому не суждено даже приблизиться к нему. И ты не поверишь – но он находится здесь.

Крым сделал паузу, дав мне прочувствовать момент, но я ничего не ответил: мне и понять его мысль было сложно, не то что развить. «Но не теперь, так чуть позже – и это понимание придет. Я уже ухватил его, и оно никуда не денется», – вот о чем думал я. А Крым продолжал:

– Ведь не просто же так и здесь, в самом небе, и в Севастополе – одна и та же Точка сборки. В ней Планиверсум и Юниверсум сходятся и расходятся. А я за этим наблюдаю – ну и участвую по мере сил.

Он улыбнулся и замолчал. Мы медленно опускались – я и не заметил, как по краям снова выросли стены из неприступного камня, как все ближе и ближе становились извилистые тропки, по которым нам вновь предстояло идти. Но на этот раз я, кажется, знал куда.

– Но почему ты? – спросил я, потянувшись к электрической лозе.

– Я один из исполнителей древнего соглашения, посредник между людьми и богами, хотя я никогда их не видел. В этом поколении на мне лежит великая ответственность – чтобы договор оставался в силе, чтобы небо не барахлило и не остывал подогрев. Кстати, само полотно неба подлежит регулярной замене – как и все в мире, оно изнашивается: явление Сверхъяркого небосмотра, которое ты помнишь по жизни внизу, редкие салюты в вашем городе – все эти явления, которые казались вам загадкой, имеют совсем простую природу: это всего лишь меняется полотно… – Он помолчал, задумался. – Но я люблю свою работу не за это: она тяжела и однообразна, как бы кому ни казалось, но в ней есть и кое-что прекрасное. А если уж быть совсем честным, то именно это мне и кажется в ней главным. Я встречаю севастополистов.

– Может, ты наконец скажешь мне, кто это?

Видимо, Крым ожидал большего трепета после своих проникновенных слов. Но меня все сильнее раздражали загадки – я полагал, что их пора прошла. Наступила пора Истины, какой бы неожиданной и страшной ей ни приходилось быть.

– Севастополист – это ты.

Пробуждение моря

«Я пришел сюда сам, по своему желанию. Это была моя миссия, и вот я в одном маленьком шаге от того, чтобы выполнить ее. Но зачем это было остальным? Ну ладно Фе – если поверить Кучерявому, ее миссия была в том, чтобы помочь мне выполнить мою. Но несчастный Инкер, Керчь, Тори – зачем они оказались в Башне? Зачем это было им нужно, и зачем были нужны они? Что мои друзья дали Башне, а что Башня дала им?» – вот что я хотел узнать, вот какие вопросы меня мучали на вершине.

Все это казалось ненужным, неправильным. Я не ведал, каким был ветхий мир до появления в нем богов, но они разделили его не слишком справедливо. С другой стороны – на что можно рассчитывать, пытаясь что-то делить? Пока не сузишь мир до единственного человека, он не станет идеально справедливым. Справедлив может быть только собственный мир, внутренний.

Чего я хотел? Добраться сюда. Добрался. Чего теперь ждал? Все, что случилось, уже не могло измениться, так стоило ли искать объяснения? Истину не обязательно услышать или понять, ее можно сделать. Истина не то, что мне расскажет Кучерявый. Истина – то, что идет изнутри меня, как свет, поднимающийся с ламповых полей.

– В тебе был синий огонь, – доверительно произнес Крым. – Огонь моря.

– Разве такое бывает? – усмехнулся я.

Вопрос был глупым; дойдя до той отметки своего пути, я уже много раз имел возможность убедиться: бывает все. Мы сидели в небольшой пещерке наподобие лампового сада, только здесь не было ни песка, ни воды, да и деревьев оказалось куда меньше. Возле одной из каменных стен было натянуто белое полотно, перед ним стояли в несколько рядов маленькие стульчики. Мы сидели на соседних и смотрели в глаза друг друга.

– На самом деле ты еще не настоящий севастополист, – продолжал мой спутник. – То есть не свершившийся.

– Значит, я теперь как Инкерман? Он не смог зажечь лампу и сходит теперь с ума, не став…

– Не в этом дело, – перебил Кучерявый. – Не каждый, кто принесет сюда лампу и даже зажжет ее, становится севастополистом. Но ты действительно можешь стать им.

– Откуда ты знаешь? – усмехнулся я.

– Я ведь вел тебя и знаю про твой огонь. Знаю, как ты действовал, чем руководствовался и о чем мечтал. Я просчитал вероятности твоего поведения, и индекс севастополиста – конечно, весьма условный – в тебе по-настоящему высок.

Он сделал вид, что задумался, но на самом деле просто выдержал паузу, чтобы произвести впечатление: Кучерявому нравились такие жесты. Хотя он не мог не заметить, что я просто сидел и терпел, ожидая, когда он продолжит.

– Ты расслабляешься здесь пока, ты заслужил хорошую передышку. Но так не будет постоянно, и твое нахождение здесь скоро приблизится к концу. Ты достойный человек, но пока что просто дошедший. Есть еще один фактор, который сделает тебя тем самым севастополистом – или не сделает, здесь уж важен твой собственный выбор.

– И где то новое пекло, куда предстоит прыгать? – иронично спросил я. Крым тут же замахал руками, подпрыгнул на своем стуле, словно его до глубины души возмутило мое предположение. Его голос стал ощутимо громче.

– Что ты, больше никакого пекла! Севастополист – это… Понимаешь, севастополист – это состояние, это не цель. К тому, чтобы стать им, не нужно стремиться, в этом нет выигрыша или проигрыша, севастополист вне таких категорий. Ты уже сделал то, что был должен, – донес свою лампу сюда. Благодаря этому у города есть небо, и мир продолжает жить. – Видимо, здесь Крым решил сбавить пафос и потому добавил: – Конечно, все это возможно благодаря отлаженному процессу и множеству избранных, появлявшихся здесь. Но и твоя роль в этом велика. Спешу поздравить!

На этих словах он неловко пожал мне руку. Я оторопел.

– Хотя к чему поздравлять с тем, что дано тебе от самого выхода в мир?

Я убедился окончательно: у Крыма не было таланта к произнесению торжественных речей.

– Мне не нужны твои комплименты, – ответил я.

– Но они не мои, – возразил Крым. – Я бы мог говорить все что угодно, но моими устами с тобой говорит сама жизнь. В мире все стоит на своих местах, не сдвигается и не меняется. Мы не можем сказать про него, как говорили ветхие, что он куда-то катится или несется. Нет, он стоит, недвижим, и он твердо стоит. Соблюдение этого принципа, его неизменность – вот это и есть главный комплимент жизни. Любое движение – иллюзорно: твоя дорога в Башне была, собственно, дорогой только для тебя. А на самом деле ты вышел в мир – ты встал на свое место. Ну и к чему комплименты? – Он завершил свою речь немного обиженно.

– Но зачем собирать в Башне всех остальных – тех, кому лампа даром не нужна и миссия не интересна? Кому просто было скучно в Севастополе? Почему бы не придумать для них что-нибудь другое? Свой собственный отдельный путь, который привел бы к их целям, а не просто отсеял бы их, сделав лишними и там, и там?

– А они и не лишние, – Крым удивленно вскинул брови. – Их просто больше, да и сходят с дистанции они, скажем так, несколько раньше. Да, они не бывали и не побывают здесь, не увидят всех этих красот, но это не призвано делать их несчастными. Они увидели и нашли свое. Ведь то, что ты выше, не значит, что ты счастливее. И, не будь их внизу, ни одна лампа не зажглась бы здесь, в небе. Так устроено: севастополист – личность центральная в Башне, все вертится вокруг него, пускай для него самого эти процессы и незаметны. Но тебе не давали забыть об этой уникальности те, кто встречались тебе, регулярно напоминали. Будь то даже простые хозяева залов – вспомни хотя бы хмурого парня из сопутки, как его…

Я кивнул.

– Но кроме севастополиста – штучной фигуры – нужны и другие, массовка. Я знаю, ты много думаешь о справедливости, полагая, что истина нераздельна с ней. Но в том, как они живут и чему отдают свои жизни, нет ничего несправедливого; попробуй заставить их идти выше – не получится, попробуй их сделать счастливее – и только разрушишь все. В двухэтажном Севастополе все, кто живет, – массовка; но что ты скажешь, разве кто-то из них несчастен?

– Для недовольства не так уж и трудно отыскать повод, – предположил я.

– Недовольные жизнью встречаются и в городе, – согласился Крым. – Вот только никто из них не готов подниматься до самого верха. А знаешь, кто готов? – Он снова выдерживал эту дурацкую паузу, испытывая мое терпение. – Готовы только простые! Они редко встречаются среди рядовых избранных – тех, что застревают на первом-втором уровнях, но только простой может стать севастополистом – человеком, следующим высшим идеалам, который всегда стремится вперед и несет свет. Но вот парадокс: способный забраться туда, куда никому больше нет дороги, он может появиться, зародиться лишь из городской жизни – из двухэтажного города. Сперва он будет отрицать, опровергать ее, пытаться забыть и отринуть от себя все, что с нею связывало, – и только потом отрицание этой жизни приведет к глубокому пониманию и, в конечном счете, к любви. И эта любовь зажигается в его лампе, подогревая не только богов, но справедливость и мудрость мира. В этом и есть истина севастополиста, которая, как ты и сам знаешь, для него превыше всего.

Знал ли он, что значила для меня истина? Проник ли он так глубоко в мое сознание, разгадал ли, увидел меня насквозь? Или просто сказал наугад? Повторил слова, которые произносил каждому, кто сюда добирался?

Я вспомнил кое-что важное – то, что никак не поддавалось пониманию, если все действительно обстояло так, как говорил Крым.

– Почему Инкерман отказался зажечь лампу?

– Он не отказывался, – тяжело сказал Кучерявый.

– Но он ведь не зажег!

Мне показалось, что он вздрогнул и захотел отвести глаза, но это замешательство длилось несколько мгновений, а затем он посмотрел на меня тяжелым взглядом и сказал:

– Тебе нужно кое-что увидеть.

Он сделал быстрое движение, что-то крутанув в руке, – я даже толком и не понял, что произошло, как на белом полотне появилось изображение. Это было немного похоже на фильм в Трииндахаусе или тот, что крутила нам Ялта, только здесь не было зрителей. Качество изображения позволяло разглядеть только лицо человека, которое смотрело с экрана прямо на меня. Но одного этого крупного плана оказалось достаточно – передо мной был Инкер.

Друг вел себя очень странно – кивал головой, затем резко запрокидывал ее назад и мгновенно возвращался в исходное положение. Довольно быстро я понял, что не Инкерман повторяет одни и те же движения – повторяется зацикленная запись. Инкер произносил три слова:

– Я попаду вниз.

Но то, что запись бесконечно повторялась, наводило на меня ужас. Слова сливались в один нескончаемый поток речи, который производил впечатление безумца, пытавшегося убедить самого себя:

– Я попаду вниз, я попаду вниз, – повторял скороговоркой Инкерман, и это было подозрительно похоже на нашу встречу возле толстого стекла. Только там я читал все те же слова с экрана, а здесь Инкер говорил – определенно своим голосом, который я не спутал бы ни с чьим. Но мимика, движения, ужимки – все было тем же самым; таким он меня испугал впервые за нашу дружбу, и таким – как бы мне ни хотелось, чтобы было иначе, – я и запомнил его.

На полотне был виден только Инкерман – разглядеть, что за его спиной, понять, где он находится, было невозможно. А потом меня осенило – ведь эта запись и была сделана в момент той нашей встречи! Вот только кто снимал – он сам? Я не видел никаких снимающих устройств поблизости. Как это было возможно?

Я посмотрел на Крыма, и в моем взгляде тоже проснулось легкое безумие. Что только ни приходило мне в голову!

– Вы показываете мои воспоминания? – спросил я, сам не веря в такую возможность.

Нет, это было действительно смешно! А вдруг это не запись? Вдруг Инкер натурально чокнулся и повторяет одно и то же? Или, например, он говорил все это здесь, Крыму, за что его и выгнали? А может, это происходит параллельно с тем, как я за ним смотрю, – стрем, как сказали бы те же отпросы? И я уже покинул Пребывание, а он, несчастный, так и стоит там, так и повторяет, не заметив, что я ушел.

Я продолжал строить предположения – все они так или иначе намекали на сумасшествие друга, – но Крым твердо решил их разрушить. И в тот раз мне открылась тайна, которую я бы хотел не узнавать никогда.

– К сожалению, не все выдерживают Башню, – как бы в подтверждение моей догадки сказал Крым. – Она дает большие возможности, но…

Я не дал ему договорить – хотелось скорее узнать о судьбе друга.

– Инкерману не были нужны возможности! – нетерпеливо выкрикнул я. – Что ты ему такого рассказал, что он решил вернуться к Пребыванию? Ведь это должно быть что-то чудовищное! Я просто не пойму, как, проделав такой путь, можно было решиться выкинуть лампу!

Теперь уже Крым перебил меня. Он сделал это резко и не церемонясь.

– Инкерман никогда здесь не был.

– Никогда? – спросил я ошарашенно, пробуя на вкус страшное слово. Меня будто ударили по голове тяжелым предметом. Картинка, на которой был мой друг, застыла, а затем и вовсе исчезла – и вот я смотрел своим непонимающим, ищущим помощи взглядом то на белое полотно, то на Крыма.

– Тебе будет сложно понять поначалу, но это тоже наша работа, стимулирование твоего пути. Вот только на сей раз – непредвиденная и непреднамеренная.

Крым поднялся со своего места и вздохнул, словно утомленный разговором.

– К сожалению, мы не могли предполагать того, что случится с твоим другом. Но когда это произошло…

– Подождите… – Я был настолько ошарашен, что перешел на шепот. Но в голове гудело, будто бы там поселился рой пчел. Я пытался зашептать, перешептать его. – Инкермана вы тоже завербовали?

– Видишь ли, – медленно сказал Крым. – Не все так просто. Побудь один, тебе это теперь необходимо. А когда ты все поймешь – я буду рядом.

После этих слов Крым ушел, оставив меня в пустом зале. Вначале я просто сидел, ничего не соображая, но мысли постепенно возвращались, я стал осматриваться и заметил на стуле недалеко от меня круглый предмет. Подвинулся, протянул руку и взял его – это оказался небольшой шар, по центру которого я обнаружил кнопку. Недолго думая, нажал на нее – не было никаких сомнений, что Крым не просто так оставил ее здесь, а для меня, специально.

На полотне снова возникло изображение, и я увидел Инкера. Но на сей раз видимость была четче, и я заметил, как друг прислонился к стеклу и тяжело дышал.

– Инкер, – позвал его я в глупой надежде, что друг отзовется. Но, конечно же, это была просто запись. Инкер с экрана не видел меня. Он только тихо шептал, сосредоточенно глядя в одну точку:

– Я попаду вниз, я попаду вниз!

А затем на экране начался ужас. Фигура Инкермана, стоявшего возле стекла, начала уменьшаться, и я увидел наконец, где он находится. Это была открытая площадка Созерцания – S-Порт. Вокруг него ходили люди, стояли скамейки и зеркала, но Инкер не интересовался ими. Он смотрел вниз – туда, где далеко внизу простирался родной Севастополь.

Изображение сменилось, и я увидел, как он летит на ватрушке. Вот занимает место, вдавливает рычаг, набирает высоту и скорость… Рядом, в других ватрушках, находились люди – они много говорили и смеялись: никого из них я не знал и не помнил. Мне хотелось увидеть где-нибудь рядом Фе. Или себя. Или хотя бы того же Крыма. Но никого из них не было.

Инкерман летел высоко вверх – насколько позволяли возможности ватрушки. Он давно оторвался от людей, и теперь я снова видел его лицо крупным планом. Оно мелко дрожало и все было словно в поту, а губы шептали, не зная усталости, и этот шепот врезался мне в мозг, жалил его, ввинчивался в сознание и память, чтобы остаться там – уже до конца моей жизни.

Мне не забыть этот шепот:

– Я попаду вниз… Попаду вниз.

Он все-таки сошел с ума, с горечью понял я. И как только я это подумал, Инкерман на экране отпустил рычаг ватрушки, встал во весь рост и не раздумывая прыгнул. Все произошло так стремительно, что я не успел даже ахнуть. До меня не сразу дошло, что случилось, – изображение исчезло, и перед глазами снова возникло белое полотно.

Он полетел вниз – вот что случилось. Мой друг Инкерман разбился, потому что так захотел сам.

Я почувствовал, как в маленьком зале вдруг стало очень тепло, и воздух запах чем-то терпким и сладким. Мне захотелось встать – бежать к Кучерявому, выяснять: как же так? Как такое могло случиться? Но как только сделал пару шагов, я ощутил тяжесть в теле: оно вдруг показалось мне гигантским бесформенным мешком, набитым всяким мусором, но настолько тяжелым, что его не поднять и не сдвинуть с места. Я упал на ближайшие стулья и, закрывая глаза, заметил, как струится из стен зала, концентрируясь и клубясь в воздухе, густой розовый дым.

И я успокоился.

Инкер не пришел ко мне во сне. Я больше его не видел.

В том пустом зале я видел самый мирный и светлый сон, который был возможен под пещерными сводами этого жестокого и, как с гордостью говорил Крым, отлаженного механизма Башни.

Я был один, и не то чтобы во всем мире не было других людей, нет – не было и самого мира. Передо мной, в идеально белой, как полотно экрана, бесконечной пустоте находился стол. Он был невысоким – где-то по пояс мне – и имел одно углубление, такое же, как в постаментах ламповых полей. Я поднял взгляд наверх, к потолку, и увидел ровно над ним карту моего города. Она была прочерчена схематично – только широкие улицы, белые линии берегов, черный пустырь, крестик там, где находилась Точка сборки, пятиконечник – где был скверик с монументом. Не было ни границ между дворами, ни троллейбусных линий, ни входов на станции метро. И даже линии возврата не было – город просто растворялся в пустоте. Но я как будто видел – а если не видел, то знал: по этим улицам ходят люди, на этом берегу отдыхают, в этих дворах сидят после долгих и честных трудов и, запрокинув головы, смотрят в небо.

В котором я.

Развернув лампу узкой стороной вниз, я вставил ее в углубление и, отдернув руку, замер. Голубая крошка на моих глазах превращалась в море, и это море прибывало и прибывало, все сильней становились его непокорные волны, и все тесней им было в стеклянных берегах. Достигнув основания лампы, которое стало теперь ее вершиной, море побилось о стенки и потолок стекла и, поняв, что другого пути нет, надавило…

Лампа не пошла трещинами – она разлетелась мгновенно, и маленькие кусочки стекла растворились, как сахар, в нахлынувшей сильной волне, и море уже было неуправляемо, море заполняло собой все, оно сбило меня с ног и накрыло. Я посмотрел вверх, но там уже не было карты, там – далеко наверху – мерцал свет. И я, сгруппировавшись, принялся ловко орудовать руками и ногами, делать энергичные движения навстречу свету, и море поддалось, поколебавшись немного, – свет приближался, и все нестерпимей хотелось дышать, дышать жизнью. Дышать свободой, миром и городом. Толща воды раздвигалась, и в глаза мне ринулись лучи солнца, и я уже слышал крики чаек. Я уже снова жил.

– Как он снова оказался в Созерцании? Ведь спускаться нельзя. Как Инкерману это удалось?

Проснувшись, я первым же делом отправился на поиски Крыма. И обнаружил лишь в соседней пещере – он стоял возле лампового поля, утопая в его нереальном свете. Заметив меня, он долго молчал, не зная то ли что сказать, то ли как это сделать. Я уже знал главное – и вправду, что после такого скажешь?

– Переместиться можно с любого уровня на любой. Я имею в виду, конечно, техническую возможность. Иначе как, ты думаешь, «Энергосбережение» бы за тобой гонялось?

– Вы скрываете это от всех, кто живет в Башне? – удивленно воскликнул я, забыв на мгновение даже об Инкере.

– Не так уж и сложно скрыть, – ответил Крым. – Достаточно сказать однажды, что такой возможности нет – одним при выходе в мир, другим – при трансфере в Башню. Объяснить вам правила игры. Никто не станет проверять!

– И что же, никто не пытался? – Я был поражен услышанным.

– С самого исхода богов на свою высоту, – улыбнулся Крым. – Ни единого случая подобного интереса. Вот скажи мне, а ты пытался? Ты думал найти путь вниз?

Слова Крыма задели меня, я помолчал, пристыженный. Но потом все же продолжил:

– Ну, допустим, – сказал я. – Мне это просто не было нужно. Я рвался наверх, я хотел поставить лампу. Но ведь не все такие в Башне! Представь, что кто-то узнал бы случайно! Да по всей Башне поднялся бы бунт!

– Неужели? – насмешливо прищурился Крым. – И много ты встречал бунтовщиков?

– Случалось, – с жаром сказал я. – И, знаешь, немало. На Притязании я видел энтузиазм: много-много унитазов в ряд, совсем как… – И тут меня осенило. Сперва я подумал: «Не может быть!», – но в памяти всплыл унитазный энтузиазм, я снова как будто увидел его перед собой и понял: нет, я не ошибся в своей догадке, именно таков и был их замысел.

– Совсем как здесь, – продолжил я, выйдя из замешательства. – Очень похоже на ламповое поле, только… только унитазное. И над каждым – лампа. И вот там такой механизм, который окунает ее в унитаз…

– Можешь не продолжать, – махнул рукой Кучерявый. – Мне ли не знать, что творится в Башне?

– То есть они, сами не зная, издевались над устройством мира?

Даже предположить – не то что говорить – такое было страшно. Но Крым был спокоен. Он посмотрел на меня и медленно проговорил:

– Такова их природа – издеваться над устройством мира; такой им видится своя задача здесь. Но для Притязания мы создали все условия. Мы обезопасили себя от них, создав эту иллюзию секретности: пускай они думают, что нашли лазейки в Потребление, что немного заглянули в Созерцание – это придает им ощущение свободы, благодаря которому они и не помыслят искать свободу настоящую.

– А герои на их же уровне? Уж эти точно помыслят! Они могут спалить всю Башню, а может, – уже и палят.

Крым непринужденно рассмеялся.

– Это глупости. Все эти бунты, в том числе и героев, – лишь часть башенной жизни, все это производит впечатление, но не имеет результата, да и не стремится его иметь. При желании они могли бы переместиться куда захотят и ничего ни с кем не делить, но они не знают о том, что так можно, – вот и воюют. Их Осколок, как и все остальное, вливается в Пребывание; как ты думаешь, кто готовит котлетки, которые тебе так приглянулись? Они же утилизируют на всех уровнях мертвых, ведь настоящих морей, как ты знаешь, в Башне нет.

Он завершил эту фразу безо всяких эмоций – и было совершенно непонятно, то ли он злорадствует по поводу отсутствия у населения Башни возможностей перемещаться вверх-вниз, то ли сокрушается, то ли вообще не считает нужным его оценивать.

– Но Инкерман? Он ведь не знал, что так можно! – простонал я. – Как он мог спуститься с четвертого уровня на третий?

– Он не спускался на третий уровень, – ответил Крым тоном, не терпящим возражений.

– Зачем ты мне врешь? – крикнул я. – Он прыгнул с ватрушки, я видел на экране. Ты сам показал мне! А до этого я виделся с ним выше, на четвертом уровне! Зачем было вообще звать Инкермана в Башню? И всех моих друзей? Ну да, сюда нужны люди! Но если вы вели меня, неужели не понимали, что я буду совсем не рад, если что-то случится с моими друзьями? Разве Инкер заслужил такой конец?

– И дружба, и любовь – сильная проверка! Чтобы быть севастополистом, нужно преодолеть их в себе.

– Ты разве говоришь не о предательстве? – усмехнулся я.

– Вовсе нет. Только о сути вещей – об истине, если хочешь. – Он говорил все так же спокойно, не позволяя проявиться эмоциям, прорасти в словах. – Ты никого не предавал, твоя совесть чиста. Просто все сложилось так, как и должно было сложиться. Понимать это – задача не из приятных для каждого, кто поднимается сюда. Это понимание ошарашивает. Но всегда нужно помнить, откуда ты пришел – из Севастополя, с самого низа. Ты вышел из той среды, где были возможны и дружба, и любовь. И если вдуматься – ведь это ошарашивает не меньше. Попробуй вдуматься.

Мне показалось, что последнюю фразу он сказал ласково. Но тут же вернулся к бесстрастному тону.

– Инкермана призвали в Башню затем, чтобы убеждать тебя, когда подойдет необходимый срок. Не позови мы твоих друзей – ты бы и сам не пошел в Башню. Но позови мы их просто так, ради одной лишь твоей компании – вы бы все застряли где-нибудь… – он прищурился, – не выше Созерцания. Кроме тебя, никто не дошел бы. Итак, что мы имеем при таких исходных данных?

Я молчал.

– Твои друзья должны были помочь тебе. Инкерман как нельзя лучше подходил для решающей, самой важной роли – он должен был убедить тебя сделать последний шаг, решив для себя остаться в Пребывании.

– А с чего ты взял, что Инкер решил бы остаться?

– Он не стал бы преодолевать огненные острова – никакой мотивации у твоего друга для этого не было. Так что ты задал ему верный вопрос. Мы знали, что он слаб для миссии – увы! Но никто не предполагал, что он слаб настолько, что не дотянет и до Пребывания, сгинет в S-Порте. Причем таким страшным образом. Никто этого не хотел.

Я прислушался к Крыму: его речь изменилась, когда он произносил эти слова, в голосе слышалось настоящее, неподдельное сожаление.

– Но как я мог с ним видеться, если он не добрался?

Конечно, Кучерявый ждал этого вопроса. Он даже не стал брать паузу.

– То, что ты видел, – это его проекция, голограмма, которую мы создали, чтобы работать с тобой. Инкерман захотел уйти, остановившись в двух шагах от миссии. Но он не мог этого знать. Он бросил лампу вниз, в пропасть, с открытой площадки S-Порта. А затем сел на ватрушку и… В общем, дальше ты видел. Все это случилось задолго до того, как ты говорил с ним через стекло.

– Не может быть! Мне бы сказала Фе! – Я сопротивлялся этой страшной информации, как только мог. Но она была сильнее, и оттого мне становилось еще невыносимей. Потому что я понимал: это правда.

Я вспомнил, как Феодосия сказала мне: «Инкерман ушел». Это звучало просто и непринужденно, и, признаюсь, мои мысли были заняты другим в тот момент, мы не обсуждали это долго… Знала ли она всю правду – что случилось с Инкером на самом деле? Или ее тоже обманули? «Мы много с ним говорили, и он так решил». Эта фраза всплыла в памяти и теперь не собиралась покидать меня. «Много говорили». Но о чем? Не убеждала ли его Феодосия…

Нет, я не мог себе позволить развивать эту мысль. Инкерман, несчастный милый друг мой Инкерман! Он говорил о крепости, и он хотел быть ею. Он был ею для меня – моей крепостью, был, пока мог. Но внутри его собственной крепости оказалась пустошь – его маленький личный пустырь. Она погубила его, эта внутренняя пустота, а я слишком отдалился, чтобы успеть ее заполнить.

– Я понимаю, это воспринять нелегко, но после всего, что ты видел… – Крым словно чувствовал вину и чуть ли не просил меня поверить в новую невероятную подробность. Я не сопротивлялся.

– Проекция создана на основе записей настоящего Инкера, его реальных действий, а потому она так… извини уж за такое определение, функционально ограничена. Мы не придумывали ничего, не добавляли от себя, не создавали управляемую модель. Все, что ты видел, – это реальный Инкер. Моменты из жизни каждого хранятся в нашем архиве, мы называем их «слепки»: они фиксируют не только что человек делает в определенный – не очень длительный – период, но и что он думает, чувствует в этот момент, а главное – его неповторимый образ мышления и мироощущение. Мы запросили слепок Инкермана и создали его проекцию.

– А вотзефак? – спросил я упавшим голосом. Зачем? Ведь все было понятно. Крым посмотрел на меня выразительно и сказал:

– Ты не оказался бы здесь, не сделай мы этого. Извини. Мы изучили Инкермана – насколько это было возможно в рамках слепка – и создали голограмму, которую ты видел. А на вотзефак писал я, но с учетом стилистических особенностей и логики ведения разговора, свойственных Инкерману. По сути, я писал только то, что сказал бы сам Инкерман, будь он жив. Мне нужно было не подделать его, а воссоздать. Донести до тебя то, что было необходимо, подготовить к решению. Инкерман действительно мог жить там – с той стороны стекла, и, не случись это несчастье, так оно и было бы.

– Там были люди, – тихо сказал я. – Много людей с той, его стороны пришло посмотреть на меня. Помню, мне даже стало страшно…

– Им поначалу тоже, – кивнул Крым. – Еще бы, стоит человек, перед стеклом распинается. А проекция! Чтобы ее воссоздать, столько оборудования требуется, а сколько наших над ней работали! Когда еще пребыванцы увидят такое зрелище!

– Если это был реальный Инкерман, – сказал я и испугался собственных слов, – то есть воссозданный вами… Зачем он сказал, что в Пребывании живут те, кто спустился сверху?

– Потому что так и есть, – спокойно ответил Крым. – На самом деле все, кто побывал здесь, получил успокоение в беседах и понаблюдал за нашими красотами, – уголки его губ едва заметно приподнялись, – действительно уходят вниз, в Правый отсек Пребывания, где мы разместили проекцию Инкера.

– Вы делите их на Правый и Левый? – изумился я.

– Для удобства, разумеется, – кивнул Крым. – В Левом обитают те, кто не определился, в Правом – те, с кем уже все ясно. – Уголки приподнялись еще выше. – Там они обретают свой заслуженный покой. Отсюда нельзя уйти вниз, не зажегши лампу. Нельзя уничтожить ее – тем более просто выбросить – и потом вернуться на уровень ниже.

– Подожди! Но как они живут все вместе? Да еще и с теми, кто решается, под боком. Ведь те, кто побывал здесь, хотя бы по тому же вотзефаку…

– Не строй догадок, – Крым оборвал меня на полуслове. – Они существуют все вместе и не испытывают неудобств. Видишь ли, наше небо не слишком приспособлено для жизни. Ты, наверное, заметил, как тут сыро, да и холодно. Приходится греться у ламп. А там, внизу, есть все! Порою, скажу тебе честно, я и сам выбираюсь на Пребывание, чтобы хорошенько выспаться.

– Выспаться? На Пребывании? – Я не поверил своим ушам.

– Да, почему нет? Только там и удается. – Крым почему-то повеселел от собственных слов, но тут же вновь принял серьезный вид. – Меня ведь никто там не знает.

– Подожди! Ты же сам сказал – те, кто зажжет лампу…

Я не успел продолжить мысль – Крым тут же ее подхватил:

– Тому стирают память.

Помню, я, услышав это, побледнел. «Дошел», – только и подумал я, ошалев от неизбежной перспективы. Вот тебе и Севастополь, вот тебе и миссия, и небо!

– Ты это серьезно? – глухо спросил я.

– При входе в свою комнату, – кивнул Кучерявый. – Там есть такой сканер в дверях. Все быстро и безболезненно: чик – и ты уже в Пребывании. Как будто и жил там от самого выхода в мир.

– Так вот какое поощрение уготовано лучшим из лучших, – отчаянно рассмеялся я.

– Поверь мне, это лучшая награда для мятущейся души, – примирительно ответил Крым. – Те, кто просто не захотел идти выше и выбрал Пребывание местом своей жизни, сдают лампы в лампоприемники – один такой ты видел – и направляются по элеватору, который расположен в боковом коридоре, на другую сторону уровня. Попасть туда, не сдав лампу, просто нельзя. И тех, кто пришел таким способом, ждет тот же самый покой: попадая в свою комнату в селе, они забывают о миссии и лампе. И с тех пор полагают, что находятся в прекраснейшем из мест, за пределами которого ничего не существует. В этой уверенности они и пребывают до конца своих жизней, и никто из них не жалеет. Никто.

– Выходит, только неопределившиеся способны жить в Пребывании и при этом хоть что-то соображать!

– Неопределившиеся – это даже и не жители, – ответил Крым. – Нельзя сказать, что они живут на Пребывании. Это просто люди, которые добрались. Они или идут дальше, или успокаиваются и принимают участь. Ведь если такая жизнь, как в Пребывании, устраивает, это понятно сразу. И если не устраивает – тоже. Там по большому счету не о чем размышлять.

– Но разве это правильно, – воскликнул я, – что тех, кто дошел и зажег лампу, уравнивают с теми, кто сам сделал выбор в пользу кровати, коридора и котлет?

– Так существует Севастополь-Сито, – мой спутник развел руками. – Никто не обещал, что Башня – для тебя. Нет, это ты для Башни!

– Тогда закончим с этим скорее. Пока я еще помню, кто такой и зачем нахожусь здесь.

Я расстегнул чехол и принялся доставать лампу. Как бы ни было мне горько, я понимал, что хуже уже не будет. Нужно было выполнить то, что должен, и быстрее уйти отсюда. Потеря памяти после всего пережитого не худшее, что могло случиться. Потеря памяти – ведь это и потеря боли, потеря понимания того, что все оказалось бессмысленно, что меня просто использовали и обманули.

– Никто не будет делать что-то с тобой насильно, – проговорил Крым. – Пребывание – это достойный финал пути для людей, совершивших достойное дело. Не нужно думать, что мы стираем память избранным против их воли.

– А разве не так? – не понял я.

– Помнишь наш разговор о севастополисте?

– Помню. Но если я правильно тебя понял, то это ненадолго.

Крым сдержанно улыбнулся и продолжил:

– Севастополистом не может быть кто угодно. Для этого нужен характер, особый склад личности и воля к тому, чтобы им стать. В твоей природе – принимать парадоксальный выбор. А именно такой я предлагаю каждому, кто оказался здесь. Настало время для твоего выбора, Фиолент.

Я посмотрел на него заинтересованно.

– Это место, где мы находимся, называется Теплым ламповым полем. – Крым по привычке заходил издалека, но перспектива вернуться на Пребывание настолько пугала меня, что я готов был слушать его вечно. – Название живо еще со времен исхода богов и придумано первыми поколениями нового мира – ранними севастопольцами. Теперь никому не придет и в голову менять его. Здесь твоя лампа получит жизнь, станет единой частью этого поля. Она прекрасна и в своем статичном состоянии – ты выбрал великолепную лампу, что сказало мне многое и о тебе самом, а потому я не сомневаюсь в твоем выборе. Став частью поля, твоя лампа обретет свою уникальность, ну а затем это сможешь сделать и ты сам.

Крым многозначительно промолчал.

– И что? – не понял я. – Мне тоже нужно стать частью потока?

– Нет, что ты, напротив, – оживился Крым. – Ты сделаешь то, что должен для мира. Ну а следующий шаг ты можешь сделать для себя. Севастополист – редкий тип, уникум. А поэтому мало кто делает выбор севастополиста – большинство не может принять его после всего, что слышали здесь от меня, и со спокойной душой отправляются на покой Пребывания. Их успокаивает то, что у них был выбор – что это не их заставили, а именно они решили отправиться вниз, сами. Они думают, что этот выбор иллюзорный, что он невозможен, и, уходя, заставляют себя поверить в то, что он был. Не поняв главного: что он есть действительно. Этот выбор не иллюзия, и в отличие от всех них ты пока что можешь его сделать.

– Мне опять предстоит пробежка через огонь? – Почему-то я не смог представить выбор, о котором говорил Крым, как-нибудь иначе.

– Отчего же? Если ты выберешь Пребывание, то я просто провожу тебя до асоциального лифта.

– Может быть, социального? – поправил его я.

– Ты не ослышался, – недовольно ответил Крым. – Этот лифт идет вниз, на четвертый уровень, а все социальные, если ты помнишь, поднимают на уровень выше. Пройдемся не торопясь, поболтаем еще. – Он тихо посмеялся. – Я пожму тебе руку, и ты отправишься навстречу заслуженной тишине. В общем, все будет хорошо.

Крым широко улыбнулся для убедительности и стоял, оценивая мою реакцию. Но едва я открыл рот, как он тут же продолжил:

– Но когда ты зажжешь лампу – кое-что произойдет. Откроется другой лифт.

– Еще один лифт? – удивленно воскликнул я. – Но куда? Разве мы не на самом верху?

– Ты можешь посмотреть, – продолжил Крым. – Он прямо за твоей спиной.

Я развернулся и увидел ровную дорогу между камней, которая начиналась прямо за нами. Стройными рядами росли ламповые деревья. А в самом конце этого недлинного пути я действительно увидел двери лифта. Они были встроены прямо в скалу и сверкали, преломляя свет от электрических листьев деревьев и бесконечного потока с Теплого лампового поля.

– Это последний лифт, – торжественно произнес Кучерявый. – Лифт севастополиста.

– Так что же получается, – я невольно сделал шаг в сторону лифта, будто желая убедиться в его реальности, но немедленно вспомнил о лампе, – есть уровни еще выше?

Крым смотрел на меня, сложив на груди руки, и качал головой.

– Разве ты не догадываешься?

– Боги! – воскликнул я. – Боги, с которыми мы разделили мир!

– Там, куда приедет этот лифт, они живут, – довольно произнес Кучерявый. – Но это все, что я могу сказать. Что там, никто не знает.

«Вот это поворот», – подумал я, отчего-то крепче сжав лампу. Неудивительно, что избранные до меня предпочитали покой Пребывания. Это были даже не острова с препятствиями, это было что-то совершенно невообразимое.

– Ты можешь спуститься и жить ниже, – напомнил Крым. – Места там полно. Но если согласишься – будешь настоящим севастополистом. В нашем мире севастополисты остаются только как легенды. Мы никогда не узнаем, что с тобой станет, и ты никогда не сможешь вернуться. Поднимаясь выше, ты начнешь другую жизнь, и хотя тебе не станут стирать память об этой – по крайней мере, пока ты не выйдешь из лифта, – она тебе вряд ли понадобится.

– Умеешь ты мотивировать, – вставил я. – С самого первого уровня.

Крым сделал вид, что не услышал моего замечания.

– Но ты должен помнить: там, наверху, есть время. Ты его чувствуешь, и у тебя не должно быть с ним проблем. Но жизнь, когда ты ощущаешь время и оно не дает о себе забыть, расслабиться, – эта жизнь совершенно другая. Ты должен быть готов к нему.

– А какое оно – время? – наивно спросил я.

– Я мало знаю о времени. Но достоверно известно одно: оно бывает двух видов – мирное и военное.

– Севастополь – город-мир, – ответил я. – У нас никогда не бывало военного. Какое оно, что это?

Крым пожал плечами и ответил, будто слегка виновато:

– Ты понимаешь, я никогда там не был. Ведь я нужен здесь. Если хочешь узнать еще что-то о них – есть только один способ.

– Что я почувствую? – Мне вспомнилось, что поездка на социальном лифте – занятие не из приятных; но социальные лифты перемещались хотя бы внутри Башни.

– Не знаю. – Крым развел руками. – С тобой может случиться все что угодно. Но там, куда ты попадешь, будет уже другой мир. Там все уровни и этажи сольются в один. Все, больше я не скажу ничего, – засуетился он. – Никто из побывавших там не возвращался и не рассказывал, что там, – это невозможно.

– А если я там расскажу о тебе? О Башне, лампе? О закрытом городе внизу и моих приключениях?

– О полой земле, то есть? – усмехнулся Крым, и по его лицу я понял: он не очень-то верит в успех такого рассказа. – Попробуй, конечно. Ты знаешь, я не уверен, но думаю, главное – найти подходящее время. Ведь оно так или иначе находится для всего: так почему бы не урвать немного для разговоров о полой земле?

– А какое оно сейчас – военное, мирное? В какое я попаду?

– Каким решат его сделать боги. – Крым задумчиво оглядел ламповое поле. – Но мне кажется, теперь им достаточно тепло.

– Тогда и я не замерзну, – уверенно ответил я и удивился своим словам. Я понял, что совсем не размышляю над решением, отправляться в лифт или нет, а обсуждаю его как свершившийся факт. Кажется, Крым был доволен: он смотрел на меня одобрительно, и его лицо выражало счастье.

Когда я зажег лампу, все поначалу происходило точно как во сне: в ее стеклянных стенках проснулось море, вытекло из узкого столба в широкую поверхность лампы, забилось о края, а над ним проснулось маленькое солнце, заблестев в переливах волн, и я рассмеялся, почувствовав счастье и удовольствие от этой красоты, восхищение ею. И мне даже показалось, что действительно слышу чаек – и тогда я вдруг вспомнил о Фе.

– Ты была бы рада, любовь моя, – тихо сказал я, глядя, как свет Теплого лампового поля поглощает мою лампу, как вливается ее робкое сияние в общий единый поток, бесконечно стремящийся вверх – туда, где боги. – Ты гордилась бы мной.

Лифт оказался тесным и маленьким – совсем не как социальные, а скорее как тот, на котором меня доставляли в Полпоз двое странных людей в форме. Здесь не было конструкций, в которых нужно сидеть или лежать, не было и креплений; человек, идущий к богам, не должен быть привязан, решил я. И это было хорошо.

Не было и лишних декораций: все стены были обиты мягким розовым пузырящимся материалом, который пересекали крест-накрест золотистые металлические накладки, образуя вздувающиеся ромбы.

«Шумоизоляция, – подумал я. – А может, и чтобы не бился о стену в дороге. Да мало ли для чего!»

Это не имело значения.

Я не был героем. Севастополист не герой, объяснил мне Кучерявый на прощание, севастополист – тот, кто сделал, что был должен и как сумел, а главное – который захотел суметь и сделать. Вот вся моя история – в этих нескольких словах. Все то же самое происходит с каждым и называется просто: жизнь. Крым развернулся, не дождавшись, пока закроются двери, и пошел по своим делам.

Оставшись в лифте, я заволновался: все тело сильно трясло, хотелось зажмуриться и ничего не видеть. Но никаких впечатлений поездка не принесла – разве что заложило уши. И едва открылись двери, я подумал, что забыл разомкнуть глаза. Но все оказалось точно наоборот: просто то, на что они могли бы посмотреть, никак не появлялось.

За дверями стояла стеной абсолютная, непроходимая чернота. И еще было жарко. Очень жарко.

VIII. Дорога

Настанет момент, когда я запишу всю эту историю целиком. Я еду в почти развалившейся, неудобной и некрасивой машине примерно на пятнадцать человек по неведомым мне местам, которые вижу впервые. Моя жизнь только начинается, а что же делать еще, если жизнь начинается, а тебе еще ехать и ехать в раскаленной душной коробке, которая так не похожа на мою желтую принцессу, что прорывала линию возврата и мчалась в город? Только одно – смотреть в окошко да говорить со случайными соседями, рассказывать о былом.

Прав был этот Кучерявый – позже я расскажу и о нем, – наверное, для разговоров о полой земле нужно другое, особое время. Мои случайные попутчики недоверчиво косились на меня и переглядывались друг с другом. Пока наконец один из них – тот, что сидел сзади, – не положил мне руку на плечо и не сказал, как будто примиряюще:

– Написать тебе все это надо. Не поленись, напиши.

Написать? Конечно же можно, но только потом, когда все уляжется, когда я пойму, что к чему, когда освоюсь здесь. А пока я провел здесь всего лишь полдня – да, я узнал здесь новое слово. Его говорил мне Крым – так звали Кучерявого, – но, признаюсь, я мало тогда понимал, что оно означает: день. И надо сказать, это прекрасное слово! Если вам неизвестно, что это, представьте себе солнце, представьте все самое лучшее, что знаете, самое радостное и прекрасное. Это и будет он – день, день! Вслушайтесь в это слово, как поет оно всеми птичьими голосами, как играет красками, переливается на свету!

Мне потребуется их много, этих самых дней, чтобы написать о родных местах и невероятных приключениях, случившихся со мною в Башне. Когда-нибудь я точно возьмусь за эту историю. Ну а пока кто-то из добрых попутчиков дал мне блокнот и ручку, и, чтобы поездка прошла быстрее, я решил начать с того, что случилось со мною сегодня. В нашей движущейся посудине стало тише, на радость моим соседям, теперь я могу сосредоточиться и поведать бумаге, как попал в этой новый мир и что успел в нем уже увидеть.

Когда я вышел из лифта и сделал несколько шагов по темноте, двери за моей спиной с грохотом захлопнулись. Я обернулся, но увидел то же самое, что и впереди, – непроглядный мрак. Решил не возвращаться, зная, что лифт все равно не повезет меня обратно, а поэтому разве имело значение, оставался ли он за моей спиной? Сначала я просто шел, ничего перед собой не видя и не встречая особых препятствий. Пахло землей и сыростью, и я уж подумал, не разыграл ли меня Крым, отправив на вершину своих пещер, под потолок Неба.

Но потом я начал натыкаться на низкие кусты – и они были совсем не сухие: я чувствовал в руке листья, живые, рвущиеся из камней ветви. Спустя мгновение черноту разрезал первый луч света, а с ним и второй, и третий… Свет лился откуда-то сбоку, и, поравнявшись с ним, я увидел что-то вроде коридора. Он был недлинным и оканчивался покосившейся дверью, в которую тянули свои ветви, словно длинные кривые руки, все те же кусты. Недолго думая, я дошагал до двери, надавил на нее – та оказалась металлической, крепкой, хотя и насквозь проржавевшей, но в конечном итоге она поддалась, и я, царапаясь об острые ветви и листья, сумел выбраться наружу.

В тот же миг почувствовал легкое пощипывание в ноге, нагнулся и увидел длинного черного жука с огромными усами, который убегал в сторону двери. «Черниловоз, – усмехнулся я. – Вот как встречает меня новый мир!»

Жуки, растения, камни, те же двери и узкая полоска асфальта, убегающая вперед, – все это поразительно напоминало мой, привычный мир. Я пробрался через заросли кустов и петлял по узкой лазейке между высоким забором и длинной стеной из каменных блоков, по которой бегали мелкие ящерки и разные насекомые. Каким-то чудесным способом я очутился на лестнице. Это была большая и широкая городская лестница, внизу она разделялась на две узенькие, оставляя между ними ровную и круглую площадку, в центре которой произрастало большое дерево. Туда-то я в конечном счете и попал.

По всему периметру круглой площадки стояли деревянные скамейки, но на них не было людей, только кое-где спали, свесив хвосты, кошки. Вдоль поднимающейся лестницы стоял дом этажа в четыре, в доме были балконы, на которых стояли складные стулья, висело белье.

Там же я впервые увидел людей. Мама в легком красном платьице вела за руку девочку, а та капризничала, вырывалась и показывала ей руку:

– У меня жжет, у меня жжет!

На маленькой ручке действительно была какая-то то ли ссадина, то ли ранка – совсем маленькая. Женщина остановилась, озадаченно рассматривала ее, и было что-то трогательное и беззащитное в этом «у меня…»: у меня нос, у меня ухо, у меня рана, у меня боль, у меня смерть. У каждого из нас что-то. И кто может нам помочь, если это вдруг станет нужно? А не просто смотреть озадаченно, не в силах что-то сделать: у тебя – это, а у меня – другое, у меня – свое.

Я проскочил несколько пролетов и оказался внизу лестницы. Там стоял памятник – бюст человека (или бога?) на высоком длинном постаменте, окруженный фонарями. За ним открывалась большая круглая площадь, там разворачивались троллейбусы и ехали редкие автомобили. А дальше начиналась абсолютная красота – за площадью был обрыв, а внизу я увидел море. Оно было таким же, каким я его знал всю жизнь. Но сколько же кораблей самых разных размеров, раскрасок и видов я увидел здесь! Тот, что потрясал воображение на Потреблении, просто померк бы среди этих гордых красавцев! К тому же он был искусственным – просто гигантский кусок пластмассы, – а эти настоящие; даже с такой высоты в этом не было никаких сомнений.

На другом берегу моря я увидел город. Там были маленькие двухэтажные домики, совсем как в моем родном городе; но мой стоял на равнине, а здесь же была скала, и линии домов – улочки – обвивали ее в несколько рядов, как будто нанизывались на нее. А еще дальше, за домами, я увидел и другие – настоящие громадины: по пять, по семь, а то и девять этажей! Так и стоял, застыв от увиденного великолепия и не решаясь перейти дорогу.

Город уходил в бесконечность, он был живым, настоящим и теплым, он был высоким, гордым и красивым, морским и солнечным. Стоя у площади, я впервые увидел, как поднимается шар солнца над горой, усеянной домами, над крохотными троллейбусами, спешащими вдоль берега, над величественными кораблями. Солнце не висело здесь, застыв над миром блямбой, – оно спешило в мир, оно рождалось и рождало новый день.

И нигде – ни в одной из сторон света – я не увидел ничего, похожего на линию возврата.

Я почувствовал себя легкой пушинкой, которую несет воздушное движение: мне было легко и приятно идти, радостно дышать и ощущать себя живым. Я перешел через дорогу и дошел до остановки: здесь собирались люди, чтобы дождаться транспорта – совсем как в моем родном мире; и даже троллейбусы, и троллейбусные провода, и столбы на остановках были такими же, как у нас.

Но вот что точно оказалось не таким – это дороги. Они здесь были извилисты, стремились ускользнуть, зазмеиться, исчезнуть за поворотом – в отличие от тех, к которым я привык: прямых и ровных. Троллейбус выкатился снизу, неожиданно, будто вырос из-под земли; на самом деле он всего лишь повернул, просто дорога не сворачивала за угол, а уходила резко вниз. «Восьмерка», – обомлел я, бросив первый взгляд на номер маршрута, но нет, просто показалось: так прорисована была на трафарете цифра 3 – издали и не отличишь от 8. «Тройка» была и у нас, интересно, куда она ехала здесь? Вроде написано «Центр», но кто его знает – где он, что это за центр? Центр чего? Мира?

В тот момент я еще не хотел никуда ехать, я восторгался разгоравшимся диском солнца, пробуждавшейся жизнью вокруг. И тут увидел под самым стеклом водителя то, что заставило об этом вмиг забыть.

Это была моя лампа!

Нет, не она сама – такого не могло случиться, – но ее довольно четкое, похожее один в один изображение. Она украшала троллейбус, почему-то вписанная в полукруг: все та же скала, длинный столб и даже орел наверху, как в моем том пока не разгаданном сне.

Я по привычке, въевшейся в подкорки мозга, схватился за правый бок и ощутил прилив испуга: к бедру больше не прилегал чехол. И только когда троллейбус, остановившись, распахнул передо мною двери, я выдохнул, вспомнив, что не только что родился на свет, что до того, как я здесь очутился, была еще целая жизнь! Что я зажег свою лампу, дал ей жизнь и больше не должен оберегать ее…

– Это к Полоземову, я думаю. Полоземов знает такое, во что не каждый поверит.

Из троллейбуса вылезли, едва не толкнув меня, трое странно одетых в клетчатые брюки и пиджаки парней с усами и бородами, в темных квадратных очках. В последний раз я мог бы встретить таких на Притязании – но даже там не встречал. Они шумно переговаривались, не обращая внимания на окружающих.

– А вообще, вся эта история – выдумка.

– Скучно жить на свете, господа!

Вдоль отъезжавшего троллейбуса мимо меня прошли две женщины, ритмично стуча каблучками по залитому солнцем асфальту. Ближе к пожившим, определил я на взгляд.

– Они все врут в своих рассказах, – говорила одна другой. – Любовь нельзя завербовать. Любовь сама вербует.

Я вздрогнул. Город просыпался, и людей вокруг – на улицах, на площади – становилось все больше, и бесконечным потоком врывались в сознание их голоса, звучавшие на все возможные лады; давно не доводилось слышать столько голосов! А я все стоял, так и не придумав, что делать дальше.

Но этот неизвестный новый мир придумал сам. Во все глаза рассматривая площадь и людей, я увидел, как разворачивается небольшая машина, похожая на троллейбус, только уменьшенный, да еще и зачем-то лишенный «рогов». Но не он меня так поразил, а надпись на трафарете прямо над головою водителя – крепкого загорелого человека в майке с синими полосами.

Там было написано: «ФЕОДОСИЯ».

– Стой, – закричал я. – Стой! – Меня перемкнуло, и, не соображая ничего, я выбежал на середину площади, сигнализируя водителю руками: остановись! Машины возмущенно загудели, а автобус уже заворачивал за угол.

Я бросился было его догонять, но понял: это бесполезно. Поплелся к остановке, не обращая внимания на гудки, и озадаченно думал, что это вообще могло быть?

– Стой, парень, – окликнули меня. – Тебе чего, так нужна Феодосия?!

Голос был бодрым и даже слегка насмешливым, но не грубым.

– Феодосия, – повторил я и посмотрел на этого человека. Он был высоким, с продолговатым лицом, одетым в черные выглаженные брюки и рубашку кремового цвета. На руке его был блестящий золотистый круглый предмет со стрелками и цифрами под стеклом, а на голове – большая фуражка, которую я никогда не видел, но моментально узнал. Это было в том сне! Она из того сна, оттуда! Точно такая же, с ремешком и черным козырьком, поблескивавшим на солнце.

– Так тебе нужно до автовокзала, а там уже… Хоть Феодосия, хоть Инкерман – что захочешь.

– Инкермана больше нет, – встрял в разговор женский голос. Это была пережившая полная женщина в толстых очках, она сидела на остановке с пакетом и палкой, чтобы опираться при ходьбе. – Туда теперь троллейбус ходит.

Я ничего не понял из этих слов: зачем она упомянула Инкермана? И куда «ходит троллейбус»? Но почему-то произнес совсем не то, что подумал.

– «Восьмерка»? – спросил я с непонятной надеждой в голосе.

– «Восьмерка»?! – то ли возмутилась, то ли рассмеялась женщина. – Да кто ж ее видел, «восьмерку»-то! Где-то она ходит по окраинам, наверное, да и то – раз в день. Здесь ты ее не жди! «Восьмерка» – гиблый номер!

– Женщина, а вас кто просил встревать? – твердо сказал мужчина в кремовой рубашке и фуражке, и лицо говорившей вмиг приобрело серьезный вид. – Инкерман, «восьмерка» какая-то… Пареньку нужна Феодосия! Да ведь, тебе Феодосия нужна?

– Да, – кивнул я.

– Ну, вот и дело с концом, – не выдержала женщина. – Вон, дорогу перейдешь – и там чуть-чуть идти по прямой, видишь? Во-он туда! – Она подняла палку и показала мне направление. – Там пять шагов, и сядешь на любой, который поворачивает. Ты так, сынок, водителю-то и скажи: вы повернете? Если да – садись.

– Да чего вы ему голову морочите, – раздался громкий голос человека в фуражке. – Видал, откуда троллейбус приехал? Вот иди по этой дороге, все время прямо – там не заблудишься! Спустишься – да и все! Заодно и город посмотришь! У нас ведь самый красивый город!

Никто на остановке не стал спорить. Из-за угла выруливал новый троллейбус, и люди, завидев его, оживились.

Только человек в кремовой рубашке смотрел на меня своим твердым, уверенным взглядом – он излучал спокойствие, во всем его виде будто читалось: все будет как надо. Все будет правильно. В его глазах отражались солнце, любовь и жизнь.

– Спасибо, – сказал я ему и зачем-то повторил еще раз: может быть, на первый вышло не слишком искренне? – Спасибо!

Он козырнул и широко улыбнулся. «Интересные у них здесь традиции, – подумал я. – Надо бы изучить».

– Бывай, – сказал он на прощание. – Удачи!

И, уходя, я в последний раз бросил взгляд на его головной убор, казавшийся мне таким странным. К фуражке крепилась конструкция из тусклого металла – то ли пятиконечник, то ли знак отличия, то ли какой-то иной символ, который я не успел рассмотреть. Но уверен, что не раз еще увижу и таких людей, и такие фуражки, и такие значки на фуражках. Я хочу разгадать, зачем был тот сон, что он значил для меня и моей жизни – новой жизни. И разгадаю, конечно.

«Как это все странно, – думал я, шагая вдоль обрыва и глядя на город, море и корабли. – И почему Крым сказал, что здесь живут боги? Пока что я видел только обычных людей».

Но ни к чему отчаиваться. Я только в начале пути, за окном мелькает дорога, и едет из последних своих сил тесная и душная машина. Возможно, я еще их встречу.

Потому что сумею. И захочу.

Content

Георгий Панкратов
Севастополист

Пролог

I. Город

Пустырь

Фе и Фи

Мама

Прибытие

II. Новая жизнь

Шум

Электроморе

Никита

Сопутка

Супермассивный холл

Преображариум

Это не было небо

Надежда

Прекрасный душ

Стройка

Хрусталка

Кучерявый

Полпоз

Бесстыдство

III. Фабрика-кухня

Псевдостополь

Крыски

Унитазы энтузиастов

ОТПРОС

Свидетели Юниверсума

Регальный мир

Жало

Заговорщики

Пыль

Свадьба под куполом

Герои

IV. Сервер веры

Секретный пояс

Энергосбережение

Издержки связи

V. Созерцательный порт

«Отдохни!»

Лишние фрагменты

Ватрушки

«Поймешь позже, просто поверь»

VI. Жара

Ясность

«Инкерман, у меня, кажется, проблемы»

Полутрупачи

Сос

VII. Крым

Живые мины

Ламповый сок

Истина

Пробуждение моря

VIII. Дорога