Гриша Брускин

Прошедшее время несовершенного вида… и не только

На обложке книги: Гриша Брускин. Фотография Юрия Желтова

В книге использованы репродукции картин и скульптур Гриши Брускина, а также фотографии из архива автора.

На с. 172 – фотография Марианны Волковой.

На с. 563 и 567 – фотографии из коллекции Алексея Логинова.

© Г. Брускин, 2023

© Д. Черногаев, дизайн обложки, макет, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

Моей жене Алесе

Воспоминание! Красивое слово.

Вспомнишь одно – будет один человек.

Вспомнишь другое – другой.

Вспоминать – воссоздавать, а точнее, создавать заново прошлое.

Линейна ли память?

Да нет, пожалуй.

Мы часто переставляем события, путаем сны с действительностью, литературу с жизнью, принимаем желаемое за бывшее.

А бывшее забываем.

Сомневаемся.

«Сомнение» – вот чудное слово!

Я бы сказал – принцип.

Принцип нарратива.

Или еще лучше: творческий метод.

Воспоминание бесконечно – фрагмент без начала и конца еще одной, «иной» реальности.

Как сновидение, безумие или искусство.

Пока хотя бы один из нас еще жив, прошлое не умерло. Лишь дремлет.

Разбуженное воспоминаниями, оно, как ветер занавеску, шевелит настоящее и еще не случившееся будущее.

И врата по имени «Мгновение» скрипят.

Прошедшее время несовершенного вида

Кладезь

В юности, читая любимые книги, я часто думал:

– До чего же у этих счастливых авторов было яркое, насыщенное событиями детство. Кладезь для литературного творчества.

Я рассуждал:

– Если вдруг решу написать книгу, что я могу почерпнуть из моей обыкновенной, стандартной детской жизни?

Нюрка

У нас была молоденькая домработница Нюрка.

По утрам Нюрка мыла и одевала меня.

Однажды, увидев, что простыня мокрая, она пригрозила, что все скажет девочке Диде, приглашенной вечером на мой день рождения.

Я с криком вцепился в Нюркины волосы.

После этого мы каждое утро дрались.

Сквозь чугунную решетку

Умер профессор Карл Круг, живший этажом ниже.

Нюрка решила, что ребенку необходимо показать покойника.

Сверху, сквозь чугунную решетку перил я увидел, как вынесли гроб.

В гробу неподвижно лежал человек с белым лицом, окруженный цветами. Вокруг толпились заплаканные родственники.

Вернувшись домой, я стал приставать к домашним с бесконечными вопросами.

К моему удивлению, взрослые не на все вопросы сумели ответить.

Открытка на память

Как-то раз, оставив меня одного в песочнице, Нюрка пошла на свидание с солдатом.

Через меня перепрыгнула огромная немецкая овчарка в железном наморднике по кличке Дуглас.

Я подумал, что это волк, и онемел.

После этого мне два года восстанавливали речь в специальной школе.

Обнаружив, что я нем, родители выгнали Нюрку.

Прощаясь, мы обнимались и плакали. Нюрка мне подарила открытку, раскрашенную анилиновыми красками, на память о себе.

Я храню ее до сих пор.

Я хотел быть как «все»

Лет до пяти я не знал, что еврей, пока мальчишки во дворе не начали меня дразнить.

Пожаловавшись маме, к своему огорчению, обнаружил, что и вправду еврей и что мама и папа – тоже евреи, и даже бабушка и четыре сестры – евреи.

Я хотел быть как все.

Но «все» не хотели признавать меня «своим».

Мелкий вредитель

Утром я надел чистенькие темно-коричные чулки в рубчик.

Ловко пристегнул резинками к лифчику. Взял ножницы и аккуратно вырезал на них дырки разного диаметра.

– Ты опять вырезал дырки на новых чулках! – возмутилась мама.

– Мамочка, честное слово, они так порвались, – бессовестно врал я.

Мама не верила.

– Мелкий вредитель, – в духе времени комментировал отец.

Предательство

В детском саду я влюбился в девочку с пепельными кудрями по имени Наташа.

Не зная, что бы такое придумать, предложил ей дружно снять штанишки и обменяться впечатлениями.

Нас «накрыли» и сурово наказали. Вместо того чтобы играть и веселиться, мы должны были целый день оставаться в спальне, каждый в своей кровати.

Наташа «стукнула» воспитательнице, что я был заводилой, и перестала со мной разговаривать.

Это было первое предательство в моей жизни.

Я очень переживал.

На прогулке

На прогулке я оказался в паре с симпатичной девочкой Катей.

Девочка повздорила со мной и обозвала евреем. Увидев мою реакцию, она сказала:

– Что ты обижаешься? Еврей и дурак – это одно и то же.

Старье берем!

– Старье берем! – раздавался голос с улицы.

Взрослые кидали человеку с мешком всякий хлам. Дети выносили из дома во двор, что плохо лежит.

Девочкам старьевщик дарил медные колечки.

Я представлял, как поздно ночью старичок снимает лохмотья. Зажигает свет. И вынимает из мешка добытое старье.

Среди барахла блестят золотые монетки.

Сверкают драгоценные камни.

Читая «Буратино»

Читая «Буратино», в Стране дураков я тотчас узнавал Америку.

Кто бы мог подумать, что однажды там поселюсь.

Сердце остановилось

Я играл и с криком залетел к отцу в кабинет, явно помешав ему работать.

Папа отложил рукопись, вынул пистолет и, наставив его на меня, сказал:

– Если не уберешься – застрелю!

Я почувствовал, как сердце остановилось от страха.

Неужели это было?

Пещера Аладдина

В пять лет отец повез меня в Ленинград.

Мы пришли в Эрмитаж. Я был в восторге, чувствуя себя в волшебной пещере Аладдина.

Вскоре мне захотелось в туалет. Мы побежали к выходу.

Мимо проносились сокровища, доспехи, картины.

– Папа, мы вернемся? – спрашивал я на бегу.

Мы не вернулись. Фильм оборвался.

Я был заинтригован.

Так у меня появился интерес к искусству.

Я поверил в себя

В детстве мне представлялось, что на свете есть два Бога – Ленин и Сталин.

Сталин все-таки был главнее.

Увидев портрет Отца народов в газете, я старательно его срисовал простым карандашом в свой альбом.

Домашние, увидев шедевр, впервые оценили мой талант.

Я поверил в себя.

Святой дух

Однажды отец сказал, что покажет Сталина.

Посадил на плечи, и мы отправились на первомайскую демонстрацию.

На Красной площади почудилось, что вождь на меня взглянул.

Моей жене повезло меньше. Ее папа, Юрий Георгиевич, тоже решил приобщить детей к народу и пойти посмотреть военный парад.

Святой дух этого не допустил: только вышли из дома, голубь накакал на папину шляпу.

Слиться с массами не удалось.

Вернулись домой.

Кукольное воскресение

Самой волшебной игрой в детстве был домашний кукольный театр.

Выгнав меня из комнаты, сестры сооружали кулисы. Когда все было готово, меня – единственного зрителя – впускали и усаживали на стул.

Вход за кулисы был строго запрещен.

Представление начиналось.

Знакомые игрушки, включая сильно потрепанную куклу, привезенную отцом из Германии, оживали.

С одной стороны, было понятно, что за занавеской происходит подстроенный сестрами обман.

С другой – чудесное кукольное воскресение было налицо.

Я пребывал в замешательстве.

Наигравшись с куклами, сестры брались за меня.

Нарядив в одно из лучших платьев, мне завязывали красивый бантик на голове.

Идеал

Родители отвели меня в школу.

Во дворе нас встретила женщина с благородным седым пучком и в шерстяной вязаной шали, накинутой на плечи.

Звали учительницу Марь Иванна.

Я горячо ее полюбил. Марь Иванна казалась идеалом и совершенством. Никого не было мудрее, добрее и красивее на свете.

Во втором классе Марь Иванна покрасилась в неудачный коричневый цвет.

Идеал померк, тотчас превратившись в глупую, злую, полуграмотную тетку с крошечными глазками-угольками и вострым торчащим носиком.

Один раз

Один раз рано утром прибежала наша соседка Ляля.

Вся в слезах, она прорыдала, что Сталин умер и завтра начнется война. Враг, зная, что нас никто уже не может защитить, тотчас воспользуется случаем.

В школе нас отпустили с уроков.

На переменке

Во втором классе мальчиков и девочек объединили.

Я тотчас влюбился.

На переменке девчонки, включая предмет моих тайных воздыханий, столпились вокруг классного журнала, забытого Марь Иванной на столе. Заглянув в конец, где помещались анкетные сведения об учащихся, они выкрикивали:

Баринов – русский!

Яшин – русский!

Назаров – татарин!

Сейфулин – татарин!

Затаив дыхание, я наблюдал в открытую дверь.

– Брускин – еврей!

Раздался звонок. Я вошел в класс, и мне показалось, что девочки иначе посмотрели на меня.

Поэт

В четвертом классе я подумал:

– Влюбленный человек должен писать стихи.

Завел толстую тетрадь и накатал два десятка произведений, лихо рифмуя слова типа «молю-люблю».

Перечитав, добавил для солидности стихи о Ленинграде, в котором побывал в пятилетнем возрасте.

Получилось недурно.

В девятом классе мне попалась на глаза сокровенная тетрадка. Устыдившись, я уничтожил ее.

А вот Рафаэль

Большинство мужчин в моем детстве были военные.

Демобилизоваться из армии было чрезвычайно трудно. Художник Митя Лион рассказывал, что полжизни не мог избавиться от погон.

Мой отец тоже носил форму. Приехав после войны из Берлина, он привез немецкий автомобиль вишневого цвета – «Опель-Капитан».

Идя как-то по делу к своему боссу, академику, генерал-полковнику Кулебякину, отец прихватил меня с собой. Дом был заполнен картинами, рисунками и скульптурами.

Вот это – Леонардо да Винчи, – комментировал хозяин.

А вот – Рафаэль.

Мечта жизни

В шесть лет меня, малолетку, отправили в пионерлагерь.

Чтобы утешить, отец подарил мне «мечту жизни» – солдатскую флягу.

На следующий день заезда я взял флягу и решил попить. Отвинтив крышку, я отпрянул: драгоценный подарок был до краев злодейски наполнен мочой.

Он тоже не верил

Мальчишки после отбоя взахлеб объясняли друг другу, как делаются дети.

Как мне советовала мама в таких случаях, я выбрал интеллигентного на вид мальчика и сказал ему:

– Я не верю в эти сказки. А ты?

Он тоже не верил.

Мы стали держаться друг друга.

За честность

В лагере я дружил со своим ровесником – родственником Ленькой.

Однажды мы с Ленькой весело катались на карусели. Неожиданно нас окружили «бандиты» из старшего отряда.

Самый главный, с наколкой, по нашему разумению – уголовник, подошел к нам вплотную и не предвещавшим ничего хорошего тоном спросил:

– Евреи?

Я понимал, что, если скажем «евреи» – убьют на месте.

Если скажем «нет», позор покроет наши головы на всю жизнь. Приготовившись к смерти и холодея от ужаса, я произнес:

– Евреи.

Бандит полез в карман и протянул мне конфету, сказав:

– Это тебе за честность.

Пытка

Отец преподавал в Московском энергетическом институте.

Как-то раз меня некуда было девать, и он взял сынка с собой на работу.

Мы зашли в омерзительное помещение: на стенах висели стенды со множеством неприятных приборов и счетчиков. В воздухе стоял отвратительный металлический запах.

Посередине громоздилась кабина самолета-бомбардировщика. Посадив меня на место летчика, папа сказал:

– Если ты нажмешь на вот эту красную кнопку – все взорвется, – и ушел читать лекции.

Оцепенев, я целый час просидел, неотрывно глядя на гнусную кнопку, преодолевая желание надавить на нее.

Я едва выдержал.

Курчавый, шоколадный

Мне очень хотелось увидеть настоящего, курчавого, шоколадного негра.

Мечта сбылась.

В костюме и шляпе заокеанский «товарищ» проплыл в сантиметре от меня по нашей обыкновенной улице Казакова. Обезумев от счастья, я побежал домой.

Взрослые почему-то остались равнодушны к сенсации.

Зеленый

Спустя многие годы к нам домой пришел негр.

Симпатичный гость очень понравился сыну, и они с увлечением играли пару часов подряд.

В конце концов Тёма устал, посмотрел негру в глаза и попросил:

– А теперь стань зеленым.

Страшная болезнь

В определенном возрасте я время от времени с удивлением стал чувствовать необычное оживление и неудобство в трусах.

Я решил, что заболел страшной болезнью и скоро умру.

Поговорить с отцом не хватало мужества.

Про тычинки и пестики

Копаясь в библиотеке, я наткнулся на книгу воспитателя Макаренко.

Макаренко рекомендовал каждому отцу поговорить с сыном, когда тому исполнится шестнадцать, на деликатные темы.

Я подумал:

– Вот будет смешно! Папа мне про тычинки и пестики… А я давно все знаю.

Видимо, догадываясь о моей осведомленности, отец никогда в жизни со мной об этом так и не завел речь.

Следы войны

Война воспламеняла воображение детей моего поколения.

Повсюду были видны ее следы.

В детский сад под Москвой, в котором я проводил лето, приезжали саперы с миноискателями и находили на территории неразорвавшиеся немецкие мины. В лесу попадались землянки, дзоты и военные каски.

Большинство детских книг и фильмов были о войне и немецких шпионах.

«Немец» и «фашист» были синонимами.

Я искренне сожалел, что война прошла и я не могу доказать, какой я мужественный бесстрашный герой.

Сон

Наслушавшись рассказов, я часто видел во сне поле с убитыми русскими солдатами.

Я один живой, но притворяюсь мертвым, надеясь, когда стемнеет, уползти в лес. Немцы шарят по полю среди убитых в поисках золотых зубов. У меня, у мальчика, все зубы свои, но открыть рот по законам моего сна означает предательство. Надеюсь, что пронесет. Вдруг сквозь ресницы вижу высокие голенища сапог.

Я просыпался в холодном поту.

Командир спортсменов

Напротив дома, где я родился, в парке располагался Институт физкультуры имени Сталина.

Посередине клумбы с анютиными глазками возвышалась стальная фигура вождя. Вокруг «лучшего друга физкультурников» и повсюду в парке были установлены десятки скульптур, изображающих советских спортсменов.

В детстве я воображал Сталина командиром этих спортсменов.

Все равно смахивали на немцев

Фигуры были выполнены немецкими военнопленными.

Фашистские и советские скульптуры были очень похожи. Художники, не переучиваясь, легко справились с задачей.

Но спортсмены все равно смахивали на немцев.

Язык врага

В школе преподавали немецкий и английский.

Я, послевоенный ребенок, хотел изучать все что угодно, только не язык врага.

«Немкой» была красивая, по моде одетая женщина, Наталья Константиновна Хейфец – приятельница нашей семьи. Ее муж погиб на фронте. Учительница пользовалась большим уважением моей мамы за то, что не вышла второй раз замуж и, будучи русской, не сменила мужнину еврейскую фамилию.

Отцу казалось неудобным отдать меня к незнакомой «англичанке». Так я стал учить немецкий язык.

Вынь руку из кармана!

В пятом классе у нас появился новый классный руководитель, математик Петр Петрович.

Он носил френч и беспрестанно нас воспитывал:

– Баринов, вынь руку из кармана! Сейфулин, еще раз увижу руку в кармане – поставлю в угол! Брускин, держать руки в карманах вредно!

Я никак не мог понять, что учитель имеет в виду.

Новое ругательство

С наступлением зимы стадион Института физкультуры преображался в замечательный каток.

Привязав коньки к валенкам и прихватив украденные у отца папиросы, я шел кататься.

От затяжек на морозе кружилась голова.

Был 1956 год. На Ближнем Востоке шла война.

От мальчишки Измаила я услышал новое ругательство в свой адрес – «Израи́ль».

Бабушка, а ты веришь в Бога?

В детстве мы жили вместе с бабушкой.

Дома религиозные обычаи не были в обиходе.

Тем не менее у бабушки всегда была припрятана маца, выпеченная под наблюдением московского раввина Фишмана, которая выдавалась внукам как лакомство.

Нас было пятеро. Вечером в пятницу мы начинали приставать к бабушке:

– Зажги, пожалуйста, свет. Что-то темно. Пойдем, ты купишь нам мороженое. Знаешь, звонила тетя Роза. Просила тотчас перезвонить. Вот телефон. Бабушка, а ты веришь в Бога?

Бабушка улыбалась, с места не двигалась.

И не отвечала.

Золотое кольцо

В пятилетнем возрасте мама пережила еврейский погром в Ельце.

Из окна своего убежища она видела, как казак потребовал у ее тетки золотое кольцо с руки.

Кольцо туго сидело.

Не желая ждать, казак, сверкнув шашкой, отрубил палец.

Вспоминая, мама волновалась и плакала.

Гриша, ты все еще рисуешь?

Папа в праздники и в дни рождений патриархально собирал родственников.

Мама на следующий день рассказывала кому-нибудь по телефону:

– Были только свои. Человек сорок.

Появлялись мои бабушки и тетки с накрашенными губами, в шелковых платьях с брошками.

Приезжала из Малаховки тетя Муся и, умиляясь, норовила больно по-еврейски выкрутить мне щеку. Я спасался от нее в дальних углах квартиры.

Как в детстве, так и когда мне было уже лет за тридцать, Муся не забывала спросить:

– Гриша, ты все еще рисуешь?

Небесная красота тети Сарры

Бывали: сумасшедшая тетя Бэлла с лицом короля Лира и седым «мелким бесом» на голове; коллекционер марок дядя Давид; непутевый адвокат дядя Йоська; честный морской офицер дядя Боря, любивший принципиально поговорить об искусстве.

За дверью слышались мелкие шаркающие шажки прибывающей на больных ногах малюсенькой тети Розы – младшей бабушкиной сестры.

Наведывалась из Ленинграда моя любимая тетя Ханна, и так до бесконечности.

Дедушка Иосиф зачитывал специально к случаю написанные стихи.

Отец тамадой восседал во главе стола. Вспоминали небесную красоту тети Сарры, которую, по общему мнению, можно было бы «за деньги показывать в Израиле».

Родственники, бывало, любили – к моему ужасу – спеть что-нибудь на идиш.

Осколки еврейской Помпеи

В юности я не любил эти вечера.

Стесняясь местечковости гостей, не чувствовал с ними ничего общего и норовил смыться из дома.

Позже с удовольствием бывал на этих собраниях «осколков еврейской Помпеи».

Общего так и не появилось. Но я стал взрослым, и меня заинтересовала сама «Помпея».

Я оказался в роли этнографа-исследователя.

Когда моя жена впервые пришла на очередной родственный «шабаш», тетя Дора, узнав, сколько ей лет, воскликнула:

– Вы что, все это время в холодильнике пролежали?

Я не такая дура

Когда я обратился к тете Розе с предложением написать ее портрет, она сказала:

– Ты не думай, что я такая дура и соглашусь.

Евреи и жиды

Одним летом мы снимали дачу в Кратово.

В том же доме жила полная девочка Софа. К нам на участок приходил играть рыжий мальчик по имени Исак.

Однажды Софа отвела меня в сторону и сказала:

– На свете есть евреи и жиды. Мы с тобой, Гриша, – евреи. А Исак – жид.

Я очень удивился.

Умирая от страха

Тем летом, начитавшись Конан Дойля, я убедил себя, что собака Баскервилей, как Вечный жид, скитается по свету и может запросто забежать к нам в Кратово.

Я просыпался ночью. Выходил в одних трусах в сад.

Умирая от страха и дрожа от холода, всматривался в темноту, ожидая увидеть светящиеся глаза чудовища.

Синяя рука

Я с другими мальчишками подсматривал в окно.

Тяжелая штора отошла, образовав щелку.

Мы увидели отрезанную руку без кожи.

Решив, что там поселился живодер и людоед, я с ужасом убежал домой.

«Синяя рука» повсюду кралась за мной. Я забил тревогу. Взрослые легкомысленно не прислушивались к гласу вопиющего в пустыне.

Позже, во время учебы в институте, нас повели в анатомический кабинет Института физкультуры.

Я узнал злополучное окно.

Вскарабкавшись по стене

Наше внимание привлекало и другое окошко, замазанное белой краской. Вскарабкавшись по стене, мы глазели в форточку: в душе мылись ядреные спортсменки-дискоболки и прыгуньи после тренировки на стадионе.

Девушки засекли нас и грозили оторвать уши.

Понимая, что для этого им надо сначала одеться, мы не спешили убегать.

Слепой

После войны всем чудились шпионы.

Рассказывали истории.

Например: шпион, переодетый милиционером, вошел в трамвай. Он не знал, сколько надо заплатить за проезд. Граждане вокруг мгновенно его раскусили и сдали куда надо.

Повсюду были калеки и инвалиды.

На нашей улице каждый день в одно и то же время появлялся слепой в круглых синих очках. Он медленно продвигался вперед, постукивая палочкой перед собой.

Мы, мальчишки, решили, что он точно шпион. Нашли дядю милиционера и все ему рассказали.

Вспоминая, я до сих пор сгораю от стыда.

Спустя много лет в моих картинах появился образ слепого.

На краю

Мы приехали с отцом в Ленинград.

Двоюродный брат Илья позвал меня в парк на Васильевском острове попрыгать с парашютной вышки.

По мере восхождения на башню мужество меня потихоньку покидало. Наконец мы оказались на головокружительной высоте среди облаков.

Храбрый Илья, не мешкая ни минуты, пристегнул ремни, разбежался и исчез.

Я подошел к краю и, сделав шаг, замер.

Подлые авторучки

1957 год. Международный фестиваль молодежи и студентов.

Говорили, что иностранцы разбросают повсюду красивые привлекательные авторучки. Доверчивый русский прохожий поднимет приманку и тотчас взорвется.

Родители увезли детей на Рижское взморье.

Подальше от подлых авторучек.

Мотать на ус

Одной из форм воспитания детей в семье были назидательные истории.

Мама, как бы невзначай, вспоминала дальнего родственника.

Родственник в юности встретил молодую, хорошую, веселую русскую девушку Марусю. Поженившись, они прожили вместе душа в душу двадцать пять лет. Раз он приходит домой, а Маруся ему вдруг ни с того ни с сего:

– Жидовская морда.

Родственник, ни слова ни говоря, берет зубную щетку, рубашку и уходит от нее.

Ночью. Навсегда.

Дети должны были мотать на ус.

Жизнерадостный Денис

Или, например.

В юности отец дружил с отличным, жизнерадостным, талантливым парнем по имени Денис.

Денис подавал надежды. Но, имея слабый характер, попал в дурную компанию и спился. Надежды рухнули. Денис опустился.

Однажды раздался звонок. За дверью стоял сморщенный легендарный пьяница.

Мама выразительно на меня посмотрела.

Свидетельство очевидца

По уверениям моей мамы, в пору ее юности в комсомол шли только проститутки.

Стесняясь произнести страшное слово «проститутка», мама подыскивала подходящий эквивалент, например: персонаж из фильма «Ночи Кабирии».

Шляпка

У меня были две двоюродные бабушки, родные сестры – тетя Дора и тетя Рахиль.

Одна жила в Ленинграде, другая – в Москве. Обе были очень старые.

Горячо любя друг друга, сестры обменивались подарками в дни рождений.

Однажды Дора послала в подарок Рахили красивую соломенную шляпку. Когда наступил черед сестры, она, забыв, откуда шляпка, передарила ее назад тете Доре. На следующий год, то ли в отместку, то ли запамятовав, тетя Дора отправила ее в дар обратно.

Так они и обменивались шляпкой, пока одна из них не умерла.

Кто в это поверит?!

Дальний родственник, высокий старик Ошер, недоверчиво рассуждал:

– Русские! Непорочное зачатие! Кто в это поверит?!

Подруга на всю жизнь

Я повел мою будущую жену Алесю знакомить с двоюродными дедушкой и бабушкой.

Дедушка Иосиф – в красивой жилетке и при галстуке – открыл дверь. Ему показалось, что он недостаточно элегантно выглядит. Едва поздоровавшись, мгновенно исчез, через минуту выйдя «комильфо» – в добротном пиджаке.

Оказалось, что мы, перепутав, пришли днем раньше, и дедушка не успел приготовиться.

Появилась бабушка Ревекка, его жена, в кофточке, схваченной у ворота камеей. Увидев Алесю, бабушка строго без улыбки спросила:

– Гриша, это подруга на всю жизнь?

Я подтвердил.

– Ой, какая хорошенькая! – тотчас подобрев, воскликнула она.

Свет луны

Спустя несколько лет Ревекка и Иосиф, прожившие жизнь в любви, в возрасте девяноста четырех лет решили уйти в мир иной.

На римский манер, приняв яд.

Их светлой памяти я посвятил свою картину «Свет луны».

Главсахар

У моей жены Алеси были родственники по фамилии Магарас.

Все как один работали в «Главсахаре»:

Гидя, известная своим дурным характером;

Зяма, который ее терпел;

Ида, чей возраст – сто семь лет – никогда не менялся;

Давид, у которого был постоянный запор;

Павлуша, громко певший русские народные песни на кухне в надежде, что у Иды случится инфаркт;

Пишерке Мэри – самая молодая;

Александр, чьим единственным занятием было чтение «Еврейской энциклопедии»;

Ме́ня с русской женой Таньком;

Броня, про которую ничего не известно.

И, наконец, Киса, которую все презирали, потому что она не работала в «Главсахаре».

Однажды Магарасы зарыли клад в саду на даче. От большевиков. Но со временем забыли, где именно.

Сколько время?

Зяма постоянно спрашивал:

– Сколько время?

– Сто, – отвечал Ме́ня.

– Тепла или холода? – не унимался Зяма.

– Нечего из жизни делать праздник, – негодовала Гидя, когда ее сын Ме́ня собирался в кино.

Давид внимательно следил за тем, что делается в коридоре. Если кто-то запирался в туалете, он тотчас выходил и дергал ручку двери.

Когда Павлуша, так и не дождавшись Идиной смерти, умер сам, парализованная Ида попросила провезти гроб под окнами, чтобы убедиться в смерти врага.

Неужели все живы?

Спустя много лет у Алеси состоялся разговор с дядей.

Алеся – А как Магарасы?

Ме́ня – Отлично.

Алеся – Неужели Ида жива?

Ме́ня – Нет, Ида давно умерла.

Алеся – А Броня?

Ме́ня – Броня тоже умерла.

Алеся – А Давид, Мэри?

Ме́ня – Умерли.

Оказалось, что никого нет в живых.

Старый пердун Моисей

Еще у Алеси был двоюродный дед Моисей, антиквар.

В его единственной комнате было штук восемнадцать часов – с кукушками и без. Спать было невозможно: часы били в разное время.

Однажды Моисей послал моей теще поздравительную открытку на старый Новый год: «Дорогая Сафочка, никакие большевистские указы не могут изменить ход природы».

И подписался: «Твой старый пердун Моисей».

Когда мы собрались эмигрировать в Израиль, он позвал Алесю к себе и сказал:

– У меня кое-что еще сохранилось. Я тебе дам с собой.

Совет

В детстве мою жену Алесю очень любила соседка по коммуналке Таисия Петровна, которую муж называл «моя боевая подруга».

Таисия Петровна спросила Алесю:

– Тебя еврейкой-то дразнят?

– Нет, – ответила она.

– Будут дразнить, скажи «сам еврей», а еще лучше, скажи «жид», – посоветовала боевая подруга.

Полукровка

Однажды Алесин брат Миша, вернувшись от соседей, важно сообщил, что, оказывается, он – полукоровка.

Встав перед зеркалом, Миша делил свое отражение то по вертикали, то по горизонтали, пытаясь определить, где спряталась коровка.

Страшное слово

Миша пришел со двора и поведал Алесе на ухо, что знает страшное слово «ёбать».

Говёновна

Алесин родственник Иосиф жил в Польше.

Семья погибла, когда немцы вошли в город.

Он, маленький мальчик, находился в летнем лагере и спасся.

Не говоря ни слова по-русски, Иосиф скитался, прятался и в конце концов попал в детдом.

Моя теща разыскала его в 60-е годы в Москве.

Когда настало время его приемной дочери получать паспорт, она закатила истерику, что не хочет быть Иосифовной.

Рассерженный отец бегал по дому и восклицал:

– Она не хочет быть Иосифовной! Она Говёновной хочет быть!

Третьего, по мнению Иосифа, было не дано.

Творческое вдохновение

Мне попался в руки журнал «Польша».

Листая, я наткнулся на фотографию голой девушки со спины. Под картинкой стояло название «Весенний акт».

Воодушевившись, я быстро срисовал девушку.

Мне показалось этого явно недостаточно.

Силой творческого вдохновения юный художник-исследователь проник вглубь пространства и в волнении смело взглянул на девушку спереди.

Создав вторую версию «Весеннего акта», я припрятал альбом.

Моя старшая сестра Люся обнаружила криминальный тайник и пригрозила рассказать родителям.

Прелести побледнели, но не исчезли

Собираясь показать работы в художественной школе, я извлек «Весенний акт».

Мастерство второй версии было очевидным. Я был в нерешительности.

Наконец, взяв резинку, скрепя сердце, я стер девушкины прелести, оставив голову.

Прелести побледнели, но не исчезли.

Пришлось пустить в дело ножницы.

У Диды на дне рождения

У Диды на дне рождения я встретил мальчика, Гришу Дорфмана.

Гриша важно сообщил, что ходит в художественную школу. Я загорелся и стал просить взрослых отвести меня туда.

Школа находилась далеко, возле московского Планетария. Родителям было не до того.

Прихватив папку с рисунками

Через пару лет, прихватив папку с рисунками, я тайком от взрослых отправился к Планетарию.

Увидев рисунки, директор школы, бывшая вхутемасовка Наталья Викторовна, улыбнулась и погладила меня по голове.

Я был принят.

Свежесть искусственного винограда

Первый мой преподаватель в художественной школе, старичок Владимир Иванович, был, видимо, поклонником голландской живописи семнадцатого века.

Он ставил нам задачу – передать акварелью поверхность шелковой драпировки в складках, блики на стеклянных бокалах, наполненных подкрашенной водой, служившей вином, свежесть сбрызнутого водой искусственного винограда в фарфоровой вазе.

Преподаватель ушел на пенсию, и появился новый – Гурвич Иосиф Михайлович.

Пришелец лихо прикладывал руку, исправляя мои рисунки и живопись. Когда он отходил, стоило труда восстановить все, как было.

Я хранил верность Владимиру Ивановичу.

Один раз я решил показать Гурвичу, что при желании легко могу сделать, как ему хочется.

Иосиф Михайлович, показав на наиболее удавшийся кусок в новой работе, сказал:

– Дай Бог, чтобы ты всегда так писал.

Я ему поверил.

Что пережили Рина Зеленая и Наталья Викторовна

Обстановка в школе, располагавшейся в красивом старом особняке, была домашняя.

Я ходил в любимчиках.

Когда у меня получался рисунок, Наталья Викторовна в накинутой на плечи шали подходила и целовала меня в лобик.

Если ей казалось, что я плохо выгляжу, она звонила родителям и просила, чтобы меня получше кормили.

Подруга директрисы – актриса Рина Зеленая с неизменным орденом Ленина на платье – обычно приходила на просмотры работ учащихся.

Однажды я услышал, как, глядя на мои акварели, она сказала:

– Да, все это мы пережили в начале века.

Я терялся в догадках: что именно пережили Рина Зеленая и Наталья Викторовна?

Ненадежная профессия

Мой отец хотел, чтобы я пошел по его стопам, занялся серьезным делом и стал доктором технических наук.

Испытывая пиетет перед искусством, он тем не менее считал, что художник – ненадежная профессия для сына.

Мне же с детства хотелось делать все вопреки ему: я изменил ударение в фамилии с Бруски́н на Бру́скин, придумал категорически другую подпись.

Терпеть не мог технические науки.

Решив, что дело далеко зашло, отец пришел в школу и попросил Гурвича объяснить мне, что у меня нет способностей заниматься искусством.

Преподаватель отказался.

После уроков

Я учился в восьмом классе художественной школы.

На занятиях нам позировала для портрета высокая девушка со свежим цветом лица лет восемнадцати. Учитель обратил наше внимание, что натурщица очень красива.

Она мне приветливо улыбалась.

После уроков я вызвался проводить ее домой.

На прощание она вдруг по-настоящему поцеловала меня в губы.

Получив первый в жизни поцелуй, взволнованный, я вернулся домой и тотчас побежал в ванную.

До утра я беспрерывно чистил зубы и полоскал рот марганцовкой. Мне казалось, что с поцелуем в меня вселились ужасные чужие девушкины микробы.

Я был достойным внуком бабушки-фармацевта.

Гриша, ты слышишь?

Как-то вечером я пришел в гости к матери моей соученицы Галине Григорьевне, давшей мне впервые в жизни почитать Библию.

Стены дома украшали египетские обереги из раскопок и русские иконы. Приглушенно звучала музыка. «Страсти по Матфею» Иоганна Себастьяна Баха.

На столе стоял четырехгранный венецианский фонарик с цветными стеклами и «светил во тьме».

Меня пригласили сесть. Лица сидящих за столом были окрашены каждое в свой цвет – красный, зеленый, синий и желтый.

Хозяйка дома, обложившись древними фолиантами, составляла гороскопы для присутствующих.

Поздно ночью, провожая меня к двери, Галина Григорьевна, смотря через мои глаза в космические дали, медленно и внятно спросила:

– Гриша, ты слышишь?

Я растерялся и молчал. Я абсолютно ничего не слышал, но у меня не поворачивался язык сказать правду.

Подождав минуту и немного расширив зрачки, предсказательница, к моему ужасу, не успокоившись, произнесла:

– Гриша, а ты видишь?

Экспрессивная манера

В художественной школе я дружил с парнем на пару лет старше меня.

Приятель ходил в Строгановское училище на подготовительные курсы делать наброски с обнаженной натуры. Однажды он взял меня с собой.

Я боялся, что меня по малолетству, как в кино «до шестнадцати», не пустят.

Удовлетворенно посмотрев в зеркало на пробивающиеся усы, постарался одеться посолиднее. Прихватил большую папку с нарезанной бумагой и отправился в училище.

Войдя незамеченным в класс, забитый взрос-лыми легитимными счастливчиками, пробрался в задний ряд и приготовил художественные принадлежности.

В углу стояла ширма. В центре оставалось место с двумя рефлекторами, приготовленными обогревать модель.

Из-за ширмы неожиданно просто вышла абсолютно голая розовая молодая девушка.

Я понял, что пропал и меня вот-вот застукают: кровь, как ртуть у градусника, приливала к голове, неотвратимо достигая высшей отметки. Красный как помидор, я в отчаянии загораживался папкой. Иногда преступно бросая взгляд из-за своего прикрытия на «смутный объект желания», нервно водил ретушным карандашом по бумаге.

Улизнув благополучно в конце сеанса из Строгановки, не помня себя, добрался домой.

На следующий день показал наброски учителю в художественной школе. Преподаватель похвалил рисунки, особенно отметив интересную экспрессивную манеру.

Аферист

Приятель Володя Карп учился в цирковом училище.

Его мама говорила:

– Ты вчера взял рубль. Сегодня взял рубль. Наверное, повел друзей в ресторан. Не будь таким же аферистом, как твой отец.

Отец-аферист был сапожником.

Будучи не в ладах с русским языком, мама называла цирковое училище «церковным».

Фазанье перо

Когда я учился в восьмом классе, в Москву из Ленинграда приехал мой кузен Саша Нахимовский.

Он был старше и показался мне все знающим и все испытавшим в жизни солидным человеком.

Саша выразил желание сходить в какой-нибудь московский ресторан, прихватив с собой девушек.

Не зная, откуда их взять, я дал задание старшей сестре Лере прийти с подругой в качестве таковых.

Готовясь к походу, я в школьном зоологическом кабинете выдернул красивое перо из чучела фазана и вставил его в найденную дома фетровую шляпу. Именно в таком виде, как мне казалось, приличествует идти в ресторан.

Мы направились в кафе с характерным для тех лет названием «Дружба», располагавшееся на Кузнецком Мосту.

Саша только что побывал на настоящем «Западе», в Вильнюсе, и рассказал о классном ресторане «Неринга», где свободно играют отличный джаз.

С тех пор я лелеял мечту побывать в необыкновенном городе.

В то время в «Неринге» играл мой будущий друг Володя Тарасов.

Томик Рильке

Спустя несколько лет, осуществив мечту, я по дороге из Вильнюса в Москву остановился в Ленинграде.

Саша вызвался мне показать, что делают ленинградские художники.

С вечера до утра мы перебирались из одной мастерской в другую. У многих не было телефонов, и мы сваливались как снег на голову. Никто не спал: кто работал, кто выпивал, кто сидел с друзьями, обсуждая проблемы мироздания. Все были нам рады и охотно показывали работы.

На прощание Саша подарил мне только что вышедший томик Райнера Марии Рильке, посоветовав обратить внимание на два прево-сходных перевода, сделанных Пастернаком.

В одном из стихотворений есть интерпретация библейского сюжета: борьба Иакова с Ангелом.

Позже, благодаря Рильке, в моих работах появился этот мотив.

Сын братьев Васильевых

Главным поставщиком дефицитной и запрещенной литературы был Саша Васильев, сын одного из двух братьев Васильевых, кинорежиссеров, создавших бессмертный образ Чапаева – героя Гражданской войны и популярных анекдотов.

В отличие от своих коллег Саша читал все, что продавал, и был интересным собеседником.

Он пропивал все заработанные деньги, появляясь то в виде шикарно одетого господина, то опустившимся бродягой.

Давать читать книги за плату было одной из форм Сашиного бизнеса. Самыми дорогими были книги, изданные КГБ для внутреннего пользования с грифом «рассылается по специальным спискам».

В студенческие годы я скидывался с приятелями и брал у Васильева за пять рублей почитать Набокова или Джойса.

Дама «из бывших»

Я брал уроки французского языка у горячо любимой мной Лёли, Елизаветы Владимировны Алексеевой, актрисы, дамы «из бывших», внучатой племянницы Станиславского.

Елизавета Владимировна не в состоянии была проговорить на каком-либо языке больше пяти минут, постоянно переходя с русского на французский, с французского – на немецкий и с немецкого – на английский.

Она жила на улице Немировича-Данченко.

Иногда мы ездили в гости к ее родственнице, которая жила в Брюсовском переулке, послушать новую пластинку Жоржа Брассенса или Жака Бреля. Для этого нужно было пересечь улицу Горького, и Елизавета Владимировна пользовалась такси.

Когда мы садились в машину, дама «из бывших» предпочитала говорить с шофером по-французски.

Я каждый раз замирал, ожидая услышать в ответ «справедливое» хамство со стороны водителя.

У шофера срабатывал какой-то генетический механизм, и он сразу начинал говорить с Елизаветой Владимировной с почтением, как с барыней.

Дзампано

У Елизаветы Владимировны жил величественный высокий человек, носивший на шее шелковый шарфик, – бывший актер Владимир Карлович Фромгольд.

Когда я впервые пришел в дом, она мне сказала:

– Гришенька, вы не подумайте, что это мой любовник. Это мой домработник.

Домработник записывал в толстенькую тетрадку свои мысли об искусстве и любил поболтать со мной на кухне, под абажуром, о теориях Кандинского и Малевича.

Елизавета Владимировна разговаривала с Владимиром Карловичем исключительно по-французски. Владимир Карлович раздражался:

– Лёля, говорите по-русски. Я не понимаю.

Не обращая внимания, она продолжала. В конце концов, возмущенный Карлыч громыхал:

– Лёля, я же вам говорю, что не понимаю!

Счастливая Лёля заключала:

– Видите, Гришенька, я же вам говорила, он – настоящий трагический актер, талант, Дзампано!

Затерянный мир

У Елизаветы Владимировны была дача в Вишняках.

Дачу окружали хрущевские свеженькие новостройки. Подойдя к забору и отворив калитку, посетитель оказывался в затерянном мире. Ничто не говорило о том, что на дворе двадцатый век.

Тропинка к дому шла через старый, запущенный сиреневый сад, куда с трудом пробивались лучи света. В саду стояли скамейки и скульптуры.

Напротив, через дорогу, в конфискованном фамильном доме Алексеевых, располагался важный советский генерал.

Елизавете Владимировне власти великодушно оставили каретный сарай.

Лёля показывала семейные альбомы. С фотографий глядели благородные лица.

Все были расстреляны или погибли в тюрьмах.

Я всю жизнь этого ждала

Позже, живя в Америке, я попал в затерянный мир за океаном.

Затерянный мир помещался на Лонг-Айленде. Хозяйкой его была девяносточетырехлетняя Валентина Александровна, покинувшая Россию молоденькой девушкой во время Гражданской войны.

Дом было не отличить от подмосковных дач. Старушка умудрилась даже построить в саду деревянный сортир с дыркой.

Внутри дома помещалась Россия Валентины Александровны: многочисленные фотографии есаулов и казачьего хора, в котором пел покойный муж, иконы и портреты царя-батюшки.

В комнатах жили дачники, все – русские.

Хозяйка носила шорты и возила квартирантов на железнодорожную станцию и в магазин. Тариф за извоз был довоенный – один доллар.

Услышав, что в России пал коммунистический режим, Валентина Александровна прошептала сквозь слезы:

– Я всю жизнь этого ждала.

Билетик парижского метро

Одно время я занимался французским языком со старичком-французом месье Жиру.

Лет за двадцать до этого старичок, обидевшись на Францию, решил перебраться в Страну Советов.

По-русски он говорить не научился. Круг общения был очерчен франкоговорящими знакомыми. Жил месье Жиру в крохотной квартирке у черта на куличках.

Француз время от времени извлекал из тайников свои ностальгические реликвии и с гордостью раскладывал на столе: билетик парижского метро, французскую почтовую квитанцию, десяток ярких открыток с изображением Монмартра и Лазурного берега.

Наконец, месье Жиру решился поехать на родину навестить сестру. По приезде он с ней поругался и через три дня вернулся обратно.

Вопросы бытия

В юности я жил вместе с родителями.

В своей комнате я устроил мастерскую. Ко мне приходили друзья, и мы ночи напролет обсуждали вопросы бытия, хорошо при этом выпивая.

В конце посиделок я прятал солидное количество пустых бутылок под кровать, оставляя одну на столе.

Утром приходила мама и удивлялась:

– Гриша, вас было семь человек, и вы выпили целую бутылку вина!

Еще минутка…

Моя бабушка была фармацевтом.

Лекарства никогда не выбрасывались. Коллекция хранилась в деревянном кухонном шкафчике.

Когда взрослые уходили на работу, а сестры – в школу, я, оставшись один, извлекал медицинские сокровища из шкафчика.

Особенно меня привлекали глазные капли в пузырьках. На этикетках были изображены череп и кости с интригующей надписью «Яд».

Со мной было, видимо, что-то не в порядке: открывая притертую крышку и запрокинув голову, я вдыхал специфический, ни на что не похожий запах.

Еще минутка – и я в мире ином.

Умру – не умру

Много лет спустя детские забавы аукнулись.

Врач удалил мне зуб и прописал пить гнусный горький хлористый кальций.

В тот вечер я был приглашен на день рождения к моей близкой приятельнице, художнице Наталье Нестеровой.

Не страдая отсутствием аппетита, хорошо закусил, не забыв при этом и выпить.

Вернувшись домой часа в два ночи и вспомнив про пресловутый хлористый кальций, полез в вышеописанный шкафчик. Наполнив столовую ложку и зажав нос, залпом выпил лекарство.

В ту же секунду почувствовал, что свершилось что-то непоправимое. Все клеточки, жилочки и капилляры в теле в одну секунду парализовались.

Взглянув на пузырек, я к своему ужасу обнаружил, что выпил сорокапроцентный формалин, хранившийся в доме на всякий (видимо, на этот) случай с доисторических бабушкиных времен.

В мазохистском оцепенении, вспоминая знакомых со школы заспиртованных лягушек и младенцев с двумя головами из петербургской Кунсткамеры, я просидел несколько секунд.

Умру – не умру?

Жить хочешь – пей

Заставив себя встать, я, слегка ослабевший, пошел в родительскую спальню и разбудил отца.

Напуганный отец быстро оделся, и минут через пятнадцать мы были в Склифосовского.

Врач, узнав в чем дело, прежде всего спросил:

– Ел?

Я подтвердил.

– Выпивал?

Я кивнул (как потом узнал, алкоголь частично разрушает действие формалина).

– Теперь пей, – сказал он, поставив передо мной ведро, наполненное до краев водой.

Выпив полведра, я попросил пощады.

– Жить хочешь – пей, – безучастно произнес эскулап.

Громко стучали зубы

Я оказался в отделении реанимации с пристроенной к руке капельницей.

После экзекуции и от пережитого меня била крупная дрожь. Громко стучали зубы.

Слева лежал человек, который, чтобы «добрать», хватил примусина. Справа старику, выпившему денатурата и закусившему стаканом, делали операцию, извлекая осколки.

Самое страшное зрелище представлял собой почерневший алкоголик, нажравшийся теофоса. Он так и остался там навсегда.

Я выжил.

Пуговицы на ширинке

В институте была военная кафедра, которая спасала от службы в армии.

Преподавал «войну» рябой подполковник, употреблявший характерное слово-паразит «проски» (читай «просто-таки»).

Перед экзаменом он мне сказал:

– Придешь сдавать с бородой – поставлю проски кол.

Мы приобретали профессию военного интенданта.

Перед экзаменом я почерпнул из учебника ценнейшие сведения: оказалось, тесемки на кальсонах у солдата – хлопчатобумажные; у полковника – вискозные, у маршала – шелковые; пуговицы на ширинке, соответственно: пластмассовые, костяные и перламутровые.

Брежнев с какого года?

В студенческие годы в Казахстане, в кишлаке, я встретил старого чабана с выразительным лицом по имени Абдэ и предложил написать его портрет.

Мы договорились.

Чабан явился в соломенной шляпе и с орденом Ленина на груди.

Во время сеанса человек сорок внимательно следили за моей рукой: похож – не похож?

Посмотрев на портрет, Абдэ сказал:

– Убери морщины с лица.

Я возразил, объяснив, что портрет потеряет сходство.

– Ты в конторе был? – поинтересовался чабан.

Услышав утвердительный ответ, он сказал:

– Брежнев-Косыгин видел? Так вот. Брежнев с какого года? Косыгин с какого? А морщины – ни одной.

Если у вас падет верблюд

Продолжая путешествие, я оказался в поселке Кульсары.

В гостинице мне бросилось в глаза объявление:

«Граждане! Чума – опасное заболевание…»

Зайдя в столовую, я увидел второе:

«Если у вас падет верблюд без видимой причины…»

Насторожившись, я поинтересовался, почему народ предупреждают о средневековой болезни.

Оказалось, только что кончился чумной карантин.

Горсть мелочи

В гостинице взволнованная дежурная, подбежав ко мне, сообщила, что летающий скорпион-медведка мечется в помещении, угрожая всех насмерть перекусать.

Соседом по комнате оказался «злой чечен», который, «наточив кинжал», убил из кровной мести земляка.

Я решил, что мне пора. Собрал манатки. Сел в автобус.

Вслед за мной зашел человек. Засунув руку в шамкающий рот, он извлек горсть мелочи и заплатил за проезд.

Я пулей вылетел на улицу.

Тайник

Я сидел в чайхане, в тени чинар, в городе Ургуте в Узбекистане и пил зеленый чай в ожидании плова.

Вокруг были горы. Рядом шумела быстрая река. Над чайханой сиял лозунг «Пусть живет в веках имя Владимира Ильича».

Я разговорился с соседом по столу. Собеседник, Абдуразак Турсунович, узнав, что я из «самой Москвы», не дал мне заплатить за еду и пригласил зайти к нему на работу, в райком партии. Из любопытства я согласился.

В кабинете, рядом с креслом Абдуразака Турсуновича, возвышался гипсовый бюст Ленина.

Ни слова не говоря, гостеприимный хозяин ловко приподнял полый бюст и извлек из тайника бутылку «Столичной».

Выпив водки, я неосторожно оставил свой московский телефон.

Сверкнув золотыми зубами

Вскоре в моей квартире раздался звонок.

Абдуразак сообщил, что находится в столице с двумя товарищами – проездом в Болгарию – и хотел бы подарить мне дыню.

Я пригласил гостей в ресторан «Метрополь».

«Товарищами» оказались две узбечки, одетые для заграницы в приличное джерси, из-под которого выглядывали пестрые национальные штаны. Обеих звали Гульсара.

Сверкнув золотыми зубами, девушки улыбнулись и принялись за еду.

После супа одна Гульсара заснула, другая включила оказавшийся при ней радиоприемник «Спидола».

Смерть товарищей

Спустя десять дней, на обратном пути, Абдуразак Турсунович появился у меня дома.

– А где товарищи? – поинтересовался я.

– Они для меня умерли, – отрезал партработник.

Оказалось, «товарищи» дрогнули за границей и загнали «Спидолу».

Инструмент для шашлыка

Директор местной школы в Ургуте повез меня к себе в гости.

По дороге он спросил:

– Ты почему такой худой? Ты бедный или больной?

Пастух перегонял стадо через дорогу. Показав пальцем на отставшего барана, учитель констатировал:

– Инструмент для шашлыка.

На коврах

Приехали в дом.

Женщины внесли в комнату обильную еду и выпивку. Мужчины возлежали на коврах среди подушек.

Подняли тост за нерушимую дружбу между русскими и узбеками. Компания пила «горькую» стакан за стаканом.

Мертвецки нажравшись, завалились спать на тех же коврах.

Ведьмино зелье

Наутро директор школы, подмигнув, сообщил, что в сарае выращивает опиумный мак и коноплю. И что сейчас наступил момент отведать от «плодов сих».

Он бросил в прозрачный зеленый чай кусочки вещества, похожего на вар. Жидкость мгновенно окрасилась в густой черный цвет, превратившись в ведьмино зелье.

Мир невиданных красок

Колдовской эликсир подействовал. Вскоре хозяин и гости явно отправились в мир грез.

Я, в свою очередь, приготовился последовать за ними.

Ничего не произошло. Путешествие не состоялось. Разочарованный, я направился к автобусной станции.

На полпути

На полпути мне стало худо.

Я потерял сознание. Очнулся в придорожной канаве. Этим все и закончилось.

Школьный пастырь так и не открыл мне волшебный опиумно-конопляный мир.

В Москву хочу

Закончив узбекский вояж, я ехал в аэропорт.

Моими попутчицами были две симпатичные москвички. Попросив по дороге остановить машину, одна из них вышла за газированной водой.

Шофер обратился к оставшейся девушке:

– Ты откуда, сестра?

– Из Москвы.

– Из самой Москвы?

– Да.

– Замужем?

– Да.

– Дети есть?

– Есть.

– Подруга твоя тоже из Москвы?

– Да.

– Замужем?

– Замужем.

– Дети есть?

– Есть.

– В Москву хочу! – прищелкнув языком, мечтательно подвел итог водитель.

Совершенству нет предела

В 23 года, представив школярские работы, я вступил в Союз художников.

Мне предложили поехать с творческой группой на Север.

В составе группы была миловидная девушка Таня Г., живописавшая крепкой академической рукой северную красоту. Ее сопровождал ухажер, высокий немолодой журналист по фамилии Файнштейн.

Куда бы мы ни приезжали, в местных газетах появлялись статьи, подписанные неким Дымовым, начинавшиеся примерно так:

«Свежее утро. Тишина. Легкий ветерок встрепенул рябью зеркало озера. Чайка взмахнула крылом. Вдали эхом прозвучал гудок парохода.

Какая красота! Сюда бы художника, да настоящего!

И вот они явились – кудесники и волшебники…»

В конце очерка следовало:

«Вернувшись с этюдов, неутомимая и всегда неудовлетворенная собой, Таня Г. еще долго ворожила и колдовала над работами. Ведь так хочется создать шедевр. Поистине, совершенству нет предела».

Как цыгану живется на Святой Руси

Один раз автобус повез художников на экскурсию.

По дороге за окном появился цыганский шатер, раскинутый в поле.

Перед шатром стоял сундук с дымящимся самоваром. Смуглый цыган со смоляными волосами и бородой сидел и пил чай. Рядом лежала гитара.

Из-за мужа выглядывала красивая голубоглазая цыганка. Две проворные дочки суетились по хозяйству. Конь, собака и кошка дополняли компанию.

Вообразив себя Алеко, я попросил шофера остановиться и вышел. Увидев меня, цыгане стали махать руками, приглашая к ним присо-единиться, что я и сделал.

Радушный хозяин угостил водкой. Рассказал, что они здесь отдыхают и «дерут корье» на продажу. Я, с бородой и длинными волосами, сам смахивал на цыгана, что подтвердили мои новые друзья.

Прикончив бутылку, мы отправились за второй в деревню.

Когда «два цыгана» оказались в деревушке, местные мальчишки стали в нас кидать камнями. Проклятия, ругательства и оскорбления посыпались на наши головы со всех дворов.

Едва живые, мы добрались до продуктовой лавки.

Я понял, что цыгану нелегко живется на Святой Руси.

Странные люди

Я отдыхал с друзьями на Украине.

Вечером приехал в маленькое местечко Овруч.

В сумерках заметил странных, допотопно одетых людей. Собравшись в кружок, они беседовали друг с другом.

Мне показалось, что я их знаю.

Присмотревшись, я вдруг сообразил, что все они евреи. Каким-то чудом не убитые немцами.

Я подумал: «Может быть, у них сохранились старые книги».

Тебе этого не понять

Через пару дней я снова оказался в Овруче.

Зашел в тесный затхлый обувной магазинчик. На полках громоздились блестящие черные калоши на красной подкладке.

За прилавком стоял пожилой еврей в кепке и болтал с украинской крестьянкой.

Поздоровавшись, я спросил, не продаст ли он Талмуд. Продавец, решив, что меня подослали, выпрямился и громко сказал:

– Я воевал на войне и награжден орденом Красной Звезды.

Из чего, вероятно, следовало, что Талмуда у него нет.

Крестьянка в недоумении поинтересовалась, о чем идет речь.

– А! Тебе этого не понять! – с сильным еврейским акцентом воскликнул ветеран.

Стихи нового знакомого

В 65-м году я познакомился с художником Мишей Однораловым.

Новый приятель, придя ко мне в студию, сказал:

– Я только что сочинил стихи. Давай, почитаю.

И прочел стихи Мандельштама, которые я знал наизусть.

Не лезь в наше русское искусство

Как-то Миша написал натюрморт с иконами.

На пьяной вечеринке к нему подошла художница Ксюша Нечитайло и, будучи по-казацки прямым человеком, высказала правду-матку:

– Не лезь, Миша, в наше русское искусство. Вот Гриша не лезет и молодец.

Я понял, что левый МОСХ меня уважает.

Офицер израильской армии

В Америке Миша обрел счастье с симпатичным офицером израильской армии по имени Хая.

В какой-то момент Хая стала поправляться. Сев на диету, она похудела, потом снова стала набирать вес. Ничего не помогало.

Как-то на улице Хая встретила старого друга-израильтянина и пожаловалась.

– Хая, – сказал он, – ты сошла с ума, ты же просто беременна.

Врач установил шестой месяц.

Офицер Хая подарила Мише на старости лет очаровательного сына Андрюшу.

Георгий Победоносец

Путешествуя по Русскому Северу с приятелем, мы отыскали чудную старушку с густо усыпанным веснушками лицом.

Она коротала свою жизнь в заброшенной людьми и Богом деревне, окруженной всамделишными тайгой и волками.

В избе у бабушки, в красном углу, висел портрет Ворошилова на белом коне, вырванный из журнала «Огонек».

Старушка крестилась и кланялась Ворошилову, думая, что это Георгий-Победоносец.

Мужские причиндалы

Первой ее забавой была игра с рыжим котом.

Подкравшись с ведром, наполненным водой, бабушка с восторгом выплескивала содержимое на голову бедному животному.

Второй – лепка из глины замечательных игрушек, среди которых любимым был Полкан (полуконь).

Во время лепки ваятельница начинала вдруг краснеть и загадочно хихикать. Затем, отвернувшись, ловко приспосабливала мифологическому персонажу мужские причиндалы.

Черт с хвостом и рогами

Мы прожили у старушки и кота несколько дней, помогая по хозяйству, как могли, и снабжая продуктами. Бабка в нас души не чаяла.

На прощание она сказала мне:

– Хорошо, Григорий Иванович, что вы к нам пожаловали, а не яврей какой.

Евреи представлялись из бабушкиного далека чертями с хвостами и рогами.

Человек в шляпе

В 1973 году, воспользовавшись привилегией члена Союза художников, я поехал на творческую дачу в Гурзуф.

Руководителем группы был мой хороший приятель Леша Соколов. Среди прочих в группе работал популярный в то время художник Витя Попков.

Однажды, прогуливаясь в центре курортного городка, я зашел в кафе «Ветерок». В «Ветерке» сидел Витя и выпивал.

Переживая наболевшее и желая поделиться, он пригласил меня за столик.

Мы обсудили Витину жизнь заодно с мировыми проблемами и, хорошо нагрузившись, вышли на свежий воздух.

Попкову захотелось по-маленькому, что он и совершил в сторонке.

Подошел человек в шляпе и попросил не безобразничать в общественном месте. Витя его отшил.

Забыв об общественнике, мы направились домой. Общественник не забыл нас.

И стукнул.

Смирительная рубашка

Неожиданно нам преградил путь милицейский джип.

Оттуда вывалились четыре молодца и начали нас вязать. Посопротивлявшись, мы сдались.

В отделении милиции Витя сообщил ментам, что история им не простит ареста двух гениев и что если бы сейчас бушевала Вьетнамская война, то не они, а мы добровольцами вместе с героическим вьетнамским народом и с оружием в руках воевали бы против американского агрессора.

На Попкова надели смирительную рубашку, и нас повезли в ялтинский вытрезвитель.

В знак протеста

В вытрезвителе нас раздели до трусов, отобрали документы, и мы предстали перед суровой медицинской комиссией.

Поколебавшись между наркотиками и выпивкой, комиссия вынесла вердикт: тяжелое алкогольное опьянение.

Не согласившись с мнением форума и в знак протеста, Витя, сорвав с себя трусы, бросил их в лица обидчиков.

Нас затолкнули в камеру, плотно закрыв за спиной металлическую дверь. Оглядевшись, мы увидели до краев наполненную парашу, решетки на окнах и ряд коек, покрытых клеенкой и для надежности привинченных к полу. На одной койке валялся полуживой человек.

Разбуженный алкоголик сообщил нам, что не помнит, давно ли он здесь, и не ведает, когда выйдет.

Наутро нам выдали одежду, предварительно заставив вынести омерзительную парашу.

Сказав, что документы мы получим в отделении милиции в понедельник, отпустили с Богом.

Оказавшись на свободе и сев в такси, мы в отличном настроении покатили по весеннему цветущему Крыму домой в Гурзуф.

Прозорливо сделав обрезание

Прибыв в Гурзуф, Попков почувствовал небывалое творческое вдохновение.

Он тотчас принялся за дело. Соорудил подрамник, натянул холст размером 3 × 2 метра.

Продолжая беспробудно пить, Витя не покладая рук писал картину на тему «Художники в вытрезвителе», время от времени безуспешно пытаясь призвать меня на помощь.

В воскресенье к концу дня шедевр был готов.

На картине предстали два артиста – Прометея в момент вытрезвиловского осмотра.

Себе Витя не забыл вернуть трусы, меня же их лишил, прозорливо сделав обрезание.

Товарищ начальник, будьте гуманны!

В понедельник с утра мы направились в отделение милиции за паспортами.

Начальник сообщил, что на нас заводится уголовное дело по части второй (особо отягчающие обстоятельства) статьи Уголовного кодекса за оскорбление и оказание сопротивления правоохранительным органам и что из отделения мы должны проследовать прямиком в суд.

Вскоре нас под конвоем милиционера через весь город повели в здание суда. Путь лежал мимо кафе «Ветерок».

Поравнявшись с пивнушкой и желая «отметиться», Витя обратился к конвоиру:

– Товарищ начальник, будьте гуманны. В горле пересохло. Позвольте выпить стакан воды.

Милиционер разрешил, и Витя мгновенно исчез в «Ветерке».

Придя в ужас и быстренько отпросившись у мента, я погнался за Витей в кафе.

Было поздно: прикончив стакан водки, Попков уже закусывал соленым огурчиком.

Приговор

Судья нам вынес на редкость мягкий приговор: денежный штраф, высылка с Южного берега Крыма и сообщение по месту работы (Союз художников) с приложением материалов и карикатуры, изображающей художников-алкоголиков в зеленой водочной бутылке.

Оказалось, что судья был хорошим приятелем нашего руководителя Леши Соколова. Леша перед судом самоотверженно с ним выпивал, уговаривая не передавать дело из гражданского суда в уголовный.

Судья по дружбе согласился, потребовав в подтверждение оной ящик коньяка.

Мы были спасены.

Выстрел в упор

Вскоре в Москве на улице Горького в девять часов вечера Витя пытался остановить такси, желая добраться до дома.

Ему попалась инкассаторская машина. Пьяный инкассатор открыл стекло автомобиля и, приставив пистолет к Витиному горлу, выстрелил в упор, убив художника наповал.

Об этом тоже следует подумать

Первые работы, которые я считаю «своими», я начал делать в конце 60-х годов, сразу после окончания института.

К 1975 году у меня скопилось достаточное количество картин, чтобы сделать выставку.

Выставку организовали на один вечер в рамках Клуба живописцев в Доме художника на Кузнецком мосту. Инициатором мероприятия был член совета Клуба, мой друг – немолодой художник Жора Сатель.

Экспозиция предназначалась для профессиональных работников искусства. Вход был по пригласительным билетам, которые рассылались по специальному списку, утвержденному советом Клуба.

Ответственной назначили пожилую художницу-коммунистку Любовь Семеновну Рабинович.

Я написал фамилии людей, которых хотел бы видеть в зале.

Накануне вечера Рабинович, одетая по моде военного времени 20-х годов, с полевой сумкой на ремне, вручила мне утвержденный список гостей.

К своему изумлению, я увидел, что все еврейские фамилии аккуратно вычеркнуты из состава приглашенных Любиной рукой.

Пытаясь понять, что это означает, я обратился к ней за разъяснениями.

Любовь Семеновна, приблизившись, посмотрела мне прямо в глаза, как бы заглядывая в недалекое светлое будущее, и громким шепотом, призывая меня в сообщники, сказала:

– Нам с Вами, Гриша, об этом также следует подумать.

За… твою мать

Выставка должна была быть утверждена партийными органами.

Органы в течение дня несколько раз ее запрещали и разрешали. Наконец, в четыре часа под натиском Жоры Сателя партийцы сдались и разрешили.

Жора мне потом рассказывал, что, придя домой, чтобы поесть и переодеться перед вернисажем, он прежде всего налил себе рюмку водки.

Будучи в приподнятых чувствах и находясь один в комнате, он захотел произнести тост. Неожиданно для себя он сказал:

– За меня. За Гришу. За… твою мать!

Мастер – золотые руки

В 70-х в помещении Московского отделения Союза художников на Беговой я встретил художника Виталия Комара с картиной под мышкой.

– Хочу вступить в Союз художников, – сообщил Виталий – Специально для этого по-ехал на завод «Серп и Молот» написать портрет старого рабочего Иванова. Картину назвал «Мастер – золотые руки». Но почему-то меня только что завернули. Не понимаю, в чем дело. Может, посмотришь?

Комар показал тщательно, реалистически выписанный портрет отмеченного честной трудовой жизнью человека.

Руки рабочего были аккуратно покрашены густой золотой краской.

Жены приходят и уходят

У меня был друг – Михаил Семенович Мацковский, крупный специалист по браку и семье в московском Институте социологии.

Личная жизнь специалиста категорически не удавалась: одни нерадивые жены сменяли других.

Изучив ситуацию, социолог пришел к научному выводу: жены приходят и уходят, а друзья остаются.

Браку – нет! Жизни степного волка – да!

Мацковский отмечал день рождения.

Я как раз развелся со своей первой женой и пребывал в связи с этим в состоянии небесной эйфории, наслаждаясь холостяцкой жизнью.

Сказав браку – «нет» и жизни степного волка – «да», я явился к другу.

Мне сразу бросилась в глаза стройная, красивая девушка – моя будущая жена Алеся.

На языке Стендаля

Не первый месяц празднуя желанную свободу, я здорово нализался.

Узнав от очередной хозяйки дома, что интересующая меня незнакомка знает французский язык, я решил нагло поухаживать за ней на языке Стендаля.

Имея отца художника-пьяницу, Алеся, в свою очередь, не испытывала никакого желания заводить знакомства как среди художников, так и среди пьяниц. В конце вечера тем не менее я заполучил заветный номер телефона.

Михаил Семенович попросил после его смерти выгравировать на могильном камне эпитафию:

«Здесь покоится человек, познакомивший Гришу с Алесей».

Удивительное сочетание красного с золотым

Алесин отец, Юрий Георгиевич, иллюстрировал книги.

Будучи учеником Исаака Бродского, художник работал в реалистической манере.

Всех положительных героев он изображал блондинами с голубыми глазами, отрицательных – брюнетами с тоненькими усиками в клетчатых пиджаках.

Свое время Алесин отец делил между работой и выпивкой.

Однажды спьяну Юрий Георгиевич сел в автобус и укатил в Калининскую область.

Оттуда моя теща получила телеграмму:

«Дорогая Сафочка! Здесь удивительное сочетание красного с золотым. Иллюстрирую Стругагацких (именно так в оригинале). Срочно вышли три-пять рублей».

Неправдоподобная история

Тестя вызвали в партийные органы.

Референт сообщил, что партия приняла мудрое решение выпустить краткий курс истории Ком-мунистической партии для юношества, и предложил художнику проиллюстрировать издание.

Юрий Георгиевич люто ненавидел советскую власть.

Подыскивая благовидный предлог для отказа, он сказал:

– Я всю жизнь иллюстрирую научную фантастику – Казанцева, братьев Стругацких…

– Вам и карты в руки, – живо подхватил референт.

Кофе и чай

От моей тещи Сафо Владимировны я узнал, что с приятельницами пьют кофе, а с подругами – чай.

Ася Федоровна и ее неограниченные возможности

Юрий Георгиевич дружил с эстрадным конферансье по имени Глебочка.

Приходя в дом, конферансье по привычке приветствовал всех:

– Добрый вечер, здрасьте!

Жена Глебочки, Ася Федоровна, была большим человеком – режиссером в Росконцерте. Знаменитости советской эстрады приходили к ней на поклон.

Глебочка говорил:

– Ася Федоровна и ее окружности. Ася Федоровна и ее окрестности. Ася Федоровна и ее неограниченные возможности.

«Ее неограниченные возможности», формируя эстрадные концерты, в дни зарплаты посылала Глебочку в дальние уголки необъятной родины, боясь, что сильно поддающий муж пропьет семейные деньги.

Чиполлино – старая больная женщина

Подхалтуривая на детских новогодних елках, Глебочка, переодевшись стариком Хоттабычем, взял пятилетнюю Алесю на спектакль.

В антракте Хоттабыч повел девочку за кулисы.

Разинув рот, в восторге Алеся взирала на раскрывшиеся перед ее взором театральные тайны.

Когда прозвенел звонок к началу второго действия, помощник режиссера прокричал:

– Буратино, на сцену!

На что Буратино – молоденькая актриса – сказала:

– Вечно мной затыкают все дырки. Сейчас выход Чиполлино.

Режиссер укорил Буратино:

– Как тебе не стыдно! Чиполлино – старая больная женщина. Ей только что сделали укол.

Женщина должна оставаться тайной

Увидев, что Алеся куда-то собирается, Ася Федоровна спросила:

– Деточка, ты куда?

– Еду с одноклассниками на пляж.

– А что, мальчики тоже будут?

– Да, будут.

– Деточка, это невозможно, – воскликнула Ася Федоровна. – Ведь на пляже раздеваются! А женщина должна оставаться тайной.

Сама Ася Федоровна, желая оставаться тайной для своего мужа Глебочки, переодевалась в общем коридоре коммуналки.

Проклятье

Первой женой Глебочки была провинциальная певица Люба.

В расцвете сил Люба заболела и скоропостижно скончалась.

Перед смертью, в состоянии тяжелой депрессии умирающая совершила ужасный поступок: прокляла мужа и десятилетнюю дочь Юлю.

Дальнейшие события таковы: Юля, голубоглазая девушка с льняными волосами, возвращалась пешком домой с выпускных экзаменов.

На улице произошла авария. Столкнулись две машины. Из одной вылетел карбюратор и ударил девушку по ногам. Она упала. Сломала позвоночник и через неделю умерла.

Глебочка был безутешен.

Однажды его новая жена, Ася Федоровна, варила косметический крем. На ней был нейлоновый халат. Халат воспламенился. Ася Федоровна сгорела заживо.

Вдовец с горя сильно запил.

Вновь женился. Родил сына Сашку.

Через пару лет Глебочка неожиданно повесился.

Мамусь?!

Университетская подруга моей тещи Серафима Моисеевна была инвалидом и жила одиноко, пока не приютила сироту Валентина.

Благодарный Валентин привязался к Серафиме Моисеевне и называл «мамусей».

Паренек, бывало, спрашивал:

– Мамусь?! А, мамусь?! Когда евреев-то начнем бить, тогда, мамусь, и тебя будем бить?

Птичка моя, как ты вырос!

Родственница Адуля пользовалась ненормативным русским.

Домой ее не приглашали, оберегая уши интеллигентного сына Темы. Когда Теме исполнилось десять лет, теща решилась наконец позвать Адулю на праздничный обед.

Увидев именинника, гостья с порога в восторге закричала:

– Птичка… твою мать! Как ты вырос! У тебя баба-то уже есть?

Берем сбербанк

Художник Володя Янкилевский выбросил на помойку не пригодившийся для ассамбляжа поломанный автомат.

Его сосед по дому, мой приятель Игорь Козлов, прогуливаясь с собакой, нашел и подобрал его.

Дома у Игоря в это время жил, уйдя в очередной раз от очередной жены, наш общий друг Миша Мацковский.

Придя домой и притащив с собой находку, Игорь стал валять дурака:

– Так, Миш, вот автомат. Берем банк, телеграф, почту, радиостанцию. Ты меня прикрываешь и т. д.

Может быть, в последний раз

На следующее утро свеженький Михаил Семенович пришел на работу.

Его тотчас попросили зайти в первый отдел.

Там Мишу ожидал человек с квадратным лицом, вежливо попросивший проследовать к черной «Волге» и в сопровождении «товарищей» отправиться на Петровку, 38.

Не понимая, за что, мой друг с грустью, может быть, в последний раз наблюдал за окном весенний пейзаж с величественными очертаниями Московского университета.

Когда машина проезжала мимо Красной площади, у него даже мелькнула мысль: «В мавзолее Ленина так и не удалось побывать».

Среди уголовных рож

Когда прибыли в дом на Петровке, Миша услышал прежде всего голос дежурного, рапортовавшего по внутреннему телефону:

– Привезли Мацковского.

Следователь в кабинете, поговорив для блезира на общие темы, выложил на стол веер фотографий.

Со снимков на Михаила Семеновича взирали монстры всех мастей. Вдруг среди уголовных рож наш герой заметил фотографию своего лучшего друга Игоря Козлова.

С Игорем проделывали в это время то же самое в соседнем кабинете.

Игорь Козлов был женат на англичанке. Телефон «пасли».

Подслушав криминальный план, оперативники по наводке КГБ приняли срочные меры.

Как это прекрасно!

У нас был приятель Жан-Мишель, симпатичный француз, математик. Придерживаясь крайне левых взглядов, он видел в СССР только хорошее.

Парень приходил в восторг, когда в ресторане официант не обслуживал его в течение часа, а, подойдя, хамил.

– Как это прекрасно! – говорил француз, – люди не боятся потерять работу в этой стране.

Волнующий политический митинг

Однажды, приехав в очередной раз в Россию, приятель остановился у Алесиного брата, в квартире этажом ниже нашей.

В шесть утра раздался стук в дверь.

Открыв, мы увидели взволнованного Жан-Мишеля.

– Вы тут спите и врете, что в стране нет свободы и демократии. А я всю ночь наблюдал в окно политический митинг. Люди жгли костры, кричали что-то в мегафон. Было полно милиции!

В доме, где мы жили, находился большой универмаг. Волнующим политическим митингом была очередь за коврами. Люди записывали номера на руках, а затем выкрикивали их в мегафон.

Действительно, жгли костры. Была милиция.

Кусок винограда

Жан-Мишель плохо понимал по-русски.

Как-то раз он сидел у нас дома и смотрел телевизор. Выступал Брежнев. Мы были на кухне.

Вдруг появился Жан-Мишель и в недоумении сообщил, что Генсек в своей речи зациклился на «куске винограда».

Куском винограда оказалась «высокая награда» – Золотая Звезда героя Советского Союза, которую Брежнев вручал советскому космонавту.

Любовь русской девушки

Кончилось тем, что Жан-Мишель поверил в горячую любовь русской девушки и женился.

После совместной борьбы за ее выезд на Запад молодожены наконец благополучно встретились в аэропорту Руасси.

Девушка пожелала взять отдельное такси.

С тех пор Жан-Мишель ее никогда не видел.

Спор народов

В городе Бресте я зашел в привокзальный сортир.

И провел внутри по крайней мере пару часов, с увлечением изучая оставленные там надписи.

Евреи-эмигранты, навсегда покидая страну, формулировали на стенах укромного места кое-какие мысли о русских и России.

Коренное население давало тут же отпор, изливая все, что накипело на душе. Следующие эмигранты комментировали тексты, провоцируя продолжение диалога. И так далее.

Наконец кто-то, обмакнув кисть в ведро с зеленой краской, размашисто написал поверх всего аршинными буквами: «Жидяра хуева», – как бы подведя итог спору двух великих народов.

Ударили по рукам

Мой друг Эдик Лозанский в 1977 году решил покинуть пределы Отечества и переселиться в Америку.

Его тесть был в то время главнокомандующим Киевского военного округа. Под его водительством советские полки в 68-м году вошли в Прагу.

Тесть попросил Эдика развестись, подождать пару месяцев, пока он получит повышение и очередную новенькую звезду. После чего жена Эдика, Таня, по военному плану беспрепятственно соединится с мужем.

Ударили по рукам. Эдик эмигрировал. Генерал действительно повысился до главнокомандующего гражданской обороны СССР и, поглаживая свежие погоны, переселился в Москву.

Вызвав Таню, отец сказал, что он ее никогда не выпустит, чтобы она забыла мужа, и что у него есть на примете симпатичный молодой майор. Таня, истинная дочь генерала, категорически сказала «нет» и, проявив свой железный характер, начала борьбу за воссоединение семьи.

Скрытый и опасный враг

Я, чувствуя ответственность перед другом и сочувствуя Тане, старался помочь и морально поддержать ее по мере сил и возможностей.

Как-то Таня пришла ко мне в студию и рассказала, что папа в беседе проявил необыкновенную осведомленность о всех ее друзьях. Он сообщил, что самым вредным из друзей является художник, у которого мастерская на площади Маяковского.

– Это скрытый и опасный враг, – заключил он. – Мы до него скоро доберемся.

Ближайшим другом отца-полководца был тогдашний шеф КГБ Федорчук.

Я постарался на пару месяцев исчезнуть из города.

Еду в Мадрид брать за ж… Долорес Ибаррури

Эдик, оказавшись на Западе, организовал борьбу за освобождение жены.

Однажды в моей квартире раздался звонок. Сняв трубку, я услышал голос хорошо, по всей видимости, поддавшего друга.

– Гришутка, – сказал он, – еду в Мадрид брать за жопу Долорес Ибаррури. Передай генералу, что я не перестану гадить вашей стране до тех пор, пока он не выпустит Татьяну.

Я хранил гробовое молчание.

На следующий день телефон перестал подавать признаки жизни.

Антисоветское отродье

Мы жили в то время вместе с Алесиным отцом.

Инвалид на костылях, с одной ногой, мой тесть осуществлял контакты с внешним миром, включая издательства, исключительно посредством телефона.

Позвонив от соседей в районный телефонный узел и не получив вразумительного ответа, он на всякий случай проклял в очередной раз советскую власть, у которой ничего не работает.

Мы с женой отправились к начальнику московского телефонного узла качать права.

Войдя в кабинет, мы поинтересовались у телефонного босса, что случилось с нашим аппаратом, не забыв упомянуть отца-инвалида, участника Великой Отечественной войны.

Справившись с удивлением, что у антисоветского отродья бывают отцы, он сообщил:

– Телефон отключен. На шесть месяцев. В соответствии с законом, предусматривающим применение подобной меры за ведение телефонных разговоров, носящих антисоветский или антиобщественный характер.

Например, вы толкнули кого-нибудь на улице

– Вы что, незаконно подслушиваете телефонные разговоры граждан? – спросили мы.

– Ничего подобного, – парировал начальник. – О характере телефонных разговоров можно судить по социальному поведению человека. Например, вы толкнули кого-нибудь на улице или вышли отсюда и встретились с иностранными журналистами, чтобы рассказать о содержании нашей беседы. Учтите, это всего лишь превентивная мера.

Ровно через шесть месяцев к нам пришел мастер с телефонной станции и сказал:

– Народ жалуется, что не может к вам дозвониться.

Развинтил аппарат, для вида подергал какие-то провода, и телефон зазвонил.

Жена врага СССР

Отчаявшись после нескольких лет борьбы и угроз КГБ вроде: «Татьяна Ивановна, мы вас отпустим лишь тогда, когда вы состаритесь и никому не будете нужны», Таня решилась на бессрочную голодовку.

Смерть или свобода!

Имея опыт длительного голодания, я старался помочь советом и подбросить соответствующую литературу.

На 25-й день Татьяне стало худо. Нужно было найти врача. Мой приятель, диссидент Володя Тольц, посоветовал Елену Боннэр, врача по образованию. В квартире Елену Боннэр встретила пришедшая навестить захворавшую дочь обеспокоенная Танина мама, Маргарита Ивановна. Милая, знающая врач очень понравилась ей.

Генеральша не могла предположить, что перед ней жена внутреннего врага СССР номер один.

Боевое сердце генерала

На 33-й день генералу доложили, что в результате пропагандистского антисоветского трюка, организованного враждебными силами, он может лишиться дочери.

Боевое сердце генерала-отца дрогнуло.

Он послал своего проверенного доктора, по всей видимости члена КПСС, который подтвердил, что чадо вот-вот умрет.

Пожертвовав своим продвижением по службе, покоритель Праги совершил гуманный поступок и отпустил Таню с ребенком к мужу.

Когда в России наступили новые времена, генерал организовал совместное коммерческое предприятие с фирмой «Кольт». Он также ездил в Прагу торжественно просить прощения у Дубчека. «Би-би-си» снимало трогательную сцену.

Генерал получил гонорар.

«Они»

Оказавшись в Америке, я приехал в Вашингтон и остановился у Тани с Эдиком.

В это время у них гостила Маргарита Ивановна.

Она поинтересовалась, получил ли я деньги от продажи картин на московском аукционе Sotheby’s. Услышав отрицательный ответ, генеральша возмутилась:

– Как! «Они» вам не заплатили? Вы должны с «ними» бороться! Вы должны подать на «них» в суд!

Я оторопел. Для меня генералы в СССР и были всегда теми самыми «они».

Голова за раму зашла

Нам нужны были книжные полки.

Пришел мастер Алексей Иванович. Увидев на стене подаренный офорт Эрнста Неизвестного, спросил:

– Это что? Картина?

– А вы посмотрите, – сказала жена.

– Точно, картина. Вроде женщина. А голова за раму зашла.

Алексей Иванович и очки

Однажды Алексей Иванович пожаловался, что плохо видит.

– Вам нужны очки, – посоветовал я.

– А у меня есть. Купил у племяша за горсть мелочи. Не помогают, – сказал рабочий, по всей видимости, не читавший Крылова.

Напился и валялся как палка

Алеся спросила:

– Как же вы могли не прийти? Мы вас ждали целый день.

– Да я напился и валялся как палка, – поведал мастер.

Иностранное имя

Алексей Иванович рассуждал:

– Я что-то не пойму. Ты, Алеськ, русская, Григорь Иваныч – русский. Темка – русский. А у матери твоя имя иностранная.

У моей тещи действительно «иностранная имя» – Сафо.

Дай конфетку

Закончив работу под Новый год, Алексей Иванович пришел за расчетом.

Увидев на елке среди игрушек шоколадные конфеты, он сказал:

– Дай конфетку.

Алеся протянула вазочку.

– Нет, ты мне с елки дай, – попросил он.

Уж так хорошо…

Игоряшка работал с Алесей в редакционном отделе.

Двухметрового роста, смуглый, с маленькой головой, украшенной клобуком, с фаюмскими глазами, иссиня-черными волосами и бородой, он походил на персидского князя и выделялся ярким пятном в северной московской толпе.

Редактируя атеистические тексты, Игоряшка, вопреки советским правилам, аккуратно переписывал слово Бог с заглавной буквы.

Обещал Алесе мгновенное исцеление от всех недугов, если примет православную веру.

Бывало, присаживался рядом и говорил:

– Ой, благостно мне на тебя смотреть-то: сидишь вяжешь. Сама тоненькая, головка гладкая. Уж так покойно мне. Уж так тихо. Уж так хорошо…

Небезуспешно

У Игоряшки умерла жена, и он, осуществив давнюю мечту, постригся в монахи.

Однако, живя в монастыре, умудрился «распустить плотя» и тайно жениться.

Обман раскрылся. Разразился скандал. Игоряшку с позором выгнали из монахов.

Ничтоже сумняшеся, он стал сниматься в кино.

Говорят, небезуспешно.

Нам будет очень удобно

Зимой 85-го года я поехал на творческую дачу в Тарусу.

В Тарусе нас встретил директор, назначенный только что на этот пост отставной полковник. Привычным макаром он велел художникам построиться в алфавитном порядке для переклички.

Раздался дружный хохот.

Через несколько дней моя жена приехала из Москвы меня навестить.

Увидав нас на прогулке, бывший воин, указывая пальцем на Алесю, строго спросил:

– Кто такая?

Я ответил, что это моя жена.

– Где будете ночевать? – поинтересовался полковник.

– В отведенной мне комнате, – сказал я.

– Но у вас там всего одна койка. Вам будет неудобно, – не унимался блюститель солдатских нравов.

– Нам будет очень удобно, – хором ответили мы.

Кому служите? На кого работаете?

Другим неприятным типом на даче был руководитель группы, старый художник Моторин.

Всю свою жизнь он писал один и тот же вялый натюрморт с окороком и рюмкой.

Моторин время от времени наведывался в мастерские художников осуществлять руководство. Я увиливал сколько мог.

Наконец, он зашел ко мне в мастерскую.

Взглянув на работы, старик обернулся и, прищурившись, как при стрельбе из пистолета, пролаял высоким фальцетом:

– Кому служите? На кого работаете?

– Служу искусству. Работаю на вечность, – не задумываясь отрапортовал я.

Это так благородно

Мать моей приятельницы, хорошо зарабатывающая женщина, узнав, что у меня нет денег купить рулон холста, воскликнула:

– Бедность, Гриша, – это так благородно!

Как грязный носок

Мой учитель иврита Сеня крестился.

Через некоторое время понял, что сделал неверный шаг. Решил перейти в иудаизм и обрезаться.

Договорился со знакомым хирургом.

Операцию делали тайно. На кухне учителя.

Пациенту дали для храбрости выпить. После чего он водрузился на освобожденный кухонный стол. Сенина жена Ася мужественно ассистировала: подавала скальпель, пинцет, вату, йод…

После операции Сеня сильно страдал.

Промучившись пару дней, позвонил доктору:

– Старик, распухло, швы ужасны, все болит. Я могу умереть! Что делать?

– Выстирай, как грязный носок, и пускай в дело, – посоветовал врач.

Достойный ответ

Наши приятели попросили сына Гришу, ученика четвертого класса, показать дневник с отметками.

– Суки бестактные! – возмутился интеллигентный мальчик.

Бизнесмен

Мы снимали дачу во Внуково.

Нашим хозяином был высокий, красивый, но непутевый малый, который носился со странными идеями.

Однажды он мне сказал:

– Гриша, одной кистью на жизнь не заработаешь. Давай разводить ха́зеров (свиней). К концу лета – у тебя «Жигули» и у меня «Жигули».

Хозяин возлагал большие надежды на кабачки, которые посадил по обе стороны узкой тропинки, ведущей от калитки к дому.

Каждый день поливая всходы, «бизнесмен» лелеял мечту получить необыкновенный урожай и к концу лета разбогатеть.

Радость

Неподалеку жила и работала Наташа Нестерова.

Хозяев звали Зося и Борис.

Все животные в доме носили отчество Борисович.

Например, кота звали Василь Борисович. Поросенка – Борис Борисович.

Как-то под вечер появились Наташа с Зосей.

Зося, неся в руках угощение – блюдо с холодцом, с порога сообщила новость:

– Радость у нас большая! Левочка (Наташин сын) в институт поступил, – затем, показывая пальцем на холодец, – Борис Борисыча вот порешили. Попробуйте Борис Борисыча!

За водкой и «Борис Борисычем» мы отпраздновали счастливое событие.

Поздно ночью, неуверенно держась на ногах, гости отбыли.

Рано утром, высунув нос на улицу, я увидел «Пейзаж после битвы» с побитыми кабачками.

Некто

Как-то раз мне позвонил некто и по-французски сказал, что привез пару видеокассет в подарок от моего друга юности, живущего в Вашингтоне. Мы договорились встретиться у выхода из метро «Площадь Маяковского», находящегося в том же доме, где была моя мастерская.

В какой-то момент появился запыхавшийся человек, с опаской поглядывающий по сторонам.

– За мной хвост, – сообщил он, – всю дорогу от отеля за мной шел неизвестный с синим пластиковым пакетом.

Оглядевшись и не увидев ничего подозрительного, я решил, что парню, напуганному рассказами о вездесущей советской госбезопасности, повсюду мерещатся агенты КГБ.

Мы направились в мастерскую.

Узнав, что он является председателем молодежного отделения Христианской демократической партии, я понял, что его опасения небезосновательны.

Председатель вручил подарок и спросил, нет ли среди моих друзей священника.

Я дал утвердительный ответ и получил в руки увесистый пакет с религиозной литературой и пачку листовок, после чего молодой человек откланялся.

Вылитый вор

Было лето, и мы с женой собирались из мастерской ехать на дачу.

Я прихватил из дома для сына Темы пару «невинных» книг: Солженицына и Авторханова. Уложив книги вместе с «гостинцами» в сумку, мы отправились в метро.

У касс к нам подошли два милиционера и попросили предъявить документы.

На вопрос «почему?» стражи советского порядка поведали, что только что у одной гражданки украли сумку, точь-в-точь как у нас, и что по описанию я – вылитый вор.

Подсчитывая в уме, сколько лет мы должны схлопотать за просвещение сына, я терялся в догадках по части таинственных листовок.

Леденеющей от ужаса рукой я протянул паспорт. Мусор аккуратно переписал данные в свою книжечку.

– А теперь ваши документы, – грозно обратился он к моей жене, у которой, по всей видимости, тоже был воровской вид.

Получив нужную им информацию, к нашему счастью, менты отвалили.

Синий пакет

В вагоне метро мне бросился в глаза невзрачный человек с синим пластиковым пакетом.

Мы решили сойти на следующей остановке. «Синий пакет» сошел вслед.

Сев на хвост, «пакет» последовал за нами и тогда, когда подошел следующий поезд.

Вспомнив все прочитанные детективы и проделав ряд хитроумных маневров, почерпнутых из пригодившейся литературы, мы наконец «оторвались».

Прибыв на дачу, решили послушать последние известия.

Диктор сообщил главное событие дня: выступление молодчиков-боевиков, фашистов из пресловутой ХДС в защиту антинародной польской солидарности, которое кончилось грязным дебошем и потасовкой с праведно возмутившимися простыми советскими людьми, проводившими Игры доброй воли на Олимпийском стадионе в Москве.

Не забыв заглянуть под кровать

Однажды мне позвонил из своего офиса только что прибывший в Россию очередной корреспондент «Нью-Йорк таймс», аккредитованный в Москве.

Журналист сообщил, что привез мне письмо и хочет его передать.

Мы встретились у памятника Маяковскому, отправились ко мне в мастерскую и, поговорив о том о сем, расстались.

Вслед за американским гостем пришли ученики, которых я натаскивал, как «правильно» написать и нарисовать на вступительных экзаменах в художественный институт.

Вдруг дверь нашей мирной художественной школы сотряслась от оглушительного стука.

Открыв, я увидел на пороге милицию и сразу сообразил, что гэбэшный топтун послал наряд выяснить, к кому наведывался свеженький западный спецкор.

Потеснив меня внутрь помещения и рассказав на удивление захватывающую историю – оказывается, в соседнем доме ограбили квартиру, преследуемый грабитель скрылся в подъезде, похоже, в моей мастерской, – менты потребовали документы для установления моей явно подозрительной личности.

Зайдя в комнату и с удивлением увидев оторопевших подростков, правоохранительные органы для блезира пошарили по углам.

Не забыв при этом заглянуть под кровать.

Топтун

В начале 80-х хороший приятель, искусствовед Боб Бродский, привел ко мне в мастерскую продюсера швейцарского телевидения Эрика Пешлера. Эрик стал моим коллекционером и близким другом.

Снимая документальные фильмы про советскую жизнь, Эрик постоянно приезжал в Москву и каждый раз увозил небольшую картину в багаже.

В этот злосчастный вечер, находясь как раз в городе, Пешлер пришел ко мне забрать очередную картину.

Надежно упаковав произведение, я выглянул во двор и встретился глазами со странной личностью, прохаживающейся под окнами. Через полчасика, мы с Эриком снова взглянули вниз: личность была на месте.

Пришлось ждать.

Тяжелая алкоголичка

У нас были планы пойти из мастерской к приятелю Эрика, композитору Катаеву, жившему неподалеку.

Моя жена Алеся собиралась к нам присоединиться, имея адрес, где главным ориентиром был винный магазин. Позвонив несколько раз Катаевым и узнав, что мы с Эриком не пришли, она стала беспокоиться. В конце концов, не выдержав, отправилась в мастерскую, где не было телефона.

Как раз в это время топтун под покровом ночи прикинулся невидимкой. Мы со сверт-ком в руках, поглядывая по сторонам, отправились наконец в гости, разминувшись с моей женой.

В два часа ночи, не найдя никого в мастерской, впопыхах, в распахнутой дубленке Алеся бросилась разыскивать дом Катаевых. Случайно столкнувшись на улице нос к носу с нашим приятелем и, будучи в панике, она закричала, забыв поздороваться:

– Где здесь винный магазин? – произведя на него впечатление тяжелой алкоголички.

С акцентом пленного немца

Через пару дней Пешлер улетал в Швейцарию.

Имея статус VIP, он никогда не предъявлял багаж к досмотру.

На сей раз таможенник потребовал показать содержимое чемодана. Обнаружив картину, он строго попросил объяснений, пригрозив вызвать экспертов-специалистов.

На ломаном русском, с акцентом «пленного немца» Эрик стал шуметь, что картину купил на толкучке в Измайлово за три рубля и везет ее детям, показать, как счастливо живут пионеры в СССР. Обилие объяснений и жестикуляции «достали» недоверчивого стража, который в конце концов, махнув рукой, сказал:

– Проходите.

Призрак

Несколько лет спустя в Нью-Йорке я посетил Советскую миссию при ООН на 67-й улице.

Русское консульство находилось тогда в Вашингтоне, и нотариально заверить нужный мне советский документ можно было только в этом мрачноватом заведении.

Выйдя, я направился домой, погруженный в свои мысли.

По дороге как из-под земли возник призрак: спортивно одетый человек с теннисной ракеткой в руках.

Широко улыбаясь, «спортсмен» спросил, как пройти на Центральную железнодорожную станцию, откуда, по-видимому, собирался отправиться играть в теннис.

Я объяснил.

– Откуда у вас такой очаровательный акцент? – поинтересовался незнакомец.

Я ответил.

Не унимаясь и с нехарактерной в таких случаях для американцев настойчивостью, «теннисист» приступил ко мне с расспросами:

– Не правда ли, хорошая погода? Откуда и куда направляетесь?

Поняв, наконец, с кем имею дело, я послал человека куда подальше.

Призрак волшебно испарился.

В свободной стране

Продолжая свой путь и решив добраться домой на такси, я стал «голосовать».

Подошли трое полицейских и попросили предъявить документы. Находясь в свободной стране, я свободно спросил, по какому праву.

Изумившись, я услышал до боли знакомую историю: напротив, мол, обокрали прилавок, грабитель, как две капли воды, смахивает на меня, а мою и его куртку – не отличить.

Советская миссия при ООН, видимо, была «под колпаком», и ФБР, собирая информацию о посетителях «плохого» дома, пользовалось идентичной КГБ методикой.

Иди сюда, я тебя метровым сделаю

Леха сел в 17 лет. Не участвуя сам в грабеже, он организовал дело.

Когда вышел на волю, Алесины родители приняли участие в его судьбе.

Леха замечательно пел под гитару лагерные песни. Поступил в Литературный институт.

Колоритная личность производила сильное впечатление на окружающих.

Будучи благодарен Алесиным родителям, говорил:

– Вы ж меня лысым взяли. Если кто обидит, приду и дверь задом выбью.

Если ему кто-нибудь не нравился:

– Ты двухметровый? Ну, иди сюда, я тебя метровым сделаю.

Интимные отношения обозначал кратко: «перетягивать матрас».

Однажды, придя с избранницей, сказал:

– Мы с Еленой Николавной идем друг к другу как встречный план. Пока папки нет, можно мы с ней у него в кабинете упадем? – уточнив с уважением, что она – кандидат наук.

Отпросился на горшок

У меня была ученица по имени Света.

Один раз Света пришла заплаканная и в отчаянии рассказала, что муж, занявшись нелегальным бизнесом, влип в историю. Ему угрожают жизнью семьи. В милицию идти нельзя.

Мы вспомнили о Лехе.

Он пришел в тот же вечер.

На вопрос Алеси, куда пропал, поведал:

– Тут ко мне пришли. Я отпросился на горшок и съел записную книжку. А может, они захотят и к тебе прийти: здесь у тебя Набоков, а тут – Солженицын, а ты лежишь, играешь на гитаре и куришь анашу.

Пусть думают, что они – Мересьевы

Света с непутевым мужем Лехе не понравились.

Тем не менее, узнав, от кого исходят угрозы, предложил найти злодеев.

– И что? – спросили мы.

– Скажу: не троньте Борю, а то я огорчусь, – ответил Леха. – Или привезу и велю ползти по полу. Пусть думают, что они – Мересьевы. Или отправлю в Шушенское учить устав КПСС.

В конце был упомянут Коля Каблук, который уладит дело.

Больше бизнесмена никто не трогал.

Динозавр

Я прилетел из Нью-Йорка в Москву и позвонил Лехе.

Мы встретились.

На прощание, протянув мешок с хохломой в подарок, он сказал:

– Гриша, динозавры вымерли, но я остался. Если что надо будет – позвони.

«Телега»

В 1983 году Союз художников Литвы пригласил меня совместно с художницей С. Богатырь сделать выставку в Вильнюсе.

Прогрессивный председатель СХ Тальберг дал разрешение. Вернисаж состоялся в конце июля.

В Книге отзывов появились противоречивые записи зрителей: от восторгов («Спасибо художнику – я могу теперь идти по жизни с гордо поднятой головой». Шапиро) до откровенных угроз («Г-н Брускин, снимите свои работы и скорее уезжайте к себе домой, пока вас не арестовали». Литовка).

Спустя неделю зав. идеологическим отделом ЦК компартии Литвы тов. Шепетис посетил выставку и, возмутившись увиденным, распорядился ее закрыть. Одновременно он направил в МК партии «телегу».

Горком, пожурив правление Московского отделения СХ за идеологический просчет, предписал «принять меры».

Руководство Союза художников вызвало меня на товарищеский суд, потребовав, по наводке литовского идеолога, представить улики – картину «В красном пространстве» и Книгу отзывов.

Перекроив предварительно Книгу отзывов и вырвав страницы с угрозами и обвинениями, а также вписав «хорошие» отклики, я явился на судилище. Началось представление, достойное пера Ионеско.

Человечество в опасности

Начальство не было уверено, что именно мне следует инкриминировать – сионизм или антисоветизм.

Решили вменить и то, и другое.

Все члены суда были художниками-бюрократами. Они потребовали объяснить содержание картины и ее красный фон.

В ответ я промямлил что-то по части общечеловеческого.

Тогда один партийный босс заметил, что это – чуждая советским людям идеология экзистенциализма, провозглашенная политически неграмотным французским философом Жан-Поль Сартром.

Другой чиновник обратил внимание коллег на то, что красный фон на картине не что иное, как издевательство над святым красным знаменем, а изображенные люди выдают злобный умысел автора – насмешку над достойным советским народом – строителем коммунизма.

Наконец, третий функционер грозно спросил, прочел ли я вчерашние газеты. Услышав отрицательный ответ, он вскипел:

– Напрасно. Мир, между прочим, на грани ядерной войны. Американцы потрясают оружием. Человечество в опасности. А вы себе позволяете такое!

На слове «такое» меня попросили выйти. Суд был закончен.

Приговор – общественное порицание.

Старик, ты, надеюсь, понял…

Любопытно, что человек, напомнивший собравшимся об американской угрозе, чуть позже нашел меня в кулуарах здания и, убедившись, что никого рядом нет, сказал:

– Старик, ты, надеюсь, понял, что я сделал все, чтобы тебя спасти? Ты сам себя погубил: вместо того чтобы молчать и вести себя тихо, ты все время возражал. Всем стало ясно, что ты не осознал своей вины.

Спас меня художник Игорь Попов, возглавлявший после смерти Тальберга Московский СХ. Когда «снизу» и «сверху» от него потребовали моего исключения из Союза художников, он ответил, что в этом случае сложит с себя полномочия.

Вероятно, Попов, с одной стороны, поступил, как говорится, по совести, а с другой – не хотел создавать опасного прецедента в подведомственной ему организации.

Я до сих пор благодарен этому достойному человеку.

Волчий билет

В 1984-м году у меня должна была состояться за несколько лет до того запланированная выставка в Центральном доме работников искусств.

Руководство Дома ничего не знало о литовских баталиях. Осведомленные друзья из выставочной комиссии посоветовали мне с осторожностью отобрать работы, что и было сделано.

Выставка торжественно открылась при большом скоплении народа. Как водилось тогда, на вернисаже произошло жаркое обсуждение выставленных картин, после чего устроили банкет в местном ресторане.

Приехав на следующий день в ЦДРИ, я обнаружил двери выставочного зала закрытыми.

Оказалось, что в этот день в 9 утра в помещении напротив выставочного проходило заседание Горкома партии. На повестке дня было усиление идеологической работы в области искусства.

Референт Горкома по идеологии тов. Рогожин в докладе в качестве примера серьезного идеологического просчета привел крамольную выставку Брускина в Вильнюсе, обрисовав творчество художника самым непривлекательным, с точки зрения партии, образом.

В 11 часов напротив распахнулись двери.

В 12 участники конференции во главе с Рогожиным вышли на обеденный перерыв и увидели криминальную выставку идеологического врага у себя под носом.

Разразился скандал. Выставку немедленно закрыли. Руководство Дома сняли.

Мне навсегда выдали выставочный «волчий билет».

Верный ленинец

В 1985 году в России пришел к власти верный ленинец Горбачев.

Предписав всем советским людям вместо водки пить кефир и быть дисциплинированными, он объявил гласность и перестройку.

Никто всерьез не воспринял новичка: советские лидеры время от времени провозглашали «новый» этап развития социализма на его неотвратимо победном пути к коммунизму.

Это выглядело очередным омолаживающим макияжем на лице знакомого старца.

До 1987 года Россия по-прежнему была изолирована от мира пресловутым железным занавесом.

Культура оставалась под жестким идеологическим контролем.

В стране проводились помпезные тематические выставки, посвященные славным большевистским датам.

Непроинформированная общественность

Позвонил Пригов и сказал, что Московское телевидение хочет снять репортаж о новых неизвестных поэтах: Пригове, Рубинштейне, Гандлевском и Кибирове.

Саныч (как я его называл) предложил провести съемку у меня в мастерской на Маяковке с коварной идеей поместить мои картины в качестве фона и, таким образом, проинформировать общественность о моем существовании.

Я подготовил «фон» в виде «Фундаментального лексикона».

В назначенный час ко мне ввалилась команда телевизионщиков в сопровождении слуг московского Парнаса.

Не зная, кто хозяин мастерской, дама-режиссер в моем присутствии громко сказала оператору:

– Снимай так, чтобы эти гнусные картины ни в коем случае не попали в кадр.

Общественность так и осталась непроинформированной.

Обновленные принципы

В феврале 1987 года художники решили организовать выставку «Художник и современность» в выставочном зале на Каширке.

Были приглашены те, кто по тем или иным причинам не соответствовал принципам социалистического реализма и не мог показывать свои работы ранее.

В то же время Горбачев, желая продемонстрировать всему миру «добрую волю» и обновленные коммунистические принципы, организовал помпезную конференцию в Москве, так называемый «Форум за безъядерный мир».

Наприглашал выдающихся деятелей политики, религии и искусства.

Откликнувшись на призыв, среди прочих приехали Фридрих Дюрренматт, Макс Фриш, Йоко Оно и Милош Форман.

Мы постарались через знакомых переводчиков оповестить участников конференции о том, что в Москве открывается альтернативная художественная выставка, и лично пригласили вышеназванных мировых знаменитостей на вернисаж.

Заранее договорились, что если власти захотят убрать какие-либо работы, то все художники снимут свои произведения со стен.

Жрицы власти

Как было заведено, когда была готова экспозиция, явились цензоры в виде двух идеологических дамочек из Министерства культуры осуществлять партийный контроль.

Жрицы власти потребовали убрать две работы.

Их партийную нравственность возмутила картина В. Янкилевского «Свет и тьма», в центре которой был изображен мутант с головой, растущей из заднего прохода.

Политическую бдительность шокировала моя картина «Фундаментальный лексикон».

Ценное указание

Оповестив дамочек, что на открытие приглашен весь культурный бомонд с проходящей горбачевской конференции, организаторы-художники отказались снять эти работы.

Стояли насмерть, угрожая международным скандалом: мол, мир узнает, что горбачевская гласность – очередное надувательство и потемкинские деревни.

Надо сказать, культурные бюрократы находились в тот момент в смятении: не хватало ценных указаний сверху. Никто не знал, куда подует ветер в следующую секунду.

В конце концов, ценное указание спустил с министерского олимпа тогдашний министр культуры.

И в Москве открылась первая свободная нецензурированная выставка.

Во-первых, никакой композиции…

На следующий день после открытия художница Нина Сергеева, член партийного бюро секции живописи, с этюдником на плече, в белой хлопчатобумажной кепке прогуливалась по залам выставки.

Увидев меня, строго спросила:

– А где ваши работы?

Я показал на «Фундаментальный лексикон».

– Очень плохо! – сказала Нина. – Во-первых, никакой композиции. Во-вторых, белое к фону не найдено. В-третьих, вот вы тут сидите и ничего не знаете, а я объездила весь мир. Это вчерашний день искусства. Это все уже давно было на Западе.

Рабочее слово

Выставка произвела сенсацию в Москве.

В зал на Каширке выстроились длинные очереди испытывающих культурный голод москвичей, просто любопытных и товарищей, желающих посетить и покритиковать.

Районные партийные боссы решили себя обезопасить на случай, если правительство даст обратный ход гласности.

К выставочному залу стали прибывать автобусы, «упакованные» коллективами районных предприятий.

Народ аккуратно высказывал свое бесхитростное рабочее слово на страницах Книги отзывов.

Кое-кто угрожал художникам расправой (цитирую дословно отзыв одной милой трудящейся девушки: «А художника Кабакова я расстреляла бы своими собственными руками из пулемета и размазала бы его по его же белому холсту»).

Странная организация

В 1987 году я посмотрел видеокассету запрещенного в СССР фильма «Кто-то пролетел над гнездом кукушки», который произвел большое впечатление.

Прочитав накануне выставки в газетах, что в Россию на горбачевскую конференцию приезжает Милош Форман, я сказал своей жене, что этому человеку мне хотелось бы показать «Фундаментальный лексикон».

Форман пришел на выставку, и мы познакомились. Кинорежиссер оказался на редкость живым и милым человеком, с которым было легко и интересно беседовать.

Милош выразил желание приобрести с выставки две картины: мой «Фундаментальный лексикон» и работу Андрея Гросицкого.

Для этого на следующий день мы все отправились в организацию со странным названием «Межкнига», которая, среди прочего (вероятно, торговли оружием), ведала экспортом искусства за границу.

Мистер Твистер

«Межкнига» охранялась стражами порядка, как средневековая крепость. На проходной нам преградила путь милиция.

Надо сказать, что их взору предстала весьма подозрительная компания: мы с Андреем – два не вызывающих доверия типа – возмутительные, богемные, «неправильные» художники, переводчица – обыкновенный советский человек и еще недавно опальная в России голливудская звезда Милош Форман.

Одетый с головы до пят в кожу и лисьи меха, с дорогой сигарой во рту, Форман выглядел в затюканной серой зимней Москве маршаковским Мистером Твистером.

Из проходной мы позвонили нужному чиновнику, сообщив, кто находится внизу, и изложив суть дела.

По всей видимости, визит вызвал ведомственный переполох. Товарищи долго совещались между собой и с соответствующими «органами»: прогнать или впустить, разрешить или запретить.

Не обнаружив художественной ценности

Наконец, после полуторачасового ожидания, нас вежливо пригласили проследовать в соответствующую комнату.

Чиновники, следуя полученной инструкции и не желая осложнять международные отношения, разрешили продажу.

Оценка должна была быть произведена Художественным советом Министерства культуры. Совет оценил мою картину в 2 тысячи рублей, не обнаружив особой художественной ценности.

Вторая часть той же картины такого же размера была продана спустя полтора года на первом (и последнем) Московском аукционе Sotheby’s за 416 тысяч долларов.

Я только пописал

Как-то раз в мастерскую постучали.

Открыв, я обнаружил за дверью молодого человека с типично шотландской внешностью.

Пришелец был московским корреспондентом английской газеты «Гардиан». Сказав, что хочет взять интервью, он прошел в студию.

Решив наладить дружеский контакт, корреспондент с ходу вынул флягу с коньяком, сказал, что мы с ним одного поколения и наверняка у нас много общих интересов, например спортивная игра бейсбол.

После коньяка парню захотелось в туалет. Когда он вышел, я показал ему, где можно помыть руки.

– Спасибо, мне не нужно, – ответил шотландец, – я только пописал.

Условные обозначения

Один западный куратор пришел ко мне посоветоваться о составе участников выставки, которую он собирался организовать, и показал список.

Я сказал, что, будучи сам художником, не могу давать подобные советы.

Бросив из любопытства взгляд на список, я заметил, что напротив каждой фамилии стоит значок: стрелочка, плюс, минус, кружочек.

Внизу листа помещались объяснения:

стрелочка – гений;

плюс – талант;

минус – середняк;

кружочек – бездарь.

Увидев недоумение на моем лице, гость пояснил, что встретил даму, близкую к художественным кругам, которая, желая ему помочь, ввела условные обозначения.

Вообще-то дороговато

После выставки на Каширке у меня в мастерской появился симпатичный греческий журналист по имени Герасимус.

Он захотел купить небольшую картину. Я назвал цену – 400 долларов.

Протягивая деньги, журналист, жалобно посмотрев на меня, сказал, что вообще-то дороговато. Я вернул ему половину.

Вечером мы с женой поехали на Кутузовский проспект, и я передал ему покупку.

Погода стояла скверная, мы жутко замерзли и решили взять такси или частника. Машины не останавливались.

Наконец, не выдержав, Алеся вынула деньги и закричала:

– Малая Грузинская – двести долларов!

Эмоциональный итальянец

Я никогда не ценил и не обращал внимания на наброски, которые в большом количестве делал для своих работ.

Меня познакомили с эмоциональным человеком, политическим советником итальянского посла в России.

Наведавшись ко мне в мастерскую и узнав, что я не намерен продавать картины, он обратил внимание на набросок, прикрепленный к стене.

Я подарил ему рисунок.

Через три дня итальянец снова пришел.

– Старик, мне дико нравится подарок, я повесил его на самое видное место в доме. Есть ли у тебя еще что-нибудь?

Я вытащил толстую папку.

– Сколько стоит? – спросил советник, выбрав десять листов.

Я назвал символическую цену.

Спустя несколько дней я опять увидел гостя.

– Старик, твои рисунки украсили мою жизнь. Я хочу купить еще десяток.

– Ты что, собираешься ими торговать?

– Боже упаси! У меня огромная коллекция графики в Риме. Рисунки займут в ней достойное место.

Итальянец выбрал десять рисунков.

Буквально через неделю мой почитатель вновь появился.

– Гриша, ты не представляешь, что со мной творится. Я не могу оторваться от твоих набросков. Хочу купить еще.

Поняв, что имею дело с проходимцем, я на-отрез отказался.

Увидев на столе только что сделанный рисунок, он опять завелся. Чтобы отвязаться, я назвал по тем временам огромную цену – тысячу долларов. Итальянец без звука выложил нужную сумму.

После этого я стал бережно относиться к своим почеркушкам.

Брускин – Гуггенхайм

Работник «Межкниги» привел ко мне западного бизнесмена, активно скупавшего работы неофициальных художников.

Увидев вторую часть «Фундаментального лексикона», он сказал:

– Гриша, ты не должен давать эту работу на аукцион Sotheby’s. Продай ее мне, и она будет висеть в лучшем музее мира – Гуггенхайме.

В качестве доказательства бизнесмен достал папку и, раскрыв, протянул ее мне.

Я увидел на компьютере напечатанный список:

Калинин – «Тэйт галери»

Плавинский – Национальная Вашингтонская галерея

Штейнберг – музей «Модерн Арт»

Янкилевский – Метрополитен

Булатов – «Фрик колекшен»

Пурыгин – Центр Помпиду

…

Наконец я добрался до себя: Брускин – Гуггенхайм.

Я его прогнал.

Все под контролем

1 июня 1988 года в уже упомянутом зале на Каширке состоялся мой перформанс «Рождение героя».

По сценарию, у меня на руке была красная повязка дружинника.

Перед самым началом я вышел на улицу перекурить.

Подъехала милицейская машина, вызванная каким-то доброхотом. Приняв меня за всамделишного дружинника, милиционер спросил:

– Ну, что там происходит?

– Все под контролем, – правдиво ответил я.

Менты отвалили.

Фашисты

Выставка «Художник и современность» разбудила спящий муравейник московской художественной жизни.

На выставке я впервые в своей жизни встретил арт-дилера – симпатичного чикагского галериста Билла Струве, с которым мы начали сотрудничать.

В Москву, почуяв новый свежий воздух, потянулись западные коллекционеры, арт-дилеры и музейщики.

Власти, в свою очередь, сообразили, что на недавно презираемом искусстве можно зарабатывать неплохие деньги.

Музей изящных искусств города Берна решил организовать выставку художников московского андерграунда. В связи с этим в Москву приехал директор музея Ганс-Кристоф фон Тавель.

Посетив мастерские художников совместно с швейцарским дипломатом Мартином фон Вальтерскирхеном, он отобрал работы, включая мою большую картину «Логии».

Выставка впоследствии была названа «Живу – Вижу» по одноименной картине Эрика Булатова.

Министерство культуры решило воспользоваться случаем и навязать заграничным гостям ряд официальных художников.

Швейцарцы ответили вежливым отказом, после чего министерские чинуши стали величать их не иначе как фашистами.

Гласность не вседозволенность

Отобранные произведения должны были быть одобрены специальной комиссией Министерства культуры.

Незадолго до заседания комиссии меня вызвал к себе высокопоставленный чиновник министерства, ответственный за культурный экспорт.

Чиновник сообщил: накануне вышедшая «Правда» оповестила советских людей, что «гласность не вседозволенность», и настоятельно посоветовал мне отказаться от участия.

Экспорта такого рода идей на Запад страна не допустит.

Хитрость

Это была первая музейная выставка, и участие в ней представлялось мне очень важным.

Посоветовавшись с фон Тавелем, мы решили пуститься на хитрость. Приготовив мыльный раствор и нанеся его на масляную поверхность тридцати пяти панелей, из которых состояла картина, я на обезжиренных холстах гуашью написал невинные мотивы.

Приглашенный из Швейцарии музейный реставратор сфотографировал фрагменты до и после экзекуции.

Преображенное произведение предстало перед глазами членов высокой комиссии и было одобрено.

Когда картина прибыла в Берн, реставратор взял теплую воду, вату и, смыв гуашь, легко восстановил оригинал.

Истинная духовность

Эдик Штейнберг со своей женой Галей Маневич первыми среди неофициальных художников побывали в Париже на персональной выставке Эдика в галерее Клода Бернара.

Вернувшись и критикуя Францию за коммерциализацию искусства, он время от времени забывался и переходил на восторженный тон.

Доходил до того, что, мол, неплохо было бы там и пожить.

– Эдик, – строго напоминала Галя, – истинная духовность – в России.

Внес предложение

Штейнберг был включен в состав участников выставки «Живу – Вижу». Решив, что его работы собираются показать не должным образом, он отказался участвовать.

Два фона – г-н фон Тавель и г-н фон Вальтерскирхен – пришли к художнику домой уговаривать изменить решение.

Не зная иностранных языков, Эдик попросил Алесю быть переводчиком.

Швейцарцы сказали, что Штейнберг замечательный и важный художник и что выставка без его произведений будет неполной.

Алеся перевела.

Принявши перед этим слегка «на грудь», Эдик обратился к Алесе. Забыв, что перед ним женщина, он внес предложение:

– Старик! Переведи – пусть идут в жопу!

Алеся перевела:

– Господин Штейнберг благодарит, но не считает свое участие в выставке возможным.

À la Марина Абрамович

Моя мастерская находилась в самом центре Москвы, на площади Маяковского, на чердаке трехэтажного дома пушкинских времен.

Вход был со двора, с черной лестницы, и являл собой разительный контраст с фасадом, который выходил на улицу Горького и выглядел на редкость симпатично.

Невообразимую грязь двора, включавшего классическую гоголевскую лужу, удачно дополняли контейнеры с обглоданными костями à la Марина Абрамович, которые выносили из бывшего внизу магазина «Колбасы».

Недобрые серые крысы время от времени шныряли из контейнера в подъезд и обратно.

Предпринимательница

Дом был по большей части выселен и предназначался уже в течение лет тридцати под снос.

Кроме меня в подъезде, в опустевшей коммуналке, оставался один жилец – Аделина Анисимовна Рубинштейн.

Нуждаясь в средствах, пенсионерка Аделина Анисимовна решила организовать нехитрый бизнес.

Подобрав на улице бездомных собак, которые ей показались перспективными, старушка задумала получить породистых щенков, наладить продажу и заработать.

Начало было на редкость удачным: собаки, взявшись за дело, тотчас принесли дюжину очаровательных созданий.

Больная и старая Аделина Анисимовна была не в состоянии выводить их на прогулку. Вместо этого предпринимательница, открыв дверь, предоставляла им свободу.

Стая была не дура и, не желая вступать в неравную схватку со злыми крысами, использовала нашу общую лестницу.

Попытавшись поначалу убирать за собаками, Рубинштейн быстро поняла, что это ей не по плечу, и махнула рукой.

Минное поле

В начале лета 1988 года мне позвонили из Министерства культуры и попросили принять знаменитого коллекционера, бывшего издателя журнала «Штерн» Генри Наннена.

Встречу назначили на 8:30 утра.

Войдя в темный подъезд за пять минут до предстоящего визита, я почувствовал неважный запах. Далее путь наверх представлял собой минное поле: собаки, видимо, только что отгуляли свое.

Предпринимать что-либо было уже поздно, и, войдя в мастерскую, я стал смотреть в окно, ожидая гостей.

Иностранный след

Вскоре, разгоняя крыс, во двор вплыл черный сверкающий правительственный лимузин.

Из него вышел отлично одетый седовласый господин в сопровождении секретаря и работника министерства.

Когда гости вошли, я по их следам с облегчением заметил, что делегация удачно проскочила «минное поле».

Встреча прошла отлично. Растроганный моими работами до слез, Наннен демократично, но неосторожно уселся на пол, чистота которого явно оставляла желать лучшего.

Купив две картины, коллекционер откланялся.

Подождав десять минут и вооружившись фонариком, я выглянул на лестницу.

В каждой собачьей куче я обнаружил четкий иностранный след.

Гер-Цедек

Я встретил человека со звучным именем Марек Потоцкий.

Марек поведал мне историю своего предка, жившего в 17-м веке.

Отец предка направил молодого человека в Италию изучать науки и искусства. По дороге он познакомился с религиозным евреем.

В ходе беседы с талмудистом юный граф Потоцкий уверовал в истинность ветхозаветного учения. И перешел в иудаизм.

Вернувшись через несколько лет на родину под новым именем Абрахам бен Абрахам Гер-Цедек, бывший граф стал служкой в синагоге в Вильно.

С молитвой на устах

Однажды Абрахам бен Абрахам отчитал мальчишку за неподобающее поведение в храме.

Паренек пожаловался отцу. Отец донес в полицию.

Потоцкого арестовали. Посадили в клетку и повезли, по тогдашним обычаям, на костер.

Перед казнью графу предложили жизнь и прежнее высокое положение в обмен за отказ от Завета с Богом Авраама. Как гласит легенда, прозелит остался верен избранному пути и принял мученическую смерть на костре.

С молитвой «Шма, Исраэль…» на устах.

Марек попросил меня написать картину для его коллекции, использовав историю Гер-Цедека.

Его предки пили кровь ваших отцов

Марек рос в коммунистической Польше.

Как-то учитель, войдя в класс, скомандовал:

– Потоцкий, встать!

Показав пальцем на мальчика, наставник окинул класс взглядом и назидательно процедил:

– Дети, посмотрите на этого человека. Его предки пили кровь ваших отцов и дедов…

При первой возможности Марек сбежал из Польши во Францию.

Я уехал на Запад. Мы встретились. Марек сказал:

– Гриша, самый счастливый день в моей жизни был не тогда, когда я женился на Шарлотте, и не тогда, когда у меня родились дети, а когда я получил французский паспорт.

Во тьме мастерской

В Москве появился деловой человек из Парижа по имени Альварес.

Он стал бойко покупать картины неофициальных художников, сообщая, что собранную коллекцию собирается подарить Центру Помпиду или в музей Гуггенхайма. Художники встрепенулись.

Встретив Альвареса на выставке Эдика Штейнберга, я договорился с ним, что после банкета он придет в мастерскую посмотреть работы.

Альварес пришел на банкет в сопровождении дамы со звучной в России фамилией Римски-Корсакофф.

Поздно вечером я, моя жена и Альварес, прихватив «Римского-Корсакова», направились в студию.

Войдя в подъезд, мы обнаружили, что советская власть, нагадив в очередной раз, отключила свет во всем доме. Чиркая спичками, мы поднялись на чердак и проникли во тьму мастерской.

Запалив свечу

Запалив свечу и освещая фрагменты, я показывал парижанам мой «Фундаментальный лексикон».

Реакции не последовало. Гости были абсолютно равнодушны к увиденному.

На следующий день Алеся при свете дня с помощью утюга безуспешно пыталась вытравить следы воска, накапавшего со свечи на картину.

Встретив Альвареса во время аукциона Sotheby’s, она показала ему «родимые пятна» памятного вечера.

Через пару дней бизнесмен опять появился в мастерской с просьбой продать ему что-либо как старому знакомому.

Я отказался.

Спустя два года, почувствовав, что наступил подходящий момент, Альварес пустил собранную в Москве коллекцию с молотка на одном из нью-йоркских аукционов.

Апогей

Апогеем начавшегося вокруг советского неофициального искусства ажиотажа явился аукцион русского авангарда и советского современного искусства, проведенный Sotheby’s в Москве.

В СССР государство имело монополию на искусство.

Художественный рынок полностью отсутствовал.

На всю страну было пять-шесть коллекционеров, интересовавшихся неофициальными художниками, которым авторы, как правило, дарили работы.

Слова «галерея» и «аукцион» не были в оби-ходе.

У нас были весьма примитивные представления о западной художественной жизни.

Однажды знакомый художник, показав каталог продажи современного искусства Sotheby’s, поведал мне, что попасть на страницы подобного издания означает мировое признание.

Участники Московского аукциона отнеслись к предстоящему событию с трепетом.

Личное разрешение

Инициатором события был блистательный знаток современного искусства Симон де Пюри, глава европейского отделения аукциона, куратор коллекции барона фон Тиссена.

Симон посетил мастерские художников в Москве. Познакомился с европейскими коллекциями русского андерграунда. Изучил опубликованные на Западе статьи и исследования на эту тему.

Составил список художников и представил его Министерству культуры.

Под натиском чиновников аукционисты пошли на компромисс и включили в число участников несколько официальных художников.

У меня было отобрано шесть картин, включая «Фундаментальный лексикон», для которого потребовалось личное разрешение нового министра культуры.

Нижестоящие чины наотрез отказались брать на себя ответственность, мотивируя это в частных беседах тем, что, разрешив, они рискуют потерять работу и оставить жен и малых детей голодными.

Культурное сафари

Время для предстоящего события было выбрано удачно.

С одной стороны, цены на художественном рынке на Западе накануне рецессии достигли апогея, с другой – завороженный мир с восторгом и надеждой следил за горбачевскими инициативами.

Аукцион был прекрасно разрекламирован.

Sotheby’s организовал выставки в столицах искусств – Нью-Йорке, Лондоне, Париже и Кельне, сопроводив их лекциями специалистов.

Путешествие в Россию будущих коллекционеров-покупателей было заранее интересно спланировано.

Им гарантировали беспрепятственный беспошлинный вывоз приобретенных произведений на Запад.

Это было своего рода культурное сафари.

Русские «аборигены» не входили в состав покупателей, поскольку коллекционеров с деньгами в стране не было.

Расчеты производились в западной валюте, наличие которой у советского человека считалось уголовным преступлением.

Рай на советской земле

Внимание западной прессы было приковано к Хаммеровскому центру в Москве, где должны были проходить торги.

Центр построил американский друг «вечно живого» Ленина Арман Хаммер.

Это было довольно странное заведение. Оно охранялось милицией от несчастных советских граждан, которым вход туда был категорически запрещен.

Переступив порог, ошарашенный посетитель-счастливчик из пустыни серой, убогой, полной дефицита советской действительности, неожиданно попадал в волшебный райский оазис западного изобилия.

Внутри здания возвышалось внушительных размеров синтетическое дерево, вероятно, «познания добра и зла», вокруг которого располагались шикарные рестораны, дорогие дизайнерские магазины и офисы западных бизнесменов.

Расплачиваться в «раю» на советской земле можно было исключительно в загранвалюте.

Гадам валюты захотелось

Для обложки каталога и для плаката аукциона Sotheby’s выбрали мою работу «Фундаментальный лексикон».

Это повлекло за собой очередное недовольство Министерства культуры.

Организовывая торги, устроители пообещали художникам 60 % в валюте от стоимости проданных работ в качестве авторского гонорара.

Власти не допустили прямых отношений участников с аукционным домом. Вместо этого нам было предложено заключить контракт с Министерством культуры.

Каково же было наше удивление, когда за два дня до события нас пригласили в Министерство культуры и предложили подписать документы, из которых вышеупомянутые 60 % бесследно исчезли. Художники дружно сказали «нет», пригрозив снять работы с аукциона.

Нас пытались уговаривать, обманывать. Нам угрожали.

Наконец, одна министерская дама, выйдя из себя, завопила:

– В стране хлеба нет, люди живут на сто пятьдесят рублей в месяц, а вам, гадам, валюты захотелось!

Мы твердо ответили:

– Да, захотелось.

В конце концов власти уступили. Контракт был подписан.

Хлеб-соль

За неделю до предстоящего события начались организованные посещения западными коллекционерами мастерских художников-участников. Заблаговременно в мастерские завозились казенные продукты и выпивка, призванные, с одной стороны, изображать благосостояние советских граждан-художников, с другой – традиционное русское гостеприимство – «хлеб-соль».

Прикинувшись официантами, работники госбезопасности прислуживали гостям.

Каждый день западные журналисты и представители телевидения с кинооператорами брали у нас интервью.

Накануне

За день до торгов в Хаммеровском центре были организованы коктейль и роскошный ужин при свечах. Приехавшие из-за рубежа богатые гости, среди которых попадались коронованные особы, разоделись в пух и прах.

Ухоженные дамы появились в вечерних нарядах и драгоценностях. Мужчины – во фраках и дорогих костюмах.

Приглашенные художники выглядели как бедные родственники в чешских брючатах и польских рубашонках.

Вокруг люди шептались и загадочно улыбались. В воздухе витали таинственные флюиды.

Подошел работник аукциона и сказал мне на ухо:

– Гриша, я не имею права этого говорить, но завтра твоя работа «Фундаментальный лексикон» будет продана за сумасшедшие деньги: у меня есть ставка на двадцать тысяч долларов.

Владелец аукциона, Таубмэн, поведал, что ничего подобного моим картинам он никогда не видел и что это, мол, иконы нашего столетия.

Со мной заговаривали загадочные представители – «апостолы» заморских знаменитостей.

Ряд людей, представившись, сообщили, что специально приехали в Москву купить мои произведения.

Очаровательная пожилая дама, сидящая рядом за столом, держала со мной пари на бутылку французского коньяка, что завтра «Лексикон» будет продан за сто тысяч долларов. Обстановка накалялась.

У меня было ощущение, что я попал в фильм по детективному роману Агаты Кристи, в котором мне предназначена роль преступника.

В белых перчатках

7 июля 1988 года – день аукциона.

Он проводился в огромном конференц-зале Хаммеровского центра. Десятки кино-, теле-и фотокамер снимали происходящее.

Присутствующие в зале русские зрители были удивлены стремительностью действия.

Покупатели наперебой предлагали свои ставки: те, кто сидел в зале, поднимали руки с номерами, отсутствующие звонили из-за границы по многочисленным телефонам, расставленным вокруг.

На электронном табло, отслеживающем ход торгов, одни цифры сменяли другие с необыкновенной быстротой.

Художники чувствовали себя спортсменами, вступившими в борьбу на открытой арене.

Аукцион блестяще проводил элегантный Симон де Пюри.

Работники Sotheby’s в белых перчатках с великой предосторожностью выносили на сцену еще недавно пылившиеся в тесных мастерских холсты неофициальных художников.

Кроме медведей и красных комиссаров

Аукцион имел небывалый успех.

Абсолютное большинство работ было продано за цены, намного превышающие стартовые.

Запад вдруг обнаружил, что в далекой, непонятной северной стране кроме медведей и красных комиссаров есть свободное оригинальное искусство, отличное как от современного европейского и американского, так и от профанного соцреализма.

И что оно, вслед за русским авангардом, может дополнить историю культуры западной цивилизации.

Неудача постигла не многих.

Зал взрывался аплодисментами каждый раз, когда ставки за картины известного придворного кремлевского художника, навязанного властями Sotheby’s, не достигали цен, указанных в каталоге.

Преступление

Мои шесть произведений были проданы за 503 800 фунтов стерлингов (930 тысяч долларов по тогдашнему курсу), соответственно в 7, 6, 3, 9, 14 и 17 раз превысив стартовые цены.

Картину «Памятники» приобрел крупнейший коллекционер современного искусства из Швейцарии. «Монументы» попали в другое швейцарское собрание. «Партнер» стал частью французской коллекции. «Алефбет № 5» купил господин из Лонг-Айленда, приобретший на этом же аукционе картины Родченко и Степановой. Диптих «Алефбет № 3, № 5» отправился в Канаду.

Самый большой успех имела картина «Фундаментальный лексикон», проданная за 242 тысячи фунтов стерлингов (416 тысяч долларов).

Сразу по окончании аукциона меня стали целовать и поздравлять родственники, некоторые друзья (их число сразу существенно поубавилось), а также знакомые и незнакомые иностранцы, прося автографы и интервью.

Чиновники Министерства культуры проходили мимо с каменными лицами, стараясь не смотреть в мою сторону.

Преступление было совершено.

Инкогнито

В разгар событий ко мне подошел один из устроителей и конфиденциально сообщил, что человек, который только что анонимно купил «Фундаментальный лексикон», хочет со мной встретиться.

Мы тотчас отправились в находящуюся тут же, в Хаммеровском центре, гостиницу и постучались в номер.

Нас встретила пожилая пара.

Господин назвал свое имя. Это был известный немецкий коллекционер из Баварии.

Он сказал, что вместе со своей спутницей впервые увидел картину на выставке в Кельне и приехал в Москву ее купить.

Впоследствии я узнал, что главным конкурентом «баварского инкогнито» был английский музыкант Элтон Джон.

На следующий день, увлекшись, он через Sotheby’s обратился к немецкому коллекционеру с предложением перекупить «Фундаментальный лексикон», увеличив цену, за которую картина накануне была продана.

Немец отказался от предложения.

Возьми на всякий случай

Я никогда в своей жизни не находил денег.

Поздно ночью, выходя после аукциона из Хаммеровского центра, по дороге домой мы с женой нашли пять рублей.

Алеся меня спросила:

– Подобрать или мы уже богатые?

Я ответил:

– Возьми на всякий случай.

И был прав. Я понимал, что советская власть что-нибудь изобретет, чтобы присвоить столь большую сумму денег.

На следующее утро я отвез в гостиницу в Хаммеровском центре проспоренную накануне бутылку французского коньяка.

Молодой человек приятной наружности

В тот же день художники организовали прогулку на пароходе по Москва-реке, пригласив иностранных гостей.

Ко мне подошел молодой человек приятной наружности.

Он сказал, что пытался купить на аукционе мою картину «Партнер» для своей коллекции, но сошел с дистанции, уступив другому покупателю. Он также сообщил, что сотрудничает с американским журналом Art Forum, пишет книги.

Позже писатель сочинил книгу о московском неофициальном искусстве. Живописуя красивые римские профили русских художников и благородных див с наружностью Греты Гарбо и сердцем Жанны Д’Арк, он не забыл и обо мне.

Я оказался карликом-уродом, «крошечным, шишковатым нервным человеком» (по журнальной версии – «крошечным шишковатым евреем». Слово «еврей», как политически некорректное в данном контексте, было впоследствии изъято, видимо, издателем).

Молодой человек приятной наружности, открыв миру глаза, поведал, что я всю свою жизнь был средней руки официальным художником, но, держа нос по ветру, в нужный момент, когда опасность миновала, переметнулся в другой лагерь.

Не имея ничего за душой, я надул Запад, тем самым введя мировую общественность в заблуждение по поводу «настоящих, подлинных» художников русского андерграунда.

P. S. Моя жена Алеся настаивает, чтобы именно в этом месте книги я поместил свою фотографию.

Сионистский заговор

Аукцион возбудил воображение людей.

Народ стал фантазировать. Поползли слухи.

Я услышал, что Московский аукцион Sotheby’s – это сионистский заговор, цель которого – унизить «настоящее» русское искусство. По этому вопросу меня призвало к ответу Министерство культуры.

Говорили, что государство Израиль купило все мои картины (вместо того чтобы истратить эти деньги на борьбу с арабским врагом).

Рассказывали, что у меня есть дядя не то в Канаде, не то в Америке, который, приехав и почему-то не пожелав купить картины в мастерской недорого, потратил миллион на их покупку на аукционе.

По версии одного художника, все мои картины приобрела некая ювелирная фирма. Уязвленный, видимо, тем, что купили не у него, мэтр грозился подать в суд на меня и на мифическую фирму.

По его словам, он до сих пор живет с «незаживающей раной».

Поговаривали, что все работы приобрели богатые бруклинские евреи.

Оригинальную версию излагал нью-йоркский галерист из Сохо, просвещая слушателей, что покупка моих картин – дело спецслужб США. Желая поддержать антиправительственные организации в СССР, ФБР таким образом якобы легализовало деньги в России.

– Грязная история, – добавлял он.

Владелица галереи из Питтсбурга, занимающаяся русским искусством, пошла «другим путем». Стоимость проданного «Фундаментального лексикона» она делила на 128 (по числу изображенных там фигур), следовательно, сумма за каждую проданную фигуру получалась весьма скромной.

По ее словам, это был не успех, а провал.

Приехав в Москву десять лет спустя, я услышал от одной симпатичной известной московской галеристки, что ей, как специалисту, доподлинно известно, что это был заговор западных галерей. Дилеры, мол, приехали заранее в Москву, закупили по дешевке картины участников аукциона. А на самих торгах заплатили астрономические цены, чтобы в дальнейшем взвинтить стоимость работ этих художников.

Именно так поступают на Западе, утверждала она.

Возникало впечатление, что со мной разговаривает агент службы дезинформации КГБ.

Еще молодой, успеешь…

В 1988 году президент Международной чикагской художественной выставки Джон Уилсон по просьбе Билла Струве пригласил меня приехать в Чикаго и сделать плакат для этого события.

С этой целью он включил мое имя в программу культурного обмена между СССР и США, организатором которой он был.

Три американских художника направлялись поработать в Россию, три русских – в США.

За пару месяцев до Московского аукциона я получил копию официального именного приглашения, направленного Уилсоном в Союз художников СССР.

Позвонив в иностранный отдел Союза, я узнал, что, действительно, на мое имя получено официальное приглашение.

Одновременно мне сообщили, что поехать в Чикаго желают многие художники и что существует очередь, в которой я последний.

– Ничего, – сказал мне завотделом, – ты еще молодой, успеешь.

Выругавшись, я повесил трубку и постарался забыть про это дело.

Перейдя на «Вы»

За десять дней до Sotheby’s позвонил тот же чиновник и, перейдя на «вы», сказал:

– Послушайте, Брускин, вам через две недели ехать в Чикаго. Почему вы не оформляете документы?

Я понял, что культурная политика и установки Союза художников меняются.

Воодушевившись, побежал по инстанциям.

Нужно было получить кучу справок и разрешений, включая разрешение партийной организации Московского отделения Союза художников, подтверждающее мою политическую благонадежность и устойчивый моральный облик.

Мне надлежало не посрамить страну.

Надо сказать, что в предыдущие времена эта организация видела во мне аморальную личность, антисоциальный элемент, скрытого и опасного врага светлого коммунистического Завтра и Сегодня.

В партийной организации произошло то же самое, что в СХ СССР.

Вначале мне сообщили, что среди членов Союза есть много замечательных художников значительно лучше меня и что такой бездарный тип, как я, не может представлять за рубежом страну самого правдивого в мире искусства.

Товарищ, пройдемте

Через пару дней по неведомым мне причинам власти передумали и разрешили поездку.

До последнего момента я ждал, что в аэропорту ко мне подойдет «человек в штатском» и скажет:

– Товарищ, пройдемте.

Я уехал в США через пять дней после Московского аукциона.

За тридевять американских земель

В разгар лета я с двумя коллегами прилетел в Чикаго.

В аэропорту меня встречали Джон Уилсон и Билл Струве.

Джон, улучив момент, отозвал меня в сторонку и, полагая, что я только что мастерил каменный топор в сибирской тайге, сказал:

– Старик, ситуация скверная, за тобой следуют агенты КГБ и ФБР. Они повсюду. Держись меня, я тебя защищу.

Попытка Билла пригласить меня к себе кончилась их ссорой.

Уилсон, вообразив, что я его выгодная и легитимная собственность, повез меня на «творческую дачу» за тридевять американских земель, в мичиганскую тьмутаракань.

Погода на редкость «удалась». Жара стояла тропическая. Высунув нос на улицу, я тотчас понял, что местный климат – смерть российскому человеку. Несмотря на, как казалось, хорошие литературные знания о стране, передо мной лежала неведомая планета.

Бойко говоря по-английски, я хорошо понимал лишь Билла Струве, в «прежней жизни» бывшего, по-видимому, превосходным преподавателем английского языка.

Будучи истощен как морально, так и физически, я чувствовал себя прескверно.

Свободный американский телефонный эфир

В мои планы входило сделать обещанную литографию для плаката и прощупать почву для реализации важного для меня скульптурного проекта.

Приехав на «дачу», я понял, что делать там категорически нечего. Вместо литографского станка мне показали светелку с приличным количеством аккуратно расставленных девственных холстов, которые я, по-видимому, должен был преобразить в живописные шедевры и с благодарностью подарить моему спасителю от гибельных спецслужб.

На следующий день хозяин, благородно и тожественно вручив каждому по тридцать долларов, повез нас в организованном порядке покупать летнюю одежду в местное чудо-юдо – торговый центр.

Оказалось, что в моей комнате нет прямого выхода в свободный американский телефонный эфир. Пытаясь поговорить с друзьями из Нью-Йорка и Чикаго, я натыкался на непроходимую стену. Если же стена пробивалась, звонки прерывались в любой момент по усмотрению «телефонистов».

Меня повсюду сопровождала пара милых сотрудниц босса.

Спасение

Через три дня, встав в 5 часов утра и прихватив 25 центов, я пошел куда глаза глядят по американским дорогам в поисках телефона-автомата.

Пройдя несколько километров, в «глубинке» наткнулся на искомое. Я позвонил Биллу Струве и попросил меня украсть.

Не предупредив Уилсона, Билл приехал за мной на двух машинах с тройкой дюжих парней. Заранее собрав вещи, я прыгнул в машину, и мы укатили в Чикаго.

Добравшись до долгожданного свободного Чикаго, я поселился у Билла и Деборы Струве и с энтузиазмом начал работать в литографских мастерских.

Отныне контакты с моим неудавшимся тюремщиком осуществлялись исключительно через адвоката и Билла. Закончив работу, я отдал причитающиеся по контракту экземпляры Уилсону, и он, использовав мою литографию, напечатал плакат для чикагской Международной художественной выставки 1988 года.

Красивые зеленые трусы

Приехав в Америку сразу после аукциона, я обнаружил изображение своих работ и себя самого на страницах и обложках многих американских газет и журналов, включая «Нью-Йорк таймс».

Чикагский художественный истеблишмент был заинтригован редким заморским путешественником.

Меня стали приглашать.

Однажды в мастерские позвонил Билл и сказал, что известный чикагский коллекционер, у которого есть мои работы, приглашает нас на обед в мою честь.

Предупредив, что купание в бассейне является частью мероприятия, он заехал за мной на машине.

У меня не было плавок, и мы направились в универмаг «Блумингдейл» за покупкой.

Я выбрал очень красивые купальные зеленые трусы.

Гвоздь программы

Коллекционер нас радушно встретил.

Показал свое архитектурное сокровище, замечательное собрание картин и повел к великолепному голубому бассейну.

Вокруг были расставлены и сервированы столики к предстоящей трапезе.

Погода стояла прекрасная.

Прибывшие нарядные гости показались на редкость красивыми, умными и симпатичными.

Со мной все стремились пообщаться.

Одна дама сравнила мой переезд из коммунистического СССР в капиталистическую Америку со своим переселением из Лос-Анджелеса в Чикаго, другая поинтересовалась, стоит ли до сих пор Берлинская стена на Красной площади и как я к этому отношусь.

Еда была исключительно хороша. Официанты в белых смокингах бесшумно мелькали между столами.

Я чувствовал себя гвоздем программы.

Что означает быть художником в России

Наступило время искупаться.

Я направился в раздевалку и надел обновку.

Бассейн был спортивного типа, и над прозрачной водой возвышался трамплин.

Я решил нырнуть.

Поднявшись на трамплин, я заметил, что взоры всех присутствующих устремились к загадочному пришельцу, то есть ко мне.

Вспомнив спортивное детство, я подпрыгнул и красивой рыбкой под сорок пять градусов стремительно полетел в воду.

Оказавшись в воде, я чуть не умер от разрыва сердца: подлые трусы, у которых я не завязал потайной шнурок, также стремительно полетели в противоположную моему движению сторону.

Заново родившись из пены морской, я усилием воли взял себя в руки. Сверкая задницей и стараясь не выдавать смущения: мол, все в порядке, я наконец выловил успевшие далеко уплыть плавки и кое-как облачился в них.

Ни живой ни мертвый, я вернулся к гостям.

К моему изумлению, моя популярность сильно возросла.

Гости, особенно женского пола, буквально не отходили от меня, наперебой задавая вопросы.

Например, что означает быть художником в России?

Чувство вины

В России я вечно должен был испытывать чувство вины.

За то, что родился евреем. За то, что одевался иначе, чем другие. Читал «не те» книги. Никогда не говорил «мы». Хотел ездить по свету.

За то, что, став художником, занимался «неправильным» искусством.

В Америке оказалось, что я ни в чем не виноват.

Сигареты с похожим названием

В Нью-Йорке я поселился на первых порах в мастерской моего друга в Сохо, на Бродвее.

О нью-йоркских галереях я ровным счетом ничего не знал.

Вскоре мне позвонили из нью-йоркского отделения Sotheby’s и сообщили, что один коллекционер хочет со мной познакомиться. Прилетев на частном самолете из своей загородной резиденции, он пришел в студию.

Представившись, коллекционер сказал, что хотел бы мне помочь найти галерею, назвав, как я теперь знаю, несколько лучших в городе.

Я среагировал на Marlborough, так как курил в это время сигареты с похожим названием.

Золотой ключик

Через пару дней меня познакомили с директором галереи Мальборо в Нью-Йорке Пьером Левэем.

Я показал ему свои работы, и мы договорились сотрудничать.

Проходило время, мне никто не предлагал оформить наши отношения. На свои звонки я получал уклончивые неопределенные ответы, и, было, решил не вспоминать про это.

Вдруг мне позвонили из галереи и сказали, что господин Франк Ллойд в городе и хотел бы посмотреть мои работы.

В назначенный час в студию вошел небольшой господин с приветливой улыбкой – легендарный арт-дилер.

Посмотрев картины и посмеиваясь, он произнес:

– Не знаю, не знаю, как американская публика будет реагировать на ваше творчество. Одно могу сказать: я всю жизнь занимаюсь искусством и ничего подобного не видел.

На следующий день мне вновь позвонили из Мальборо и предложили прийти с адвокатом подписать контракт.

Я понял, кто был золотым ключиком этой волшебной дверцы.

Кто жулик, а кто – нет

Билл Струве привез меня в литейную мастерскую «Талликс» в штате Нью-Йорк.

Я приступил к работе над скульптурной группой «Рождение героя». Предстояло вылепить и отлить из нержавейки 15 монументальных фигур.

Я столкнулся с незнакомой реальностью.

Было нелегко разобраться в технологическом процессе, в финансовой стороне дела, в том, кто жулик, а кто – нет.

Действительность заставила меня в этом преуспеть.

Капиталистическое производство

Скульптуры «Рождение героя» должны были стать центральным произведением намеченной выставки в галерее Мальборо.

В процессе работы я обнаружил, что наши представления о капиталистическом производстве и этике были весьма идеализированы.

Дик Полич, хозяин «Талликса», набрав огромное количество заказов, не успевал в срок и заканчивал работу в спешном порядке, пытаясь по возможности халтурить.

Это сильно смахивало на советские авралы к знаменательным коммунистическим датам.

Я портил нервы и здоровье.

Сверкающие пришельцы

Наконец, после полутора лет работы, за два дня до вернисажа, произведение было завершено.

Скульптуры погрузили на прицепы мощных грузовиков, и кортеж отправился в Нью-Йорк.

Ночью подъемный кран перегрузил сверкающих пришельцев на открытую террасу галереи на втором этаже здания на 57-й улице.

Выставка открылась вовремя.

Город затаился

Пару лет спустя я показывал «Рождение героя» в галерее Алекса Мееровича в Сан-Франциско.

Накануне полицейские избили негра Родни Кинга. Начались расовые беспорядки.

Страсти накалились до предела.

Оголтелая, вооруженная чем попало толпа двигалась от дома к дому, сокрушая все на своем пути.

Город затаился.

Искусство вошло в массы

Разгромив и разграбив соседний спортивный магазин «Фила», хулиганы двинулись к галерее Мееровича.

Алекс из окна дома напротив в волнении наблюдал происходящее. В галерее находилось его состояние: картины Пикассо и Матиса, Лихтенштейна и Уорхола.

Поравнявшись с витриной, кодла в нерешительности замерла. Оттуда взирали, переливаясь бликами, советские идеологические монстры.

Испытав атавистический страх и простояв несколько минут в немом оцепенении, банда двинулась дальше, уничтожив в ярости следующую витрину.

Искусство благополучно вошло в массы.

Меерович возблагодарил судьбу и меня.

Что у Версаче внутри?

Друзья решили доставить мне удовольствие и повезли на Брайтон-Бич.

К своему удивлению, я оказался среди людей, каких никогда не видел в России: по улицам прогуливались мужчины с увесистыми могендовидами на распахнутой волосатой груди и женщины в леопардовых штанах и золотых босоножках.

В магазине продавались конфеты «Белочка», сигареты «Дымок» и торт «Версаче».

Подошла покупательница:

– Что у «Версаче» внутри?

Продавщица кричит в подсобку:

– Саша, что у «Версаче» внутри?

Невидимый Саша:

– Как, что у «Версаче» внутри? Я знаю? Орехи, шоколад.

Кассирша:

– Если вы такая нервная, нечего ходить в магазин.

Покупательница:

– А куда же мне ходить?

Не обращай внимания

На улице две подруги:

– Доктор сказал, что я могу умереть, а могу и не умереть.

– А! Не обращай внимания.

Приглашение на чай

В день моего рождения, 21 октября 1988 года, перестраивающаяся советская власть выпустила мою жену по частному приглашению в Швейцарию.

Я прилетел ее встретить в Цюрих с идеей немного попутешествовать и вместе вернуться в Нью-Йорк.

По тогдашним советским правилам нам нужно было отметиться в русском консульстве, находившемся в Берне.

В Берне мы остановились у моего коллекционера – видного швейцарского политического деятеля.

В консульстве нас принял сам советский консул, человек с непоправимо пропитым лицом.

Случилось так, что наш швейцарский друг, зная, где мы находимся, позвонил в консульство предупредить нас, что вечером он готовит званый ужин в нашу честь.

Звонок произвел сильное впечатление на русских чиновников.

Посол Советского Союза в Швейцарии, чья резиденция находилась по соседству, пригласил на чай.

Тот, кто ведает мед

Послом оказалась дюжая русская тетка с «халой» на голове, сильно смахивающая на популярную в России певицу Зыкину.

Мадам-посол, посетовав на то, что Швейцария – «трудная страна», поинтересовалась нашими планами.

Я неосторожно поведал ей, что мы собираемся в Париж.

– А Москва об этом знает? – вопросила послица.

На следующий день утром позвонил выпивающий консул и хриплым похмельным голосом попросил подождать с Парижем, пока он не проконсультируется «кое с кем».

– С КГБ? – простодушно спросил я.

– Ну что вы, Григорь Давыдыч, зачем так сразу! – воскликнул он.

Я нарушил табу. В древности как грозного Бога, так и страшного зверя нельзя было называть.

Мы не знаем подлинного имени медведя, мы знаем лишь, что это тот, кто «ведает мед».

Любимые темы мэтра

Днем раньше был устроен упомянутый званый ужин.

Стали прибывать гости.

Первой я увидел элегантную даму с пекинесом на руках.

Платье незнакомки украшала брошь: бриллиантовый императорский фрейлинский шифр работы Фаберже. Что-то вселяло уверенность, что брошь не из антикварного магазина.

Незнакомкой оказалась Варенька Марк, урожденная княгиня Урусова, дочь фрейлины последней русской императрицы, ставшая впоследствии нашим дорогим и близким другом.

Вслед за Варенькой и ее мужем Оливье появилась другая пара: очень пожилой человек с красивой женой-японкой.

Пожилой человек протянул руку и представился:

– Балтюс.

«Разве вы еще живы?» – чуть было не вырвалось у меня. Я был уверен, что классик давно умер и принадлежит истории.

За ужином моя жена сидела рядом с мэтром.

Время от времени поглядывая в их сторону, я видел, что они весь вечер оживленно беседуют.

На следующий день я с нетерпением стал расспрашивать Алесю, ожидая услышать яркий рассказ о жизни и творчестве великого артиста.

Оказалось, что мэтр ограничился в этот вечер двумя волнующими его темами: речь шла о недавно прооперированных коленях классика и о его горячо любимом личном китайском поваре.

Выскочки Бонапарты

Мы ужинали у Вареньки и Оливье в их доме.

Варенька через стол обратилась к Алесе:

– Представь, душка, Петр развелся!

– Кто такой Петр? – недоумевая, поинтересовалась Алеся.

– Как кто! Кузен мой, Петр Шереметев. Я всегда знала, что браку этому долго не быть. Конечно, Петр не ангел, что и говорить. Но жена его, Полин Бонапарт, вышла за него только ради фамилии.

Варенька была права.

И впрямь, кто такие выскочки Бонапарты в сравнении со старинным русским аристократическим родом?

Дядя Константин

Варенька продолжала:

– Дядя мой, Константин, всю жизнь сидел в лагерях в России. А гувернер его всю жизнь ждал. Но однажды дядя что-то изобрел касательно пчел. И благодаря этим осам его выпустили.

Он жил с гувернером своим прямо у Большого театра и все время просил привезти сахар. Я ему все время возила сахар из Парижа. Оказалось, они варенье варят.

Потом его выселили. Страшно далеко.

Надо было брать метро, бюс да еще идти пешком.

Но дядя нас встречал на остановке и весь путь декламировал по-французски Бодлера.

И мы как-то незаметно дошли.

На английский манер

Франк Ллойд пригласил меня на Багамские острова. Мы с женой поселились на небольшом острове Элютера в просторном удобном доме, где мне прекрасно работалось.

Однажды Франк позвал нас пожить у него в резиденции на соседнем Райском острове.

Часть пути мы преодолели на личной яхте Ллойда под водительством симпатичного белоснежного бесстрашного капитана.

Нас встретил очаровательный мажордом – пожилой негр мистер Джонсон.

По специально расстеленной ковровой дорожке мы последовали за ним в дом.

Во всем чувствовался образцовый порядок.

В поместье было бесчисленное множество чистеньких, в униформу одетых и на английский манер вышколенных слуг, набранных из местного населения.

По пути нам попался бассейн, из которого человек осторожно сачком вынимал налетевшие в воду лепестки роз.

Другой человек садовыми ножницами подрезал кору на деревьях в пальмовом саду.

Big breast

Поместье находилось на берегу моря.

Мы были не единственными гостями.

На следующий день все большой компанией пошли на пляж и вскоре оказались в воде недалеко от берега.

Из соседнего «Средиземноморского» клуба вдоль берега в нашу сторону направились две молоденькие красотки. Девушки были без лифчиков.

Продолжая плавать, я был уверен, что никто не обратит на это внимания или хотя бы сделает вид, как в популярных в России английских анекдотах.

Вдруг я заметил, что все мужчины, включая пожилого Ллойда, прекратили плавать, превратились в камень и с серьезным видом вперились в чудесные перси.

– Big breast, – деловито бросил старик, когда я, плывя в одиночестве, поравнялся с ним.

Единственный раз

Пьер Левэй начинал свою карьеру как рядовой сотрудник в галерее своего дяди Франка Ллойда.

Однажды ему позвонил человек и, назвавшись, попросил мистера Ллойда к телефону.

Связь была очень плохая. Не расслышав, Пьер раздраженно попросил незнакомца повторить свою фамилию по буквам.

Человек повторил:

– P–I–C–A–S–S–O.

Это был единственный разговор моего галериста с великим мэтром.

Согласно обычаям

Знаменитый скульптор Жак Липшиц был хасидом.

Он умер в путешествии в маленькой деревушке на острове Кипр. Ллойд позвонил племяннику, попросил поехать на Кипр и похоронить художника в соответствии с завещанием на Святой земле.

На улице стояла сорокапятиградусная жара.

В ожидании парохода в Израиль умершего нужно было срочно куда-то поместить.

Ни морга, ни больницы поблизости не было.

В отчаянии Пьер обратился в монастырь.

Получив солидную сумму денег на монастырские нужды, монахи согласились предоставить временное пристанище усопшему.

В помещении, куда внесли тело, висел крест. Увидев его, вдова воскликнула, что, лежа под крестом, покойник перевернется в гробу.

За дополнительную плату христианский символ сняли.

Через несколько дней пароход увез тело художника к берегам Земли обетованной.

Жак Липшиц был похоронен согласно религиозным обычаям иудаизма.

Актуальное имя

Моя жена зашла по делу в галерею Мальборо.

В офисе на стене она заметила список художников галереи.

Напротив каждой фамилии были написаны имена жен.

Алеся начала читать:

Рэд Грумс – Люси;

Маноло Вальдес – Роза;

Гриша Брускин – Александра;

Алекс Кац – Ада…

Дойдя до Ларри Риверса, она наткнулась на длинный перечень зачеркнутых жен.

В конце свежими чернилами было вписано последнее – актуальное имя.

Ресторан «Приморский»

Пьер Левэй, сказал однажды:

– Гриша, возьми меня на Брайтон-Бич, я так много слышал об этом месте.

Был будний день. Я заказал столик в ресторане «Приморский».

Еда была жареная, жирная и невкусная. Толстые вульгарные официантки в мини-юбках толкались между столиками.

На вопрос «Какое вино у вас есть?» вместо карты вин мы получили ответ:

– Как какое? Белое и красное.

На эстраде евреи неумело изображали цыган. На стенах висели ужасающие картины.

В дальнем углу сидел хозяин мафиозного типа в кепке-аэродроме и беспрерывно говорил по сотовому телефону.

Подозрительные личности шныряли в помещении.

Мне было неловко.

Давай на Брайтон-Бич

Пьер и его жена Рози пришли в восторг от всего.

Еда показалась им великолепной. Картины – забавным китчем. «Цыгане», хозяин и обстановка в ресторане – настоящей жизнью.

На официанток галерист поглядывал с нескрываемым восторгом.

С тех пор каждый раз, когда нам надо встретиться, Пьер, к моему ужасу, предлагает:

– Давай на Брайтон-Бич.

За бульонные кубики

Я ужинал с Гарри Каспаровым.

Каспаров сообщил, что летит в Баку спасать родственников, так как через 10 дней там начинается армянский погром.

Несчастье произошло.

Гарри прилетел вовремя и вывез на самолете семью.

Позже, в гостях у приятеля, я упомянул, что о погроме было известно заранее и, по всей видимости, он планировался КГБ с ведома Горбачева, как события в Вильнюсе и Тбилиси.

Присутствующая художница из Сохо подошла ко мне и, пощупав ткань пиджака, спросила:

– Где пиджак купил?

Удивившись, я ответил, что в Нью-Йорке.

– Ты продался крупной американской буржуазии, – неожиданно заявила марксистка, – отрабатываешь тем, что чернишь свою родину.

Я тотчас вспомнил родной Совок, в котором родину продавали задешево: за бульонные кубики или за кожаный пиджак, как в случае с Синявским.

Приехала в гости

В Лондоне на Блошином рынке я увидел старушку в платочке.

Рытого бархата жакет и валенки с калошами не оставляли сомнений в ее происхождении.

Старушка продавала ничтожную дребедень: несколько советских медных монеток, десяток значков, оторванные случайные пуговицы.

У меня сжалось сердце. Я спросил, как она здесь оказалась. Бабушка рассказала, что дочка вышла замуж за англичанина. Несколько лет назад старушка приехала в гости. В семье не ужилась. Добраться до России нету денег.

До Синхапуру, а там – напрямки

В Париже писатель Владимир Максимов рассказывал мне, что в 70-е годы, в Австралии, в аэропорту он встретил такую же на вид бабушку.

Максимов спросил:

– Бабушка, ты откуда?

– Та с Полтавы, сыну.

– А здесь что делаешь?

– Та х брату приезжала.

– Ну а как там у вас, в Полтаве?

– Та пьють.

– Ну а брат как?

– Та пьёть.

– А сейчас куда?

– Та домой, до Синхапуру, а там – напрямки.

На дне Кедронской долины

Приехав в Израиль, я встретился с Мишей Штиглицем, археологом, ставшим на Земле обетованной боевым генералом.

Двухметровый парень был одет в ковбойку и джинсы. Слов лишних не ронял.

Ночью он предложил показать Иерусалим и окрестности.

В городе бушевала интифада.

Мы вышли из машины на Масличной горе у обрыва и завороженно смотрели вниз.

Там, на кладбище, на дне Кедронской долины, происходила странная, таинственная церемония.

Мерцали свечи. Белело во мраке натянутое полотно, отделяющее мужчин, облаченных в праздничные вышитые кафтаны 18-го века, белые чулки и меховые шапки, от скромно одетых женщин.

Долетали слова скорбной молитвы.

Тень

Почувствовав за спиной чье-то присутствие, я обернулся.

По стене в нашу сторону кралась тень человека. Встревожившись, я предупредил Мишу.

Генерал вынул из машины пистолет и сунул в задний карман джинсов.

Оружие произвело впечатление. Тень исчезла.

Я спросил Мишу:

– Ты бы выстрелил?

– Если бы в нас начали бросать камни, я бы не стал наклоняться в ответ, – спокойно сказал он.

Мудрый раввин

В Израильском музее в Иерусалиме я увидел пожилого раввина в окружении юношей с пейсами.

И удивился, что хасиды интересуются искусством.

Оказалось, мальчикам скоро предстоит вступить в брак.

Мудрый учитель привел их в музей показать голых женщин на картинах классиков.

По мысли ребе, увидев «ню», женихи поведут себя увереннее в брачную ночь.

Молоточком по коленкам

Подошла моя очередь получать долгожданную грин-карту.

Для этого в назначенный день в 8 часов утра мне предстояло явиться в казенную поликлинику.

Чтобы быть достойным столь солидного документа, американские врачи должны были засвидетельствовать мое могучее здоровье.

Встав ни свет ни заря, я быстро оделся и вовремя оказался в нужном месте.

Среди прочих многочисленных эмигрантов я переходил от специалиста к специалисту, каждый раз терпеливо ожидая своей очереди. Добрался до невропатолога.

Невропатолог работал энергично, очередь двигалась быстро. Пациенты задерживались за дверью 3–5 минут.

Наступил мой черед. Я вошел в кабинет.

Врач начал обследование, которое длилось, наверное, час.

Он задавал странные вопросы, заглядывал мне в глаза, просил высовывать язык, вытягивать руки и особенно много стучал молоточком по коленкам, заставляя мои ноги подпрыгивать.

Наконец я вышел из кабинета и уселся на стул в ожидании следующего специалиста.

Там тоже разные

Обдумывая, чего ради невропатолог потратил на меня столько драгоценного времени, я от нечего делать принялся рассматривать ботинки людей, сидящих напротив.

Ботинки красноречиво говорили о своих владельцах. В конце концов решил взглянуть на свою обувь глазами людей напротив.

К своему удивлению, обнаружил, что, одеваясь второпях, надел ботинки от разных пар: один – летний коричневый, другой – зимний черный.

И понял, какое впечатление произвожу. Загадка с невропатологом разрешилась.

Я почувствовал себя героем популярного анекдота 70-х годов.

Брежнева ожидает свита, чтобы везти Генсека на заседание.

Он выходит. Референт, помявшись, говорит:

– Леонид Ильич, простите, на вас ботинки разные.

Брежнев отвечает:

– У меня других нет.

Референт:

– Наверняка есть, посмотрите как следует.

Брежнев:

– Я смотрел – там тоже разные.

Доктор Уинки

Я приехал с женой в Сан-Франциско накануне открытия моей выставки в галерее «Меерович».

Галерист представил мне известного в городе коллекционера, доктора Уинки, красивого молодого китайца, одетого с ног до головы в кожу и металл.

На вернисаже я увидел переодевшегося господина Уинки: на этот раз на нем были бело-снежные тренировочные штаны с кроссовками. Ярко-желтый фрак и черная «бабочка»-самовяз дополняли наряд.

После банкета коллекционер предложил показать нам свой клуб и ресторан, которыми гордился, и, сев на мотороллер, возглавил кортеж автомобилей.

Драгоценный дар

Ресторан располагался в преображенном межконтинентальном самолете. Стены соседней биллиардной украшали огромные полотна Франческо Клементе. Просторные помещения дискотеки были расписаны Китом Харрингом.

В какой-то момент доктор Уинки сообщил, что хочет сделать подарок, и повел меня в свой винный погреб.

Вытащив с предосторожностями редкую старинную бутылку, он многозначительно протянул ее мне.

Торжественный случай

В предвкушении блаженства я долго хранил драгоценный дар, припасая его на особый торжественный случай.

Однажды ко мне завалила компания русских друзей.

Мы весело распивали водку. Выпивка кончилась. Надо было добрать.

Под хорошим градусом и плохо соображая, мы «раздавили» заветную бутылку, не оценив тонкого вкуса.

Ее величество смерть

В 91-м году в Палм-Бич после тяжелого дня работы над инсталляцией выставки в галерее «Грейс Хокин» мы с Алесей вернулись в отель.

Я предложил спуститься в гостиничный бар и выпить по рюмочке, чтобы расслабиться.

Играл оркестр. Люди танцевали.

Вдруг все повернули головы.

Не поверив своим глазам, я увидел Ее Величество Смерть с косой в руке.

Наследники

Шаркающей походкой, опираясь на клюку, Смерть пробралась в зал с помощью двух вертлявых плейбоев с калифорнийским загаром.

На столетней старухе был парик, дряхлое пергаментное лицо пряталось за черными непроницаемыми очками, то, что когда-то было ртом, покрывала густая яркая помада.

Шею, руки, уши и коротенькое модное платье от Ива Сен-Лорана украшали бриллиантовые и изумрудные сокровища.

К нашему удивлению, плейбои потащили развалину танцевать.

У меня мелькнула мысль, что два наследника-шалопая привели сюда старуху, чтобы угробить в танце и получить фантастическое наследство.

Под музыку с трудом передвигая привидение, «наследники» не по-родственному страстно прижимали реликвию к себе, недвусмысленно работая руками.

Очнувшись от страшного сна

Наутро, очнувшись от страшного сна, мы завтракали в ресторане. Официант нам сообщил, что дама, вызвавшая в отеле фурор, унаследовала несметные богатства американского легендарного нефтяного короля.

Старухе действительно перевалило за сто, и она славится причудливыми эротическими затеями.

Выдержав паузу

В 1993 году у меня совместно с поэтом Львом Рубинштейном состоялась выставка проекта книги «Генеральная инструкция» в Государственном музее изобразительных искусств имени Пушкина.

На открытии Лева сказал:

– То ли мы вознеслись столь высоко, то ли музей столь низко пал.

Горячо любимый дядя

Сын подарил щенка.

Гостивший в то время у нас в Нью-Йорке Рубинштейн сказал:

– Гриша, у меня к тебе большая просьба: назови собаку Моисеем в честь моего горячо любимого дяди.

Я назвал.

Спустя полгода, разговаривая с Левой по телефону, я упомянул Моисея.

– Кто это? – поинтересовался Рубинштейн.

– Моя собака. Она названа в честь твоего дяди, – напомнил я.

– У меня никогда не было дяди с таким именем, – удивился поэт.

Это и есть наша жизнь

Эрик Булатов рассказывал, как написал картину «Горизонт».

Поехал с Олегом Васильевым на творческую дачу в Гурзуф.

Друзья иллюстрировали «Золушку», зарабатывая деньги на мастерскую.

Много курили. Надымили. Открыли окно. Эрик простудился и слег с радикулитом.

Врач прописал лечение – массаж спины.

Во время сеансов Булатов лежал на животе и смотрел в окно на море.

Красный поручень балкона перечеркивал пейзаж по горизонту, мешая созерцать красивый вид.

На двадцатый раз художник сказал себе:

– Это и есть наша жизнь!

И написал в 1971 году картину «Горизонт».

Давно хотела познакомиться

В Кунстхалле в Бонне проходила большая международная выставка «Европа-Европа» с моим участием.

Я приехал на открытие.

Во время вернисажа я встретил поэта Пригова. Давно не видевшись, мы стояли и болтали.

К нам подошла миловидная женщина и, не удостаивая меня своим вниманием, с акцентом по-русски обратилась к знаменитому Пригову:

– Я вас сразу узнала. Вы – художник Гриша Брускин. Давно хотела познакомиться.

Потому что я художник

Позвонил Володя Янкилевский и попросил одолжить ему один каталог.

Моя жена вызвалась отнести. Володя объяснил, что каталог нужен в связи с подачей документов на получение грин-карты.

Алеся поинтересовалась, хороший ли у них адвокат и как скоро обещают дать вожделенный документ.

– Недели через две, – ответил он.

Удивившись, Алеся сказала, что у нас это заняло два года.

Сочувственно посмотрев на нее, Володя, витая в облаках, поведал:

– Ты понимаешь, у нас совсем другая ситуация, потому что я художник, – сказал он, предположив, наверное, что мы сезонные рабочие.

В аргентинской пампе

В 1995 году у меня состоялась выставка в Национальном музее изящных искусств в Буэнос-Айресе.

После вернисажа куратор выставки, Тереза ди Анчорена, пригласила нас в свое поместье в аргентинской пампе.

Аллея вековых деревьев вела к красивому старинному дому. Антикварный автомобиль, карета и потайной сад со скульптурами и фонтаном составляли часть сценографии.

Муж Терезы, Карлос, в красном берете и в турецких свободных шальварах, подпоясанных широким кожаным поясом с монистами, гарцевал на превосходной лошади.

Атмосфера ужина при свечах напоминала рассказы Эдгара По.

Красавица

На следующий день карета в сопровождении кавалькады всадников отправилась в соседнее поместье к известному архитектору, который устраивал прием по случаю открытия выставки.

В разгар вечера хозяйка дома, Нора, типичная жгучая аргентинка, подошла ко мне и сказала:

– А я знаю одно русское слово.

– Какое? – поинтересовался я.

– «Красавица». Так мама меня в детстве звала, – пояснила «аргентинка».

Топильня или кипятильня

Моего приятеля Жака родители, спасаясь от большевиков, вывезли из России в возрасте шести лет.

Как-то он начал по-русски рассказывать анекдот:

– Идет один муравьёк. А навстречу ему другой, но без всякой эдюкации…

В другой раз сообщил:

– Знаете, Гриша, у меня были в гостях советские космоноты и астроноты.

Узнав, что у нас на даче холодно, посоветовал «купить топильню или, наконец, кипятильню и теплить воздух».

Баба Карла

Другой мой приятель, известный галерист из Кельна, тоже своеобразно изъясняется по-русски.

Например, вместо «флигель» он говорит «флюгель». Папу Карло превращает в Бабу Карлу.

А галереи в Нью-Йорке, по его мнению, «растут как на грибах».

Дайте ходу параходу

Ресторан «Русский самовар» – известное место в Нью-Йорке.

Там бывает весь цвет русской эмиграции. Заезжают звезды из России.

Одно время в «Самоваре» работала певица и гадалка Женя Шевченко.

Старая толстая Женя била себя по заду бубном и пела: «Дайте ходу параходу».

Гадая, рассказывала во всех подробностях свою собственную жизнь. Шумно вздыхала и кричала басом:

– Задыхаюсь! Коней! И в степь!

Момент у моря

Владелец «Русского самовара» – симпатичный вальяжный Роман Каплан – рассказывал:

– Бэлла Ахмадулина отмечает свой день рождения. Полно народу.

Тут подваливает поддавшая Женя.

Просит внимания.

И громко объявляет, что хочет исполнить русский романс «Две розы» в честь именинницы – великой русской поэтессы… БЭЛЛЫ АХМАТОВОЙ (!)

Мало того. Вместо слов «…и остался… лишь momentum mori» эта плебейка поет «и остался… лишь момент у моря».

Представляешь, солнышко? Эта Женя… неинтеллигентный человек… необразованная хамка… плебейка… Я подумал, на х… она мне нужна?

Женя была уволена.

Sic transit

Мы пришли с Темой поужинать в «Самовар».

Удивившись, как парень возмужал, хорошо образованный Роман обнял его за плечи и с умилением сказал:

– Sic transit, блядь!

Долгожданный контракт

У меня в Нью-Йорке был близкий друг Саша Эдельман.

Когда я приехал в Америку, Саша жил по-королевски: прекрасная квартира, лофт в Сохо, дом с офисами, автомобиль с шофером, коллекция картин, красавица жена и очаровательные дети.

Ввязавшись в рискованное дело, он потерял все, включая семью. Имущество пошло с молотка.

Имея светлую голову, Саша придумывал проекты с целью заработать не десять тысяч, не сто, и даже не миллион, а сразу тридцать или пятьдесят миллионов.

Попыхивая сигарой, не покладая рук, мой друг работал по двадцать часов в сутки.

Наконец, он пригласил меня в ресторан и сообщил, что завтра подписывает долгожданный контракт.

Ночью Саша умер от разрыва сердца.

Я все говорю в лицо

В Еврейском музее в Нью-Йорке открылась выставка «Russian Jewish Artists in a Century of Change 1890–1990».

На обложке каталога воспроизвели мою картину «Памятники».

Один русский художник, участник выставки, сказал:

– Старик, знаешь, я все говорю в лицо, а не за спиной. Мне очень понравилась выставка и каталог. Честно, не понравилась только одна вещь.

– Какая? – с любопытством спросил я.

– Обложка каталога.

Подождав, он добавил:

– Ну, я понимаю, если бы Шагал или Левитан. Но почему именно ты?

Цимцум, Адам Кадмон и Ситрей Тора

Мне позвонил мой старый знакомый, художник.

– Гриш, расскажи о празднике Пурим. Заказали работу. Не знаю, за что зацепиться.

Вскоре он зашел ко мне домой.

– У тебя есть что-нибудь почитать по каббале? Давно хочу узнать, что это такое.

Я дал ему книгу раввина Филиппа Ш. Берга «Введение в каббалу».

Спустя полгода мы с Алесей оказались у художника в мастерской. Он показывал гостям свои абстрактные работы 70-х годов.

– Вот это – Цимцум, а это – Адам Кадмон, а вот там – Ситрей Тора, – без запинки сыпал приятель каббалистическими терминами, объясняя содержание картин.

Я попросил вернуть книгу.

Позже прочел в статье одного американского искусствоведа, что мой приятель первым в России еще в 50-е годы использовал идеи еврейской мистики в изобразительном искусстве, создал теорию.

Стоял, так сказать, у истоков.

А разве ваша жена носит одежду?

Одна моя близкая приятельница из Лозанны, известная своей коллекцией современного искусства, устроила прием в связи с выставкой в местном музее.

На вечеринку пришел художник Джефф Кунс. Джефф был женат в то время на знаменитой порнозвезде Чичоллине.

Он восхитился нарядом хозяйки дома.

– Откуда такое элегантное платье? – поинтересовался художник.

– От Унгаро, – сообщила она.

– О, я бы хотел купить моей жене такое же! – воскликнул Кунс.

– А разве ваша жена носит одежду? – удивилась моя знакомая.

С «собачьим сердцем» в груди

В Нью-Йорке Джеффри Дейч показывал Кулика.

Попавшийся по дороге Джефф Кунс сказал мне, что тоже идет посмотреть на голого русского.

Олег, с «собачьим сердцем» в груди, метался в железной клетке. Выразительным взглядом он дал понять, что заметил меня.

Жена Олега, Люда Бредихина, предложила подойти и поздороваться. Внизу клетки виднелось маленькое собачье окошко.

Кулик жарко облизал мне руку.

Приказ

Я стоял и разговаривал с друзьями во дворе галереи Марата Гельмана. Подошел Олег Кулик.

Лева Рубинштейн предупредил:

– Я никого из здесь присутствующих не имею конкретно в виду. Но Лужков накануне 850-летия Москвы отдал приказ отстрелять всех бездомных собак.

Частушка

Приятель в Москве рассказал, что слышал частушку, начинающуюся словами:

«Гриша Брускин – парень русский…»

Конца, к сожалению, он не запомнил.

Но ведь ты женат

К моему другу, художнику Вовке Радунскому, пришла мама.

Потянув носом, она заметила, что Вовкина собака Ушик очень плохо пахнет.

– Да, – согласился Вовка, – мы давно его не мыли.

– Не в этом дело, – спокойно возразила мама, – он плохо пахнет, потому что не кастрирован.

Завязался спор. В конце концов Вовка выдвинул аргумент:

– Меня тоже не кастрировали. Я же не пахну!

– Но ведь ты женат! – парировала мама.

Приготовил сюрприз

Вовка купил машину с дистанционным управлением.

В гостях решил похвастаться новинкой.

Объявил, что приготовил всем сюрприз.

Позвал народ к окну с идеей завести автомобиль на расстоянии и произвести таким образом сильное впечатление на собравшихся.

Открыл окно. Вмонтированный в него кондиционер с грохотом вывалился на улицу, чуть не убив прохожего.

От неожиданности Вовка забыл про машину.

Все подумали, что это и был сюрприз.

Муж и жена

У Вовкиной жены Жеки была старенькая бабушка Мария Львовна. Бабушка читала русские газеты. Аккуратно вырезала особенно понравившиеся статьи и посылала по почте внучке.

Мария Львовна не могла жить без телевизора.

Когда на экране целовалась парочка, она смущалась. Поворачивалась к прочим членам семьи. Показывала пальцем на телевизор.

И, желая объяснить происходящее, говорила, улыбаясь:

– Муж и жена.

Для чего нужны сапоги сэра Веллингтона?

Вовка знает все на свете.

Например.

Для чего атласные лацканы у смокинга?

А для того, оказывается, чтобы случайно упавший пепел от сигары легко соскальзывал, не оставляя следов на костюме.

Однажды мы пришли к Радунским в гости.

Вовка вытащил обновку – резиновые сапоги английской фирмы «Веллингтон».

Обстоятельно рассказал историю сэра Веллингтона и его детища. В каком году и при каких обстоятельствах фирма была основана.

Сколько изделий выпускает.

Описал превосходные качества сапог.

На вопрос, для чего ему такие сапоги, Жека ответила:

– Да в деревне говно месить!

Ребята не шутят

Мне нужно было перестроить нью-йоркскую мастерскую.

Русские мастера взялись сделать ремонт недорого.

Строительная компания называлась «Ашот и Саша компани» и состояла из двух человек – Ашота и Саши.

Только Ашот и Саша приступили к работе, явились дюжие негры и потребовали нанять на работу представителей угнетенной расы, пригрозив в противном случае расправой.

В окно Ашот и Саша увидели с десяток качков устрашающего вида с металлическими цепями и поняли, что ребята не шутят.

Негры сказали, что наведаются через пару дней за ответом.

Квартира резидента

Через два дня, по мудрому совету моего приятеля, Ашот и Саша сообщили пришельцам, что квартира предназначается для русского дипломата.

Дали телефон посольства в Вашингтоне. Сказали, что, несмотря на расизм в России, у негров есть шанс получить работу.

После тщательной проверки в Кей Джи Би, разумеется.

– Дипломат – резидент русской разведки, – добавили они шепотом, намекнув, что в стены уже вмонтированы микрофоны.

Русское слово «кейджиби» наряду со «спутником» и «перестройкой» понятно всем людям планеты без перевода.

Доверчивые молодчики испугались и навсегда исчезли.

Разговоры с Бродским

В гостях я встретил одну томную даму.

Речь зашла о последней книге Соломона Волкова «Разговоры с Бродским». Дама назвала книгу «странной». Я спросил, в чем странность.

Она загадочно сказала:

– Ну… когда близко знал человека…

И, выдержав паузу, для пущей убедительности добавила:

– Я что-то не помню, чтобы Иосиф это говорил.

Самым ярким фактом биографии томной дамы была ночь, проведенная с пьяным гением.

Видимо, в ту самую ночь Бродский вел другие разговоры.

Обитатели квартиры 23-А

Соломон Волков (Мончик) сказал мне:

– Мы с Марьяной ощущаем себя не американцами и не ньюйоркцами, а обитателями квар-тиры 23-А.

В другой раз:

– Я могу написать любую книгу на нужную мне тему, не выходя из дома. Все есть под рукой.

Желания покидать квартиру у Мончика не бывает.

Придерживая руками причинное место

Мы с женой приехали на мою выставку в Цюрих.

Для нас был заказан отличный номер в прекрасном отеле в центре города.

В той же гостинице остановился наш друг из Парижа, виолончелист Толя Либерман.

Договорились вечером вместе поужинать в гостиничном ресторане.

Вернувшись из галереи, я вошел в номер. Алеся принимала ванну. Вдруг распахнулась дверь, и на меня с мычанием, придерживая руками причинное место, двинулся полуголый человек.

Не без труда я вытолкал обкурившееся животное за дверь и позвонил вниз, чтобы вызвали полицию.

Через несколько минут вместо полицейских появилась девушка-администратор в сопровождении повара-итальянца.

Повар грозно держал наготове скалку.

Подношение

В ресторане подошел метрдотель и шепотом попросил не поднимать шума.

За молчание наш стол украсило подношение – бутылка прекрасного дорогого вина.

Допивая его, Толя предложил следующий план: мы передвигаемся из одной гостиницы в другую. Он, следуя за нами, раздевается и вторгается в номер. Вызываем администратора.

В результате каждый вечер за ужином пьем превосходное вино.

Светило солнце

Летом мы сняли дачу на Лонг-Айленде.

Светило солнце, люди гуляли вдоль океана, юркие крабы шныряли в мокром песке.

Под вечер мы с сыном искупались и в предвкушении вкусного ужина заехали за бутылкой красного вина.

В винном магазине никого, кроме нас, не было.

Продавец окинул подозрительным взглядом двух посетителей, говорящих на непонятном языке.

Желая просветить Тему по части тонких вин, я повел его к прилавку с самыми дорогими бутылками.

Странные мурашки

Вдруг я почувствовал странные мурашки, пробежавшие по телу.

Засунув руку в шорты, я – ко всеобщему изумлению – вытащил живого краба, притаившегося там до поры до времени.

В панике я отбросил членистоногое и попятился, натолкнувшись на пирамиду ящиков с драгоценными винами.

Подставив руку, Тёма предотвратил крушение.

Дело обошлось без полиции.

Мы купили бутылку к ужину.

Родину не забывайте!

Я отправился на Сардинию обсудить будущий художественный проект с моим коллекционером.

Утром решил искупаться.

– Дедушка, дедушка, давай играть в подводную лодку! – весело кричал мальчишка в море.

Я поздоровался.

– В Москве живете? – поинтересовался стоящий по пояс в воде пожилой коренастый человек с лицом партработника.

– В Нью-Йорке.

– Англичанин? – почему-то по-русски спросил он, повысив голос.

– Да нет, русский.

– В России бываете?

– Бываю.

– А вы в курсе, что Ялта всего на тридцать процентов загружена?

Я был «не в курсе».

– Родину не забывайте! – назидательно закончил отдыхающий в Италии «дедушка».

Под влиянием марксистских идей

Мамина тетка Марьяска эмигрировала до революции в Америку.

В 20-е годы под влиянием марксистских идей семья вернулась в Россию и поселилась в Малаховке, у моей бабушки.

Не выдержав жизни без холодильника и стиральной машины, они уехали через год обратно.

Следы американских родственников таились у нас дома в чулане. Моя мама, которая никогда ничего не выбрасывала, иногда извлекала на свет Божий запылившуюся старомодную американскую шляпку или кофточку.

Последняя воля

В 80-е годы мой дядя Боря получил неожиданно письмо из-за океана. Дочь Марьяски сообщала, что мать умерла в преклонном возрасте в доме для престарелых.

Перед смертью мамина тетка собрала всех детей и внуков и объявила свою последнюю волю:

– Езжайте в Россию и разыщите русских родственников.

Запуганный советской жизнью дядя Боря утаил письмо и не ответил. Последняя воля осталась неисполненной.

Родственник

В России все известные мне Брускины были моими родственниками.

Однажды в Нью-Йорке позвонил человек по фамилии Bruskin. Он сказал, что хочет встретиться, чтобы восстановить общее генеа-логическое древо. Мы договорились вместе отобедать.

Родственником оказался бывший актер, очень симпатичный пожилой человек с живым лицом, мгновенно напомнивший мне дедушек и дядей.

Мы по-родственному тепло провели время. Оказалось, что его предки из тех же мест, что и мои, – со стороны отца, занимались до революции тем же делом, а именно – лесом.

Под конец выпивший пару рюмок родственник поведал, что вообще-то настоящая его фамилия Блюмкин.

Когда он в 30-е годы начинал артистическую карьеру на Бродвее, ему сказали, что с этой типично еврейской фамилией он не добьется успеха, и посоветовали изменить ее на какую-нибудь английскую, например Ruskin.

«Родственнику» захотелось, чтобы новое имя начиналось с привычной буквы «В».

Таким образом он стал называться Bruskin.

Козел вонючий

Летом 1997 года я задумал фарфоровый проект «Всюду жизнь».

В связи с этим направился в Петербург налаживать контакты с Ленинградским фарфоровым заводом имени Ломоносова.

Одновременно в городе Пушкине под Петербургом проводился фестиваль искусства «Кукарт», куда я был приглашен вместе с джазовым музыкантом, моим другом Володей Тарасовым осуществить перформанс «Остров – часть суши, окруженная водой».

Приехав в Петербург и обменяв «зеленые», мы с женой в хорошем настроении отправились на фестиваль, прихватив сумку с реквизитом.

Вначале предстояло ехать на метро.

Отстояв очередь и держа в одной руке тяжелую сумку, другой я вынул русские деньги и протянул кассирше.

– Сволочь, – вдруг услышал я, – скотина, козел.

Оторопев, через мгновение я сообразил, что голос доносится из окошка кассы. Оттуда на меня взирала серьезная немолодая женщина со строгим лицом.

Решив, что от длительного перелета через океан у меня начались слуховые галлюцинации, я сказал:

– Простите, я вас не расслышал.

– Сволочь, – чеканя слог, внятно произнесла кассирша. – Скотина, козел вонючий, паразит, – добавила она.

Изумившись и теряясь в догадках, я спросил:

– Извините, почему вы мне все это говорите?

– Деньги надо подавать в развернутом виде, – назидательно пояснил голос из кассы.

Деньги я действительно не сумел развернуть.

Яйцо

Жена художника Толи Белкина пошла в магазин за яйцами.

В отделе никого не было. Она громко спросила:

– Кто отпускает яйца?

Появилась продавщица и сказала:

– Я отпускаю. Но не яйца, а яйцо.

Алла Белкина спросила:

– Какая разница?

Продавщица ответила:

– Пора бы вам знать, что в нашем русском языке это слово не склоняется и не имеет множественного числа.

– Хорошо, отпустите мне десять яйцо, – попросила Алла.

Продавщица на нее посмотрела и, минуту подумав, сказала:

– Женщина, отойдите.

Авторитетное мнение из Москвы

Однажды я приехал в Париж через два дня после закрытия выставки Ильи Кабакова в Центре Помпиду.

Сожалея, что опоздал, я спросил одного моего приятеля, русского художника, живущего в городе, как ему понравилась выставка.

– Знаешь, – сказал он, – мне лично понравилось. Я даже не ожидал. Но мнения есть разные.

– Какие? – спросил я.

– Здесь приезжала одна авторитетная дама из Москвы. Критик. К ней очень прислушиваются. Так вот у нее совсем другое мнение.

– Какое? – поинтересовался я.

– Посмотрела и сказала: «Бездарно», – с удовлетворением заключил приятель.

Знакомый вопрос

В 1998 году немецкое правительство пригласило меня осуществить художественный проект для обновленного Рейхстага.

После многих месяцев работы, произведение было завершено.

В Нью-Йорке меня попросили сделать сообщение об этом проекте. Присутствующая в зале русская женщина задала знакомый из прежней жизни вопрос:

– В Москве так много замечательных художников (она назвала фамилии). Вам бы не хотелось видеть на своем месте кого-нибудь другого?

Сфокусировав зрение

Олег Васильев, живя в Нью-Йорке, написал изумительные работы. Сфокусировав зрение, память, отобрал самое важное.

Получился ясный и чистый образ страны, где художник провел большую часть жизни.

Пьер Левэй, увидев у меня дома один из лучших пейзажей Васильева, сказал:

– Я никогда не был в России, но именно так ее всегда себе представлял.

А я все равно скажу

Однажды Васильевы были у нас в гостях.

За столом Кира, как мама, все время одергивала Олега:

– Это не ешь. Хватит пить.

Олег все и ел, и пил.

Кира не унималась:

– Не рассказывай. Это никому не интересно.

– А я все равно скажу, – упрямился Олег.

После чего порезал палец, встав, споткнулся и чуть не упал. Вернувшись за стол, сел мимо стула.

Кира, как всегда, была права.

Однажды в душный летний вечер

Эрнст Неизвестный, бывало, рассказывал:

– Однажды в душный летний вечер раздается звонок в дверь. Открываю. Андрей Вознесенский. Андрей с порога спрашивает:

– Эрнст, когда ты вернешься?

У Эрнста имелись в запасе варианты:

«Однажды в холодный зимний вечер…»

«Однажды в тоскливый осенний вечер…»

«Однажды в весенний теплый вечер…»

«Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский, Булат Окуджава…»

Пакет

Я уезжал в Россию.

Олег Васильев попросил передать пакет с каталогом поэту Всеволоду Некрасову.

Я всегда любил его стихи. Проза поэта вызывала, напротив, легкое недоумение. Читая ее, с облегчением думал, что мы не знакомы: автор сводил счеты со всеми, кого знал.

Приехав в Москву, я сразу же позвонил и сообщил, что у меня для него есть пакет и что перезвоню, как только узнаю свое расписание.

Я перезвонил через пару дней. Некрасов высказал сердитые претензии, почему я этого не сделал раньше.

Представив живо, какое прозвище могу получить вслед за «Кабаковиной» и «Приготиной» в новой Севиной прозе, я предпочел воздержаться от знакомства и передал каталог через общих друзей.

Два замечательных художника

В Москве жили Шварцман и Кабаков.

Два замечательных художника были идеологическими противниками.

Шварцман говорил про Кабакова:

– Искусство, которое можно рассказать по телефону, – не искусство.

Кабаков говорил про Шварцмана:

– Ангела нельзя схватить за жопу.

А что он? А что она?

Когда люди приходили к Шварцману, всем было ясно, что имеют дело с гением.

Эзотерическая речь и профетический облик Михаила Матвеевича полностью этому соответствовали. Земная жизнь была несущественна.

Одна посетительница, помню, обидела мэтра, сравнив с Пикассо.

– Пикассо – подросток! – воскликнул он. – «Мальчиковые ботинки».

Тогда, поправившись, гостья назвала Леонардо да Винчи.

Михаил Матвеевич не возражал.

Когда, уходя, я спускался по лестнице, Шварцман сверху творил крестное знамение во след.

На следующий день он каждый раз звонил. Со мной разговаривал абсолютно другой человек:

– А с кем, Гриша, вы были? А кем она вам приходится? А другая пара? Они женаты или нет? А что он сказал? А что она? А у нее есть кто-то еще? И т. д.

Из ложной гордости

Как-то у меня со Шварцманом состоялся следующий телефонный разговор.

– Ну как, Гриша, жизнь на Западе?

– Неплохо.

– Не может быть.

– Почему?

– Да все жалуются.

– Я что-то не слышал.

– Это они вам из ложной гордости правду не говорят.

Без названия

Шварцман никогда не выставлялся.

У Михаила Матвеевича был образ легендарного загадочного гения, допускающего к своим творениям лишь посвященных.

Наступили новые времена.

Я встретил его и спросил, почему он отказывается показывать свои работы сейчас. Михаил Матвеевич сказал:

– Вы знаете, Гриша, я боюсь.

Шварцман не шутил.

В 1994 году мэтр сделал ошибку: дрогнул и устроил выставку в Третьяковской галерее.

На открытии ему предоставили слово.

Михаил Матвеевич вышел и смог произнести лишь:

– Я…

Через несколько долгих минут, справившись с волнением, продолжил:

– … первый и последний иерат.

После чего разрыдался.

Молодежь, народившиеся критики и журналисты отомстили замечательному художнику за затворническое служение и славу гения, объявив его «голым королем».

Не имея опыта такого рода, Шварцман оказался незащищенным от нового вируса.

Это привело его к безвременной кончине.

Явь и сон

В 1997 году, будучи в Москве, мы с женой навестили Шварцмана незадолго до его смерти.

Перенеся не один инсульт, Михаил Матвеевич был в неважном состоянии. Он много говорил о своей любви к России и часто плакал.

Потом сказал:

– А Кабак (Кабаков) каждую неделю мне отовсюду звонит, и мы говорим часами.

Позже, в Нью-Йорке, Илья и Эмилия Кабаковы пришли к нам домой на ужин. Я рассказал Илье о Шварцмане.

Кабаков с грустью сказал, что, находясь на Западе, ни разу Мише не позвонил.

По всей видимости, для Шварцмана творческий спор с Кабаковым был актуален и перед смертью, когда явь и сон уже неразличимы.

Луч света

В тот вечер в гостях у Шварцмана были также Люда и Женя Барабановы.

Михаил Матвеевич показал свою фотографию.

Со снимка глядел человек, похожий не на художника, а скорее на пастыря.

Упавший из окна косой луч ярко высвечивал лицо.

Шварцман мне сказал:

– Видите, Гриша, это не случайно.

Я про себя саркастически хмыкнул. Потом все фотографировались на память.

В Нью-Йорке мы проявили пленку.

Все ясно и четко получились, кроме сидящего в центре Шварцмана. Его лицо на всех карточках растаяло в светящемся пятне.

В Москве Барабановы напечатали сделанные ими снимки – тот же эффект.

Шедевр

На вечеринке по случаю открытия выставки у меня дома оказалась супружеская пара из Швейцарии.

Я показывал гостям коллекцию произведений русских художников – моих друзей.

Швейцарцы не выказывали никакого интереса.

Они не обратили внимания на превосходные холсты Эрика Булатова и Олега Васильева, прошли мимо ранних рисунков Ильи Кабакова, замечательных скульптур и объектов Бориса Орлова, Лени Сокова, Саши Косолапова, лучших гуашей Володи Яковлева и дивных рисунков Мити Лиона, прекрасных картин Эдика Штейнберга, Ивана Чуйкова, Наташи Нестеровой, Володи Немухина, Франсиско Инфанте…

Вдруг гости оживились, и я наконец увидел долгожданный восторг на их лицах.

Взяв в руки небольшой этюд – апельсин на синем фоне – они стали превозносить небесные качества понравившегося шедевра.

Автором «шедевра» была дочка моей ассистентки.

Мама хотела определить ребенка в художественную школу и принесла работы посоветоваться.

Как в кошмарном сне

В августе 1999 года я улетал из Москвы.

Не доверяя почтовым пересылкам, я – «воздушный извозчик» – вез сделанные в России экспонаты в Нью-Йорк, на выставку моего фарфорового проекта «Всюду жизнь» в галерее Мальборо.

Я благополучно миновал таможенника, честно и ясно посмотрев в его проницательные глаза.

Когда добрался до пограничного контроля, страж рубежей объявил, что Министерство иностранных дел России намедни «оповестило свет», что мой русский паспорт, годный до 2001 года, недействителен, и я, как в кошмарном эмигрантском сне, не могу покинуть пределы страны, не обменяв его.

Русское лицо

Вернисаж должен был состояться через три дня.

Погрузив пожитки обратно в машину, я в панике помчался в город получать новый документ.

Сфотографировавшись и получив снимок, я сравнил его с фотографией на моем американском паспорте.

С цветного американского дагерротипа на меня смотрел ухоженный, уверенный в себе, вполне симпатичный господин.

С русского, черно-белого – всклокоченный, с бегающими глазками Шурик из популярного советского фильма «Операция Ы».

Я понял, что русское бытие определяет русское лицо.

Как душа, парящая над бездной

Мама скончалась, когда я летел в Израиль попрощаться с ней.

Хоронили по еврейским обычаям, на одном из иерусалимских холмов.

Могилу вырыли на краю обрыва, на высоте птичьего полета. Во время обряда я заметил сокола, парящего над бездной на уровне моего лица, метрах в четырех от могильной ямы.

Птица замерла в воздухе, я – на земле.

Маму похоронили, птица исчезла.

Вестник

Спустя пару месяцев муниципалитет города Раанана в Израиле обратился ко мне с предложением установить скульптуру в одном из городских парков.

Я подумал о матери.

Согласился.

Проект был завершен. Скульптуру установили.

Приехав в Израиль, отправился с родственниками в Раанану.

Издали увидел сокола, который, описав круг, сел на памятник, как бы поджидая нас.

Подпустив визитеров на расстояние метра, вестник медленно поднялся в воздух и исчез в небесах.

Самый важный разговор

Время от времени я навещал родителей, приезжая из Нью-Йорка в Иерусалим.

Прощаясь, мама всегда повторяла:

– Мы опять ни о чем не успели поговорить.

Каждый раз я уезжал с чувством, что самый важный разговор впереди.

Я часто вижу маму во сне. Она улыбается мне:

– Ну вот, Гриша, наконец нам никто не мешает, и мы сейчас с тобой спокойно обо всем поговорим.

Мысленно вами

Как в кино

Помню, кричу в плену пеленок. Не могу пошевелиться…

Помню наши детские кровати вдоль стен. Ночной горшок посередине…

Помню милую мою, добрую бабушку Любу. С заклеенным бумагой стеклом в очках. Читающую «Джейн Эйр» при свете настольной лампы…

Помню огромные сосны на даче в Удельной. Бешеную собаку. Ландыши у забора. И пронзительный крик «Марик утонул!»…

Помню высокую температуру… Ужас неведомой планеты…

Помню холод раскаленного огня, завернутого в мокрую газету. И мамин голос: «Потерпи еще»…

Помню уточку с изюмом вместо глаз. Плывет себе на полке…

Помню лошадиный череп, обглоданный людоедом, на страшной тропинке в лесу…

Помню, как Синяя рука осторожно шевелит угол оконной занавески…

Помню взгляд блестящих бусинок. В кромешной тьме дупла…

Помню волчьи ягоды. Страх превратиться в волка…

Помню грозу на даче. Отверстие в стекле. Шар огненный плывет, меня не замечая…

Помню старого знакомого. Полускелет-получеловек. Выглядывает из трещин кафеля в уборной…

Помню себя с родителями в ложе «Колизея». Забыв на свете все, смотрю трофейного «Багдадского вора»…

Помню, конечно, чудную елку с пятиконечной звездой из мишуры на макушке. Мерцают в ветках дирижабли. Челюскинцы качаются на ватной льдине…

Помню усилие, чтоб удержаться в воздухе. И не упасть на землю…

Помню молодого Йоську с гвардейским значком на гимнастерке…

Помню дяденьку без ног. Катится на дощечке с колесиками…

Помню первый «чнег» за окном. Деревянную саблю, покрашенную серебряной краской…

Помню перламутровые цветы и бабочку на дедушкином портсигаре…

Помню, блестят монетки на мокром полу в гастрономе. В руке кулек. А в нем – «Кавказские». Сто грамм – семь штук…

Помню няню. Ее отца-истопника. Живут в котельной под землей. Мне жалко их и завидно одновременно…

Помню, вот я лечу на самокате. Под горку. Не могу остановиться…

Помню тайник под грудой чистого белья. В нем папин кортик…

Помню стеклянные глаза лисы на воротнике пальто в прихожей. И бисерный пейзаж…

Помню шинель на вешалке. Я невидимкой спрятался внутри. Меня все ищут…

Помню волшебные карточки, раскрашенные анилиновыми красками, на крышке Нюркиного чемодана…

Помню гнев и слезы. Хочу сказать и не могу. Я нем…

Помню Бога в ночном небе над городом в кресте прожекторов…

Помню сумерки. Следы шпиона на снегу…

Помню скверную погоду. Табличку «Люди». Солдаты в кузове трехтонки…

Помню загадочную Сидрую козу. Ложку английской соли. Клад под стеклом. «Граф Монте-Кристо» перед сном. В награду…

Помню цокот по булыжной мостовой. Подводу с бочками. А в них – капуста-огурцы…

Помню темное утро. Сугробы. И в тишине лопата дворника скребет тротуар…

Помню мой день рождения. Я вроде сплю. И чувствую таинственный подарок под по-душкой…

Помню запах корицы сквозь сон. Праздничную еду на гранитном подоконнике. И я от хрена плачу…

Помню, как убегали мы с сестрой из дома на трамвае, решив, что неродные дети…

Помню, думал: «Вот, как умру! Родители и пожалеют!..»

Помню, как отворачивался к стене, когда сестра или мама мыли меня в ванне…

Помню, какими уродами казались голые дядьки в бане…

Помню, как сестра пряталась от меня во дворе с подружкой Наташкой. Предательница!..

Помню: «Ты только не обижайся, но твой брат на еврея очень похож»…

Помню первую затяжку у ограды парка. И плавленый сырок…

Помню пионерский лагерь. Родители коварно бросили меня. Я меньше всех, слабее всех. Мальчишки писают в мою кровать. Подлец Миронов караулит, не дает прохода…

Помню баяниста. Играет «Маленький цветок» и курит. Танцы. В костюме зайчика я взрослой девочке по грудь…

Помню родительский день. Поляну. Узелок с едой…

Помню в окне круглые здания газового завода, изрыгающие адское пламя в небо. Бешено вертящийся пропеллер на вышке шараги ЦАГИ…

Помню прогорклый запах в парке. И призрака в противогазе… Помню, как звали марки в дальние края…

Помню зимой, на морозе, вкус серого хлеба, помазанного сливочным маслом и густо посыпанного сахаром…

Помню: «Кремлевские звезды над нами горят…» Дальше не помню…

Помню, во втором классе никак не мог решить, в какую девочку влюбиться…

Помню, как со страху первым ударил Измаила промеж глаз, и он упал в нокауте…

Помню портрет в траурной рамке в журнале «Пионер». Еще что помню?

Помню,

как

искрометно

промелькнула

мозаика

всей

моей

детской

жизни,

когда

я

падал

в

обморок

в

кабинете

у

врача

во

время

рентгена.

Я

еще

успел

подумать:

«Как

в

кино».

Двинск.

Виноградная улица.

Та, что идет

от вокзала к центру.

Все дома трехэтажные.

И все твои.

Моя прапрабабушка Голда.

Властная.

Сразу видно – домовладелица.

Одному сыну подарила фабрику.

Другому – фабрику.

Старших дочерей отдала за богатых.

Только мою прабабушку —

за почти что цадика.

Умного или глупого?

С виду не поймешь.

Упрямого.

Это точно.

Сидит в саду целый день.

Ничего не делает?

Дает советы всем вокруг.

А прабабушка?

Рожай,

да расти,

да стирай,

да убирай,

да готовь…

И швец, и жнец, и на дуде игрец.

Картуз.

Нестриженая борода.

Завитки в «углах лица твоего».

Ты не хочешь даже взглянуть на меня.

Знаю, знаю.

Я не повязываю каждый день

черные кожаные блестящие ремешки.

Не выкладываю на левой кисти руки

старательным веером букву «Шин».

Не завязываю на затылке «Далет».

Не пишу на предплечье крошечную «Йот».

Дорогой прадедушка Борух,

я не виноват.

Меня никто не научил.

Боже мой!

А это где?

Баден-Баден?

Давос?

Кисловодск?

Да вы все из Чехова.

Тебя, тетенька с ридикюлем,

сыграла какая-нибудь Блюменталь-Тамарина в Малом.

Что за голос?

Скрипит как старая телега.

А ребенок-то.

Дебил женского рода в чепце.

Гимназист строит рожи.

Близнецы в соломенных шляпках

с матерчатыми цветами.

Строгая классная дама.

Мужчины с тросточками

и в котелках.

Даже мальчик в матроске

на плечах у папы.

И еще. И еще.

Среди них…

Ну, все люди как люди.

И вот тебе на!

Почему?

Зачем?

Каким ветром?

Ты же из другой пьесы.

Стоишь среди них

с всклокоченной бородой,

спрятав пейсы за уши.

В хасидской шляпе.

Я-то тебя узнал.

Ты мой прадедушка Исроэл.

Впрочем,

знаю, почему ты здесь.

Нездоров.

Богатые сыновья позаботились.

Дали денег подлечиться.

Ты – прабабушка Хайсора.

Это все, что известно о тебе.

Я на вас раз сто смотрел.

54 человека.

На фоне кирпичной стены.

Каждая физиономия знакома.

Сколько вам?

Лет по семь?

Все в ермолках.

С несчастными лицами.

Голодные, что ли?

Ботиночки,

чулки,

тужурки.

У двоих перевязаны уши.

В середине учитель.

Тоже несчастный.

Кто вы такие?

Никого не могу узнать.

Наверное, один из вас мой дедушка Маня.

Назвали в честь тетки.

Женским именем.

Она умерла.

Ты родился.

Утверждала мама.

По версии папы,

тебя зовут Менахем-Ман.

А тетка вспоминает, что Эммануил.

Говорят, ты сам забыл

свое имя.

Как такое могло случиться?

По общему мнению,

я на тебя похож.

Вот фотография осталась.

Еще трость с костяным набалдашником.

На нем олени в горах.

Увеличенный, ты висел почему-то у нас в детской.

Недалеко от бабушки.

Ты не был таким богатым, как братья.

Но все же.

Добротный дом.

Прислуга.

Частные учителя для детей.

Экипаж для города.

Бричка для поездок в лес.

Курорты.

Посещал какие-то загадочные,

модные революционные кружки.

В Себеже.

Вместе с Иосифом.

Грянул 17-й.

Надо было уехать.

Скрыться.

За границу не захотел.

Оказались в Миргороде.

В Москве уже появилась семья

не купца первой гильдии Брускина.

А советского служащего.

Инженера по лесу.

В детстве история звучала иначе.

Папа – сын скромного инженера.

Тринадцатилетним подростком

направляется из маленького местечка Пустошка

прямехонько в Москву.

Пешком.

Как Ломоносов.

Завоевывать мир.

Вначале работает у нэпмана-эксплуататора.

Изготовляет пуговицы.

Дальше все совпадает:

поступает на рабфак.

В институт.

Первая книга.

Вторая.

Третья.

Кандидатская.

Докторская…

В 46-м,

дедушка,

ты уже не поднимался.

В последний момент попросил,

чтобы принесли меня попрощаться.

Вечно мне кажется.

Что я все помню.

Это сама тетя Сара.

Профиль хранили в альбоме

как эталон красоты.

Вроде абсолютного метра

или килограмма.

А таинственная семья дяди Абы!

Все красавцы.

Живут в Столешниковом.

Правда,

их никто никогда

не видел.

Я, во всяком случае.

Даже на фотографии.

Но идеалом-то была

женщина с каскадом кудрей.

Паулина Шампанская.

Именно так ее звали.

Не может быть?

Клянусь!

Тобой,

читатель.

Всех красавиц

воровали в детстве.

Например,

дочку дяди Абы

Ингу.

А Паулину Шампанскую

и подавно.

Для чего воровали?

Да выступать в бродячем цирке!

А тут целый цветник.

Еврейские барышни.

Сколько вас!

Шляпки, кружева, декольте, перчатки.

Дедушка,

те самые…

Циля, Муся, Белла, Таня, Верный друг?..

«Лучше вспомнить

и взглянуть,

чем взглянуть

и вспомнить!»

«Шути любя, но не люби шутя».

«Любит тот, кто безумным желаньем кипит».

«Полна счастья, сомненья и муки».

«Коль кровь кипит, коль искра жизни светит…»

«Если будешь в чужой стороне, вспомни, друг, обо мне».

«В минуты горести, печали и невзгод зови меня, и я услышу».

«В минуту жизни трудную, когда стеснится грудь, одну молитву чудную тверди ты наизусть».

«Иди вперед своею торную тропой, встречая грудью молодой все бури жизни трудовой».

«Как только Иосеньку узнала, так тоски как не бывало…»

«И задумалась о нем… о Иосеньке моем…»

«Будет ли ее Оська вечно любить или… скоро разлюбит?»

«Помни, что девять муз, богинь Олимпа, ушли на Парнас, а десятая живет в Вильне; помни и не забывай. Слышишь?»

«Купидон пустил стрелу, но попала ли она в сердце, куда предназначалась? Скажи!»

«Ты-то Амур, но кто твоя Психея?»

«Не люби так, такая любовь преходяща».

«На место марки три горячих поцелуя».

«Знакомое полнолуние. Не правда ли?»

«Хорошему Иосифу».

«Чистому Иосеньке».

«Славному Иосифу от Тани».

«Моему дорогому, любимому мальчику».

«А мon cher ami».

«На память о Ростове».

«В память нашего первого поцелуя».

«В память того, что не сержусь на тебя».

«На память непостоянному и недолговечному в чувствах».

«На память юному изменнику».

«Не будешь любить, стану такой».

«Не отрекайся, пожалеешь».

«Вспомним?»

«Пойми меня».

«Надейся».

«Дай Бог силы не разлюбить».

«В знак старой дружбы».

«С дружеским приветом из далекого-далека».

«Не забывайте о незабывающих!»

«Не забывай Фирку».

«Скажу словами поэта: «Если жизнь тебя обманет, не печалься, не сердись! День уныния настанет. Сердце в будущем живет. Настоящее уныло. Все мгновенно, все пройдет. Что придет, то будет мило».

«Если б мы не люди были, если б смело не любили, не встречались, не прощались, мы с страданьем бы не знались».

«Так сжигаемый, знаешь, в пустыне скупой путник видит оазис и верить боится: не мираж ли туманный в дали голубой лживо манит под тень отдохнуть и забыться».

«Да, молодость прошла!.. Прошла не потому, что время ей пройти, что время есть всему. Увянула не так, как роза увядает. Угаснула не так, как гаснет звездный луч, когда торжественен, прекрасен и могуч».

«Молодой ты пришла, счастье в жизни нашла, а ушла вот такой, в никуда, на покой».

Открытое письмо.

Из Варшавы в Баден-Баден.

Иосифу.

«В память о том вечере,

когда ты был гадким».

Все тот же друг Ревекка

Вы поженились в 17-м.

Жили в Потаповском.

Стиль —

увядающий модерн.

На книжных полках —

Верхарн, Метерлинк, Сведенборг…

Русалка в обнимку с вазой.

На стене ковер:

бородатые люди

в чалмах

неспешно снаряжают

караван верблюдов

в Каир

или Дамаск.

Крым.

Среди камней любимые наяды

в полосатых купальниках.

Все улыбнулись.

Чуть-чуть.

Краешками рта.

Одна ты,

бабушка Ревекка,

в белом купальнике,

грустна.

Я знаю все.

Из писем.

Смотришь на меня.

Но мечтами ты с ним.

Те же скалы.

То же море.

Тот же неяркий летний день.

На сей раз – мужчины.

На сей раз – все одеты.

В белые костюмы.

Никто не улыбается.

А где Иосиф?

Должно быть, отошел на минутку.

Ревекка необыкновенно хороша.

В черном шелковом платье

с воротом под горлышко.

На белоснежном мраморном льве,

устремив взор на море.

Миг…

…и поплывешь

Европой по волнам.

Модные платья

с оборками по подолу.

Платья-костюмы

из толстой шерсти

с широкими лацканами.

Броши,

кольца,

прически.

А Иосиф?

Романтические мягкие сорочки

с отложными воротниками.

Чесучовые штаны.

Летние легкие пиджаки.

Добротные, двубортные.

Жилетки.

Галстуки.

Пенсне на цепочке.

Карманные серебряные часы

с античным рельефом.

Портсигары.

Ты умудрился и в старости,

в сером совке

выглядеть шикарным господином.

Остался верен себе…

…и в то утро.

Помнишь?

Ревекка поднялась.

Умылась.

Надела нарядное платье.

Оставшееся от старых времен.

Выходные туфли.

Причесалась.

Припудрила щеки.

Подкрасила губы.

И прилегла на прибранную кровать.

Ты дал ей яд.

Подождал, пока уснула.

Поправил волосы.

Положил красиво руки.

Обвел все вокруг глазами.

Помедлил…

…и

только

после

этого

сам

проглотил

смертельную

пилюлю.

Опять Потаповский переулок.

Комната опустела.

Всё давным-давно в антикварном.

Падает теплый свет от абажура.

На столе гефилтефиш.

Оранжево-розовые кружки морковки.

Янтарное желе.

Алеся здесь впервые.

Ты, Ревекка, согнулась.

Плохо слышишь.

Но все равно

красотка.

И в свои 90.

Кричишь через стол

моей маме:

– Бася!

Тебе ЭТА нравится?

Мне нравится!

ТА?..

Мне совсем не нравилась!

А ты, дедушка, меня расхваливаешь:

– Какой художник!

Нарисовал голую женщину.

Как живая!

– Молчи, Иосиф.

Она лучше тебя

понимает в искусстве, —

говорит Ревекка.

А вот вы снова молодые.

1923.

У фонтана.

Нарядный мальчик.

Папина тросточка в руках.

Это ваш Марик.

Фотограф В. Сокорнов

отретушировал

недетский взгляд.

Взгляд в будущее:

в 6 июля 1938 года.

г. Москва

Сретенка, Рыбников пер.

д. № 2 / 6, кв. 1

Брускину И. И.

5 / 7 – 38

7 вечера

«Дорогие папа и мама!

Доехал благополучно,

хотя пришлось

отмахать 9 км пешком.

Я помещаюсь

в корпусе № 4,

комната № 2,

койка № 360.

Сегодня

с утра

болел живот.

Вероятно,

вчера выпил

слишком много

холодной воды.

Сейчас чувствую

себя хорошо.

Жалею,

что не взял

серых брюк.

В белых

здесь никто не ходит.

Вчера вечером

в клубе

был концерт.

Я его не дождался

и лег спать.

Сейчас там урок танцев.

В библиотеке

взял книгу «Кочубей».

Прочел почти половину.

В общем,

пока не скучаю.

Распорядок такой:

в 7 ч. 30 м. – подъем, умывание, зарядка;

в 9 ч. – завтрак;

в 1 ч. – обед;

в 4 ч. 30 м. – чай;

И часов около 8 – ужин.

Кормят хорошо.

Завтра,

наверное,

пойду

купаться.

До

пляжа

1

или

1,5

км.

Я

там

еще

не

был

…

6 июля 1938 года Марик утонул.

1941.

О нас с Леркой

никто пока не догадывается.

На стене тень

от медной кроватки

с шишечками.

Я буду их отвинчивать потом.

Мама причесана на косой пробор.

У папы море волос.

Алка грудная.

Смазалась.

Люська с Зойкой

стрижены под машинку.

Зачем?

Ведь мама гордилась,

что даже

в эвакуации

у детей

не было

вшей.

Скоро папу побреют наголо —

и на фронт.

Летать на бомбардировщике.

А мама возьмет вас,

бабушку,

дядю Йоську.

И на Урал.

Там, однажды

оставив вас одних,

она поедет в город Ирбит.

Менять вещи на картошку.

На обратном пути

ее арестуют.

Как спекулянтку.

Картошку

отберут.

Настало время.

Я родился.

В рубашке.

Лежу тихо в кроватке.

Полузадушенный,

завернутый в кулек.

Сплю.

Папа —

«дамский мастер» —

счастлив.

Назвал гостей.

Пир-на-весь-мир.

Люське повезло:

ей платье купили.

Шелковое, красное.

Солнце-клеш.

Рукава фонариком.

Голубцова

корзину фруктов принесла.

И шишкинские мишки.

Богатая была.

Жена Маленкова!

Чиликин с Кириллиным

напились.

Прыгают через стол.

Поосторожней, господа.

Бокалы-то чужие.

Не разбейте!

Не то Удельная,

не то Кратово.

Гамак между соснами.

Веревки для сушки белья.

Мы с Леркой вечно деремся.

Алка с Зойкой

в трофейной одежде.

В округе носится

бешеная собака.

Мы с Леркой

ее видели.

Белая.

На вид

не скажешь.

На террасе кто-то беседует.

Наверное, бабушка с папой?

Да нет.

Папа,

как всегда,

на работе.

– А глазки у тебя,

мальчик,

черненькие.

Забыл помыть,

– говорит мне взрослая тетенька

в автобусе.

Тетенька эта

мне не нравится.

А ты, Лер, не забыла?

Мы с папой вышли постоять

возле дома.

Посмотреть на демонстрацию.

С бумажными пионами в руках.

Мне кажется,

мы их сами сделали.

Какой выдался денек!

Все раздетые ходили.

И мы тоже.

Я в одной кепке.

Без пальто.

Нам стало грустно вдруг.

Решили, что неродные дети.

Просто так решили.

Не помню,

кто первый сказал.

Тогда же задумали убежать.

На трамвае.

Сели и доехали до конечной.

Потом засомневались.

Есть захотелось.

Передумали.

И вернулись.

А в крепдешиновых платьях – сестры.

Ксеня и Маруся.

Тоже вылезли

на солнышко погреться.

Они мордовки.

Ксеня – моя первая, добрая

и самая любимая няня.

А малюсенькая Маруся – дворничиха.

По-русски так и не научилась говорить.

Замуж не вышла.

Ее в семье

до старости

девушкой звали.

Это они жили в котельной

со своим отцом Олеем.

Олей все дымил

в обвислые прокуренные усы.

Прищуривал и без того узенькие глаза.

Да мастерил нам:

столик с дверцами для бабушкиных лекарств,

кухонную полку для посуды,

табуретки.

Мне – самокат на подшипниках.

Я ходил кататься

на горбатую улицу Радио.

А Нюрки ни одной.

Только не говори,

что забыла.

Не поверю.

У Трефы – щенки.

Все побежали смотреть.

Лерка тоже.

И мне хочется.

«Нюрка, пусти!»

Ни в какую.

Что на тебя нашло?

Повела к своим подружкам

в деревянный домик.

За углом.

В окнах —

вата,

блестки.

Приношу домой

крашеные яйца.

Мама говорит:

«Смотри,

не отравись!»

Здесь совсем малютки.

Лет пять-шесть.

Коротенькие штанцы на лямках.

Чубчик.

Чубчик кучерявый.

На тебе синенький свитерок.

Папа из Германии привез.

Я – мизинчик.

Мы с тобой

Гига и Гага.

Не разлей вода.

Наташки Котельниковой —

разлучницы —

еще нет

в нашей жизни.

Фантики, карты.

Трон, трамвай, прятки.

Клад, каток…

Кукольный театр, наконец.

Красота!

Алка бумагу принесла.

Золотую и серебряную

с красным узором.

Для хлопушек.

Настоящий моряк Валя

прислал Зойке открытку

с крейсером.

У Люськи сессия.

Сидит

и зубрит.

Рядом жених-очкарик

в лыжном костюме

из чертовой кожи.

Из кожи черта, что-ли?

Тили-тили-тесто.

Люська его не любит.

«Гриша!

Мети лучше,

а то жена будет

с бородой!» —

кричит мне бабушка

из соседней комнаты.

Мы с тобой, Лера, собрались в Физкульт

шпиона ловить.

Пойдем по снегу

след в след.

Только до конца.

Если повезет,

догоним!

Шпионов-то много.

У одного фотоаппараты в очках.

Он каждый день приходит.

Наш дом фотографирует.

Понятное дело:

на крыше будка.

В ней зенитчики сидят.

Салют пускают.

Вот и Нюрка

сама видела:

Бородатый человек

зашел в трамвай.

Тетенька его

за бороду дернула.

И оторвала.

Оказался шпион

по кличке Арбуз.

А возле Моссовета?

Идут двое.

Одинаково одеты!

Один другому говорит:

«Звонила мама и сказала…»

Да какая у него может быть мама?!

Тебя сразу тюкнуло:

Шифровка! Шпионы!

Нам страшно стало.

Побежали.

Жаль, рядом

милиционера

не было.

А

эти

пожилые

тетки?

Неужели

они…

…мои

сестры?

Пионерлагерь. Фирсановка.

Мне лет шесть-семь.

Есть хочется.

Слоняюсь по территории.

Ем:

заячью капусту,

зеленую чернику,

сыроежки.

Заманчивы:

бузина и волчьи ягоды.

Но их нельзя.

А то…

волком станешь.

Комиссар – не мой.

Алесин дедушка.

С Теминым лицом.

Это ты дал моей теще

экстравагантное имя Сафо.

Пошел записывать Суламифью.

Но любовь к классике взяла верх.

Говорят, бабушка Эстер тебя не любила.

В семье были тайны.

Запретные темы.

Отчего ты застрелился в 31 год?

Тебя, троцкиста, должны были арестовать?

Спасал семью?

А может, что-нибудь еще?

Коллегия

Бюро ячейки ВКП(б)

и Профкомиссия сотрудн. ОГПУ

с глубоким прискорбием извещают

о безвременной трагической смерти,

последовавшей 28 / VI с. г.,

быв. чекиста члена ВКП(б)

тов. Хаскина В. И.

Вынос тела

из клуба имени т. Дзержинского

в субботу 3 / VI в 14 час.

В доме жила

няня Аришенька.

К ней муж захаживал на кухню.

Чай пить.

Няня говорила о нем:

«Мое венчальное зернышко».

После обеда

шла прилечь.

Чтобы

«почечка сальцем

обволоклась».

Тетю Нону

девочкой привезли

из Сталинграда.

Она про куриный бульон,

Бывало, говорила:

«жидость от курячего супа».

Однажды Сафочка с Ноной

пошли смотреть

фильмы Чарли Чаплина.

Обе описались от смеха.

Дома сказали,

что сели во что-то мокрое.

Бабушка Нону любила,

как родную дочь.

Эстер-швестер.

Стоишь задумчиво у окна.

В одной руке – сигаретка.

В другой – кофе

в бирюзовой чашечке

с черненым серебром.

В стиле модерн.

Одной из тех,

подаренных Саввой Морозовым.

Докуриваешь.

Аккуратно ставишь окурок на блюдце.

Чашечку…

…выкидываешь беспечно в окно.

А матовый мальчик?

Притулившийся к пеньку.

Пеньку-вазе.

Тоже Морозов?

Синие колокольчики.

Гвоздики.

Куриная слепота.

«Бабушка…

Ты их в мальчика поставишь?»

А вот

с сестрой Бертой.

Уже старенькая.

Уже не куришь.

А чашечки те же.

И кольцо.

Смотри!

У бабушки шпилька выскочила.

А Берта?

Белая блузочка,

черный бантик.

Настоящая заслуженная учительница.

– Знаешь,

как она

мне объясняла

умножение на ноль?

«Представь, деточка.

Ты пришла в магазин.

Хочешь купить 5 вещей.

А в кармане у тебя ноль.

Умножь 5 вещей

на свой ноль в кармане.

Что ты получишь?

Ноль!»

– Эстер, где дурхешлягель,

который я привезла тебе

в 26-м году?

А помнишь Пинск?

Бэбу?

Какой красавец был!

Портрет стоял

в витрине

на главной улице.

Весь в локонах…

Не в локонах,

а в зимней шапочке!

– Нет в локонах!

– Нет в зимней шапочке!

…И так

на два часа.

– У Эстер – маразм!

– Берта выжила из ума!

– А что-нибудь еще известно про Бэбу?

– Ничего.

Кроме того,

что он спал в очках.

И говорил,

что так

лучше видит сны.

Вспоминали Палтыйла

сына Сары-Малки.

«П-а-а-л-т-ы-ы-й-й-л!»

И начинали хохотать.

А мне казалось,

смешнее «Сыромялка».

Потому

что сыр мяла.

Мы вообще

много смеялись.

Сидим вечерами.

Рожи строим.

Берта надевает шляпку с дыркой.

На нее – другую.

Тоже с дыркой.

Поворачивает шляпки так,

чтобы дырки не совпали.

И шикарная выходит из дома.

Идет в сберкассу

посылать бабушке деньги.

Тайком от Моисея.

В 64-м

получаю письмо:

«Мейделе моя…»

Хотела удочерить.

А у Моисея две страсти.

Делать все назло большевикам.

И копить деньги.

Не только свои.

Но и наши.

– Дядя Мась,

я хочу малины.

– Двадцать копеек – стакан?

Твой отец не миллионер.

– Моисей, положи сметану в борщ.

– В Капцевичах

я мог себе это позволить.

Теперь – нет.

Присылает открытку

на еврейском языке.

Один еврей прочел:

– Кто писал?

– Мой дедушка.

– Ну и ну!

Берта:

– Голова болит.

Моисей:

– Ты что, ударилась?

Берта:

– Зуб ноет.

Моисей стучит пальцем по зубам:

– Что здесь может болеть? Это же кость!

Берта, еле слышным голосом:

– Умираю…

Глуховатый Моисей:

– Что?

Берта раздраженно:

– Умираю!

Моисей:

– Что?

Берта в ярости:

– У – МИ – РА – Ю!!!

Моисей:

– А-а-а…

Собрались как-то

Ме́ня, Берта и Эстер.

Ме́ня говорит:

– Я люблю пить чай горячим.

Берта говорит:

– Я люблю пить чай холодным.

Эстер говорит:

– А я выставляю кружку с чаем на тридцатиградусный мороз.

Через два дня размораживаю и пью.

Приезжал из Ногинска

брат бабушки.

Высокий, тощий Михл.

«Алесенька, как твои успехи в рисовании?»

С глупой женой Миндлей.

Однажды Миндля прочла в газете

про шпиона-однофамильца.

От страха потеряла сон.

И память.

Потом, бывало, повторяла:

– Я уже двадцать лет не сплю!

– Почему?

– У меня в голове шумит.

У нее в голове шумит!

Когда построили Волго-Донской канал,

поехала его смотреть.

Куда ее понесло?

Все смеялись.

– А что еще смешного про Михла?

– Ну, например,

он всю жизнь зарядку делал.

Тоже не от большого ума.

Утро.

Деревянный домик.

Баня.

Сад.

Озеро.

«Островно, деточка, —

это маленькое местечко».

Девочка Сафочка,

Алесина мама,

спит и чувствует

чудный запах.

Прабабушка Сара

уже приготовила тейглах.

Накрыла полотенцем.

И вышла на крыльцо.

Торговаться с рыбаками.

С улицы доносится:

«Слезай с древа!»

(Древа жизни? Добра и Зла?)

Это прадедушка Исак

ни свет ни заря

гоняет мальчишек в саду.

Ему давно пора на работу.

В малюсенькую бакалейную лавочку.

Он там сидит

среди коробок с монпансье.

Перед праздником Суккот

Исак собирается в Витебск.

За лимонами.

Берет Сафочку с собой.

Прабабушка шепелявит:

«Шапочка,

надень шапочку,

а то яблочко

на головку упадет».

В Йом Киппур нельзя есть.

А слюну глотать можно?

Попробуй выдержи.

А куда рыбка плывет с грехом под Новый год?

Пурим.

Евреи выпивают.

Бегают по местечку

и притворяются пьяными.

Зачем?

Чтобы все видели:

у евреев – праздник.

Хвостатый желтый лев

скосил глаза.

Разглядывает свой нос.

Над ним скрижали.

Прадедушка читает:

«Не убий…

Не пожелай…

Не сотвори…»

Корона с камнями.

Семь дней творения.

Три заветные согласные.

Еще буквы…

И виноград.

Даже на обратной стороне —

цветущая ветка.

Райская птичка.

В глубине —

тарелки,

бокалы.

Вот бы выпить

из той зеленой рюмки.

Или чокнуться

граненым бокальчиком

c Ильей Пророком.

Но он только весной прилетит.

А кто

к нам придет?

Лев? Бык? Человек? Орел?

Хорошо бы, Орел.

Хорошо бы, не промахнулся.

Красный,

как огонь.

Смеркается.

И вот, как будто, ночь.

Свет разбился в небе

звездочками.

В деревянном домике не спят.

Стол под керосиновой лампой.

– Дедушка,

расскажи про огромного человека.

Он величиной с целый мир?

В нем все, все, все?

И мы с тобой тоже?

А к нам звездочка может залететь?

Сверкающее стеклышко.

А вот.

Пожалуйста.

Присмотрись.

Вместо лампы

луна.

Облака. Горы. Река.

Лес. Местечко.

Сад.

И люди.

Маленькие.

Все поместилось у нас на столе.

Погляди на тот крошечный домик с краю.

В нем свет.

За столом девочка.

Старенький дедушка

беседует с ней.

Это Сафочка и Исак.

Не уходи.

Побудь еще чуть-чуть.

Ты забыл

про Ассирийца.

Он бродит в сумерках.

Весь в чешуе.

Хвост заборчиком.

Козлиная борода.

Глаз на груди.

Встретит кого.

Моргнет…

И…

Твой дедушка, дедушка,

писал слова в кружок.

На полу.

Маленькими клинышками.

Ступит в центр

чешуйчатая лапка.

И пропадет.

Жаль, тебя не научил.

Мы бы тоже написали.

А то,

кто его знает.

Дедушка,

не умирай,

пожалуйста!

Прадедушка Исак умер в 39-м.

А

прабабушку

Сару

немцы

закопали.

Броня Козлик.

Самая глупая.

И самая бедная в Островно.

Муж – сапожник.

Куча детей.

Началась война.

Все – в одну сторону.

А Броня – в противоположную.

К немцам в лапы.

«Броня, ты куда?

Погибнешь!

Давай с нами!»

Все погибли.

А Броня?

Через все фронты, на телеге, с детьми…

И представьте себе…

…жива.

Вот тебе и глупая!

Алесин дядя Ме́ня

воевал недалеко

от «маленького местечка».

Когда немцы

убили прабабушку,

он пробрался в городок.

И задушил предателя Николаева,

выдавшего ее.

Дядя Ме́ня.

Родился в 1920 году в Островно, недалеко от Витебска.

Родители не обрезали мальчика.

В 1941 году пошел на фронт.

В 1943 был ранен.

Попал в плен.

Сидел в лагере «9-й форт», под Ковно.

Называл себя грузином.

Боялся, что свои выдадут.

Много раз подвергался проверкам.

На спине шрамы.

Бежал.

Был пойман.

Второй побег удался.

Примкнул к партизанам.

После победы вернулся в Москву в форме американского военнослужащего.

Был арестован.

Сидел в ГУЛАГе.

Бежал.

Дядя Борух выправил брату фальшивые документы.

По которым тот и живет до сих пор.

Петровка, дом 15 / 13,

4-й этаж.

Квартира 52.

К нам два звонка.

И телефон помню:

К-5-78-05.

Приходит тетя Нюра.

Стирает на всю квартиру.

Ей рюмочку подносят.

Приходит старенький полотер

Иван Сергеевич.

Ася Федоровна его

«деточкой» называет.

Приходит старушка.

Крутит машинку.

Перелицовывает одежду.

Приходит общественник Михлин.

В шинели образца

Гражданской войны.

Зовет на собрание.

Приходит точильщик.

Искры летят по всей лестнице.

Приходит тетка

из поликлиники

с ложкой английской соли.

Приходит книжный «шпекулянт»

Приходит Дядька Хлеб.

Приходит Дядька Молоко.

Или.

Приходит тетя Нюша

с бидонами

и кружечкой на длинной ручке.

От нее деревней пахнет.

Жалуется на сына:

– …отрезает мне м-а-а-а-хонький кусочек и так-то ласково: держи, маманя. А жене-то вот такущий шмат: НА, ЖРИ! Всем кусок как кусок, а мне едакой да с жилкой.

Приходят утопленники.

Приходят погорельцы.

Приходит пожилая цыганка.

Распахивает пальто.

А под ним – ничего.

Голая.

И говорит

громким шепотом:

– Дочка, дай хоть что-нибудь!

– А что?

– Мыло дай. Вещи дай.

Я протягиваю папины

новые меховые ботинки.

Потом отец ищет, ищет…

«Чертов дом!

Солдат с ружьем завалится —

не найдешь!»

Соседка Таська

носит форму без погон.

Врет мужу,

что работает

в военной прокуратуре.

Чтобы боялся.

Шофера такси зовут Вася.

Жена Катя то и дело «жалится»:

котует, мол, Вася и мордует.

А Вася тут как тут.

И начинает бубнить:

«КатьнуладноКатьКатьвсесказалаКатьКатьпошлиКатьладнохватитКатьКатьвсесказалааКатьпошлиКать…»

К Юлии Ивановне,

даме из «бывших»,

наведывается любовник

Саша Черный.

Он на Сретенке

угол снимает у дворника.

– Вы, Юлия Ивановна, – осколок Помпеи.

– А Вы, Саша, —

коешно-каморошный.

У сына врача Штейнберга

необыкновенные ресницы.

Все восхищаются.

Включая домработницу.

Говорят, она однажды написала

о своих восторгах

сестре в деревню.

А чтобы та не сомневалась,

отрезала ресницы у малютки

и вложила в конверт.

Боевая подруга

Таисия Петровна подарила мне

украинский венок

с разноцветными лентами.

Я надела его поверх зимней шапки.

И пошла с Настей и Витькой

гулять на Нарышкинский бульвар.

Витька взял ружье

и сказал:

– Будут смеяться – буду стрелять!

Упойцы – жуткая парочка.

Бывшие лагерные охранники.

Пьют восстановитель для волос.

Дерутся.

Конферансье Глебочка

по кличке Гусь

Га-га-га.

Сто его жен:

Люба, Ася, Валя, Таня…

Ася Федоровна и «ее неограниченные возможности», наконец.

Цыганка Верка Глебку била.

Все жены красотки.

А сам – мучной червяк.

А там живет Константин Александрович Вахтеров, человек из «бывших».

Читает на радио «После бала» Толстого и стихи Пушкина. Все знают и любят его чудный голос.

Жена Марьсанна, тоже актриса, называет его Котиком.

На стене фотографии: Котик в роли Печорина и Марьсанна в роли Веры.

Однажды Упойца оскорбил и толкнул Марьсанну.

Константин Александрович заступился за жену.

Вышел скандал.

Вызвали милицию.

Кончилось дело судом.

Вахтеров пришел к моей теще-юристу на консультацию.

И выучил как роль: самое главное – подтвердить на суде, что он, Вахтеров, – жертва.

Что сосед-хулиган напал на Марьсанну и Котика.

Что Котик не тронул пальцем обидчика.

Когда наконец в суде наступил черед артиста давать показания, он встал.

Гордо вскинул голову.

И знакомым всей стране голосом неожиданно произнес:

– Граждане судьи! Мы сражались как львы!

На пороге мой миниатюрный тесть.

В синяках.

– Юра, что с тобой? Опять напился?

– Боже упаси! На меня бандиты напали. Сказали: «Шпана с бородой!» Но в плечах-то я пошире буду. Хотел убить.

– И почему не убил?

– А я сдержался.

– Ну, кто первый папу поцелует?

– …мне никто не звонил… пока я был в редакции… в чем дело… что я вам мальчик… ну ты молекула… вся в мать… а жрать-то в общем нечего… организм требует… не котлета а кусок мусора… эдакий амбарцумян… эдакие сволочи с грибами… затопи мне ванну… папе можно… у нас в Сибири такой закон… психанул на Аркашку… не угадывает… ни черт ни дьявол… и Коку подличать научили… что ж ты врешь…

как тебе не стыдно… да нет ну… наконец-то рассердили вы меня… Фешка ты же умная женщина… а голова соломой набита… не женщина а выставка… да сделали мне родственнички ножку… двадцать лет каторжных работ… наша мать рискует… ась… я кажется все делаю правильно… я печень прищемил… я устал от всех этих дел… я все узнаю последним… я проиграл эту игру… я в Африке дорог не различаю… а я не маленького роста… я… ты что ж издеваешься… чтоб я тебя близко видел… неспокойной мамы дитя… в Сибирь на Волгу… а завтра в баню… с папой-то оно лучше… Алеська не даст соврать… Мишку не обижа…

Засыпает.

Юрий Георгиевич,

бывало, говорил,

что на войне

был пулеметчиком

морской авиации.

Рассказывал детали

кровопролитного сражения

с японским самураем.

С тела которого снял меч.

Демонстрировал трофей.

На самом деле

в армии

рисовал генералов

и танцевал чечетку

в ансамбле.

А меч купил

в антикварном магазине

на Арбате.

Утренняя зарядка.

Ноги на ширину плеч…

Угадайка.

Дедушка загадывает загадки Боре и Галочке.

Литературная викторина.

«Дорогой Страничкин…»

Радиотеатр у микрофона.

Вздох. Кашель. Звон. Вода. Скрип. Стук. Возня. Ветер-вьюга-пурга. Цокот. Музыка. Стрельба.

А волшебные голоса?

Вахтеров читает «Корзину с еловыми шишками».

Бабанова повторяет: «Кра-ас-и-и-ва-а-я я-я, Ай-й-о-о-га-а. Ру-учки-и у ме-еня-я са-а-мы-ы-е-е бе-е-лы-ы-е-е».

Клуб знаменитых капитанов. Вести с полей. Рабочий полдень.

Еще какая-то чепуха.

Концерт по заявкам радиослушателей.

Потом уже

Для тех, кто не спит.

Ведущий Виктор Татарский.

В сортире объявление:

«Граждане,

после совершения

дурных поступков

сжигайте бумажку!»

– Юлия Ивановна,

дорогая!

Черт-те что!

Ну нельзя же так.

Я снимаю,

а вы опять вешаете!

Папа с мамой за столом.

У Насти на свадьбе.

Мама в чем-то цветном.

– Самой Насти, наверное, не осталось?

– Есть одна.

В первой книжке.

На пляже

с Ксавером.

– Это Настя делала tour de bras?

– Нет, это Нина Николавна,

бывшая жена Ивана Поддубного.

Она у нас была недолго.

Мама ей выхлопотала пенсию.

Настя нам втыкала георгин в летнюю шапочку.

Покупала:

петушки,

уди-уди,

плетеные корзиночки,

мячики на резинке,

которые потом превратились в обезьянок.

Все, что мама не разрешала.

Когда я жаловалась, что жарко, говорила:

«Разопрело комарино сало».

Однажды пришла из кино.

– Настя, что смотрела?

– «Гамлет».

– Ну и как?

– Да там все с ума посходили да поубивались!

Мама приглашала

фотографа домой:

«Миша ловит мяч»,

«Нарядные дети рисуют за столом»…

Водила меня

в студию звукозаписи.

Я читала стихи

Веры Инбер:

«Бывают на свете

несчастные дети.

Ребенок, ведь он человек!

Веснушек у Боба

ужасно как много.

И ясно, что это на век».

Дача на 42-м.

Витька,

который стал

послом Польши в Белоруссии.

Нам года по три-четыре.

Вечерами Витькин папа Ежик

играет в шахматы с отцом.

Выпивают.

Закусывают.

Или Ежик отстегнет руку

и – в гамак.

«Ах мой папа ежик?

Не будешь качать его в гамаке!»

Я завидовала Витьке,

что у его отца деревянная рука.

И что Витька

умеет писать стоя.

Отодвинет ловко штанишку.

И давай.

А вот с Ленькой Разгоном.

Беззубый рот.

Букварь.

Ленька рыжий.

Толстый.

Над ним в классе

все смеются.

Я из-за него дерусь.

Ворона Вороновна – его бабушка.

Зеленый Обкакиевич – дедушка.

(Он потом под трамвай попал.)

Отец – директор Института марксизма-ленинизма.

Зовут Арон.

Я Арона не люблю.

Он мне щеку больно выкручивает.

Юги-дачи.

Геленджик.

Не то – на море.

Не то – с моря.

На перекрестке человек.

Знакомая рука с часами.

«По-моему, это мой папа».

Он нас искал.

Чтобы забрать.

И только в поезде сказал,

что

мама

больше

с нами

жить

не будет.

Чужая женщина

мне косички заплела.

Папа не умел.

А дома

Настя приготовила

любимые макароны

с зеленым сыром.

Купила обдирный хлеб.

Папа

подарил книгу

«Королевство кривых зеркал».

Я ее открыла…

…и забыла все на свете.

И горе свое.

И

что

мамы

нет.

На сквере Настя говорит:

«Мои дети. Мои дети».

– Это не моя мама.

– А где твоя мама?

Я Насте грублю,

хоть и обожаю.

Она – добрая.

Но я очень

не хочу,

чтобы ее принимали

за маму.

Родители решили

нас разделить.

Мишу – маме.

Меня – папе.

Я стала рыдать.

Миша тоже.

Что не хочет

жить со мной.

И бабушка заплакала.

Мама осталась.

А человек этот

жил в Ленинграде.

Был

не то следователем,

не то юристом.

Лет через 15

звонит брат Миша мне на работу:

«Бросай все.

Приезжай.

Не представляешь, кто у нас!»

Не сказал, кто.

Я все бросила.

Приехала.

Мы уже на Профсоюзной жили.

Смотрю – Настя сидит!

Пьяненькая.

Старенькая.

Толстая.

Как-то нас разыскала.

Бросилась ко мне.

Понимаешь,

у нее своих-то детей не было…

Мы с Мишей наперебой спрашивать:

«Настя! Милая! А помнишь Крым, Ливадию, макароны с зеленым сыром, уди-уди, дачу на 42-м, Нарышкинский бульвар…»

Она ничего не помнила.

Только держала нас за руки.

Не отпускала.

Целовала.

Глаза мокрые

Да

мы

и

сами

плакали.

Настю сменила Нина Николаевна.

Красивая.

Ярко-голубые глаза.

Седые вьющиеся волосы.

Пришла к нам от Фадеева.

Тот покончил с собой.

Ее и рассчитали.

Дралась со своей сестрой.

Любила животных.

О Фадееве говорила:

«Хороший человек».

Все время повторяла:

«На ч-о-о-о-рта мне это надо!»

И готовила обеды по шесть блюд.

Однажды заходит Мишель,

наш учитель французского.

Мы бедного студента подкармливали.

Нина Николаевна сердится:

«Одну котлету взял – мало.

Другую взял – мало.

Хозяин ночами не спит.

Работает.

А он ихние котлеты ест!»

Хозяина,

Юрия Георгиевича,

уважала.

Привыкла к алкоголикам.

После Фадеева-то.

Варила квас с изюмом на опохмел.

Когда приходил «уставший»,

относила на руках в кровать.

Она же огромная была.

Сильная.

А у отца – вес пера.

Идет как-то раз по двору.

Смотрит: телега.

На телеге бочки с соленьями.

Кучер лошадь бьет.

Нина Николаевна не стерпела.

И применила свой знаменитый tour de bras.

Ее в милицию забрали.

А мужик тот в больницу попал.

63-й.

В больничной одежде.

А вот – в своей.

Только поступила.

Таня Боборыкина.

Она шепелявила.

У Емельки

поверх пижамы

пионерский галстук.

Девочка в платке – из Дагестана.

Нужно было

срочно оперировать.

Приехал отец

и забрал.

Сказал, со швом

не выдаст замуж.

Глухонемая.

Мальчик-эвенк…

А кормили хорошо.

Рубль шестьдесят в день.

Раз в неделю – икра.

Правда, не все ели.

Потому что

еду черного цвета

никогда не видели.

Врач приходил в душ

замерять температуру воды.

И не уходил.

Все стоял

и смотрел.

На нас,

на девочек.

Опушка леса.

Осенний день.

Клетчатая ковбойка.

Бутерброд с колбасным сыром.

Играем в футбол.

Бью по мячу…

…мяч

отскочил

и

замер.

Киса молодой.

Мама,

не то Циля Львовна,

не то Лия Львовна,

стоит на воротах.

Боится,

что в Кису мячом попадут.

Марина Градус.

Градус, Фикус, Тонус.

Сидор.

Ира Каплун.

Ее потом посадили.

За какие-то листовки…

Крошечный Шипов.

Министр в Израиле.

Его почти не видно.

Валера Милованов.

Хорошо учился.

Кажется, дипломатом стал.

Его, кстати,

нет на фотографии.

– А Огурец?

– Ну, Огурец-то вообще из другой школы.

Сколько можно

иметь бабушек?

Двух?

У меня

по крайней мере

три.

Например,

бабушка Тамара.

Это от тебя

у папы глаза зеленые.

И у Люськи тоже

один зеленый.

Мы с папой

приехали к вам

в Ленинград.

Мне пять лет.

Здесь все необычно:

одна комната

на первом этаже.

А у нас целых три

на четвертом.

Книги с пола до потолка.

До верхних

даже папа не достает.

У тети Ханы ночное дежурство.

Ильюшка – не помню где.

Ты спишь за ширмой.

Элка рисует

залп «Авроры»

акварельными красками.

Мне тоже хочется.

– У нас Зимний дворец.

– А у нас – Кремль.

– У нас Медный всадник.

– А у нас – Минин и Пожарский.

– У нас Нева.

– А у нас зато, Эллочка, Москва-река…

Утром

мы с тобой в кино.

Смотрим «Тигр Акбар».

Идем домой.

На углу Рубинштейна и Невского

цветные карандаши продают.

Красок нет.

– Бабушка,

купи «Искусство».

24 штуки.

Хорошие.

Отточенные.

Даже белый есть.

– Давай лучше «Спартак».

Ничего себе лучше.

Их всего шесть!

В Москву едем в купейном.

Я на верхней полке устроился.

На следующий день

папа

ни с того ни с сего

опять в Ленинград собрался.

«И я с тобой!»

Мне очень понравилось.

Не взял.

Я же ничего не знал.

Мне не сказали…

что

ты

умерла

в

ту

ночь.

Звонок.

Почтальонша.

Энциклопедия в картонном футляре.

Приподнимаю папиросную бумагу.

…Сталин.

Красивый,

с красным карандашом

в руке.

Склонился

над военной картой.

В кабинете —

никого.

Поблескивает

заманчиво

книжный шкаф.

Никто не видит…

Это там

папа

прячет

пистолет!

Наконец-то!

Больше Лерке не завидую.

Сижу себе за партой.

Рука на руку.

Пока ни в чем

не виноват.

Букварь.

Гимнастерка.

Белоснежный воротничок.

Сатиновые нарукавники.

Калоши в мешке.

Девчонок нет.

Во втором только придут.

Рахматулин

чернила разливает

из чайника.

«У тебя ка́пит»,

– говорит ему Марь Иванна.

Это ро..

Это ва..

Это жу.

Это мали..

переписываю я.

Нажим,

волосная линия.

Нажим,

волосная…

Ух,

Марь Иванна.

Билет

на елку

в Кремль

не

мне

дала!

Марь Иванна.

Не смотри так,

как будто всех ненавидишь.

Раз, два, три, четыре…

Всего семь насчитал.

Татар.

Рахматулин, Сейфулин, Назаров, Измаил, Насыров…

Других не помню.

Евреи – я и рыжий грязнуля Фишман.

Силы неравные.

– Ты еврей!

– А ты татарин!

– Татарин лучше.

– Нет, еврей лучше.

– Нахалка бессовестная!

– Дура ненормальная!

А Наташа не пришла.

Заболела.

Я боялся до тебя дотронуться:

серые руки,

засаленная гимнастерка,

вечно в соплях.

Отец работал в овощной лавке.

Это мы с тобой

в первый раз

тайком

сбегали в синагогу.

Приключение.

Почти хулиганство.

Юра Гофбауэр – потомок шведов.

Мама говорит:

«Это интеллигентный мальчик.

Вы должны дружить».

Да мне и самому нравится.

Еще мама говорит:

«Кизя лысый потому,

что евреи в местечках

ермолок не снимали».

Наверное,

и спали в шапочках?

Наша немка,

кажется, неравнодушна

к моему папе.

– Was ist dein Vater von Beruf?

– Мой папа – инженер, —

говорю я,

чтоб не выделяться.

– Неправильно.

Твой отец – известный ученый.

Повтори по-немецки.

Я ее ненавижу.

Наталия Константиновна,

не дождетесь!

Папа наш,

а не ваш!

Дом на улице Казакова.

Вхожу в подъезд.

От Чиликиных выходят

две ухоженные дамы.

Слышу разговор.

И замираю.

Первая дама (интригующе):

– Догадайся,

кто живет

на 4-м?

(пауза)

Давид Брускин!

Помнишь?

Вторая дама:

– Давид…

Потрясающе красив.

(мечтательно улыбается)

– Каков был!

Папа «потрясающе красив».

А как же мама?

В восьмом классе появился боксер Ким.

Все брил верхнюю губу

в надежде, что усы вырастут.

Завидовал мне.

На переменке

Беня-директор

столкнулся со мной на лестнице:

«Усы в школе? Завтра же сбрить!»

Уроки танцев.

Господин из другого мира.

В смокинге.

С манерами.

Учит танцевать.

Танго, фокстрот, вальс.

Я в паре с девочкой Ниной.

Коса на левом плече.

Вот откуда у меня любовь к тонким талиям.

Когда перестал с тобой гулять,

у нас дома

раздался звонок.

Я взял трубку,

и услышал:

«Жид!»

Выглянул в окно.

Ты стояла со своей толстой подружкой-лягушкой в телефонной будке.

Напротив.

Знакомый

теплый свет

от абажура.

Ваза-русалка.

Часы с античным рельефом.

Мебель в стиле

увядающего модерна.

Влюбленные

Ревекка и Иосиф,

в латунной рамке

на стене,

смотрят друг на друга.

Не могут оторваться.

Теперь уже

в нашей квартире

на Малой Грузинской.

Рядом папа с мамой.

Молодые, счастливые.

Только поженились.

У мамы волосы светятся.

…если будешь любить меня так, как мне хочется, буду век тебе верна…

Помнишь,

врач по ошибке

поставил тебе

страшный диагноз.

Что ты сделала?

Пошла на рынок.

Купила продукты,

напекла пирогов.

И приготовила вкусный ужин.

Для нас,

для детей.

Папа был для тебя богом.

Ревновала ли ты его?

Не знаю.

Во всяком случае,

незнакомых женщин

на фотографиях

отрезала.

Как-то вспоминала:

«…После эвакуации

вернулись в Москву.

Хотела снова учиться.

Но потом у меня

опять кто-то родился.

Уже не помню, кто…»

Может, это я родился?

Говорила:

«Растолстела,

доедая за детьми?»

– Мам,

ну как

ты могла забыть?

После нас

всегда тарелки

были чистые.

Бывало, цитировала деда:

«Вам еще покажут,

кто вы такие!»

Когда впервые увидела Алесю,

села напротив.

Надела очки.

И весь вечер

внимательно смотрела.

Потом сказала:

«Cдаю его тебе

с рук на руки».

Приезжая к нам

на Малую Грузинскую,

проверяла,

чистый ли стул

перед тем,

как сесть.

Выражала надежду,

что Алеся не употребляет

в готовке блинную муку.

И подозревала,

что я не ношу майку,

а Алеся – комбинацию.

Однажды сказала:

«Я устала

раз

и на всю жизнь».

Телефонный звонок.

Папин голос:

«Мы с мамой плохо спим.

Пришли снотворное».

Я испугался.

Вспомнил

Иосифа с Ревеккой.

Почувствовав, что умирает,

мама сказала отцу:

– Меня не станет,

выбери себе хорошую женщину

и женись.

Я не буду возражать.

Она была уверена,

что папа

и в 83 года

неотразим.

Маму похоронили.

Ты в отчаянии.

Жить незачем.

Где-то рядом

чудится мамин голос.

На незнакомой фотографии

Иосиф с Ревеккой

уже ждут тебя.

Сценарий ты знаешь.

Наизусть.

Все готово.

Минута.

Другая…

……………………………………………………….

Чудом

возвращаешься

к жизни.

И…

…влюбляешься.

По уши.

Как мальчик.

Я прилетел в Иерусалим.

Ты таял на глазах.

Едва шевелился.

Смерть кошкой

пробралась в дом,

откусывая от твоей жизни

то лапку,

то крылышко.

Звонит Эсфирь.

Говорит,

зайдет.

Тебя бреют.

Приносят серый костюм.

Красную жилетку.

Открывается дверь…

Молодеешь.

Лицо

светится.

Румянец.

Глаза

горят.

Эсфирь

ушла.

Тебя

не

стало.

А вот и вы,

мои дорогие Магарасы.

У меня впечатление,

что прожил с вами жизнь.

В частном доме,

который построил

дядя Зяма (молодец!)

во времена НЭПа

в Капельском переулке.

Все в черном.

Мужчины похожи друг на друга.

Все с усами.

Один в очках.

Давид, наверное.

Ида,

ты и здесь чем-то недовольна.

Сердишься на Павлушу?

Но ведь его еще нет в твоей жизни.

Вы пока не знакомы.

Встречаю Ме́ню:

– А правда,

что Магарасы

все, как один,

работали в «Главсахаре»?

Даже Гидя?

– Гидя?

Никогда.

Она сидела дома

и спрашивала Зяму:

«Зяма,

когда ты

откопаешь золото?»

Я,

между прочим,

тоже требовал свою долю.

– Ну, а Зяма

где работал?

– Нигде.

Он все время молчал.

Так и промолчал всю жизнь.

На свою свадьбу

Зяма пришел с узелком.

Гидя обрадовалась

и подумала:

вот свадебный подарок.

А в узелке

было грязное Зямино белье.

Она его все время дергала:

«Зяма!

Жарко,

сними рубашку.

Немедленно надень.

У тебя женская грудь.

Зяма!

Куда ты пошел?

В магазин.

– Зачем?

– Гиденька, ты же просила.

Тебе нужен кефир.

– Мне от тебя ничего не нужно.

Лучше сходи к сапожнику,

забери мои туфли».

Кстати,

Зяма прославился тем,

что оросил пустыню

Эмиру бухарскому.

Эмир расплатился с Зямой

коврами и золотом.

Тем самым,

которое Магарасы

зарыли потом.

– Значит,

Ида работала в «Главсахаре»?

– Что ты.

Ида не выходила на улицу

и все время говорила

своему зятю Павлуше:

«Павлуша,

Вы – ничтожество».

И мне

три раза в день:

«Как!

Вы еще не в тюрьме?!»

– А Давид?

– Давид вообще не двигался.

Его сажали на стул.

Он сидел весь день

и смотрел на дверь туалета.

В результате

умер от запора.

– Ну, хорошо, а Павлуша?

Герой войны,

кавалер ордена Суворова 2-й степени.

Он работал в «Главсахаре»?

– Павлуша не мог работать.

У него была прострелена пятка.

Боевое ранение на фронте.

Правда,

Ида называла фронтовика

«Павлуша-самострел».

– Тогда Мэри?

– Ты, наверное, имеешь в виду Рисю.

Какой Главсахар?

Рися была художницей!

У нее одно плечо

было немного ниже другого.

На нем всегда висел этюдник.

Наготове.

Боялась пропустить что-нибудь.

Еще был холостяк Аркадий.

Он полчаса

задумчиво смотрел

вслед каждой женщине

вместо того,

чтобы работать.

Как-то я получил

книгу в подарок.

С надписью:

«Дорогому Мне

в память

о переживаемом времени».

И подпись: Арон.

– Кто такой Арон?

Арон – это и есть Аркадий.

– Как насчет Александра?

– Александр не работал.

Он читал.

Однажды,

обалдев от Магарасов,

я решил сбежать куда-нибудь.

Приезжаю на юг.

Не в сезон.

На пляже всего один человек.

Странный, в кальсонах.

Это был Александр.

Он сидел

и читал «Еврейскую энциклопедию».

Да и Моня был не из Главсахара.

Когда Александр умер,

Магарасы собрались

в комнате покойника.

Поделили имущество

и, сняв по обычаю обувь,

сели скорбеть.

Вошел Моня,

которому ничего не досталось.

Поднял телевизор,

вытащил из-под него

тысячу рублей

и тоже сел переживать.

Так что

никто из Магарасов

в Главсахаре не работал.

Советская власть

подселила к Магарасам

малюсенькую

сухонькую

русскую старушку Шуренцию.

Шуренция мгновенно

стала говорить,

думать,

есть

и одеваться

как Магарасы.

– Знаешь, откуда она пришла?

Из сумасшедшего дома.

Метр сорок роста.

Поселилась в комнате белошвейки.

Покупала нам продукты:

рыбу со шнурком на голове (сом),

маленькие желтенькие, хорошо пахнут (мандарины)…

Однажды принесла билеты на этого еврея,

на которого мест никогда нет (Райкин).

Зяма:

– Сколько время?

– Восемь.

– Что восемь?

– Восемь часов.

– Что восемь часов?

– Ты же спрашивал.

– Что я спрашивал?

– Ты спрашивал, сколько время.

– ТАК СКОЛЬКО ВРЕМЯ?

А это что такое?

Девочка с белым бантом,

белым воротничком,

в белых носочках.

И еще одна.

Только не говорите мне, что у вас были дети.

Их не было.

Уже поздно.

Вам в книжке не полагается их иметь.

Она уже написана.

Прямые и косвенные дополнения

От первого лица

А вдруг?

Я решил:

украду у папы пистолет.

Нажму на курок —

и готово.

Или,

еще лучше,

возьму бабушкины капли.

Те, на которых череп и кости.

Запрокину голову,

раз —

и всё.

Как это ВСЁ?

Если я —

ВСЁ,

то и все —

ВСЁ?

Если все —

ВСЁ,

то и всё —

ВСЁ?

Или пойду на Карламаркса

и брошусь вниз

с моста.

Отец обольется горючими слезами.

Станет ломать руки.

Кусать локотки.

Попомнит,

как меня

ремнем-то.

Дошел до моста.

Посмотрел вниз.

Подумал:

а вдруг

родители не родные?

Взяли меня

из детского дома.

Или

подобрали на улице.

А может быть,

я и вовсе

сын тети Гали?

Тетя Галя

повернулась в больнице на бок

и умерла.

Куда меня девать было?

Чего зря бросаться!

Вернулся домой:

«Лер, мы тети Галины».

Стали рыскать

по дому.

Улики родители попрятали.

И мы решили

бежать из дома

куда глаза глядят.

Глаза глядели на трамвай.

И мы бежали на трамвае.

Звонит Люськин очкарик

в зеленом костюмчике:

«Тю-тю-тю…

Люсю Давидовну можно?»

«А вот нельзя Люську.

Голая в шкафу стоит

и визжит!»

Ну, все.

Пропал.

Теперь уж точно

отдерет

как Си́друю Кóзу.

– Ты зачем

изуродовал дедушкин портсигар?

– Это не я!

– Где перламутровая бабочка?

Черепаховый лист?

Золотой цветочек?

– Пап,

я не выковыривал!

Откуда ему известно?

Ну, теперь ясно

выпорет.

У тети Аси в гостях.

Вы —

за столом.

Я —

за роялем.

«Чижик-пыжик» —

отличная вещь.

Только что выучил.

Вот и тренируюсь.

У нас же дома рояля нет.

Сам знаешь.

Чего тебе не понравилось?

Тащишь в чулан,

достаешь свой

гнусный ремень…

Бросаюсь на тебя,

чтобы убить!

– Твой папа хороший.

– Ничего себе хороший!

У тебя

подпись

с закорючкой,

а у меня без!

Чубчик?

Шевелюра!

Чтоб брился?

Не дождешься!

Женился?

Ха!

Веришь в коммунизм?

Ненавижу!

Атеист?

Глупее нет!

Стать ученым?

Дудки!

Буду художником.

Мам,

помнишь,

я и тебя достал.

И ты вынула

эту мерзкую вещицу —

папин ремень.

Ну я-то сразу понял:

притворяешься.

Пустился вокруг стола.

Ты за мной.

Побегали, побегали.

Выдохлись.

Стали хохотать.

Вот вырастишь нас,

наденешь чернобурку,

возьмешь лаковую сумочку

и…

театры-концерты-выставки-курорты.

Жизнь!

А внуки-правнуки?

Суббота.

Бабушка достает

тетрадь с рецептами.

Читает:

«Возьмите курицу,

отрежьте ручки и ножки…»

В слезах тру хрен.

На подоконнике:

гефилте фиш (ненавижу),

цимес (еще хуже),

форшмак (люблю),

печеночный паштет (так себе),

винегрет (куда ни шло),

оливье (обожаю),

булочки с корицей (лучше нет).

И бабушкино варенье:

лимонные корки,

клюква,

грецкие орехи.

Я же вижу по глазам: она все понимает!

Пиявки в банке.

Точь-в-точь

как в нашем пруду.

Я и сам могу

таких наловить.

Как-нибудь палочкой —

и в банку с водой.

Нас с Леркой

отводят на чужую дачу.

Туман.

Садимся в автобус на мосту.

У бабушки склянка.

Граненая.

С красной жидкостью.

В ее шкафчике

такой точно нет.

Моргнул —

нет бабушки.

Неужели

выпила

и…

ПРОПАЛА?!

В автобусе – нет!

На мосту – нет!

Под мостом – нет!

Всё!

Упустил!

Исчезла!

Навсегда!

Просыпаюсь:

– Где бабушка?!

– Уехала.

– Ничего себе уехала!

Бабушка умерла!

Ты на курорте.

Мама – с детьми.

Все-таки нас пятеро.

Попробуй оставь!

«Папа тяжело работает.

Ему нужен отдых».

Привозишь виноград,

дыню,

фисташки

(их хорошо молотком).

А как играть в морские камушки?

Как-то взял

с собой на юг.

У твоей знакомой тетеньки

тоже сынок.

«Вам будет весело вдвоем!»

Ныряем

до потери сознания.

С путей

разглядываем

женский пляж.

Далековато,

но все же.

Летим обратно.

Что оказалось:

твоя знакомая тетенька

любит вкусно поесть.

С деньгами у нее туго.

Вот и шастает по курортам.

Знакомится с простаками.

Тащит в ресторан.

И проезжается

за их счет.

Ловко!

«Только сегодня

не у нас»,

– говорит мама.

Мам, уже поздно:

дядя Леня едет.

Да и Зарахович тоже.

Пайкин с Ритулей в пути.

И старуха

тут как тут,

звонит в дверь:

«Гришка, черт паршивый!»

Покер.

Стою за папиной спиной

с каменным лицом.

Иначе по глазам

Ритуля прочтет карты.

В перерыве —

водочка-селедочка.

«Пап, а я?»

Ты всегда наливал.

На донышко.

Глотаю гадость.

Крякаю.

Как дяденька

в кино.

На Земляном демонстрация.

Я – с Бариновым.

Цветы бумажные,

музыка.

Две тетки

хвать нас

под руки.

Брови-ниточки,

губы анилиновые.

«Тонь,

тебе вон тот,

а мне вот этот —

маленький.

Правда, Тонька красивая?»

Ничего себе красивая.

Уродины вы,

тетеньки!

Сердце в пятки ушло.

Дошли до Карламаркса.

Для отвода глаз.

Сразу неловко было.

И дернули.

Дома

дух перевел.

Сказать?

Да я ничего тебе

не говорю.

Не сказал же,

что описался

в детском саду,

и на меня

напялили

отвратительные

чужие

розовые

колючие

байковые

штаны.

И я от стыда

ходил

вдоль забора

подальше от всех.

Что украл

у тебя папиросы.

Одну себе,

одну – Валерику.

Котельников

учил курить

в дальнем уголке

парка

в Физкульте.

Пап,

так шибануло.

Еле на ногах

удержался.

Потом купили

сырок «Новость»

в деревянной палатке

на Радио,

чтоб отбить запах.

Чтоб ты

не догадался.

Что подло

обозвал

хорошего Рафика

«армяшка-в-жопе-деревяшка».

Что в школе

не вынимал руку

из кармана,

а то все всё бы

увидели.

Что,

проиграв спор

Баринову с Фишманом,

пошел в аптеку,

купил

пакетик

с презервативами

производства

Тульского

резинового завода

за четыре копейки

(так и сказал:

«Мне,

пожалуйста,

за четыре копейки»)

и ПОМЕРИЛ.

Что струсил прыгнуть

с парашютной вышки.

Что

гордился

тобой

и

любил

тебя.

Умираешь.

Агония.

Дежурю днем

и ночью.

Боюсь пропустить…

Вдруг

перед

уходом

ты

захочешь

сказать

мне

что-то

очень

важное.

Может

быть,

самое

главное

и…

…я

наконец

пойму…

Моменты жизни

Еврей

А вот еще одна история.

Пионерлагерь.

Мне лет шесть-семь. Я самый маленький. И чувствую себя прескверно. Негодяй Миронов поджидает за углом на пути в столовую. Дразнит евреем и бьет.

И это продолжается до тех пор, пока ко мне не подходит здоровый парень из старшего отряда, Боря, сын врачихи, и спрашивает:

– Тебя дразнят евреем?

– Да.

– Кто дразнит? Скажи. Убью.

Я сказал.

И он действительно избил моего обидчика.

После чего меня оставили в покое.

Однажды Боря отозвал меня в сторонку и сказал:

– Слушай, мы – евреи. На свете есть страна, Израиль. И мы должны приложить все свои усилия, чтобы когда-нибудь туда уехать и там жить.

Так я узнал, что существует место на земле, где никто не сможет меня дразнить.

Рассказ произвел большое впечатление.

Боря оказался первым сионистом, которого я встретил в своей жизни.

Дальше он сказал:

– Слушай, если увидишь еврея, расскажи ему об Израиле. Все евреи должны знать, что у нас есть Израиль.

Спрашиваю:

– А как узнать, кто еврей?

Я тогда еще не научился определять по носу и «немытым черненьким глазкам».

– В твоем отряде есть Марик. Ты с ним должен поговорить.

Я, получив задание, отнесся к нему серьезно.

Помню, мы были на прогулке в лесу. На опушке мальчишки играли в футбол. Улучив момент, я подошел к Марику и спросил:

– Марик, ты еврей?

Марик явно не пришел в восторг от вопроса.

Я сказал:

– Я-еврей-и-ты-еврей-на-свете-есть-такая-страна-израиль-и-мы должны-приложить-все-усилия-чтобы-туда-когда-нибудь-уехать-и-там жить-и-мы-должны-рассказать-об-этом-всем-евреям-вокруг.

Марик посмотрел на меня в недоумении, поправил на носу круглые очечки и убежал играть в футбол.

На этом моя сионистская деятельность кончилась раз и навсегда.

Примечание № 1

Я хотел эту историю описать в книге «Прошедшее время несовершенного вида».

Потом подумал: не стоит.

Что же удержало меня?

Наверное, боязнь, что если это сделаю, то дам повод кому-нибудь сказать: «Ну, Брускин! С детства принадлежал к международному сионистскому заговору!»

Что-то в этом роде…

Примечание № 2

Я знаю евреев моего возраста в России, которые говорят, что никогда не испытывали антисемитизма.

Наверное, они проиграли всю жизнь в футбол на той опушке.

Енти

Дарья Ивановна, домработница из детства, перебралась из села в «Моськву».

Про себя говорила: «Мы люди ковырястые».

И: «Время не дремя».

Рано ложилась «сплять».

Ходила «куплять» продукты.

Уважала «духовитую» колбасу.

Убирала в «комнатях».

Умиляясь, восклицала: «Андел Господень!»

Восхищаясь: «Кака прелесь!»

Обижаясь: «Насрать на тебя сто куч!»

Но при этом стеснялась произнести слово «яйца».

И подавала завтрак, бормоча:

– Вот я вам тут… енти сварила.

Уть

Лет в семь-восемь я мечтал поймать шпиона. Чтобы лучше узнать и вовремя распознать врага, записался в детскую библиотеку.

«Cначала прочти книгу замечательного русского писателя Виталия Бианки, а потом уже про шпионов», – посоветовала библиотечная тетенька и протянула засаленную книжицу.

Дома я раскрыл книгу. Лягушки, головастики, стрекозы, крысы, змеи и прочие представители увлекательного болотного мира тотчас заверещали и затренькали: уть-уть-уть! Ваак! Ваак! Бульк-бульк-бульк! Тур-лур-лурр! Кышш! Ффф! Фффы! Ффыф! Дзенн!.. Плюх! плюх! Шлёп, шлёп, шлёп! Ко-ко! Ко-ко-ко! Ккок! Чирр-вик-вик! Вир-вир-ри!

Через неделю я вернул Бианки и попросил что-нибудь про шпионов.

«Расскажи прочитанное», – потребовала тетенька.

Я начал:

«Уть-уть-уть! Зинь-зинь-тю!..»

«Ты не усвоил материал внеклассного чтения, – перебила тетенька. – Выучишь – ответишь через неделю».

Вернувшись домой, я снова открыл книгу: «Хо-хо-хо! То-то! Эрр-рэк-кэк! Го-кок-ко! Чек, чек, чек! Чук-чук! и Ти-ти-тур! – зазвенело болото…»

Через неделю я опять было начал пересказывать книгу: Трах-та-та-тах! Шлёп, шлёп, шлёп…

«Опять не усвоил», – подосадовала тетенька, а ведь это так просто пересказать. Вот послушай: «Чики-чики-чики-чики! Ква-а-а-а-а! Прумб-бу-бу-бумм!.. Хо-хо-хо! Тук-тук-тук-эррррр! Ци-ци-ци! Твуть!..»

Молчание мальчиков

Помню, в детстве у меня была страсть сочинять и отправлять письма в никуда: в загадочные страны загадочным инкогнито.

В волшебные края меня заманивали почтовые марки, которые я в то время собирал. Марки я выпрашивал у девушек-почтальонов. Девушки появлялись со стороны Курского вокзала, двигались в сторону Красных ворот. А у Земляного Вала поворачивали на нашу улицу Казакова.

Почтальоны заходили в дома и опускали письма в почтовые ящики. Я поджидал их в подъездах и подворотнях, скрываясь от других мальчишек-конкурентов. «Тетенька, марки есть? Иностранные тоже?» Сердобольная тетенька отрывала «с мясом» очередное сокровище от конверта и протягивала мне.

Первая иностранная марка была венгерская. Придя домой и вдоволь насладившись созерцанием марки, я решил, что мир зеркален, и, ясно как день, в неизведанной Венгрии существует мальчик – мой двойник, с которым срочно надо подружиться.

Я взял ручку и принялся выводить фиолетовыми чернилами: «Дорогой друг, мне, как и тебе, семь лет, я, как и ты, учусь в первом классе “В”, я, как и ты, сижу за партой в предпоследнем ряду слева от прохода. Давай дружить и переписываться».

Проконсультировавшись с бабушкой, я сложил письмо фронтовым треугольником и, по малолетству не будучи знаком с творчеством Антона Павловича Чехова, написал: «Венгрия, школа № 325».

«Бабушка, а без марки дойдет?» – «Дойдет-дойдет. В войну доходило и сейчас дойдет», – безответственно успокоила меня бабушка, на мгновение взглянув на меня огромным глазом (второе стекло было заклеено плотной бумагой), и тотчас снова предалась чтению любимой «Джейн Эйр» или, скажем, «Женщины в белом».

Бумажный треугольник я опустил в почтовый ящик напротив нашего дома, возле чугунных ворот Физкульта. И стал ждать.

Венгерский друг не отвечал. Я беспокоился. Однажды мальчишка-враг из соседнего двора, у которого мать работала на почте, принялся меня дразнить и, кривляясь на все лады, пересказывать содержание фронтового треугольника. Я понял, что предан, и злодейская почтовая семейка умыкнула заветное послание.

Но не сдался и написал еще письма: неизвестному канадскому мальчику, неизвестному английскому мальчику, неизвестному итальянскому мальчику и неизвестному французскому мальчику…

Мальчики хранили молчание.

Пахучая жидкость

Помню, однажды в компании мальчиков старше меня года на три прогуливался по Суворовскому бульвару. Впереди шли две незнакомые девочки в школьной форме с белыми бантами на голове.

Один из мальчиков, Виталий Комар, сказал: «Я сейчас подойду к той, что слева, и укушу за сосок».

У меня потемнело в глазах.

Вскоре мы оказались в узкой тесной комнате коммуналки в Мерзляковском переулке.

Скинулись.

Мальчиковых денег хватило на флакон ярко-зеленого одеколона «Шипр».

На стол водрузили кастрюлю с жирным холодным супом. Чтоб не под сукнецо.

Старший мальчик Виталий Комар глотнул пахучую жидкость, крякнул от удовольствия, запил половником супа и пустил флакон по кругу.

Я запрокинул голову и…

От ужаса вылил одеколон за ворот рубашки.

Дома мама отругала за то, что не умею душиться.

Коммуналка

Накануне премьеры Юрий Георгиевич напился.

В темноте за кулисами прилег.

Оказалось, в гроб.

Уснул.

Начинается спектакль.

Гроб выносят на сцену.

Революционеры дают клятву отомстить врагам над телом павшего в справедливой борьбе товарища.

Тут Юрия Георгиевича укусила театральная блоха.

Он проснулся, почесался и сел.

Дали занавес.

Драка во дворе.

Крошечный Юрий Георгиевич (в пьяном порыве):

«Ах я вам мальчик?»

Хватает ружье, несется вниз.

Через секунду возвращается: под глазом синяк, зуб выбит, ружье сломано.

Ю. Г. (победоносно):

«Да-с… вот так вот!»

Пошел Юрий Георгиевич к приятелю-дантисту вставлять зубы.

Совместили приятное с полезным.

Результат: зубы вперед, самурайская улыбка, рот не закрывается.

Другой приятель – Витечка-Кулачищи-Чайники, выпил и исправил.

Сам Витечка, поддавши, терял свои зубы.

Жена носила их в сумке.

В ресторане Витечка кричал: «Галка, дай зубы!»

Кулачищи-Чайники ночевал у нас.

Звонок в дверь. На пороге пошатывается Габриэлов.

Габриэлов: «Почему не спрашиваете, кто я?» (в то время по Москве бродил убийца Ионесян).

Витечка: «Ну и кто ты?»

Габриэлов (легкомысленно): «Ионесян».

Витечка врезал.

Габриэлов очнулся в больнице.

Половины зубов как не бывало.

Приезжает Борух из Смоленска выступать в Верховном суде (подзащитному грозит вышка).

Поезд пришел утром.

С утра и начали.

Вечером уронил вставную челюсть в унитаз.

Спьяну не ухватить.

Шамкает: «Жизнь человека!.. Жизнь человека!..»

Прибегает бабушка, вылавливает зубы, кипятит.

Вставляет на место.

Обвиняемый спасен.

Полезла Сафо Владимировна в шкаф за чистым бельем.

Зельдович говорит: «В шкафу не лягу».

Вышел в темный коридор коммуналки, открыл первую попавшуюся дверь, увидел чистую постель и заснул в ней.

Старая дева Сима Чеснокова вернулась из туалета: в кровати – пьяное животное.

Крик! Скандал!

Поплелся Зельдович домой.

Ключей нет.

Скинул пиджак и завалился на лестничной клетке.

Просыпается – пиджака нет.

Вышел во двор.

Смотрит: песочница.

Снял ботинки и уснул.

Ботинки украли.

Лето.

Коммуналка опустела.

Все на югах-дачах.

В дверь просовывается голова соседки Юлии

Дмитриевны по кличке Упойца.

Юлия Дмитриевна (вкрадчиво): «Юрий Георгиевич, вы один. Давайте помогу: приготовлю-постираю».

Через полчаса – кастрюля на плите, белье замочено.

Соседка получает заслуженный аванс.

Еще через полчаса по Петровке несется милицейская мотоциклетка.

В коляске качается пьяная Упойца.

В руке Упойцы качается «эскимо».

Конферансье Глебка, он же Гусь-га-га-га, он же «Добрый вечер, здрасьте», любил выпивать с Афоней (Афанасием Беловым).

Напившись до положения риз, друзья сочинили острое стихотворение на злобу дня про первобытного хама (пьяницу).

Афоня успешно выступал на сцене:

«У него процент работы нуль, нуль, нуль, и несется из пещеры буль, буль, буль. Не дает своим соседям спать, спать, спать, и несется из пещеры: мать, мать, мать».

Казанцев не пил.

Зато жена Таня никогда не отказывалась.

Аркашка (Стругацкий). Поддавал будь здоров!

Хоть и не числился таким пьяницей, как Юрий Георгиевич.

Актер Володя Кашпур. Тоже не упускал случая пропустить.

Первый вопрос Юрия Олеши: «А выпить у вас есть?»

Ульянов с Евстигнеевым поддавали. Да еще как!

Олег Ефремов. Ох как пил!

Феликс Мендельсон пил, само собой.

Андрей (фамилия вылетела из головы), тот, что Смерть играл, был ужасный пьяница. Отбил жену у Кио.

Веселов пил по-черному. Украл деньги.

Глебка пил. Покончил с собой.

Габриэлов решил повеситься. Отговорили. Через месяц и так умер.

У Олега Соколова, главного редактора журнала «Искатель», в кабинете стоял самовар с водкой и заварочный чайник с коньяком. Умер.

Писатель Коля Коротеев. Уснул пьяный, уткнувшись носом в руку. Задохнулся и умер.

Алкаш Мишка Зельдович, мамин школьный приятель, пил как извозчик. Исчез.

Пьяного Попкова застрелил пьяный инкассатор.

Довлатов пил, пил и умер.

Пурыгин допился до белой горячки и умер.

Спились и померли: Витя-идиот и стукач-лифтер дядя Ваня.

Ася Федоровна сгорела заживо.

Модеста съел медведь в Сибири.

Красавец Володя Саратовский из Цыганского театра пил по-черному. Убили в подворотне на улице Горького.

Луцкас сам убил и умер.

Соседи: она – Упойца, он – Убийца – чудовищно пили. Подрались из-за бутылки. Убийца убил Упойцу.

Лапуля убил Лапусю.

Игорь Купряшин капли в рот не брал. Умер от высокой температуры.

Также умерли: домработница Нюрка, профессор Карл Круг, старьевщик, Марь Иванна, полковник Кулебякин, историк Кизя, Сталин, слепой, немка Наталья Константиновна, не-удачник Денис, математик Петр Петрович, тетя Муся, сумасшедшая Бэлла, коллекционер марок дядя Давид, адвокат дядя Йоська, морской офицер дядя Боря, малюсенькая тетя Роза, красавица Сарра, сестры Дора и Рахиль, Иосиф с Ревеккой, прапрабабушка Голда, прадедушки Борух и Исроэл, бабушка, папа, мама, Юрий Георгиевич, все Магарасы, Блюменталь-Тамарина, Паулина Шампанская, дочка дяди Áбы Инга, дядя Áба, Циля, Таня, Фирка, Верный друг, Верхарн, Метерлинк, Сведенберг, Голубцова с Маленковым, Эстер-швестер, старый пердун Моисей, Берта, Аришенька, Михл, глупая Миндля, прадедушка Исак и прабабушка Сарра, Броня Козлик, общественник Михлин, конферансье Глебочка, Глебочкина мама Юлия Ивановна, боевая подруга Таисия Петровна, Вахтеров и Марьсанна, однорукий Ежик, вдова Ивана Поддубного Нина Николаевна, Фадеев, Ира Каплун, Гурвич, Брежнев, директриса Наталья Викторовна, Рина Зеленая, Елизавета Владимировна, трагический актер Владимир Карлович Фромгольд, месье Жиру, сын братьев Васильевых Саша Васильев, Миша Мацковский, Ася Федоровна и ее «неограниченные возможности», покоритель Праги генерал Ершов, Боб Бродский, Фридрих Дюрренматт, Макс Фриш, Генри Наннен, Петер Людвиг, баварский инкогнито, Гер Цедек Абрахам бен Абрахам (давно), Франк Ллойд, Балтюс, Липшиц, Ларри Риверс, Кит Харринг, Владимир Максимов, израильский генерал Миша Штиг-лиц, Саша Эдельман, Иосиф Бродский, Митя Лион, Володя Яковлев, Свешников, Миша Шварцман…

Остальные, кажется, живы.

Морячок

В юности за моей сестрой Зоей ухаживал морячок.

Зоя регулярно получала по почте открытки с крейсерами и линкорами.

Один раз морячок прислал свою фотографию.

На обороте стихи:

«Может встретиться нам не придется.

Значит такова судьба.

Так пусть на память тебе остается

Неподвижная личность моя».

Расписание

Приблизительно: подъем часов в восемь-девять (в зависимости от количества выпитого накануне). Наспех проглоченный бутерброд.

Вместо обеда следующие варианты: когда денег нет – пирожки с мясом-капустой-рисом-повидлом, купленные и съеденные возле станции метро «Октябрьская»; когда деньги есть – чебуреки, кешью, суджук и вино «Васкеваз» в окружении сарьяновских гор на диванах кафе «Арарат»; когда денег побольше, дважды, а то и трижды повторенный цыпленок табака с гурийской капустой и бутылкой «Саперави» в кафе «Артистическое»; когда денег много, жульен из дичи, филе по-суворовски, «Мукузани» в ресторане Дома композиторов.

Возвращение домой среди ночи: черный хлеб, сливочное масло, половинка ледяной котлеты из холодильника.

Сон в обнимку с «Превращением» Кафки или со «Слепящей тьмой» Кестлера.

Уже не смертельно

Слово «иностранец» звучит уже не смертельно.

Звуки джаза, пробиваются сквозь треск глушилок из трофейного «Телефункена».

Мелькают каучуковые подошвы и набриолиненные коки стиляг.

Некоторые женщины нацепили брюки (есть над чем посмеяться). А иные наши дуры натянули чулки с черной пяткой. Несчастные! Ведь всем известно, что в Париже лишь проститутки такое носят.

В военторге спекулянты продают записанные на рентгенпленке самодельные пластинки с Элвисом Пресли и «техасы» – тогдашнее название джинсов.

В Анапе на танцплощадке можно протанцевать с симпатичной девочкой рок-н-ролл минут пять, пока дюжие хлопцы не выведут вас под белы руки.

В Пушкинском музее экспонируются импрессионисты.

Если очень повезет, можно проникнуть в запасник Третьяковки и в узком проходе при свете карманного фонарика рассмотреть часть «Композиции № 7» Кандинского.

На Фестивале молодежи и студентов увидеть современное западное искусство, на Американской выставке в Сокольниках упиться до потери сознания бесплатной пепси-колой.

На выставке Леже в Пушкинском услышать рассказы Нади Леже о Малевиче.

В книжном магазине с характерным для тех лет названием «Дружба» на Горького отстоять очередь и ухватить румынский альбом Филонова.

На Французской выставке в тех же Сокольниках спорить до хрипоты: искусство или не искусство «Женщина под сосной» Пабло Пикассо.

По рукам вовсю ходит криминальный сам-и тамиздат. Читают «Люди, годы, жизнь» автора слова «оттепель» и «Один день Ивана Денисовича» Солженицына.

В моде оккультные науки, паранормальные явления, неопознанные летающие объекты, Штейнер, Блаватская и Рамакришна…

Дочка рябой уборщицы

1970.

Узбекистан. Город Ургут.

Сорокаградусная жара.

Гостиница без ванны и душа.

Уборщица, рябая узбечка, прячет от меня в сарае шланг с водой – мое спасение.

Вид мужчины в плавках в саду под струей воды вызывает у нее панику.

В гостинице у меня друг – девочка-подросток.

С ясными глазами и фарфоровой кожей.

Дочка рябой уборщицы.

Она смотрит, как я рисую. Приносит тайком ключи от сарая.

Ходит по пятам. Сидит, молчит и слушает.

Я рассказываю о Москве.

И неудачно шучу: «А пошла бы за такого, как я, замуж?»

На следующий день выписываюсь из гостиницы.

Меня ждет такси.

Возле машины – моя немая собеседница.

Стоит с мамой.

В руках – чемодан.

Евгения Осиповна

– Говорят, человек произошел от обезьяны, – недоверчиво пожимала плечами Евгения Осиповна. – Приведите мне обезьяну и превратите ее в человека. Тогда я, может быть, вам поверю!

В семье Е. О. слыла дурой.

В гости по телефону

Моя горячо любимая учительница французского языка Лёля, Елизавета Владимировна Алексеева, актриса, дама «из бывших», внучатая племянница Станиславского, ходила в гости по телефону, считала, что нельзя жениться на «провансьяль», подругами бывала «шармирована», про сына Бубу говорила: «потрясающе красив», про невестку: «очень миловидная, похожа на всех крыс и мышей, кстати, вам по колено», про меня: «с бородой, Гришенька, вы – претрё рюс», про современную мебель – «дрова», про быдло – «носопыры-вантюхи-рататуи» и считала, что совершила благородный поступок, выйдя замуж за своего домработника – бывшего трагического актера Владимира Карловича Фромгольда.

Колёсик ставим?

Пришeл столяр Алексей Иванович мастерить книжные полки.

Алеся занималась с мальчиком французским языком.

Алексей Иванович спросил:

– Это кто?

– Ученик, – ответила Алеся.

– Учишь чему?

– Французскому языку.

– Ты чего, его знаешь, что ль? Французский-то?

– Да.

– Прямо весь?! – изумился Алексей Иванович.

– Алеськ, двёрку будем навешивать?

– Будем.

– Ну, Григорьиваныч придeт с работы, пусть решает.

– Алеськ, колёсик ставим?

– Как договаривались, Алексей Иванович, ставим.

– Ладно, Сам вернется, тогда скажет.

– Алеськ, плинтуса красим?

– А как же, конечно, красим.

– Хозяин появится, тогда и покрасим.

– (недоверчиво) А Григорьиваныч всe на работе?

– Да.

– Всe руками работает. (Толкает в бок сына. Подмигивает. Вот, мол, дура.) Творчество!

Племяннику Алексея Ивановича удалили две трети желудка.

– Племяш-то мой, выпьет теперь двести грамм и пьяный, – с завистью сообщил благую весть столяр.

Почему?

В юности Алеся пошла устраиваться на работу в «Интурист».

– Почему у вас глазки такие чeрные? – поинтересовалась начальница отдела кадров, протягивая увесистую анкету.

Алеся даже не стала еe заполнять.

С великолепной бородой

Алеся работала в отделе писем издательства «Молодая гвардия». Письма попадались разные. Например, один человек недоумевал, почему Гоголь умер, а книги его продолжают печатать.

Другой написал поэму «Энциклопедия», где каждая строфа начиналась словами «С великолепной бородой Курчатов физик и учeный…». И заканчивалась «…Он знал, что мир уж обречeнный».

Автор, широкая натура, просил гонорар, причитающийся за будущую публикацию, перечислить в детские дома.

Пришло письмо с просьбой напечатать продолжение «Капитанской дочки».

Внизу были приклеены две фотографии – подросток лет тринадцати и женщина лет тридцати.

Стояли подписи: «Урий Гагарин» и «Валентина Терешкова».

Интригующая улыбка

Алеся и Лина Шац родились в один день в одном и том же родильном доме имени Грауэрмана.

Семьи дружили между собой. Как-то раз мы пришли к Лине на день рождения.

Линина мама, Фаина Моисеевна, приготовила угощение: форшмак, гусиную шейку, гефилте фиш, тейглах, штрудель и леках.

В разгар ужина кто-то из гостей спросил именинницу:

– А ты что, еврейка?

Лина интригующе улыбнулась и загадочно сказала:

– Вообще-то во мне много всего намешано.

В Лине Шац были намешаны два еврея.

Гаврилна

Мы снимали дачу в Быково у бывшей чемпионки СССР по бегу на короткие дистанции Марь Гаврилны.

Гаврилна была патологически жадной.

Она экономила спички.

Бесплатный факел газовой конфорки горел в доме по-олимпийски круглые сутки.

Спортсменка уважала мою тещу Сафо Владимировну.

Сафо Владимировна обожала нашу собаку Коку.

Однажды Марь Гаврилна растроганно сказала:

– Во, шерсть какая! Помрет – воротник сошьете.

Память будет!

Больно грамотный

Сын Тёма и советская школа не любили друг друга.

Тёма не вступал в комсомол.

Считал преподавательницу литературы шовинисткой.

Не вставал на вынос знамени.

И начинал сочинение о любимом герое словами «Я – бонапартист».

Школа, в свою очередь, с подозрением относилась к ученику, который не посещал уроков труда.

Однажды меня вызвала к себе директор школы.

Между нами состоялся бурный разговор.

Наконец, исчерпав все аргументы своей обвинительной речи, директриса подвела итог:

– Больно он у вас грамотный!

Художники-графики

Я принадлежал к немногочисленным жильцам-художникам кооперативного дома на Малой Грузинской улице.

Дом назывался «Художник-график».

Но жили там советские генералы, кагэбэшные чины, дипломаты, знаменитые актеры, режиссеры, дирижеры, гинекологи, урологи, проктологи, подпольные дельцы всех мастей, их бывшие любовницы, жены, дети, квартет «Аккорд», бард, портниха и т. д.

И даже завелся, как таракан, один усатый шпион.

В дом наведывался китаец массировать председателя кооператива, художника-оформителя.

– Начинай с рук, – приказывал мэтр, – руки для творца – это все.

– Нозки, нозки тозе вазно, – торопился добавить китаец.

Врач-уролог приходил к художникам домой и возвращал двадцать пять рублей, заплаченные накануне за прием.

– Я людей искусства лечу бескорыстно. Если бы брал такие деньги, давно бы на «Мерседесе» разъезжал.

– Другое дело, если бы вы мне картину по-дарили, – говорил он, с интересом рассматривая стены.

Любитель живописи явно пекся о контингенте проживающих в доме.

Однажды мы столкнулись нос к носу в лифте.

Он посмотрел на меня неприязненно и с негодованием воскликнул:

– Черт-те кто в доме живет!

Бывшая французская жена известного кино-режиссера возмущалась:

– Русские – рабы. Трусы. Не выходят на улицы протестовать против высылки Солженицына. Мы – французы, другой народ. Давно бы Лубянку взяли как Бастилию.

Жена сына генерала КГБ, заведующего в конторе всем русским искусством, сообщала шепотом:

– Опять про Сережу по «Голосу Америки» передавали. Сказали, авангардист Бобков пишет стихи смелее Велимира Хлебникова.

– Муж мой, Коля, заболел, – горько плакала добрая толстая дежурная по подъезду тетя Надя. – В больницу забрали.

– А что с ним, теть Надь? – интересовались жильцы.

– Да пиписка распухла, – убивалась она.

Сосед снизу, некто Теодор Гладков, известный своей неутомимой литературной борьбой с сионистами и оголтелым Израилем, заодно боролся и с моей женой Алесей, грозя облить серной кислотой, если она и впредь будет громко ходить по квартире.

– В Париже, бывало, соберемся и давай горланить русские песни. Французы нос воротят. Полицию вызывают. А нам хоть бы что! – рассказывала генеральша, жена бывшего советского военного атташе во Франции.

К Высоцкому стучался жилец с пятого этажа:

– Володь, а Володь! Слышь. Ребята собрались. День рождения, понимаешь. Выпили. Ждут. Ты это… Спой нам «Охоту на волков».

Ходок получал от барда по физиономии и возвращался к «ребятам».

Позвякивая пустыми бутылками в плетеной корзине, спешила в приемный пункт стеклотары красивая Марина Влади.

– Караул!

По дому металась обезумевшая от страха жена советского шпиона.

Ревнивец-муж, в жилах которого пульсировала горячая испанская кровь, бегал за ней с ножом, чтобы профессионально убить.

– Опять навонял, – недовольно морщила нос консьержка Варвара Ивановна, когда Никита Михалков, надушенный дорогими нерусскими духами, пересекал вестибюль.

В лифт входил отлично отдохнувший на Лазурном берегу «сын Кукрыниксов».

С картинами подмышкой.

На обратной стороне картин можно было прочитать названия.

Например: «Трудовая Франция говорит «Нет!».

Высоцкий был популярен.

Подъезд осаждали безумицы, прибывающие из различных уголков необъятной нашей родины.

Строгие Варвара Ивановна и тетя Надя в дом их не пускали.

Девушки караулили часами на улице.

Когда народный любимец умер, толпа собиралась вокруг дома в дни годовщин его рождения и смерти.

Люди пели под гитару песни своего кумира.

Возле входной двери устраивали что-то вроде божницы.

Зажигали свечи.

Водружали портрет Высоцкого.

Клали цветы.

Ставили полный стакан водки.

Чокались, выпивали и разговаривали со стаканом.

Они верили, что кумир, как Илья Пророк во время Седера, прилетит и выпьет водку с ними.

Делали замеры в стакане.

Спорили.

Отпил! Не отпил!

Сила искусства

Однажды в мастерскую пришел известный грузинский кинорежиссер. Алеся приготовила угощение.

Кинорежиссер попросил показать работы.

Рассматривая картины, гость в восторге повторял две фразы:

«Факт искусства состоялся!» и «Гриша, ты – бык-производитель!».

На следующий день раздался звонок.

Жена подошла к телефону.

Услышала голос вчерашнего посетителя:

– Послушай! Потрясающе! Я с ума сходил! Ночь не спал! Глаз не сомкнул! Колоссальное впечатление!

Алеся подумала:

– Вот она, сила искусства!

Оказалось, кинорежиссер имел в виду вовсе не мое искусство, а Алесю.

Почему вы еще здесь?

Володя Тольц осуществлял связь между Западом и изгнанным в Горький академиком Сахаровым.

Тольца вызвали на Лубянку:

– Владимир Соломонович, не уедете – посадим.

– Как же я уеду?

– Да хоть по еврейской линии.

– Вызовы не доходят.

– Ваш дойдет.

Через несколько месяцев звонят:

– Почему вы еще здесь?

– Так вызов не дошел!

– Езжайте в ОВИР. Заполняйте анкеты.

В ОВИРе Володя поинтересовался:

– Кого писать в графе «К кому едете»?

– А ТАМ разве не сказали?

– Нет.

– Тогда все равно кого.

И Тольц написал имя и фамилию кагэбэшника, который вел его дело.

Эмигрантка из России

– Американцы некрасивые. Если видишь красивую женщину, это наша, русская. Она оденется. Накрасится. Умеет себя подать.

Затем, взглянув на Алесю, добавила строго:

– Вот вы, молодая женщина. Почему вы не краситесь? Вы же все-таки среди людей.

Скажите вашему мужу

На Брайтон-Бич к Алесе подошел незнакомый человек крошечного роста, представился Валерой и, заикаясь, вымолвил:

– Обожаю картины вашего мужа. Вот послушайте: моя жена каждое утро бегает по пляжу – и хоть бы что, а я живу в Америке двадцать лет и до сих пор стесняюсь раздеваться. Скажите вашему мужу: пусть отразит все это в живописи.

Так и победили

1966.

Лежу в больнице после операции аппендицита.

В палате тринадцать человек.

Выздоравливающий инженер в синих тренировочных штанах рассказывает, как израильтяне победили в Шестидневной войне:

– Аллах запретил правоверным смотреть на голых баб. Евреи посадили евреек в чем мать родила на танки – и вперед. Арабы отворачиваются, евреи их убивают. Так и победили.

Или мы – их, или они – нас

В середине 60-х на русский язык перевели книгу «прогрессивного» французского философа-коммуниста Роже Гароди «О реализме без берегов».

Сочинение издали под грифом «Для научных библиотек».

Автор сделал попытку расширить понятие «реализм», включив в «правильное», с точки зрения коммунистов, искусство неправильных модернистов вроде Сезанна и Пикассо.

Столичная творческая интеллигенция оживилась, надеясь идеями уважаемого француза оправдать перед властью собственные модернистские эксперименты.

Прослышав про настроение умов, преподаватели Суриковского института пригласили моего знакомого философа прийти и изложить суть книги.

Добросовестный докладчик часа два подробно рассказывал, объяснял, комментировал.

Когда лекция закончилась, поднялся один из профессоров и сказал:

– Я так понимаю дело: в мире есть муравьи рыжие и черные. Я лично рыжий. Или мы – их, или они – нас.

В свое время

Сотрудник Института социологических исследований АН СССР Шляпентох предал Родину и подал документы на выезд.

Устроили собрание, чтобы осудить.

Слово предоставили заведующему редакторским отделом Владимиру Ивановичу Ненашеву.

Ненашев начал издалека:

– История России неразрывно связана с эмиграцией. В свое время сам Ленин эмигрировал…

Продолжить ему не дали.

Сердобольная хозяйка

В 70-е годы иностранцы, интересовавшиеся русским искусством, бывали в одной из московских квартир в центре города.

Там можно было встретить непризнанных гениев – неофициальных художников. Увидеть их картины.

И при желании недорого приобрести. За сто-двести рублей.

На стенах попадались также работы художников русского авангарда.

И иконы.

Однажды жене французского дипломата приглянулась красивая икона шестнадцатого века.

Названная хозяйкой квартиры цена показалась дипломату слишком высокой.

Между супругами разгорелся спор из-за денег.

В результате они ушли с пустыми руками. Дома не могли уснуть. Икона стояла перед глазами.

Решили, что купят ее за любые деньги.

Назавтра пришли по знакомому адресу.

На стене, где висела икона, было пустое место.

Оказывается, редкую вещь приобрели другие иностранцы из другого посольства.

Французы стали ссориться, кричать друг на друга.

Хозяйка дома, не понимавшая по-французски, испугалась и ко всеобщему изумлению воскликнула:

– Успокойтесь, все можно поправить! Мастер еще жив!

Сон

Приснился сон: Я – бутерброд: хлеб спит, начинка бодрствует.

Недавно нашел у Юнга: «Я – пирожное с черносливом, приготовленное из гречневой муки и кукурузных зерен».

Сон

Я выгнулся гигантским мостом. Руки на одном берегу реки, ноги – на другом.

По моему железному животу гуляют люди, едут автомобили.

Под спиной проплывают корабли. Не пошевелиться.

В общем я доволен.

Но хотел бы знать: это временно или навсегда?

У Ницше: «В человеке важно то, что он мост, а не цель; в человеке можно любить только то, что он переход и гибель».

Сон

Мне лет двенадцать-тринадцать.

В школе нам предстоит выпускной экзамен.

Вместо аттестата зрелости мальчики будут премированы мужскими яйцами. Обеспечение учащихся яйцами – обязанность директора школы Бенциона Львовича.

В магазинах этого товара не бывает.

И директор пользуется услугами специальных поставщиков.

Мы, мальчики, зубрим билеты и очень волнуемся. Что, если попадется неудачная партия: слишком маленькие или слишком большие или одно большое, другое маленькое?

Завидуем старшеклассникам.

Им повезло: у них одинаковые и в меру увесистые.

…Хрущева, Маленкова, Громыко…

Старенький дедушка, Яков Маркович Брук был в свое время лучшим портным пошивочного ателье Центрального комитета Коммунистической партии.

Благодарная партия выделила дедушке хорошую трехкомнатную квартиру в добротном

престижном доме на Смоленской площади, где он проживал со своей семьей.

На крыше дома сиял лозунг «СССР – наша Родина!».

Яков Маркович бережно хранил толстую заветную тетрадку.

В тетрадке были старательно нарисованы портновской рукой женские фигуры без голов.

Проставлены мелким почерком объемы шеи, плечей, груди, талии, бедер и т. д.

Напротив каждой фигуры хозяин тетради тщательно вывел: Аллилуева, Поскребышева, Хрущева, Маленкова, Громыко, Щелокова, Андропова, Косыгина, Брежнева…

Погоду опять не передали!

Семья решила эмигрировать.

Сережа, муж внучки Оли, бывало, спрашивал:

– Яков Маркович! Поедем в Израиль?

– Я не против.

– А меня не пустят! – кричал в шутку Сережа глуховатому дедушке, бия себя в грудь.

– Я – русский!

– А мы не скажем, что ты русский, – успокаивал его старичок.

У Якова Марковича была правнучка Лиза.

Когда старичку хотелось поесть, он осторожно спрашивал:

– Лизоньке не пора обедать?

Вечером все собирались послушать последние известия по вражескому голосу.

В конце передачи Яков Маркович сокрушался:

– Погоду опять не передали!

Глянь

1986 год. Внуково. Дача.

После работы, в пятом часу, прихватив корзинку, отправляемся погулять в лес.

Деревенская баба, давясь от смеха, толкает подружку в бок:

– Кать, а Кать! Глянь, явреи-то по грибы собрались!

Понимаешь!

Курчатовский институт проектировал атомные электростанции.

Через несколько дней после чернобыльской трагедии в гостях я встретил парторга Николая и спросил:

– Почему это случилось?

– Да хохлы! Понимаешь! – был ответ.

Объяснение

Жара.

Вовка расхаживает в плавках по дому.

Мама внимательно следит за ним и рассуждает:

– У тебя очень сильные, развитые ноги и слабые руки.

Слегка подумав, заключает:

– Это потому, что ты много шляешься и ничего не делаешь.

Сестра

Ме́ня гулял в парке со своей женой Танькой в городе Гори.

Мимо проходил человек.

Сунул Таньке в руку какую-то бумажку. И пошел дальше, не оборачиваясь.

На бумажке был записан телефон прохожего. Взбешенный Ме́ня бросился за ним. Догнал:

– Ты что же делаешь?!

– Извини, дорогой! Я думал – это моя сестра! – пояснил горец.

Очередная порция почета

Бывший комиссар партизанского отряда Макар Иванович не знал в жизни зубной боли.

По утрам пил из большой кружки чай, смешанный пополам с кофе. Расхаживал по дому в просторных синих сатиновых трусах.

И ревновал жену, пулеметчицу отряда Дарью Григорьевну. Комнаты в доме были завалены подарками: грамоты, вымпелы, дипломы, фотографии бывшего комиссара с пионерским галстуком на шее, модели кораблей и самолетов, изделия из бересты и желудей…

В гостиной висел вид Московского Кремля, вышитый болгарским крестом.

В спальне над кроватью красовался написанный маслом портрет хозяина – храброго молодого комиссара в военной форме, увешанного орденами и медалями.

Партия-правительство не забывали своего героя.

К славным годовщинам и праздникам партизан продолжал получать награды.

Раз в два-три года Макар Иванович любовно раскладывал новые поступления на бархатной подушке.

Приглашал художника.

Живописец, пропустив стаканчик-другой, снимал портрет со стены и дорисовывал с натуры очередную порцию почета.

Чтобы не мучились

Одна знакомая возмущалась, что креветки варят живыми.

– Это не гуманно. Мне их жалко. Надо что-то придумать, чтобы они не мучились.

– А что ты предлагаешь?

– Умерщвлять как-нибудь заранее.

– Каким образом?

– Ну, например, иголочкой в мозг.

Написал враг

Иосиф Моисеевич в детстве плохо говорил по-русски. Учительница в школе хвалила мальчика:

– Молодец Иосиф. Старайся. В люди выбьешься.

Иосиф старался.

И впрямь выбился в люди. Выучился. Стал хирургом.

Вступил в партию.

Во время войны служил в полевом госпитале.

Женился на медсестре Марии Григорьевне.

Вернулся с фронта полковником.

Родил дочь Аню.

Теща тайком от родственника-коммуниста крестила девочку.

В доме царила стерильная чистота.

Ножи заворачивались в какие-то гигиенические бумажки.

Овдовев, Иосиф Моисеевич сразу сильно сдал.

Стал терять зрение.

Вышел на пенсию.

Началась перестройка.

Однажды Аня читала подслеповатому отцу его любимый журнал «Огонек».

– Этого не может быть! Ты врешь! – не поверил своим ушам пенсионер.

– Папа, здесь черным по белому написано. Я не могу такое придумать, – оправдывалась Аня.

Иосиф Моисеевич встревожился:

– Аня! Значит, это написал враг.

Мужик в очереди

Мужик в очереди крикнул мужу моей сестры:

– Вы, евреи, Христа сначала распяли, а теперь Рабина убили!

Драповое пальто

Летом 1992 года писатель Морозов прилетел в Америку. Чтобы «зацепиться».

Вышел из самолета в драповом пальто. Под костюм писатель, плохо знакомый с географией, поддел на всякий случай шерстяное исподнее.

Стояла тропическая нью-йоркская жара. Дышать было нечем. Морозов стал звонить знакомым.

Дозвонился до моей тещи Сафо Владимировны.

Приехал.

На следующий день вышел погулять.

Его хватил солнечный удар.

Решил лечиться по-русски. Водкой.

Напился.

Опохмелившись, испытал глубокое разочарование в Америке. Отправился на Брайтон Бич менять билет.

По неизвестной причине поезд полтора часа простоял в тоннеле.

С отключенным кондиционером.

В вагоне негры затеяли драку.

Писатель чуть не умер от страха и духоты.

На Брайтон Морозов прибыл в невменяемом состоянии.

Бросился, не раздеваясь, в океан.

Вечером улетел в Москву.

Оставив Сафо Владимировне драповое пальто.

Новенькие

На Сардинии приятель пригласил меня в частный клуб.

Заведение охраняла небольшая армия вооруженных до зубов людей.

В полумраке оркестр играл модную в сезоне латиноамериканскую музыку.

За столами сидели «богатые и знаменитые».

Рядом с нами расположилась компания изу-мительно красивых молоденьких девушек.

Все разные. Одна лучше другой.

Изысканно одетые, прелестно причесанные, они веселились и замечательно танцевали.

Все вокруг искрилось простодушной невинностью и юной непосредственностью. Время от времени к ним подсаживался знаменитый голливудский актер. По-видимому, их друг.

Девушки смущались, трогательно улыбались, лица их румянились.

Я подумал:

– Кто эти чудные создания?

В конце вечера хозяин проводил нас к выходу.

Сунул в дверях телефоны двух новеньких – Оксаны и Светланы. Назвал цены.

«Сняли»

После Сардинии я направился в Москву.

Стою и разговариваю с приятелем, коренным москвичом, на Ленинском проспекте.

Рядом две молоденькие девочки.

Говорю приятелю, что, мол, совсем запутался.

Отстал, от жизни. Не читаю новых кодов. Например, кто эти девочки? Должно быть, проститутки?

– Ты совсем спятил в своем городе Желтого дьявола! Это же обыкновенные школьницы, – пристыдил меня приятель.

Минут через пять подъехала машина.

И обыкновенных школьниц обыкновенно «сняли».

Сельский житель

В 1993 году после открытия совместной выставки в Русском музее мы с Рубинштейном приехали из Питера в Москву.

На привокзальной стоянке таксисты называли несусветные цены. Подъехал частник. Запросил в три раза меньше.

– А вы не боитесь, что конкуренты вам шины проколют? – спросил я, когда мы отъехали.

– Пусть попробуют! Я их сам как корову проколю! – ответил водитель с характерным кавказским акцентом.

Почему-то слова шофера мгновенно нас убедили. Все как-то притихли.

Когда вышли из машины, Рубинштейн задумчиво сказал:

– Сразу чувствуется, человек знаком с сельской жизнью.

Зачем?

Один московский приятель-художник поведал мне:

– Ты видишь, как я занят. Не продохнуть. А тут в Америку нужно ехать. (При слове «Америка» приятель слегка поморщился и покачал головой.) Очень не хочется, но неудобно. Работа! Люди уже давно ждут. Не приеду – обидятся. Придется взять жену, детей – и на целый месяц. Знаешь, – с грустью продолжал он – я недавно зачем-то грин-карту получил. Адвокат сказал, чтобы сохранить, необходимо раз в год наведываться в Штаты. Если бы знал заранее, то ни за что на свете не ввязался бы.

Думаю, кончится тем, что мой приятель однажды так же покачает головой и печально скажет:

– Знаешь, я тут вот американский паспорт зачем-то получил…

Интересно все-таки зачем?

Бездомный

Приехав в Нью-Йорк, я был шокирован зрелищем бездомных на городских улицах.

Иду как-то по центру Манхэттена и вижу – возле шикарного дома лежит неподвижно на спине негр.

Поверх громоздится поливальный шланг.

Мимо проносится благополучная толпа и не обращает внимания на беднягу.

Я подумал:

– Наверное, негра задушили шлангом белые расисты!

В голове даже промелькнуло: «Советская пропаганда не все, оказывается, врала!»

Подхожу к убитому.

Вижу, бездомный пошевелился.

Видимо, накануне малость перебрал.

А шлангом оказалось не заправленное в штаны неугнетенное мужское достоинство негра.

Излюбленное место русских

У музейного работника Эллы Розенблюм в Нью-Йорке гостила музейный работник Ольга Вихорева из Санкт-Петербурга.

Коллеги решили поужинать вместе в новом французском ресторане «La nouvelle Justine».

По дороге ученые дамы увлеченно беседовали о влиянии византийского исихазма на русскую средневековую иконопись в Великом Новгороде в свете новейших архивных исследований академика Виноградова.

В ресторане сели за столик. Осмотрелись.

И замерли от ужаса.

Мимо идет тетка, ведет на цепи мужика в ошейнике. За столиком сидит парочка экстравагантных трансвеститов. Чуть подальше расположились сатанисты с рогами и хвостами. Возле стойки курит мужик с длинным пластмассовым пенисом. Все официанты с голыми попами…

На следующий день выходит газета «Вилледж Войс».

На первой полосе: «Центр Садо-мазо – излюбленное место русских».

На фотографии – Розенблюм и Вихорева.

Полголовы

1995.

Мы с Алесей сели в такси в Манхэттене.

Шофер оказался русским.

Завязался разговор:

– Люди искусства?

– Как Вы догадались?

– Опыт большой. С людьми работаю. Сразу видно – музыканты.

– Не угадали.

– Художники?

– В общем, да.

– С Шагалом-Шемякиным общаетесь?

– С Шагалом трудно общаться. Он умер.

Шофер испуганно:

– Когда?!

– Американцев не люблю! – мрачно продолжал он.

– Почему?

– Да у них полголовы, – пояснил таксист, – другое дело – русские.

Девчата

В 1994 году мы с женой жили в Париже на Монмартре.

Алеся иногда спускалась по кривой улочке к площади Пигаль.

На улочке, возле подъездов всегда стояли проститутки.

Девушки имели обыкновение распахивать шубы и показывать прохожим чудеса, которыми их одарила матушка природа.

Однажды заболела наша собака Моисей.

Алеся понесла Моисея к ветеринару. Путь лежал через кривую улочку.

Завидев чудную собачку, девчата сбежались.

Подняли крик. Стали дружно удивляться и восхищаться. Одна дама даже сделала Моисею «козу».

Алеся впервые рассмотрела красавиц вблизи.

Все, как одна, оказались немолодыми трачеными молью мужчинами.

Как же! Как же!

Дедушка приятеля, известный в столице гинеколог, любил смотреть телевизор.

Когда выступали знаменитые певицы и актрисы, он обычно оживлялся и восклицал:

– Как же! Как же! Узнаю! Вот только не помню: аборт или роды.

Нечего стесняться

Один знакомый назвал свою национальность «тат».

Начальник паспортного стола сказал:

– Сокращений не пишем. Коли татарин, так и говори: «татарин».

– Я не татарин, я – тат.

– Кто такой тат?

– Горский еврей.

– Еврей? Нечего стесняться. Так и запишем – «еврей».

Другому знакомому по ошибке написали в пятом пункте вместо «еврей» – «ервей». Он стал единственным представителем неизвестного ервейского племени.

Человеконародом.

Третий на вопрос о национальности ответил:

– Иудей.

Ему записали «индей».

Андрею Зорину правильно проставили в паспорте «Еврей».

Но с заглавной буквы.

Андрей с гордостью говорил:

– Я еврей с большой буквы.

Иеремия

В аэропорту меня встретил куратор Израильского музея и повез в Иерусалим.

Из окна автомобиля я с энтузиазмом взирал на библейский пейзаж и людей. Которых почему-то было не много на улицах.

При въезде в город посередине дороги возвышалась фигура человека.

И какого! Удивительного!

На могучем теле красовался сафьяновый праздничный халат, шитый золотом.

Белые шелковые чулки, лаковые туфли, пояс с кистями и меховая шапка дополняли наряд.

Библейская борода и пейсы эффектно развевались на ветру.

Воздев красивое лицо и длани к небу, человек выразительно жестикулировал и что-то с чувством возглашал.

Я пришел в восторг.

Подумал: «А вот и пророк Иеремия!»

Спросил своего спутника, о чем говорит интересный человек? Оказалось, он нас проклинал.

Был вечер. Пятница.

Вечерняя звезда уже взошла на небосводе.

Музыкальный мир

Концерт Гидона Кремера в Карнеги-Холл.

Во время антракта гуляем с Соломоном Волковым в фойе.

Навстречу плывет цвет музыкального Нью-Йорка.

Соломон кипит:

– С этим негодяем я не разговариваю лет десять!

С тем – не здороваюсь лет пять!

Вот этот – отъявленный мерзавец!

Тот – моральный урод!

Ну а вот с этой наглой парочкой отношения разорваны раз и навсегда!..

Возвращаемся в зал.

Соломон с удивлением говорит:

– Я и не думал, что у меня так много знакомых в музыкальном мире.

Оральный презерватив

В 1996 году я приехал в Россию.

В московском метро новорожденная реклама предлагала пассажирам «сервисное обслуживание» и «фитинги резьбовые».

На улице шла бойкая торговля с лотка. Продавались «картофель ранняя» и «хлеб отрубя».

В аптеке народ вовсю брал «оральный презерватив», который на поверку оказался противозачаточными таблетками.

В Петербурге стрелка-рука, указывая в сомнительную подворотню, сулила гражданам «авангардные интим-прически».

А на Курском вокзале в толпе раздавался голос:

«Продаю яды!»

Симпатичные узбеки

В 1965 году я познакомился с Клаудио, симпатичным итальянским коммунистом.

Парень блестяще говорил по-русски. Оказался смышленым и живым собеседником.

Наши политические убеждения были разными.

Тем не менее мы стали друзьями.

Клаудио представил мне своего приятеля Франко.

Я пригласил новых знакомых домой.

Мой отец на службе имел так называемый «допуск». Контакты с иностранцами были нежелательны.

Чтобы не пугать родителей, я надел на иностранцев тюбетейки и выдал за узбеков.

Чисто одетые немногословные «узбеки» очень понравились моей маме.

Учились итальянцы в учреждении без названия.

На здании не было никаких опознавательных знаков.

По всей видимости, студентов инструктировали, как брать власть у себя на родине, в капиталистической Италии.

Стукнуло, скрипнуло, пошевелилось

В тот вечер мы собрались в гостях у общей знакомой.

Заговорили о политике. Приятели поспорили.

Франко предложил вызвать дух Троцкого, чтобы тот рассудил, кто прав.

Сели за стол. Нарисовали спиритическую таблицу. Отметили на нагретом блюдце стрелку. Сомкнули цепочку из пальцев.

И стали ждать.

Через несколько долгих мгновений в комнате что-то стукнуло, скрипнуло, пошевелилось. И блюдце ожило.

Напуганная хозяйка квартиры, прижав к груди икону, бросилась прочь из комнаты.

Сначала с итальянцами долго и подробно беседовал дух Троцкого.

Затем, по очереди, духи: Ленина, Сталина, Бухарина, Каменева, Зиновьева, Рыкова, Кирова, Тухачевского, Якира…

Пришельцы проясняли темные места революционной истории, раскрывали тайны, наставляли итальянцев на путь истинный в современной классовой борьбе.

Дух не подвел

Наступил мой черед.

Я вызвал дух Леонардо да Винчи. И спросил его:

«Кто из русских художников будет самым знаменитым в 20-м веке?»

Дух отметил три буквы: УВС.

Я переспросил дважды. Дух дважды подтвердил загадочное УВС.

Я пытался примерить УВС к именам всех известных мне русских художников. Включая моих приятелей.

Ничего не получалось.

Шли годы.

Время от времени я вспоминал загадочные буквы. Ошибка была очевидна.

И я совсем было перестал верить в духов.

Наконец, через тридцать пять лет, в наступившем уже 21-м веке в разговоре с Соломоном Волковым я вспомнил давний спиритический сеанс.

И странную аббревиатуру.

Соломон, задумавшись на несколько мгновений, воскликнул: «УНОВИС!»

Дух не ошибся. Не подвел!

Глава движения УНОВИС – Казимир Малевич – в конце 20-го века, бесспорно, стал самым известным русским художником столетия.

В 1965-м ничто этого не предвещало.

Никогда

После окончания учебы Клаудио время от времени приезжал в Советский Союз.

Всегда приходил.

Рассказывал, что живет в Венеции.

Преподает в университете. Женился. Родил дочку.

Снимает большую квартиру в городе.

Сожалел, что я невыездной и не могу к нему приехать погостить.

Времена изменились.

И, о чудо! Я добрался до города Тициана и Каналетто.

Вспомнил, что у меня тут есть старинный друг.

Стал разыскивать Клаудио.

Обратился в городское справочное бюро и в университет.

Оказалось, что человек с таким именем и фамилией никогда не проживал в Венеции и не преподавал в университете.

Русская народная сказка

2004.

Московское метро.

Милиционер тащит пьяницу.

Пьяница что есть мочи кричит:

– Несет меня Лиса за темные леса, за быстрые реки, за высокие горы! Кот и Дрозд, спасите меня!

Милиционер с тревогой оглядывается по сторонам.

Совет профессионала

Работаю над книгой «Подробности письмом». Звоню приятельнице, замечательному профессиональному редактору, и спрашиваю:

– Аллочка, как правильно: «гондон» или «гандон»? Я встречал оба варианта.

– Видишь ли, Гриша, правильно, конечно, «гондон». В настоящей литературе это слово пишется через «о». Тем не менее в последнее время появилась неприятная тенденция писать «гандон», что, безусловно, является дурным тоном. «Гандон» пришел к нам от низких слоев общества: блатных, люмпе-нов… Ты – интеллектуал, в твоем случае я рекомендую использовать исключительно «гондон».

Не верит

Покупаем с приятелем на Даниловском рынке домашний сулугуни. Спрашиваю продавщицу: «Из каких краев?»

Оказалось, грузинка из Абхазии.

Абхазы дом сожгли, мужа избили. Угрожали вырезать всю семью. Пришлось бежать.

Живут на чужбине. Под Москвой.

Рассказывает и плачет.

Говорю, что люблю Грузию. Очень сочувствую грузинам. И возмущен позорной антигрузинской кампанией в России.

– А вы сами какой национальности?

– Еврей!

– Вот поэтому вы нас любите и понимаете.

– Да нет же. Вот приятель – абсолютно русский – тоже любит, понимает, сочувствует и возмущен.

Приятель горячо подтверждает свою любовь, сочувствие и возмущение.

Грузинка подозрительно смотрит на него. Ничего не говорит. И не верит…

Протрите глаза и посмотрите

Прихожу на вернисаж выставки Шагала в Еврейском музее в Нью-Йорке. Встречаю коллекционера Феликса Чудновского.

– Феликс, – говорю, – почему вы не дали на выставку картину из своей коллекции?

– Это чрезвычайно опасно, – отвечает Феликс – протрите глаза и посмотрите, кто вокруг: жулики… бандиты… проходимцы… воры…

Я огляделся.

Вокруг стояли и ходили уважаемые директора музеев… знаменитые кураторы… известные галеристы… маститые коллекционеры…

Я подумал: «Бедный парень, жизнь в страхе при советской власти оставила неизгладимую психологическую травму в душе».

Через несколько дней из музея при загадочных обстоятельствах исчезла одна из картин.

Добро пожаловать

В 1993 году Алекс Меерович, известный галерист из Сан-Франциско, приехал в Москву.

После 25 лет жизни в эмиграции перемены на Родине вызывали у него удивление и восторг.

Встретившись, мы отправились пообедать в ресторан «Славянский базар».

– Добро пожаловать, гости дорогие! – низко поклонился у двери швейцар, на вид – полковник в отставке.

Желая быть демократичным и сказать что-нибудь приятное служивому человеку, Алекс начал:

– Ну как настроение? Боевое?

– Мы мирные люди, – неожиданно расправил грудь швейцар, – но, если надо будет, сумеем дать вам отпор! Покажем, где раки зимуют!

Товарищ!

В Венеции живeт известный коллекционер, коммунист, бывший журналист Альберто.

В 1959 году Альберто пребывал в Москве в качестве корреспондента газеты «Унита».

Под Новый год в Москву приехал секретарь коммунистической партии Италии. Альберто встретил его в аэропорту, и итальянцы направились к общим друзьям в гости.

Засиделись. Во втором часу ночи вышли на улицу, чтобы ехать в гостиницу.

На дворе стоял тридцатиградусный мороз. Город как будто вымер.

В лeгких пиджачках, дрожа от холода, коммунисты дошли до перекрeстка в надежде поймать такси.

Вдруг на горизонте, как в море спасительный корабль, появился нетвeрдо ступающий гражданин.

Итальянцы, обрадовавшись, бросились к живой душе за помощью:

– Товарищ! Как найти такси?

Товарищ, не проронив ни слова, расстегнул ширинку и написал на совесть итальянских коммунистов.

– Ты представляешь, – говорил Альберто, – это было так неожиданно, что Сальваторе (так звали секретаря) даже не отодвинулся.

Гриша, вот ты русский, скажи мне, зачем мужик это сделал?

Американцы

В Шереметьево.

– По-русски понимаете?

– Понимаю.

– Капут! Ваша виза – капут! Мы тейк ит эвей! – кричит мне в ухо девушка в пограничной форме.

Подходит старший по званию:

– Паспорточек покажем. Американцы?

– Да.

– В Вашингтоне проживаете?

– В Нью-Йорке.

– Куда направляетесь?

– В Париж.

– Почему живете в Нью-Йорке, а летите в Париж?

Урусова, Варенька

Приезжая из Парижа в Америку, наша близкая приятельница Варенька (урожденная княгиня Урусова) каждый раз навещает близкую подругу своей покойной матери – дочь белогвардейского генерала.

Старушке под сто. Живет в доме для престарелых. Читает газеты. Хорошо выглядит. У долгожительницы есть любимая поговорка: «Терпи, казак, атаманом все равно не будешь».

Бабушка

Бабушка на рынке:

– Купи, дитя, мою морковку. Моя морковка бессердечная.

На даче

Стою на Садовом кольце напротив Парка культуры. Ловлю машину.

Останавливается новенький фольксваген. За рулем – темнокожий индус, хорошо говорящий по-русски, рассказывает, что женат на русской. Жена в его родной Калькутте жить не может, так как задыхается от влажности и жары.

В Москве он пешком не ходит, в метро не ездит.

Боится: только что скинхеды убили друга-индуса. Рассказал, что занимается бизнесом. Дела этого не любит, так как бизнес – обман людей. А он на самом деле ученый. А каждый кулик, как всем в России известно, любит свое болото.

Но на науке в наши дни не заработаешь. Русский выучил, когда учился в 1980-е в России. А учился он не в каком-нибудь дрянном университете имени Патриса Лумумбы, а в Московском энергетическом.

Говорю, что знаю хорошо этот институт, так как мой отец в нем преподавал. Спросил фамилию. Я назвал.

– Давид Эммануилович! – подскочил индус.

Оказалось, что Салман (так звали моего шофера) был любимым аспирантом моего отца.

Далее следовал панегирик папе. В 1990-е Салман вернулся в Россию. Разыскивал отца. Многократно звонил. Каждый раз ему женский голос отвечал, что Давид Эммануилович на даче.

На самом деле папа эмигрировал в Израиль. Но на всякий пожарный попросил мою сестру, оставшуюся жить в родительской квартире, говорить всем, что он на даче. Узнав, что папа похоронен в Иерусалиме, Салман воскликнул:

– Как хорошо, что такой человек лежит в Святой земле.

Если русский не читал Камю

Вадик Паперный сказал Боре Гройсу:

– Если русский не читал Камю, это значит, что он не образован. Если американец не читал Камю, это значит, что Камю не пробился.

И я жду

Боли в спине.

Захожу в кабинет.

Врач, рыжий малый лет сорока, не отрываясь от компьютера и даже не поворачивая головы в мою сторону, предупреждает: «Медицина – обман, врачи шарлатаны. Йога – жульничество. Иглоукалывание – вздор, придуманный китайцами для выколачивания бабла из европейского турья. Анализы на инфекции бессмысленны: какая разница, кто ползает внутри вас? Про массаж забудьте: изуродуют. А вот общий анализ крови сделать стоит. Уже сделали? И что? Сказали, можете лететь в космос? Кто делал? Женщина? Молодая? Хорошенькая? Блондинка? Не верьте. Представляю, какие чудовищные результаты были бы, если бы анализ вам сделала старая некрасивая брюнетка! Помочь вам может только диета. В чем заключается? В том, чтобы слушать свой организм. Как? Вот вам пример: в юные годы в постели я кончал-начинал-кончал-начинал-кончал-начинал… А сейчас кончаю – организм говорит: подожди. И я жду»…

Интересный человек

В Нью-Йорке в гостях я встретил известного поэта из России.

На нем был костюм нежно-розового цвета, ткань которого волшебно мерцала серебряными нитями.

На голове красовалась белая кепка, по-видимому, народного трибуна.

За столом во время ужина он много и с увлечением говорил о себе:

– Приезжаю в Лондон. Беру такси. Шофер сразу узнает меня: «Вы русский поэт! Я с вас ни за что денег не возьму.

Отпив вина, служитель муз просиял:

– Точно таким вином королева Елизавета угощала меня в Букингемском дворце.

Обращаясь к известному парижскому галеристу, сидевшему рядом, поведал:

– Прихожу к Ларионову в Париже. Михаил говорит: «Хочу, чтобы у тебя в доме было мое произведение». И дарит лучшую свою картину. Так вот, наступил момент, когда я могу вам ее продать.

Воистину поэт в России больше, чем поэт!

Решив, что ему хотят всучить подделку, француз отказался. И даже отвернулся от назойливого соседа. Поэт с горечью воскликнул:

– Где Д’ Артаньяны?! Вымерли! Остались только Бонасье!

После ужина гости обменивались впечатлениями. Я услышал:

– Какой все-таки интересный человек этот русский.

«Во-вторых» не последовало

Знакомая купила в Москве мою книгу «Прошедшее время несовершенного вида».

Зашла к приятельнице – жене художника.

Приятельница, прочитав аннотацию к книге, крикнула мужу:

– Ты знаешь известного русского художника Гришу Брускина?

– Во-первых, он не русский… – раздался недовольный голос из соседней комнаты.

«Во-вторых» не последовало.

Яркая достопримечательность

Соломон Волков:

– Когда меня просят показать достопримечательности Нью-Йорка, я показываю себя.

Представляешь!

После 20 лет жизни в эмиграции Волковы съез-дили в Петербург.

По приезде Соломон в восторге рассказывал:

– Возвращаемся мы с Марианной 1 мая из гостей. 5 часов утра. На улицах – ни души. У пивного ларька – вдруг человек. Разговорились. Оказалось – сантехник. Работает в доме напротив. Выскочил пива выпить. Стал нам стихи Бродского читать наизусть. Мы подумали: может, вернуться в Россию. Такого ведь нигде в мире больше нет. Представляешь! Чтобы первый попавшийся простой сантехник… читал наизусть Бродского… в 5 часов утра… 1 мая… оторвавшись от работы… В 5 ЧАСОВ УТРА… 1 МАЯ… ОТОРВАВШИСЬ ОТ РАБОТЫ…

Тут до Соломона дошло…

Христианка и израильтянка

Московская знакомая, христианка, приехала погостить к подруге в Иерусалим.

Пошли погулять.

Впереди открылась изумительная панорама суровых иерусалимских холмов.

Навстречу шла кампания хасидов в черных лапсердаках.

– Как все-таки эти костюмы не вяжутся с библейскими холмами! – воскликнула москвичка.

– Ничего. Если понадобится, мы холмы сроем, – ответила израильтянка.

Как душа

Капернаум. Море Галилейское. Тишина. Пейзаж-страница.

Зашел в древнюю синагогу, в церковь на месте дома святого Петра, побывал у францисканцев.

На обратном пути остановился на перекрестке.

Справа, из-за горы появляется машина.

Слева на бреющем полете близко к земле летит птичка наперерез.

…Из пункта А в пункт В… Из пункта Б в пункт В…

Через несколько секунд в пункте В – на перекрестке – перед моими глазами на фоне синего полуденного неба взвилось легкое облачко из перьев.

Как душа.

Но…

Мне всегда трудно говорить об общем, о всех и за всех.

Я избегал и, как правило, избегаю говорить «мы».

Не чувствую себя комфортно со всеми этими: «до каких пор мы будем терпеть…», «настало наконец время, когда мы…», или: «мы, русские…», или «мы, американцы…», или: «мы, евреи…».

Помню, в декабре 2000 года ночью раздался звонок.

В трубке услышал взволнованный голос замечательной Мариэтты Омаровны Чудаковой:

– Гриша, знаете ли вы, под какой гимн мы с вами будем теперь вставать?!

Драгоценная Мариэтта Омаровна, я вообще не встаю под гимны.

Ни с вами, ни сам по себе.

И не слушаю их.

Письмо протеста я, естественно, подписал, но…

Надгробие

Кладбище в городе Гамильтон.

Надгробный камень:

Здесь покоится основатель кафедры славистики Коллгэйтского университета профессор Альберт Перри.

1902–1993.

Ниже – по-русски:

Я пережил сволочей.

Художники

Духовный уровень

В 1967-м Гройс впервые пришел к Шварцману.

Шварцман в то время рисовал зверей и лики.

Гройс:

– Ваши звери похожи на животных Франца Марка, а лики – на портреты Амедео Модильяни.

Шварцман:

– У вас, молодой человек, мало опыта, и вы еще не научились формулировать. Правильно было бы сказать: похоже на Франца Марка и на Амедео Модильяни, но выполнено на ином, более высоком духовном уровне.

Шварцман и французы

Шварцман:

– Вот французы, наблюдательный народ! Написали про меня: «маленький человечек с триумфальными жестами…»

Потом и сейчас

В 1970-е Шварцман попросил Гройса написать статью о нем в журнал «А – Я».

Гройс написал.

Шварцман прочитал и сказал:

– Потом вам будет стыдно за написанное.

В 1991-м готовилась выставка работ Шварцмана в Третьяковской галерее. Шварцман звонит Гройсу и просит разрешения опубликовать ту самую статью.

Гройс:

– Вы же говорили, что потом мне будет стыдно за написанное.

Шварцман:

– Ну так это ж потом. А сейчас – сейчас.

Давно

1983.

Гройс и Шелковский входят в квартиру Рогинского в Париже.

Посередине – разноцветная гора метра полтора в высоту.

– Миша, это что? Новая работа? Объект? Инсталляция?

– Да нет, я туда с палитры ненужные краски счищаю.

– Большая гора!

– А я и живу здесь давно.

Мне кажется, она… того…

Худяков поссорился с Бахчаняном. Стал говорить, что последний работает в КГБ. На вопрос «почему?» отвечал: «Живет в Америке, английского не знает!»

Вскоре друзья помирились. Сидят как-то вместе. Худяков спрашивает:

– Ты за Иркой, за женой, ничего подозрительного не замечал?

– О чем ты?

– Ты вообще-то ее давно знаешь?

– Со школы.

– Мне кажется, она… того… сам знаешь… ну… КГБ…

– Откуда ты это взял?

– Такому хорошему английскому, как у нее, сам знаешь, где учат.

Сколько стоит?

Коллекционеру Нортону Доджу понравилась работа Худякова.

Додж спросил:

– Сколько стоит?

Худяков загадочно улыбнулся:

– Картина Малевича стоит один миллион. Я хуже Малевича ровно в десять раз. Теперь и считайте.

Янтарная комната

Худяков получил квартиру в доме для пожилых неимущих людей.

Встречает Бахчаняна.

Бахчанян:

– Как ты там устроился на новом месте?

Худяков:

– Ты про Янтарную комнату слыхал?

Бахчанян:

– Причем тут Янтарная комната?

Худяков:

– Вот придешь – увидишь!

Нахамкин испугался

Бахчанян говорит Худякову:

– Генрих, ты бедствуешь. Позвони и попробуй продать работы Нахамкину.

– Уже звонил и предложил ему кое-что повыгоднее.

– Что же?

– Построить мой музей.

– А какая выгода от этого Нахамкину?

– Продавать билеты и богатеть.

– И что Нахамкин?

– Испугался, что я всех затмлю.

Задание

В свой жизни я встретил одного-единственного ученика Эли Белютина. Ученик рассказал, что маэстро на занятиях поставил табурет со словами:

– Вы, конечно, думаете, это просто предмет. Ничего подобного. Произошла страшная трагедия: полчаса тому назад на этом самом табурете ЧЕЛОВЕК ПОКОНЧИЛ С СОБОЙ! Теперь это уже не мебель. Рисуйте!!!

Считай!

Коллекционер спрашивает Целкова:

– Сколько стоит картина?

– За холст я заплатил 170 долларов, подрамник обошелся в 130, краски – 110, кисти – 80. И пинен – 20. Считай! Ну а дальше – как договоримся.

Тычинки и пестики

Подслеповатый Володя Яковлев любил писать цветы.

После операции в клинике Федорова прозрел.

Вышел в сад и воскликнул:

– Смотрите! Тычинки и пестики!

На что сопровождавший его Плавинский заметил:

– Ох, не к добру эта операция!

Оценки

В Желтом доме Яковлев продолжал работать.

Строгие медсестры проставляли оценки:

Цветы – 5

Портрет – 4

Кошка – 3

Пейзаж – 2

Абстракция – кол.

Особый метод

Художник С. стал повсюду утверждать, что он первым включил советскую символику в свои работы с соответствующей рефлексией, изобрел стиль еще в 1960-е и вообще с него, мол, все и началось.

Его близкий друг, сосед по мастерской, художник Б., сказал:

– Послушай, мы с тобой работаем всю жизнь плечом к плечу. Ты раньше делал совсем другое, я помню прекрасно все до единой твои работы.

На что С. ответил:

– А у меня был особый метод в творчестве: запрусь в мастерской, закончу работу, повешу на стенку, насмотрюсь вдоволь и уничтожу. После чего начинаю следующую: закончу – уничтожу – закончу – уничтожу – закончу – уничтожу…

Известный художник

У известного художника спрашивают:

– Правда, Неизвестный знаменит?

– Да, очень!

Выждав минуту, добавляет:

– На Тайване!

Неизвестный о себе

«Художник Дантова помола».

Что важно?

Бахчанян:

– Я первый Сталина нарисовал!

Комар:

– Важно не кто первый, а кто лучше.

Старик, давай пройдемся

В начале 70-х Эрик Булатов написал картину «Горизонт».

Критики, изучающие искусство андерграунда, сходятся на том, что «Горизонт» явился важным артефактом. Повлиял на ряд художников и даже на целое направление «соцарт».

Кто первый, в данном случае приблизительно так же важно, как в случае с писсуаром Дюшана или «Квадратом» Малевича.

В 1992 году несколько современных русских художников были приглашены для участия в выставке «Европа-Европа» в Кунстхалле в Бонне.

Перед открытием ко мне подошел один художник, наш общий с Булатовым знакомый, взял под руку и предложил:

– Старик, давай пройдемся.

Вскоре мы оказались возле «Горизонта».

– Какой чудак Эрик, – сказал мой спутник. – Ну какая разница: чуть раньше, чуть поз-же. Ты знаешь, он ведь уже пятый раз меняет дату картины.

Во время вернисажа общий знакомый подводил к «Горизонту» искусствоведов, журналистов, музейщиков, галеристов и коллекционеров.

Работал, как говорится, над общественным мнением.

Философствующий господин

Популярный в 1970-е в среде неофициальной культуры философствующий господин Евгений Шифферс пришел посмотреть работы в мастерскую художника Эрика Булатова.

Увидев картину «Слава КПСС», Шифферс трижды испуганно перекрестился и воскликнул:

– Как вы посмели на нашем русском небе написать имя дьявола?!

Булатов показал следующую картину «Иду».

– Значительно лучше, – слегка успокоившись, удовлетворенно крякнул гость, – но надо же закончить начатую мысль и дописать: «Иду к тебе, Боже!»

Больше Булатов Шифферса на порог не пускал.

Кстати, еще о Булатове: в 1988 году у Эрика состоялась выставка в Центре Помпиду в Париже.

Газета «Русская мысль» напечатала рецензию.

Вместо того чтобы порадоваться за автора, а заодно и за все русское искусство и поздравить художника, газета опубликовала следующее:

«Если в ранних работах еще была надежда, что из Булатова получится художник, то поздние картины таких надежд не оставляют».

В

В. сказал об Одноралове:

– Натюрморт любой напишет.

О Штейнберге:

– По линейке каждый сможет.

О Пригове:

– Только чертиков и умеет.

О Булатове:

– Скурвился, вождей рисует.

О Кабакове:

– Обманщик.

О себе:

– Художник-пророк.

Детали

В 1970-е годы Миша Одноралов преподавал в Московском университете культуры.

Художники-любители со всех концов необъятной родины присылали по почте свои экзерсисы на консультацию.

Однажды Одноралов получил карандашный рисунок, исполненный робкой женской рукой. Изображен был голый мужчина анфас.

Тело автор обозначил легким контуром. И никаких подробностей, кроме добросовестно проработанного детородного органа.

Миша похвалил набросок, порекомендовав пройтись по деталям.

Через месяц получил рисунок, исполненный в более решительной манере: все тот же мужчина, тот же карандашный контур, только излюбленная деталь проработана еще тщательнее и заметно увеличена в размере.

Одноралов снова посоветовал обратить внимание на детали.

И в третий раз получил исправленную работу.

На сей раз мастерство не вызывало сомнений.

Черты лица так и не проявились.

Зато мужской причиндал был явлен в полной боевой готовности и выглядел как живой.

Миша поставил заслуженно высокую оценку.

Я же за рулем!

Нервный художник Саша Косолапов брал уроки вождения автомобиля у специального инструктора для нервных людей.

Инструктора звали Мани. Саша нуждался в деньгах и имя «Мани» его раздражало.

Мани говорил, что делать, и засыпал. Саша нервничал. Сдав экзамен, сел за руль. Рядом расположилась жена Люда.

Саша повел машину. Люда молчала, чтобы не раздражать нервного Сашу.

Молчание Люды показалось Саше подозрительным. Он разволновался.

На дороге стали попадаться дорожные знаки. Знаки стали сильно действовать Саше на нервы.

В результате нервный Косолапов не выдержал и закричал:

– Люда! Следи за знаками! Я же за рулем!

Никаких проблем!

Париж.

Прогуливаемся с Эдиком Штейнбергом возле его дома.

Эдик говорит:

– Старичок, с французским у меня все в порядке.

– Ну да?! – удивился я.

– Хочешь докажу?

– Давай.

Через дорогу располагалась овощная лавка.

– Мустафа! – позвал Штейнберг.

Продавец выглянул и осклабился.

– Морковка! – крикнул по-русски Эдик.

Мустафа тотчас схватил морковку.

– Огурец! – не унимается Штейнберг.

Мустафа схватил огурец.

– Ну? Теперь сам видишь. Никаких проблем!

Кончились

Эдика Штейнберга знакомят с банкиром Петром Авеном.

Штейнберг (взяв Авена под руку) спрашивает:

– Старичок! Денежки-то у тебя водятся?

Авен:

– Все кончились.

Концепция

Штейнбергу говорят:

– У тебя выставка в Москве, а ты ничего не знаешь!

Приходит Эдик по указанному адресу.

Возмущается:

– Я – Штейнберг. Эти работы не мои!

– Мы знаем, что не ваши. Вот автор.

Автор:

– Пишу картины как Штейнберг. И подписываю «Штейнберг». Это моя концепция. Всю жизнь к ней шел.

В гостях у миллионера

Художник Саша Бродский поехал в Японию.

Миллионер пригласил его в гости.

Бродскому захотелось в туалет.

Туалет напоминал кабину космического корабля.

Повсюду цифры, кнопки, мигающие лампочки, иероглифы.

Толчок неземного происхождения.

Справил нужду.

Как слить воду, не понял.

Пошарил глазами по кнопкам с иероглифами.

И нажал наугад.

Неожиданная струя воды обдала Бродского с головы до ног.

Неизвестно откуда выехала бумажка.

На ней – результат анализа мочи.

Кулачищи

Народ, как водится, поддавал слегка на открытии выставки Саши Бродского.

Художник Миша Чернышев подошел к Саше:

– Ты, что ль, Бродский?

– Я.

– Говно делаешь.

– Почему?

– Отрицаловка нужна! Где отрицаловка?!

За Бродского обиделся грузинский художник с рельефной мускулатурой.

Подошел к Чернышеву.

Положил кулачищи на стол:

– Вот вы говорите, нужна отрицаловка. А где альтернатива?!

Чернышев, оценив размер кулачищ, прошептал:

– Альтернативы нет.

И ушел.

Ответы на вопросы

У Комара спросили:

– Вы знаете Шемякина?

– В первый раз слышу.

У Шемякина спросили:

– Вы знаете Комара и Меламида?

– Комара, конечно, знаю, а фамилию Меламид никогда не встречал.

Раздели человека, посадили в клетку

Согласно авторской концепции, во время выставки в галерее Джефри Дейча в Нью-Йорке голый художник Олег Кулик самоотверженно мечется в железной клетке, изображая собаку.

Случайные посетители – русские эмигранты – остро реагируют. Один кричит:

– Кулик! Не позорь русских, надень пиджак!

Другой сокрушается:

– Безобразие! Американцы обращаются с нами, русскими, как с собаками: раздели человека, посадили в клетку…

Дело непростое

Звонит знакомый художник:

Кое-кто надеется на столетний юбилей.

Не многие могут рассчитывать на двухсотлетний.

Но самое важное, чтобы отметили твое трехсотлетие!

Дело непростое. Я сейчас над этим работаю.

Другие голоса

Предуведомление

Когда-то я опрометчиво решил затеять игру с читателем и смешал в пределах одной книги всамделишный голос автора с чужими голосами, выдуманными текстами и выдуманными персонажами. С фантазмами.

Я легкомысленно верил в читателя. И пребывал в наивной уверенности, что он, читатель, вдумчивый и умный, мгновенно разгадает замысел автора и станет партнером в игре.

Игре в бисер.

Игра оказалась опасной. Читатель повелся. И тотчас поверил, что все, что написано от первого лица, и есть сам автор.

И вот уже энное количество лет донимает меня вопросами, типа: «А правда, вам деревенская бабушка спела колыбельную?» (Прозябе.)

Или: «Вы и впрямь нашли “Тетради Пантелеева» на сеновале?” (На Севере диком.)

Или: «Вы действительно пользовались путеводителем, написанным итальянским аристократом?» (Бонанно Пизано.)

Или: «Действительно ли у вас были родственники по фамилии Магарас?»

Или вопросы вроде: «Вы пишете: “Раньше приезжал в Москву: план – от. бать как минимум 10 человек”. А вам не совестно перед женой?» (Щас. Прямые и косвенные дополнения.)

Или: «Вы, циник! Перетрахали женщин всех национальностей? Вам не стыдно?!» (Донжуанский список.)

Или, о ужас: «Неужели первой вашей женщиной была ваша мама?» (В шесть лет. Прямые и косвенные дополнения.)

Как я уже писал выше, в иных моих книгах – много голосов. Реальных и придуманных. Сместить, запутать реальность было одной из задач автора.

Выдуманный персонаж, который переспал со своей мамулькой – «брат» пианистки из одноименного фильма Михаэля Ханеке по опять-таки одноименному роману Эльфриды Елинек.

Но читатель не унимается. Однажды позвонил некто из Бостона:

– Прочитал вашу книгу. Я – ваш поклонник. Потрясающее впечатление. Я так же, как и вы, фрейдист.

– ?

– Я тоже… ну… это… э-э-э… с мамой. Лучше женщины не знал и не знаю… Ах, это не вы? Придуманный персонаж? Понял. Знаю такой приемчик. Сам тоже говорю, что не я, а один человек…

Господа! Должен вас всех разочаровать и признаться: это «Рукописи, найденные в Сарагосе». По поводу прямой речи: лишь небольшая часть текстов, написанных от первого лица, – действительно я, мой голос.

Большинство – другие, выдуманные, голоса. Выдуманные истории, выдуманные стихи и вирши.

Для тех, кому этого мало, уточняю: мамульку не трахал и в гостинице с видом на Кремль не проживал.

Самолюбие автора тешит лишь убедительность его, то есть автора, пера. И что читатель, как невинное дитя, по-прежнему верит в Слово, в Логос. В Текст.

Помнится, Лермонтов писал в предисловии к «Герою нашего времени»: «Наша публика так еще молода и простодушна, что не понимает басни, если в конце ее не находит нравоучения. Она не угадывает шутки, не чувствует иронии <…> Эта книга испытала на себе еще недавно несчастную доверчивость некоторых читателей и даже журналов к буквальному значению слов. Иные ужасно обиделись, и не шутя, что им ставят в пример такого безнравственного человека, как Герой Нашего Времени; другие же очень тонко замечали, что сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых… Старая и жалкая шутка! Но, видно, Русь так уж сотворена, что все в ней обновляется, кроме подобных нелепостей».

Жанр последующих текстов можно было бы назвать экспериментальной лирикой.

Баллада

в брусяной избе седаше

стол поставаше

скатерть камками обиваше

соболя ложаше

ширинки раздаваше

свечи зажигаше

свахи набегаше

невесту одеваше

жених восхожаше

образа́м поклоняше

свадьбу играше

кад с пшеницей поставаше

перепечу рассыпаше

соль подаваше

гости восседаше

караваи-калачи едаше

мед пивной выпиваше

склянку бросаше

бросаши разбиваше

ногами топташе

головой киваше

сердцем растяше

волосы расчесаше

кику возлагаше

злату мису браше

хмелем посыпаше

молитву читаше

в мыльне умываше

в спальню идаше

óтроче зачинаше

саблю обнажаше

на коня взбираше

с ворогом воеваше

врага в полон взяше

на охоту отправляше

недóля начинаше

пищу не вкушаше

живот к смерти приближаше

детей благославляше

жена вопияше

крест целоваше

упавши умираше

Донжуанский список

Мама была, как булочка. Мягкая.

Отец крестьянин. Деспот.

Бил в детстве.

Теоремы Пифагора не знал, а долбил меня книжкой по лбу.

Подрос.

Возник свой круг.

Две пары джинсов.

Играл на гитаре.

Хотел успеха.

А он все орал: «Блатной!»

Огромный мужик был.

Умирал – ссохся.

Дело молодое.

Девчонка.

Посмотрел сзади. Посмотрел спереди. Поговорили. Всколыхнулось.

Захотел секса.

Стали встречаться.

Страсть, шестеренки, гармония.

Ведь нужно то, чего у тебя нет.

Дополняли.

Думал: можно положиться.

Думал: может бросить, но не предаст.

Думал: лучшая коммунистка Советского Союза, а не просто мыло.

Думал: не повесит лапшу на уши.

Но, как говорится, береженого Бог бережет.

И я контролировал. Не хотел попадать в мешок.

Чтоб засунула в параметр.

Не верю в «нам было хорошо всю жизнь».

Будешь смотреть на ее жопу и думать: «Два года назад была лучше».

Вдруг слышу: «Я беременна».

Получил повидло.

И понял, зачем им Василии нужны!

Используют козырь. В этом их сущность, естество.

Послал на хуй.

Мне только не забор.

Есть кефир, и хорошо. Нет капусты – по барабану.

Я цыганом катаюсь по миру.

Умру нищим в коробке.

Но свободным.

В восемнадцать женщина – деревяшка. Не созрела.

Тридцать-сорок – сок.

Прежде всего – запах.

Затем изучаешь сзади (не смотреть же сразу в рыло!)

И глазами не сталкиваешься. Не выдаешь себя.

Сверху. Снизу.

Дальше ноги. Не должны быть, как галифе.

Потом уж цвет глаз.

Болотный производит эффект.

Если шестеренки входят друг в друга – пропал.

Мужик ведь обезьяна: тресь, и все.

Примитивен: ему сто пятьдесят трусов не надо.

Вот они нас и пользуют.

Будь здоров как!

Мужчина – охотник. Добытчик.

Перепихнется – все равно вернется в семью.

Зачем ему нести в несколько скворечников?

А она в скворечнике сидит. Бережет очаг.

Но все, блядь, ищет очаг получше. Выбирает следующую жертву.

Денежный мешок, комфорт подавай.

Расчетлива. Проявляет сноровку.

Умеет маскироваться.

Вариант не для меня.

Но без них пресно.

С бабами мужик закаляется. Из повидла – в холодильник. Из холодильника – в повидло.

Добавляет адреналина.

1) Наших ни с кем не сравнишь.

Если настоящая: Рязань, Саратов, Кострома – кожа белая как мука. Безволосая. Атавизмов нет. Бабы – люкс. Труба.

Не червивые. И не кривят: если что, прямо в рыло скажут.

Правда, потом расходятся на сто килограмм.

Суперэгоистки. Это от третьего мира.

Тянут одеяло на себя.

В семье ревнивые.

Не умеют скрывать. Пользуются флиртом (в лоб, при муже), чтоб вносить напряженность.

Бульдозеры.

Одна сочинила песню про Есенина.

Вопит: «Серега, Серега…»

Слова красивые. Ничего не скажешь.

Но чего разоралась?! Ты тридцать лет в Америке кушала черную икорочку. Откуда драйву взяться?

Нету!

Надо образование повышать.

Отец говорил: «Не хочешь быть тупым – учись!

Или иди в фигурное катание».

Кстати, люблю смотреть на фигуристок: жду, когда треснется задницей.

2) Украинки: вроде как русские, но любят больше сало.

Они меня кормили.

Но не только ведь мороженое кушать или камни долбить: потурундел, пострелял из автомата, женщину захотел.

Энергия.

Иногда думаешь, ей было хорошо. Думаешь, любила.

А тут муж. Целуются.

Надо же, как в спорте: я – «Динамо», ты – «Спартак». Мы не любим «Локомотив». Мы «Локомотив» сплавляем.

Товарищеский бизнес.

3) Француженки – дешевки. Мебельный магазин.

Арматура.

Груди как фиги.

С физической точки зрения – ноль.

Зато придумали фишку: одеваются интересно.

Колотят понты друг перед другом.

Обязательно, чтоб «версачи» на туфлях.

4) Итальянки – не то. Мало красивого народа.

Да и мужики – скупердяи-берлускони.

5) Аргентинки – те же итальянки. Атавизмы.

Это от климата.

6) С бразильянкой танцуешь самбо и понимаешь, какой секс получится.

В квартире хаосы, трусы, лампочки.

Не любят дисциплины и с физикой напряженка.

7) Испанки – сладкий запах за пятнадцать копеек.

8) Португалки и то лучше.

Правда, техника одна, а духа нет.

Дух – когда ты заряжен как волк. Кость в кость.

9) Англичанки упираются рогом.

Добротные, но нет финала.

10) Кубинки хорошие.

Приплывают на лодках.

Не совсем белые, не совсем черные: копченые.

И нет большого живота.

А кубинец – мамонт: техники нет. Бьет молотком.

11) В Румынии бомбейцы натворили. Подмешали кровь.

Женщины смуглые. Тонкие черты лица. Талии. Стандарт.

Высшего разряда проститутки. И ты этого не чувствуешь: значит, замечательные женщины.

С ними есть о чем поговорить. Готовить умеют только кофе.

Не то что в Лас-Вегасе. Проститутки старые. Кушают яичницу.

А румын – фантазер.

Не знает, какая у нее грудь, а говорит, что спит с ней три года.

12) Молдаванки не очень.

Кожа белее. Нос картошкой. Зажатые.

Чтобы расслабить, надо что-нибудь спросить.

Например, про войну в Польше.

Сделают вам борщ.

13) Венгерки – более чопорные.

Шатенки. Лицо нечистое.

Бреют ноги и прикрывают.

Усы. Накладывают ленту. Срывают.

Кожа терпкая.

14) У словенок кожа – шелк, как у русских.

15) Чешки не эгоистки. Запад повлиял.

Нету классики. Классика – забор.

Чехи все с пузом. От пива.

16) Польки свободные. Ходят туда-сюда.

Поляков не понял.

17) Самые стремные немки: мужланский вид.

От немок какой секс? Машины.

Нет искусства, только работа.

Давят.

Хотя одна красивая была. Умница. Я хотел ее съесть.

18) Ирландки – буровитые. Перцу дают: ты со мной бухнёшь или нет?!

Нашему русаку наступи на мозоль – рассвирепеет. А эти веселые.

Вообще, русак – широкая натура, вроде Абрамовича:

– Тебе нужно шесть миллионов? Пожалуйста!

Но негибкие. Только дух.

Духом не всегда возьмешь.

19) Среди африканок редко найдешь маслинку.

Отличительная черта – нестандартная попа: можно чашку с кофе поставить – не упадет.

И ходят на цырлах. С носка.

Одна негритоска тут спела мне по-русски: «Оу-оуоу-ааа…»

Нафталин и жлобудра.

Слышала бы, как в наших деревнях.

Негры злые на нас.

Были рабами, теперь козыряют этим.

Мол, вы нас гноили двадцать веков – теперь дайте нам покушать, а сами пашите и в дерьме сидите.

20) Арабки хорошо воспитаны.

Когда нужно оторваться с каким-нибудь Василием, тазом водят.

Талии, правда, нет: кушают хорошо.

21) Чеченки сидят дома в черных трусах с мешком на голове.

22) Еврейки? Хитрюги.

Здорово одеты. Но накрашены как свиньи.

Секс так себе. Без одухотворения.

Через пару недель – купи то, купи это.

Собственницы: я! мое!

Приказывают, что делать.

Закопать готовы мужика. Забрать все деньги.

У них всегда любовники.

Правда, все бабы не однолюбки.

Физиология.

Может запросто позвонить мужу: «Приду через восемь часов. Я у Василия».

Русак бы дал в башку. Румын икру метал бы.

А еврей умный: надел чепчик, ест кошер и не выступает. Не высовывается.

Через десять минут любят друг друга.

Еврей, он как придет на банкет, его биотоки жены пронизывают.

Ему пятьдесят. Нет чтоб потанцевать с бабой. Завести шуры-муры. Ведь жизнь скоро заканчивается.

А он биточки кушает.

Умные люди. Но история на них навалилась.

Чувствуется усталость от гонений. Выбрасывают негатив на другие нации.

И получают в ответку.

Общины создают, чтоб мыть капусту.

У меня чуть не случился брак с одной.

Ее папаша, Миша Бант, имел более тридцати цехов. Ковры делал со львами и березками. Они с Пиней меня дернули.

Я сказал: «Башку откручу!»

23) Хасидки. Ужас. Пойдете спать с ней, смотреть не захотите.

24) Грузинки в черном ходят. Те же усы.

Мужики широкие натуры. Хвост павлином.

Что происходит: грузин хочет женщину. У себя нельзя: воспитание строгое.

Он дышит энергией.

Русским женщинам нравится. Думают: самые лучшие.

А я тут спросил у одной Лены.

Говорит: «Слабак. Пыхтит».

Женщина – она ведь женщина.

Из мужиков мало кто смотрел «Камасутру». Не уделяют внимания.

Позиции надо знать.

Говорит: «Целую ночь». Пиздит!

25) Армянки умеют делать деньги. Шьют.

Помните стеклянные сифоны?

В детстве Луиза наливала за две копейки. А две в долг.

26) Бухарские еврейки красивые: нижняя губа толстая, нос приподнят, но не свинячий.

Грудь стоячая.

Жаль, что красятся в блондинок и что задница утиная. Живут стаей.

Ходят к своему Фиме в супермаркет. И где? В Америке!

27) Швеция, Норвегия – страшные как атомная война. Тихий ужас.

Единственное, что высокие.

Но, если высокая, кость должна быть тонкая.

Бедро красивое. Грудь. Женское.

А тут плоскодонки. Смотреть не на что.

Лица – ноль. Много пьют.

28) Финки еще ничего. Похожи на наших.

Две банки пива – и косые.

29) Эстонки. Не сказал бы, чтобы очень.

В сто раз сочнее какая-нибудь украинка или русская.

30) Татки горные при свете стесняются целоваться.

Неплохо сложены.

Атавизм на ногах выпирает. В темноте чувствуется.

Богатые. Крутят мандарины.

31) Цыганки жгучие. Ураган!

Взглядом убивают.

Любят породистых жеребцов. Чтоб конь-огонь, конь-зверь.

Правда, чистят народ.

Узнают имя: Толя, там, или Ваня. И сразу причесывать Василия. Давай петь, как его мама ждет.

Тот бросает пару двадцаток.

Кино и немцы!

Можно книгу писать.

32) У белых кореек фигуры слабее. Зато голос уши давит.

Есть что-то такое…

Трудяги. Делают свое дело. В церковь ходят.

33) Китайки.

Лицо сплющенное. Колхоз!

Что-то все кому-то хотят доказать.

Буш уже додоказывался. Жена уходит.

Начал выпивать.

34) Японки выразительнее. Больше мозгов.

Высший сорт. Пенки расы.

Если три дня, то все на одну рожу. Стадо одинаковых.

Когда месяц – другое дело. Чистота и обаяние.

Кристалл и тепло.

У них даже машины белого цвета.

Правда, чуть повыше были бы значительно лучше.

И ноги стремные.

35) У малазиек пальчики миниатюрные. Это завлекает.

36) Турчанки сексуальнее гречанок.

Танец живота у них – прием.

У нас еврейки под турчанок канают: помахают бедрами, и все. Жидкое повидло.

А у фирмачек на животе мышцы развиты. Металлические тарелочки зыркают. Издают звук.

В трусах капуста хрустит.

Красивая нация.

Правда, бывают забитые дуры. Приедут из деревни, где жопу помыть нечем, и ходят в платочках.

С турками часто зарубаюсь.

Скажу, к примеру, про их футбольную команду: «Галатасарай» играть не умеют. Срать мне на них.

Тотчас зверем посмотрят.

37) Татарки хитрые и жестокие.

Живут не в халабудах каких, а в домах из белого камня.

Но молодцы: умеют держать стойку.

38) Чурки улыбаются.

У них просто: это я и моя община.

Остальных кинуть можно.

Американцы не знали, кому стингеры давали.

39) Македонки от Александра Македонского. Есть доказательства.

Не орут.

Нежность, а не давиловка.

Атавизмов не видно.

Нос: картошка с пропеллером – то есть нормальный.

Брови не выщипывают.

Грудь – не мишура.

В лифчики обманок не ставят.

Сзади кое-что…

Но не только же жопу видеть.

Знают свое место.

Македонцы чернобровые.

По бадыгам не рассиживаются.

Постоят за своего Василия: цыганам по шапке дадут.

40) У монголок нет симметрии.

Знал одну: красивое лицо, но туловище большое.

И жопа как у той же утки.

Не о чем говорить.

Отсталая.

Шестнадцатый век.

Но, как говорится, не бывает некрасивых, а бывает мало выпьешь.

41) Мексиканки баррикадируются детьми.

Пятеро – минимум.

Еврейки-ортодоксы не отстают: исправно выполняют Закон Божий.

А у наших один. Да и то с грехом пополам.

Дуры тупорылые! Боитесь свободу потерять.

Вам лишь бы пожрать и покакать.

От этого генофонд наш страдает.

Через двадцать лет будем в резервациях.

Что получается? Нажрутся оба. И давай строчить детей по киру.

Результат – дети-уроды.

Любовь – когда ты с ней одно целое, когда половинка исчезает – приводит к красивым детям.

Но и воспитать их надо нормально.

Чтоб не ебался в машине.

Ему, конечно, надо Свету именно в машине.

Понты!

Но лучше, чтобы попросил у папы сорок долларов и повел Свету культурно в отель.

42) Москвички – пульс века: авторитеты по барабану и шампанское за двести долларов.

Москвич же позовет восемь женщин, а они давай из него бутерброд делать.

43) Американки пластмассовые. С чувствами у них напряженка.

Слова «душа» не используют. Воздуха в них много. Гонора.

Не то чтобы терпеть не могу, но… отталкивают.

Им лишь бы раскрутить мужика. Покататься.

Природа разделила на мужчин и женщин. Не признают.

Демократия к этому привела.

Бабы стали охотницами.

Какая же она женщина, раз она полумужчина.

Ее роль – заработать денег, а потом указывать тебе: влево-вправо!

Разведется, даст под задницу, сожрет миллион.

Забыли, что женщины. Пресса нет. Пыжатся, делают кесарево.

Их пальцем тронь, в полицию звонят. Наденут наручники. Избавятся.

Свобода делает женщину безалаберной, разболтанной.

Вредит.

Василий ей нужен лишь как прицеп.

Самые опасные, практичные, расчетливые.

Великолепные артистки.

Им лишь бы на плаву.

Карьеристки. Успех видят только в деньгах.

Какая-нибудь Спирс попрыгает под фанеру как стрекоза – и забирает шестьдесят миллионов.

А другой, бедный, корпает на тракторе за три доллара.

Я с этим не согласен.

Сколько случаев: в бетон мужиков замуровывали.

Вот, один наш. Хороший программист.

Кушал в ресторане.

Познакомился с американкой. Женился.

Взяли дом. Погорел. Потерял работу.

Пошел шоферить.

Жена загуляла.

Оставила с одним чемоданом: корова уже ей молока не давала.

Сами – коровы.

Никто им из вежливости не говорит: «Вы – корова».

Эти мисс! Кто их выбирал?

Воблы.

В домах – модерн. Но чтобы картину купить – это нет.

Не умеют одеваться. Пахнуть.

Колумбия порошком закидала нацию.

Наркоманки.

Нюхнут и четко знают, кого и как душить.

Их агрессивность даже привлекает.

Вообще, чем больше, тем лучше.

Выйдешь весной: солнце, воздух. Чувствуешь: женщины оголились. Разные нации.

Красота!

В природе ведь тоже: муха, таракан, комар – все личности.

Лучшие мысли

Лучшие мысли, душа моя, – с тобой. Очень приятно осознавать, что есть милый родной Пушок, переживающий за мое благополучие, за мой успех. Только теперь почувствовал, что ты являешься олицетворением всех самых лучших моих стремлений. Если раньше мог только догадываться об исключительной прелести твоих душевных качеств, то сейчас в этом убежден до такой степени, что даже ты и то не в силах изменить это убеждение. Не ошибся в тебе, верю в тебя, в твою любовь. За твою отзывчивость, за твою теплоту и еще за неисчислимое количество твоих хороших качеств хочется для тебя, моя родная крохотулька, делать только приятное и проявлять безграничную заботу. Расстояние очень ощутимо. Скучаю по нежной близости. Если там, в Москве, находясь рядом, чувствовал постоянно сердечное тепло, то вдали, лишенный возможности быть поблизости, целовать нежные руки и милые маленькие губки, переживаю разлуку как самое большое наказание, которое можно было только придумать в настоящий момент.

Милый Пушок, ясно одно, что ты для меня все, что можно только придумать самого лучшего и самого дорогого для человека. Причем самого требовательного. Я люблю в тебе все, начиная от прекрасных глаз, роскошных волос, маленького носика (по конструкции не как у всех), дивный девичий стан и маленькие бархатные пуговки, которые я отыскал на самом нежном месте. Как хочется оказаться вместе на нашем диване. И поскорей наладить жизнь, чтобы можно было сказать себе: да, я счастлив.

Все твои наставления культурному человеку выполняются беспрекословно, сознательно и с чувством ответственности перед домашним начальником: бритье через день, стирка, купание в реке через каждые два дня.

Дела находятся в следующем состоянии:

1. С бухгалтерией произведен расчет полностью. Получил 74 рубля.

2. Денежный вопрос с пароходством улажен.

3. Партийные дела: заполнил анкету и сдал секретарю.

4. Военный билет буду менять и заодно снимусь с учета.

5. Шинель примерил – прекрасно.

6. Китель отдал на устранение смятки и укорачивание воротника.

7. Оружие при мне.

Два часа ночи. Слушаю по радио бой кремлевских курантов.

Клонит ко сну.

Рассказ музейного работника

…Может, кто и недоволен… У нас музей не резиновый. Всех не повесишь. Нравится, не нравится… А благодаря усилий выставку сделали что надо. В общем, реалистам целку сломали. Шуму! Пикеты. Протесты. Ну, прям, 20-е годы. А народ в музее бездельничает. Об искусстве, блядь, не думают. Сидят как мумиё! Лишь бы выпить-закусить. А тут… Обидно! Проделываешь огромную работу, понимаешь. Жопу рвешь! И никакой благодарности… Взять, к примеру, Третьяковку. Третьяковку-хуевку. Местечковые пидарасы! Одна кукушка, как говорится, хвалит другую кукушку, на хуй. Остальные шавки подвывают: «Ближнее зарубежье – убрать! Дальнее – убрать!». Уперся вопрос. Ебнуться можно. А результат вшивый – как температура от покойника. Не стоит ломаного яйца. Наших идей не хотят. Только Немухина. Чтобы не обосраться. Да своих шерочек-машерочек. Мертворожденная хуйня. Между собой ругаются. Смотрят – кто что пёрнул. Примитивное первенство. Канаты перетягивают. Как в клоповнике. Все вокруг пиздят. Советы, пардон, дают. Я им говорю: «Мы родились в Стране Советов. И уже все, на хуй, научились советов не давать». В общем, довели до белого колена. Мы от всего сердца – Соломоныч не даст соврать – раздвинули ноги первые… нас и выебли. Другой скажет: «Яволь». А я: «Нет. Хватит! Больше не дадим!»…

Тут один хуй звонит: «Хочу сделать выставку в музее в ноябре. Я ему: «Поздно. Даже девушку так быстро не выебешь. Раньше где был? Хули два года яйца тянул? А теперь, пардон, к ноге? Цу фус!» Ну он и понес: организовал слухи, организовал удар по глазу. Всю морду искромсал. Я человек прямой. Не девочка. Ломаться не хочу. Подожди, говорю, вот встретимся и в шесть глаз продолжим разговор. Но если, к при меру, пуговицы на ширинке честно не расстегнешь, уговаривать-хуяривать не буду. Сначала – карты на стол. После – зеленый свет. А то игра в одни ворота получается. Переговоры должны быть прямые. А не кривя душой. И не через Фиму-Хуиму. И не в порыве пьянства. Надо же определиться! Хочет, чтоб по маслу. А сам мечется в негативе. Не знает, как говорится, кого сначала: мамку, бабушку или внучку? Рассказываю крик души. Кстати, где душа у человека находится? Не знаешь? В мочевом пузыре. Почему? Да потому что, когда поссышь, на душе легче становится. Чувствую, тебе мой юмор нравится. Необычно, да? Не поддается ощущению.

В Париже получаю протокол о намерениях. По-русски составляют безграмотно. Кто чего оплачивает – ни хуя нет! Пишет: «Плачу», а сколько – не пишет. Дорогой Старик Иванович, пора бы уже знать: за три копейки никто не дает. Спросите у Соломоныча. Говорит, чего не достает, возьмет в музеях! В музеях-локомотивах? Это что ж: из Третьяковки – Рабиновича, а из Русского – Хуёвича? Кабакова не хочет, подай ему Какашкина! Бред! Я ему говорю:

«Не пори холоймес (хуйня по-русски). Будь проще. Купи, еб твою мать, заплати и успокойся». А как же! За вкладывание интеллектуальных средств платить надо. Это тебе не цех на трусы.

«Я через вас буду действовать». Через хуяс! Разбежался! У меня все-таки ответственность: я жопу свою подставляю. «Хочу Помпиду, Белый дом, МОМУ. Соедините меня с МОМОЙ». C МОМОЙ-ХУЕМОЙ! А ты кто такой?.. Клуб завода Лихачева! Такая ситуация не проходит. Ведь всем же объяснил. И Фиме, и Хуиме. Дождетесь: МОМА, Помпиду, Белый Дом соберутся вместе и скажут хором: «В ЖОПУ!». Ситуация для размышления Конечно, хорошо, что он не замкнулся, хочет что-то сделать в искусстве. Но надо же его направить правильно. Как хуй. Встал, а что дальше?

Русского искусства ведь никто не хочет. Ты, предположим, вякаешь: «Я – русский художник. Гений завтрашнего дня. Нарисовал картины: “Марь Ивановна со сковородкой” и “Марь Ивановна описалась”. Сру в коммуналке. Хочу срать по всему миру». А музейные западные сикухи, которые не любят русское искусство, в ответ тебе – хуяк: «Прекратите сейчас же! Это режет, ссыт и срет. Это – этнография, тройка с бубенцами, лапша с медом. Где уровень?». Или ты говоришь: «Я – русский художник. Делаю абстракции». А они тут же тебе: «Говно-абстракции. У вас не висит и не стреляет» (по Станиславскому, ну ты понял).

Коллекция должна быть полноценная, а не фовизм-хуизм какой-нибудь. И не сладкая хуйня: Жмеринка превыше всего – в огороде бузина – принеси то, не зная что – и вперед на Берлин! А название-то?! Ё-моё!

Мама родная! Назови еще «Солнце радости». Не название, а хуйня-провокация. Полный колбасоворот! Конечно, хозяин-барин – верх-оставим-низ-уберем-шапку-поменяем! Но ведь обосрут же. Любая девка, блядь прыщавая на конференции – протокол-магнитофон-круг-лый стол – будет смеяться. Вот что: щеки – хуй не надувай. И не диктуй свой вульгаризм, сын Галилео Галилея! Инициативщик-любитель! Илья Предтеча хуев! Ноги коротки. Надо людям доверять. Профессионалам, конечно. Соломоныч подтвердит: хочешь, чтоб тебя выебли (позитивно, ну ты меня понял) – расслабься!

Скажу откровенно: трясет от полусельпо! Дорогой Гондон Иванович прекрасный, не можешь срать – не мучай жопу! Ни один серьезный Меерсон не возьмется писать искусствоведение об этом. И наш музей, хоть и провинциальный, позориться не будет. Или стань серьезным и еби или…или флоп! Пукнешь, вылетело на хуй и поминай, как звали. Говорит, пригласили. На заборе тоже написано «пизда». Тоже приглашение. А сунешь хуй – в занозах.

Видишь ли, Гриша, я не хочу никого обижать. Но есть люди, у которых теряется чувство, что они говно. Думают, насрали – это и есть удобрения! Появляются Наташи, Гали, да Люси-бабы. Которые их окружают. Они его бздят. Советчиков вокруг до хуя. Тянут примитивно одеяло на себя. Кусают. Используют и в хвост, и в шею. Под конец ситуация накалится. Может и пиздец случиться. А ведь если экспозицию грамотно сделать: с картинами, книгами, виртуальными хуями… Люди толпой поперли бы. Жаль, все пропадает у него дома на мраморном полу с рюшами.

Ну ладно, Гриш, вся эта хуйня рассосется. Встретимся, посидим-попиздим. Кофе выпьем. Хотелось бы, чтобы наших встреч было чаще. Ну а если начнется, скажем, опять двадцать пять, Соломоныч, если что, поправит: что у меня хуй полметровый, или, что вообще хуя нет, то извините. Мы, блядь, в одной лодке, на одной пристани. Времени нет. А эти из Перми, из Томска растаскивают, на хуй. Я тебя понимаю. Ты был у истоков, а я не пришей пизде рукав. Полный, блядь, Футбол Иванович. Проинформируй. Напиши хоть от руки, хоть от ноги. Я посмотрю. Кстати, ты мою емелю знаешь? Первая буква «Е», как «еврей», а на конце…

…что у вас, евреев, на конце? Ну, ты меня понял, как в анекдоте: «Хуй Иванович ебал не ебал…» Забыл, как дальше.

Критиков, к сожалению, в стране нет. Только то, что на поверхности плавает. Всякие Тютькины-Мутютькины, да Кати-хуяти правят балом. Вот, в Берлине – это ж хуй знает что – набирают все, что скажет эта пизда гремучая. Результат – послевоенная хуйня! Надо же скромно дело делать, без пиздежа, без красных слов. Надо понимать. Вот я говна, извините за выражение, наелся чуть-чуть, теперь понимаю. А геморроя навалом! Ветры донесли, начальство приезжает. Надо танцевать, жопу лизать. А тут еще таможня мудирует. Положение усугубляется. Лютуют, блядь! Наши проблемы им до Фонаря Ивановича. А музейные Даши-Маши бздят. Дурдом. Арт-Манеж открылся. Негативно прошло. Опять базар-вокзал. Статьи в «Коммерсанте». Koe-кто норовит, как говорится, кота за яйца поймать.

Знаменитый Харри Абрамс пиздой накрылся. Атас-матрас! D. A. P. – полные пидарасы – снова заигрывают. За три копейки начинают судебный процесс. Очковый мир. Очко жим-жим. Не знаешь? Очко – задний проход называется. Дорогой Гриша! Если нет договора, американцы раздевают, на хуй, по полной программе, ебут со страшной силой. Зачем ебут? Чтоб их самих с ритма не сбили. Упущенная выгода называется. Такая юридическая хуйня. А стрессы на здоровье отражаются. А ты как думаешь! Врач говорит: «Поосторожней. Носишься по свету: выставки-хуистовки, самолёты-хуёты, таможня-хуёжня, бляшки-хуяшки… О сердце подумай!». Слава Богу – пока молодцом. Без виагры.

Некогда сесть за стол, книгу написать. Руки чешутся. Богатый, блядь, жизненный опыт. У меня, знаешь, на все – истории, притчи, басни. Метафоры! Ты вот пишешь. Могу подбросить кое-что. В твоем духе.

Тебе точно понравится. Слушай: я многого добился в жизни. Вопрос – благодаря чего? Ответ – благодаря дипломатии. Возьми, к примеру, комара. Да не художника. Вообрази, какой у комара маленький хуй.

Представь, какая тоненькая струя течет, когда это насекомое ссыт. Так вот, моя дипломатия все равно что комариная струя. Ну как? Здорово? Не слыхал такого?

То-то! Ладно. Так и быть – дарю. Бери, пока не передумал. Пока добрый. Пользуйся. Выдавай за свое. Мне славы не надо. Обойдусь. Я скромный человек. Ну пока-пока…

На севере диком

Дмитрию Александровичу Пригову

В юные годы я путешествовал по Русскому Северу.

Две вещи поражали мое воображение: «дыханье старины глубокой» и обилие сторожевых вышек.

Однажды, проплутав по тайге изрядное количество километров, я вышел к обрыву. Внизу простирался буколический пейзаж, вернее, раскрывалась картина a là художник Нестеров. Озеро. Посередине озера – остров-гора. На горе – деревянная часовня. Лодка. В лодке горбатая старуха ловит рыбу. И поет грустную старинную песню.

Я спустился. В заброшенной деревушке оказался всего один обитаемый дом. В доме жил худой старик со старухой-рыбачкой. Я попросился переночевать.

В крошечной избе места не было. Зато по соседству, в заброшенной, оказался чудный сеновал.

На сеновале я нашел пакет из плотной бумаги. В пакете – стопка пожелтевших самодельных тетрадей, сшитых суровой ниткой. На страницах записи, занесенные аккуратной рукой фиолетовыми чернилами.

Каждая страница, как протокол допроса, была внизу датирована и подписана «Пантелеев».

Я углубился в чтение.

Или

Путешествуя по Русскому Северу, я ничего не планировал. Руководствовался принципом случайности. Делал, что левая нога захочет, и шел, куда глаза глядят.

Однажды из окна автобуса увидел деревню у дороги. Вышел. Зашел в первую попавшуюся избу. Попросил разрешения переночевать. Гостеприимная хозяйка водрузила самовар на огромный для небольшой избы стол, принесла томленное в печи молоко с темной пенкой и сушки. Я вытащил столичные лимоны, невиданные в тех краях. Один лимон выскользнул из рук и покатился под стол.

Я полез доставать и ахнул: над головой простиралось «Сошествие во ад». Оказалось, в деревне разрушили старинную церковь. Народ растащил кто что мог. Хозяину избы досталась капитальная храмовая доска. Чем не стол?

Вечером я почувствовал озноб и жар одно-временно. Стало тяжело дышать. Слег. Хозяйка уложила меня на здоровенный сундук с остатками росписи. По моей просьбе вскипятила в печи воду в чугунке. Поставила у изголовья. Я было вздумал дышать над паром, сделал неловкое движение и опрокинул содержимое чугунка себе на грудь. Наперекор всем мыслимым законам физики из положения «лежа на спине» в мгновение ока взлетел до потолка, чуть не разбив физиономию. От хозяйкиной мази с резким запахом дегтя боль слегка утихла.

О сне нечего было и думать. Я захотел посмотреть, расписан ли сундук изнутри. Открыл тяжелую крышку и увидел стопку пожелтевших самодельных тетрадей, сшитых суровой ниткой. На страницах записи, занесенные аккуратной рукой фиолетовыми чернилами. Каждая страница, как протокол допроса, была внизу датирована и подписана «Пантелеев».

Я погрузился в чтение.

Или

На Севере диком местное начальство «гуляет» московского художника. Сидим на берегу озера (благо в тех краях их полно). Варим юшку. Пьем водку.

Рядом, в десятке метров от нас, бесшумно причаливает небольшая баржа. Подъезжает пятитонка с крытым брезентовым кузовом. Из кузова высыпают вохровцы с овчарками и автоматами. Становятся полукругом. Из трюма баржи в кузов пятитонки бегут зеки. Овчарки рвут поводки.

Ночую у пьяницы Андрюхи. В избе живет черный котик. Котик и Андрюха ненавидят друг друга. Первый шипит, второй метит в него валенком.

На сей раз хозяин с тяжелейшего похмелья. Выходной. Магазин закрыт. Спрашивает с тоской:

– Выпить есть?

– Нет.

Исчезает. Появляется через час с колбой в руках. В колбе – маслянистая дурно пахнущая жидкость:

– В школе в химическом кабинете взял. Как думаешь, выпью – умру?

– Умрешь!

Через десять минут что-то варит.

– Андрюх, что варишь?

– Отвар из сухой малины: как тяпну, сразу же запью. Может, жив буду! А?

Тяпнул. Запил малиной. И как ни в чем не бывало. Вынимает мешочек с махоркой. Вырывает лист из тетрадки. Отрывает кусок нужного размера. Крутит цигарку. Закуривает. Угощает меня табачком. Протягивает остаток тетрадного листа для самокрутки. Смотрю с интересом на бумажку.

– Андрюх, продай тетрадку.

– Да так забирай. Хошь все!

И вынимает из-под табуретки стопку пожелтевших самодельных тетрадей, сшитых суровой ниткой.

На страницах записи, занесенные аккуратной рукой фиолетовыми чернилами. Каждая страница, как протокол допроса, была внизу датирована и подписана «Пантелеев».

Я погрузился в чтение.

Или

Русский Север. Монастырь. Излучина реки. Жара.

Устраиваюсь поближе к воде. Кавалькада. Мальчишки осаживают лошадей у берега. Раздеваются, не слезая. И устраивают «Купание красного коня».

Девочки-цыганки. Нарядные платья. Кольца. Браслеты. Цветы в волосах. Как инфанты Веласкеса.

Деревенский пацаненок. Протягивает кулек черники. Беру и спрашиваю:

– Скажи, в чем счастье жизни?

– В работе! – не задумываясь выпаливает дитя.

Разглядываю тетрадный лист, в который завернуты ягоды:

– Малыш, откуда листок взял?

Ведет в деревню. Сумерки. Солнце садится за луковицу монастырской церкви. Купол сияет лучами.

Пацаненок выносит из избы стопку пожелтевших самодельных тетрадей, сшитых суровой ниткой. Даю рубль. Иду к себе. Сдуваю пыль. На страницах записи, занесенные аккуратной рукой фиолетовыми чернилами. Каждая страница, как протокол допроса, была внизу датирована и подписана «Пантелеев».

Я погрузился в чтение.

Или

В 1968 году я вступил в Союз художников. И сразу получил предложение поехать в командировку на Русский Север. Руководителем творческой группы был председатель Вологодского Союза художников чернобородый Икс. В состав группы вошли закадычные друзья – художники из очередной Куида-Пермской области Игрек и Зет. С последними у меня мгновенно установились дружеские отношения.

Два месяца мотались по Северу. Работали. Как-то я зашел в деревенский дом купить молока. И нарисовал портрет хозяйки – доброй краснолицей тети Клавы. Результат тете Клаве понравился, и она воскликнула:

– Прям Гурченко!

Ейный мужик, белорус Зайцев, все умилялся:

– Дети мои милые! Дети хорошие!

Оказался – бывший полицай. Арестовали.

У тети Клавы купил вышитый красной шерстью с синими и зелеными вкраплениями подзор: астральные и солярные знаки, Берегини, Полканы-Адоранты, львы, петухи, двуглавые орлы.

Вышивки заколотил в деревянный ящик и отправил на свой адрес в Москву.

Когда срок командировки подошел к концу, устроили отчетную выставку в Вологде. Принимать работу приехал художник-функционер Обросов. Чернобородому руководителю группы особенно нравились мои работы. И он повесил штук двадцать из них на центральную стену. У Икса и Зет отобрали по пять этюдов и повесили в дальних концах зала.

После вернисажа собрались в одном из гостиничных номеров выпить и отпраздновать. Народу набилось много. Мне досталось место на высокой кровати. Подходят Игрек и Зет. Игрек говорит:

– Знаешь, почему Брускин на главном месте?

Зет:

– Да потому что абрамчики всегда за счет нас, русских, проезжаются. Хапают самое лучшее.

Игрек:

– Всех бы к стенке!

Обросов не двигался и не ронял звуков. С одобрением поглядывая на гнусную парочку.

Обычно меня подобные ситуации застают врасплох. И я немею от неожиданности. Но мамины уроки, усвоенные с детства, – «Если обозвали жидом, бей не задумываясь!» – срабатывают как безусловный рефлекс. Я мгновенно сгруппировался и что есть силы врезал обеими ногами Игреку в грудь.

Игрек рухнул. Обросов со товарищи бросился меня вязать.

Вернувшись в Москву не в лучшем настроении, я нашел дома северную посылку. Раскурочил деревянный ящик гвоздодером. И не поверил своим глазам: вместо чудесных вышивок в ящике покоился отвратительный потертый портфель из кожзаменителя. Перед тем как снести портфель на помойку, я заглянул в него.

Увидел стопку пожелтевших самодельных тетрадей, сшитых суровой ниткой. На страницах записи, занесенные аккуратной рукой фиолетовыми чернилами. Каждая страница, как протокол допроса, была внизу датирована и подписана «Пантелеев».

Я погрузился в чтение.

Или

Рассказывают, особо опасные преступники (серийные убийцы, например), сбегают из зоны, не боясь, что им накинут лишний срок (терять, мол, нечего), и шляются по тайге, а зимой возвращаются в лагерь на теплые нары.

Затерявшаяся в лесу деревушка. Здесь живут хлысты – люди подозрительные и нелюдимые. В избы не пускают. Разговаривают с крыльца. Спрашиваю старые книги. В одном доме удается раздобыть древний фолиант.

С увесистым томом иду по таежной просеке к следующему селению, откуда, по моим сведениям, можно выбраться из тайги на автобусе. Дорога усыпана грибами-ягодами, но остановиться нельзя: гнус сожрет.

Наконец выхожу на опушку у края деревни. Устраиваюсь передохнуть. Из леса выезжает некое передвижное средство: не то трактор, не то автомобиль.

Из передвижного средства вываливается пренеприятнейшая братва. Пахан с мутными глазами и две шестерки со скверными улыбками. Подсаживаются:

– Кто таков? Откуда? Что за книга?

Одна шестерка слиняла в местный продмаг и притащила сливовой водки и пыльных сухих конфеток. Пришлось натощак пить и по возможности корешиться с уголовниками (чтоб не зарезали). В результате упиваемся до положения риз и в обнимку с паханом (как я его для себя определил) двигаемся в сторону деревни.

Пытаюсь спросить про автобус у выплывших из тумана деревенских девушек. И слышу обидное и забавное одновременно (будет что порассказать в Москве):

– Ступайте, ступайте, пьяные сволочи.

Дальше на дороге возникает привидение – невзрачный мужичок. Видит у меня в руках фолиант и тащит к себе. У него, мол, тоже есть. Протягивает мне размером меньше сигаретной пачки рукописный старообрядческий часослов в кожаном переплете с черненой серебряной застежкой и миниатюрами внутри:

– Три рубля.

Уголовники испарились. Автобус пропал. Поздно. Заваливаюсь у невзрачного мужичка. Утром выхожу в туалет: трон с дыркой, газеты «Красная звезда» за тысяча девятьсот пятьдесят второй год.

А рядом стопка пожелтевших самодельных тетрадей, сшитых суровой ниткой. На страницах записи, занесенные аккуратной рукой фиолетовыми чернилами. Каждая страница, как протокол допроса, была внизу датирована и подписана «Пантелеев».

Я погрузился в чтение.

Или

На Русском Севере в Энской деревне на почте я познакомился с приемщицей бабой Нюрой. На следующий день баба Нюра зашла ко мне. Морщинистое лицо, светлые глаза. Что-то ситцевое. Поверх – мужнин пиджак:

– Моей старшóй, Гальки сынок, Павлик, в столицу собрался́. Григорьиваныч, Христом Богом прошу: помоги Павлику в Москве мне на смерть отрез справить.

Вскоре Галькин сынок и впрямь объявился проездом в городе. Пришел. Посидел полчаса. Попросил разрешения оставить старенький, цвета испорченной вишни фибровый чемоданчик с металлическими уголками. Сказал, через неделю будет снова в столице покупать бабе Нюре материю на смерть и заберет.

Больше я Павлика в своей жизни не видел.

Однажды дома раздался звонок: «С вами говорят с Петровки, 38. Сотрудник Уголовного розыска младший лейтенант такой-то. По нашим оперативным данным, у вас сегодня в шесть вечера ученики. Отмените! Мы к вам придем».

В шесть часов звонок в дверь. На пороге небольшой широкоскулый малый. Волосы ежиком. В руках красное удостоверение. Просидел час в мастерской. Расспрашивал подробно, как проходят занятия. Рассматривал на стенах картины (я в то время писал «ню»), иконы.

Когда ушел, я подумал: «Странно, всю жизнь опасался, что придут из КГБ, но никак не думал, что нагрянут из Угрозыска». Позвонил на Петровку, 38: «Никого не посылали. Меняйте замки. На вашу квартиру нацелились грабители».

Через неделю снова звонок «с Петровки»: «По нашим оперативным сведениям, у вас сегодня ученики. Отмените! И слушайте меня внимательно: в Загорске ограбили церковь. Подозрение пало на вас. Мы будем в шесть». Тут уж я не выдержал: «А теперь вы слушайте меня внимательно». И, собрав весь накопленный за жизнь лексикон матерных слов и выражений, заорал: «Пошел на х… и т. д. и т. д.»

Мнимый сотрудник Угрозыска больше не появился. Оказалось, парень приревновал свою девушку – мою ученицу. Решил, что я вместо занятий устраиваю оргии. И нашел способ их отменять.

Сразу после первого звонка фальшивого оперативника я решил на всякий случай припрятать имевшуюся у меня в немалом количестве запрещенную литературу. Стал шарить по полкам и углам. И наткнулся на фибровый чемоданчик. В сложившихся обстоятельствах решил посмотреть, что внутри.

Открыл и увидел стопку пожелтевших самодельных тетрадей, сшитых суровой ниткой. На страницах записи, занесенные аккуратной рукой фиолетовыми чернилами. Каждая страница, как протокол допроса, была внизу датирована и подписана «Пантелеев».

Я погрузился в чтение.

Или

Я всю жизнь что-нибудь коллекционировал: в детстве – марки, спичечные этикетки; поз-же – книги, картины друзей-художников.

В начале шестидесятых в моду вошли иконы. Музейщики, художники, Илья Глазунов с министерскими полномочиями, а также проходимцы всех мастей устремились в разные уголки Родины с целью разыскать и приобрести старинные доски.

Я в то время изучал иконопись. Восхищался. Поехал на Русский Север в город Каргополь. В гостинице были только двухместные номера. Забросил вещи и пошел искать иконы. Тактика у меня была нехитрая: все стремятся забраться подальше; дай-ка я исследую деревни, расположенные сразу за городом.

В первой же нашел три замечательные доски и, счастливый, вернулся в гостиницу.

Спавший на соседней койке человек открыл глаза и строго спросил:

– Когда приехали?

– Сегодня утром.

– И сразу занялись сбором икон!

Я выругался про себя, завалился на койку и мгновенно заснул.

Спать долго не пришлось.

Некто тряс меня за плечи. Открыв глаза, я увидел пару милиционеров и моего соседа:

– Вот он, грабитель. Арестуйте!

В отделении пришлось объяснить, где и когда купил иконы. Несмотря на подзуживание стукача-соседа, меня отпустили на все четыре стороны, правда, отобрав добытые трофеи. Оставаться в городе более охоты не было. Нашел попутчика и забрался подальше в таежный лес.

Живем у рыжей веснушчатой бабки возле очередного озера. Бабка лепит из глины диковинные игрушки: семирогих зверюг, полканов (полуконей-полулюдей), крылатых драконов, птиц с львиными лапами… Заезжие этнографы удивляются, ищут корни в русской дохристианской культуре, пишут многомудрые диссертации.

С берега замечаем небольшой остров. На острове, как водится, церковь. Плывем на лодке. Озеро волнуется. В церкви склад. Засыпанный наполовину зерном полутораметровый лик пронизывает нас «ярым оком».

Привозим доску к рыжей бабке. Заклеиваем желтком и папиросной бумагой «живые места». Зашиваем в мешковину. Чтобы назавтра отправить по почте в Москву в Рублевский музей.

Холодно. Пьем спирт, чтобы согреться. Пытаемся растопить печь. Дрова сырые. Не занимаются. Спрашиваю у бабки бумагу на растопку. «Григорьиваныч, лезь на чердак».

На чердаке нахожу «Историю древнего мира в картинках», Бог весть какими судьбами оказавшуюся в северной избе. В книге обнаруживаю весь бабкин загадочный бестиарий. А рядом пылится стопка пожелтевших самодельных тетрадей, сшитых суровой ниткой. На страницах записи, занесенные аккуратной рукой фиолетовыми чернилами. Каждая страница, как протокол допроса, была внизу датирована и подписана: Пантелеев.

Я спустился, забыл про печку и погрузился в чтение.

Или

Ферапонтово в шестидесятые – Мекка для московского и питерского турья. Монастырь. Озеро. Дионисий. Экскурсии водит питерская дама Илона. Ловим раков с фонариком. Печем на костре. Илона от Нового Афона и исихазма переходит к хиромантии. Глядит на мои руки. Перелистывает страницы таинственной книги. Молчит. И только улыбается грустно краешками рта. Она все знает, но правду сказать не может, а то нарушится мировой порядок.

Ночую у дедули с бабулей. Старики живут в мире и согласии. Два голубя. Только вот ежесекундно вставляют в речь слова на «х», на «п», на «е» и на «б»… Рядом хлев. В доме мухи.

– У, халявы! – сердится бабуля. – Григорьиваныч, хули сел? За ради Христа, посшибай мандавошек!

– А чем их посшибать-то?

– Да блядскими тетрадками!

– Где я их возьму, тетрадки-то?

– Да где, где – да в пизде. Да за печкой.

За печкой среди дров и впрямь вижу стопку пожелтевших самодельных тетрадей, сшитых суровой ниткой. На страницах записи, занесенные аккуратной рукой фиолетовыми чернилами. Каждая страница, как протокол допроса, была внизу датирована и подписана: Пантелеев.

Я погрузился в чтение.

Или

Все тот же русский Север, сорокаградусный мороз. Белый пейзаж. Тайга. Волки на дорогах. В лесных чащах на перекрестках просек – деревянные часовни невиданных пропорций.

Я поселился в доме продавщицы местного продмага, женщины лет пятидесяти с черными мешками под ярко-голубыми глазами. Продавщица жила с уголовником-поселенцем – малым лет двадцати пяти.

За домом начиналось снежное поле. Дальше – зона с вышками и колючей проволокой. Из поселка в зону через поле тянулась тропинка. Вдоль тропинки столбы с громкоговорителями, из которых с утра до ночи без умолку неслись цифры, лозунги, вожди, парады («а над нами с утра…»).

Однажды я вышел на крыльцо и замер: над заснеженными поселком и зоной гремел, переливаясь многократным эхом, «Кончерто гроссе» Иоганна Себастьяна Баха.

Эта музыка из другого мира, другой эпохи поглотила и озеро, и часовни в темных лесах, и поле с вереницей серых людей, бредущих в зону на работу, и голубоглазую продавщицу, и меня со всей моей тогда еще недолгой жизнью.

Бах отгремел. Начинался буран. Обратно в дом не хотелось. Я укрылся от ледяного ветра в заброшенной избе напротив. Среди гор старого хлама нашел пакет из плотной бумаги. Перетащил находку в теплый продавщицын дом. Пристроился у печки.

В пакете оказалась стопка пожелтевших самодельных тетрадей, сшитых суровой ниткой. На страницах записи, занесенные аккуратной рукой фиолетовыми чернилами. Каждая, как протокол допроса, была внизу датирована и подписана «Пантелеев».

Я углубился в чтение.

Или

В середине 90-х у меня в мастерской появился парень с незапоминающейся внешностью, профессиональный кладоискатель Валерик.

Валерик занимался данным промыслом несколько лет и не только полностью обеспечивал себе жизнь, но и сколотил немалое состояние.

Клады искал на чердаках старых столичных домов.

Поведал, что в кладоискательской среде поговаривают о замурованных золотых роллс-ройсах, начиненных бриллиантами. Но, как правило, находят оружие: сабли, шашки, кортики, кинжалы, браунинги, пистолеты, кольты, наганы, ружья, автоматы и даже небольшие пушки.

Госбезопасность не даром бдела. Народ на протяжении всех лет советской власти готовил контрреволюционные перевороты и мятежи. Ожидал времени «Ч», чтобы взяться за оружие и свергнуть коммунистов.

– В каждом старом московском доме спрятано по несколько кладов, – закончил Валерик. Мастерская находилась в доме пушкинских времен на Тверской, в скворечнике под самой крышей.

– Послушай, если верить тебе, выходит, что и на моем чердаке спрятан клад!

– Не сомневайся.

Валерик вынул самодельный длинный фонарик. Из тех, с которыми ходят ночью на щуку с острогой. В крохотной, забитой старым барахлом кухне имелась дверь, почти как у Буратино, ведущая на чердак. Пригнув головы, мы шагнули через порог. Шибануло голубиным пометом. Ноги утопали в двухсотлетней пыли. Немаленькие злобные крысы шныряли в абсолютной тьме.

Валерик включил фонарь и стал красться по чердаку, словно кошка за птичкой. Осветил кусок трубы, в войлочной обшивке которой виднелось едва заметное утолщение.

– Здесь! – прошептал кладоискатель.

Под слоем войлока мы обнаружили пистолет ТТ за номером 03489173, партийный билет и несколько пожелтевших тетрадей. Пистолет и документ забрал кладоискатель. Тетради же стали моей добычей.

После чая с бутербродами я распрощался с гостем. Прилег на кушетку. Взял в руки тетради. На страницах записи, занесенные аккуратной рукой фиолетовыми чернилами. Каждая, как протокол допроса, была внизу датирована и подписана «Пантелеев».

Я углубился в чтение.

Или

Правда не всегда выглядит убедительной.

Еду сначала в Нижнюю Нормандию к коллекционеру, шестидесятилетнему графу, владельцу старинного замка. А потом уж в Россию. Приезжаю. Февраль. Прозрачный воздух. Высокое небо. Зеленые газоны.

Лошади. Велосипеды.

В спальне над кроватью фреска: смуглый мужчина и белоснежная женщина на кровати. Мужчина пытается поймать полуобнаженную красотку. Красотка вырывается. Но как-то несерьезно. Понарошку. Хитрый Амур наблюдает сцену.

В столовой картины. Например, по мотивам басни Лафонтена: лев попал в сети. Ранее отпущенная хищником на свободу мышь в знак благодарности спасает царя зверей, перегрызая тенета.

А вот собаки напали на леопарда. Гигантская кошка порвала тройку-четверку гончих: они вот-вот умрут. Собак – тьма, а леопард – один. Силы неравные. Леопард обречен.

Слуги. Седовласая управляющая. Высокий повар Ксавье с косичкой.

Устрицы. Лангусты. Креветки. Рокфор. Пуйи-Фюме. Местные: сидр и кальвадос.

Хозяина еще нет. Среди гостей знаменитая американская певица – старинная подруга графа, бывший министр, престарелый плейбой из Висконсина, известный журналист, побывавший во всех горячих точках планеты.

Романтически настроенный хромой юноша с горящим взором. В ноги юноши вставлены металлические стержни: хотел увидеть поскорее божественный свет, обещанный в иной жизни неким литературным гуру. И прыгнул с третьего этажа.

Живая музыка каждый вечер. Превосходная виолончель. Хорошенькая пианистка – юное дарование из Лондона.

Рахманинов. Чайковский. Шостакович. Бах. Григ. Моцарт.

Юноша обращает взор на пианистку. Пианистка на юношу. Жених юного дарования, лондонский Отелло, беспрерывно звонит из Туманного Альбиона.

Появляется хозяин. Как будто предок на портрете снял белый парик и натянул вельветовые джинсы. Знаменитость берет в руки гитару. Сбегаются слуги. Повар Ксавье.

По просьбе хозяина певица исполняет известную песню: «…я заслужила все бриллианты, подаренные тобой…»

У графа на глазах слезы. Графиня «изменившимся лицом бежит» на сей раз не «пруду», а в соседний зал. И вымещает злость на слугах.

Аперитив. Маленькая суетливая идиотка из гостей сообщает о «кентервильских» привидениях в замке: бродят, скребутся, летают, залезают, пугают и т. д. Уши вянут.

Сумерки. Гуляю по парку. Замок освещен теплым светом. Над замком одинокая планета. Бесшумный черный лебедь плывет в черной воде. Гигантская тень мелькнула на стене замка. Обернулась. И исчезла.

Лечу в другой мир. Мороз. Выходной день. Еду в Измайлово на гигантскую барахолку под названием «Вернисаж».

Два мужичка, одетые как полярники. Пьют водку. Вокруг старый хлам с Севера: медные умывальники, поставцы, прялки, вышитые полотенца, туеса, плохонькие иконки, знамя рытого бархата с портретом Сталина: «Лучшей бригаде Череповецкого металлургического завода» и… стопка пожелтевших самодельных тетрадей, сшитых суровой ниткой.

Листать окоченевшими руками невозможно. И я покупаю кота в мешке.

Вечером дома вынимаю сверток. На страницах тетрадей записи, занесенные аккуратной рукой фиолетовыми чернилами. Каждая, как протокол допроса, была внизу датирована и подписана «Пантелеев».

Я углубился в чтение.

Или

– Не трогай кошек: заболеешь стригущим лишаем! – напутствовала мама, когда я шел играть во двор. Я и не трогал лет до тридцати.

На фасаде дома на Маяковке установили строительные леса. На чердаке – моя мастерская. Работаю и чувствую чей-то взгляд. Оборачиваюсь. За окном черная тварь. Сидит на подоконнике и гипнотизирует мою спину.

Просыпаюсь утром. У изголовья вчерашний пришелец. Что делать с животным? Открываю дверь на лестницу. Зверь осторожно выходит. Вспоминаю про жестоких дворовых кошек, рвущих друг друга в клочки, и впускаю кота обратно.

Делаю пару шагов. Тварь бросается и раздирает мне ногу. Вышвыриваю вон. И тут впервые в жизни вникаю в кошачью психологию: отомстил за то, что его хотели прогнать.

А если бешеный? В институте Пастера рекомендуют во избежание вредных уколов изловить кота и проверить.

Теперь бестия приходит каждый день. Сидит, смотрит, бьет лапой в окно, вопит как ненормальный. Требует, чтоб впустили. Но в ловушку в виде сетки с сыром не идет.

Через неделю леса сняли. Иду по двору. Кто-то выставил черный лакированный зеркальный шкаф на помойку. Внутри некто шипит и мяукает. Открываю – мой! Восседает на стопке пожелтевших самодельных тетрадей, сшитых суровой ниткой. Чистый Кио. В следующую секунду уже стрелой несется по двору. Какой там поймать!

– А что в тетрадях? – подумал я. Прихватил стопку и побрел на чердак. Листаю. На страницах записи, занесенные аккуратной рукой фиолетовыми чернилами. Каждая страница, как протокол допроса, была внизу датирована и подписана «Пантелеев».

Я углубился в чтение.

Тетрадь № 1

В этой философии марксизма, вылитой из одного куска стали, нельзя вынуть ни одной основной посылки, ни одной существенной части, не отходя от объективной истины, не падая в объятья буржуазно-реакционной лжи.

Тетрадь № 2

Первым шагом в рабочей революции является превращение пролетариата в господствующий класс. Как раз вот это или забывалось или замалчивалось.

Тетрадь № 3

Природа, начиная с песчинки и кончая человеком, находится в вечном возникновении и уничтожении.

Тетрадь № 4

Вражеский идеализм не признает объективной истины и считает, что мир полон вещей в себе, которые не могут быть никогда познаны природой.

Тетрадь № 5

В противоположность идеализму философия материализма не нуждается в никаком мировом духе.

Плен

…Я три раза был в плену. Сидел в лагерях: Сычевском, Смоленском, Вяземском, Борисовском, Каунасском, Шталлаге 9-а. С самого начала понял: надо скрывать, что еврей. Я и сейчас это понимаю. Соседи, например, не знают.

В то время не было солдат. Были бойцы. Двоим задали вопрос, не еврей ли я. Потащили меня в гестапо на допрос. Допрашивал русский врач с тонкими ногами в галифе. Приказал снять штаны. Осмотрел. Я не обрезан; сошел за русского. Помог и мой московский выговор. И мат: «Пошел на х… тварь!» И все понимали, что не еврей. Еще извинялись.

Один раз погнали очищать каналы возле лагеря. Там работали евреи из гетто со всего мира. Стали раздавать лопаты, совки, грабли. Я занял очередь. Евреи стали переглядываться, шептаться. Поняли, кто я. Но не выдали. В 42-м в Сычевском лагере встретил летчика-героя. Его сбили. И он обгорелый полз к своим. За сто метров до цели его схватили немцы. Немец-командир показывал героя перед строем солдат как пример мужества. Я за ним ухаживал. Он сам ширинку не мог расстегнуть. Мы подружились. Был нормальный парень. Только, бывало, говорил: «Жидов убивать надо!»

В том же 42-м в Шталлаге 9-А у американцев была сладкая жизнь: играли в футбол, накачивались. Сигареты, консервы, звания. Писали и получали письма.

А нас, 150 человек, морили голодом. Я весил 46 килограмм. Приехали шведы. Красный Крест. Увидели нас – ходячих скелетов. У них ничего не дрогнуло. Знаешь, как умирают от голода? В полном сознании.

Как-то русский комендант Жорка зашел в барак. Он, чуть что, убивал лопатой. Мы все лежим. «Встать!» Все встали. Кроме меня. Подходит: «Ты чего?» «Плохо себя чувствую». «Ты откуда?». «Из Москвы». «Где жил?». «В Капельском». «А я в Орлово-Давыдовском, через дорогу». Оказалось, земляки.

Там же встретил француза-еврея из гетто, доктора наук. Он говорил по-русски. Все евреи, как один, оправдывались перед немцами. И он оправдывался. И когда его вели на расстрел, все повторял: «Я не виноват, что еврей».

Гриш, напиши про еврейку-санитарку в Вяземском лагере. Немцы ее боялись, когда вели по двору. В лагере Хайгер, возле города Циганхаим, было сто человек. Мы клали шпалы на железной дороге.

Жили в трех чистых бараках. Нам выдали старую немецкую форму времен Первой мировой войны: китель и кое-какие брюки. Почти не кормили. Подохли бы с голоду, если бы не немцы. Потрясающие ребята. Гуго-фашист, например, говорил: «Михель, я тебе кое-что принес». И протягивал бутерброд мит вурст. Между прочим, большой подвиг был с его стороны.

В 45-м лагерь Хайгер разбомбили союзники, хоть мы и вывесили красный крест. Во время бомбежки нас было пятеро на территории. Я вспомнил, что забыл карандаш в бараке. Побежал. Вернулся: воронка и четыре трупа.

Освободили американцы. Стоим возле дороги. Вдруг видим странные машины. Из машин кричат: «Рашен? Рашен!» И стали нам кидать сигареты, сигары, жратву… Одели в американскую форму, поселили в военном городке возле Ванцляра. Потом пленные стали уезжать на родину в теплушках. И началось…

Проверочные лагеря. Кого сажали, кого выпускали.

Я сел в поезд Берлин – Москва. Захожу в вагон-ресторан. Там собрались солдаты и офицеры. Все в орденах. Ехали на парад Победы. Я сказал: «Ребята, я из плена. Без документов. Привезите меня в Москву».

Все закричали: «У-р-а-а-а!»

В Москве понял, что не светит легализоваться. И опять уехал в Германию. Сел в поезд без всяких документов. Попросил проводника открыть дверь в Бресте перед проверкой. Как только поезд тронулся, запрыгнул обратно. Зашел в вагон-ресторан и всю дорогу пил.

Когда приехал в Берлин, решил искупаться в Шпрее. В воде грязь, железяки торчат. Потолкался, потолкался по городу. Понял: документов не достать.

И сел в тот же поезд Берлин – Москва. На мою американскую форму никто не обращал внимания.

Американцы у немцев ничего не брали. Грабили наши. Каждый солдат имел право на посылку. Один командир противотанковой артиллерии вез домой семь аккордеонов и сто фуражек.

Познакомился с буфетчицами из вагона-ресторана. Эти бабы тоже немцев грабили. Ходили по домам и брали, что плохо лежит. У них целый мешок денег был. Они попросили: «Миша, сделай так, чтобы мы запомнили этот день». И я спел им «Чубчик».

Вышел из поезда задолго до Москвы. Сел в электричку. И приехал в город без всякой проверки. Пошел в КГБ. Допросили. Выдали документы. Документы не годились. Борух где-то раздобыл паспорт…

Людка

Зимой 67-го я училась в Энергетическом институте. Готовилась к экзаменам. Ужасно не хотелось заниматься.

Звонит Алка: «Чего делаешь?» Говорю: «Туда-сюда… холодно». «А мы тут с Левкой. Приезжай!» Я маме наврала, что еду заниматься по физике. И рванула в Лялин переулок. Сажусь в метро в платье этом своем.

Коленки, естественно, открыты. Напротив – тетка типичная: крашенные вытравленные волосы, химическая завивка. Такая, после американской выставки. И вдруг эта «скромно, но с достоинством» начинает выливать дерьмо, что я, мол, в неприличии. Я так на нее посмотрела и говорю: «Сдвинь ноги. Заболеешь ангиной!» Мужики в вагоне заржали.

А у Левы был тогда момент простоя. Алка ему говорит: «У Людки сиськи пятый номер!» Он: «Да ты что! А ну-ка звони ей!» Вот на этой почве у нас и закрутился роман. В мае мы пошли в поход на байдарках. И Лева сделал мне предложение. Я немедленно согласилась, потому что в моей душе тоже был кризис жанра: трагическая любовь, там, всякие дела…

Пока Левина мама работала, мы кувыркались в койке. Ели яичницу. Танцевали под Фриду Баккару. Какая-то эмоция происходила. В августе поженились.

Он работал в школе. Я – в вычислительном центре. В три часа Лева был уже дома и ждал меня. Я приходила, да что там, прибегала, неслась как ненормальная. Мы играли в кости, в покер (был такой у нас заплыв). Упоение друзьями, посиделки…

Левина мама, Анна Александровна, была потрясающая женщина. Фронтовичка. Как ко мне относилась? Считала, что взяли девочку с помойки, отмыли, воспитали… В тот день его отец не пришел ночевать.

Под утро Анна Александровна подняла Леву: «С папой что-то случилось. Поехали!» Мастерская на Малой Бронной оказалась закрыта. Лева выбил окно. Влез. И увидел мертвого отца. Голого. С голой молодой любовницей. Встал возле двери и закричал крик боли: что никого не впустит. Там было печное отопление. И вот от угарного газа…

Боль потом притупилась. А на освободившееся место вышла переоценка. Восхищение его вальяжностью, свободой. А для матери это была трагедия. Разверзлась вся бездна того, что происходило. Нашла партийный билет с партийными взносами. Она и не подозревала о заработках, которые он тратил на женщин, на прогул, на прихлебателей.

Беременность моя была нежелательной. Но Лева сказал: «Не родишь, разведусь!» Что получилось, то получилось. Никакого сожаления. Потом, когда я билась в горе и металась в терзаниях, ища свою вину,

Лева говорил: «Твоей вины нет. Я свидетелем был». Да и я видела это с самого рождения. В отличие от Анны Александровны, которая говорила: «Ладно, Люд, хватит выдумывать всякие глупости!» В 73-м, когда Мишеньке было три года, я сказала Леве: «Давай попытаемся уехать. У нашего сына нет шансов выжить в этой стране». Лева был морально не готов. А Анной Александровной мне было сказано так: «Не надо спекулировать фамилией своего мужа. Если захочешь выехать, я напишу на тебя в КГБ, а сама выкинусь из окна». Вопрос был снят.

События тем временем развивались. И когда Мише было пятнадцать лет, он умыл человека на какую-то сумму. Осудили на три года. Сначала «Матросская тишина», потом Ново-Алексинская колония для несовершеннолетних, где на него было совершено первое покушение. Результат: отрубило фалангу среднего пальца. Стали шить новое дело, чтобы увеличить срок до восьми лет. Чистое лепило. Этапировали обратно в «Матросскую тишину» для нового следствия.

Тут на него совершили второе покушение. Результат: перелом шейки бедра. В больнице нарколог-татарин видит фамилию и спрашивает: «Еврей?» Миша говорит: «Да». Татарин ненавидел всех русских. И поэтому Мише сделали операцию вставления гвоздя в шейку бедра с хорошим наркозом. Мишеньку выпустили перед Новым годом. По полсрока.

Так вот, как его убили, я не помню. Когда-то давно мне пришло видение: я одна в доме. В четыре часа ночи – звонок в дверь. Открываю: стоят два милиционера и говорят: «Ваш сын погиб!» Со мной истерика. Рыдаю. Точно так все произошло и наяву. Когда их увидела, этих милиционеров, сказала: «Я так и знала!» А они не поняли: «Вы такая-то, такая-то? А у вас есть такой-то сын? Ваш сын…»

Первая моя мысль: никому не скажу. Все сделаю сама. Потом подумала: что я себе во-ображаю?! Пошла к соседям и оттуда позвонила Леве в Пярну. Потом начались перестроечные дела. Леву выпустили первый раз за границу в Бельгию. Он вернулся и спросил: «Будем уезжать?» Я ответила: «Да, будем». Ты знаешь, Лева никогда не был здоровым человеком. Вечные пьянки-гулянки. Давление. Ничего не принимал. В Израиле был первый звонок.

Похудел на сорок два килограмма. Весил столько, сколько я сейчас. Давление 320 на 180. Поднебесье какое-то. Зазеркалье, вернее. Я понимала, что он обречен. И одновременно думала, что еще долго-долго жить вместе. Позвонил наш друг. Спросил: «Как Лева?» Говорю: «Положение серьезное. Но вытащат его, конечно!»

А через два дня…

Прозябе

Мне было года четыре. Летом родители сняли дом в деревне у бабы Клавы. Помню ужей на дне родника и гусиные яйца. Баба Клава. Возраст не определить: один глаз косит, гребенка в седых волосах, резиновые сапоги. Детей не было: единственного Петю схоронила в младенчестве. Укоряла маму: «Что ж без платка-то, раскрыткой ходишь!» Судачила с соседкой: «Он (папа как раз вернулся из очередного Кисловодска) точно – негр, а она (мама) вроде наша, русская». Меня любила. Говорила: «Умный, чисто Пушкин». Что-то случилось. Родители уехали в Москву на несколько дней, оставив меня на попечение хозяйки. Вечером мы с бабой Клавой забрались на печку. Устроились на ворохе грязного тряпья. Я с куском яичницы в руках. Баба Клава сняла платок, поправила гребенку. И запела колыбельную: «Баю, баю, баю, бай, ты, Гришутка, засыпай…» Но вскоре сбилась на Петю. В ту ночь я не сомкнул глаз. Колыбельная поразила мое детское воображение, и я запомнил песню на всю жизнь.

петя баю баю бай

петя не ложись на край

петя с краю упадёшь

много слёз наделаёшь

а ложи́ся посерёдке

привяжу тебя верёвкой

бай бай бай бай

поди бука на сарай

прыгни бука на сарай

бука петю попугай

бука прыгнул на клочок

вынул рожок

а пестунья пирожок

у́ты у́ты полетели

на петю сели

на головушку сели

ути́ночки клевать

клю-клю-клю

петю клевать

баиньки баиньки

да прилетели заиньки

стали моргать

петя на помощь звать

прилетели зайки

матери-китайки

китайки китать

ки-ки-ки

петю китать

отец кумач

петя заплачь

стой

на убой

бай да побай

ты наш петя засыпай

девушки татарочки

взяли все по палочке

прибежали к мóсту

дунули в дóску

фууу

стали петю

раз да раз

петя тю-тю

хрипит

ушами

прядает

петю

порадует

медом

лапу

смажет

хуй на лбу

покажет

песенку

споёт

подождет

порадует

сядет

на заваленок

наденет на хуй

валенок

уже цы́гане слóмили

прутики ольховые

петя петя бойся

скрозь камушки заройся

петя петь

не бай не бай

готовь себя

налаживай

дом худой

мужик любой

отдам

не разговаривая

не можу

мимо итти

эх надо

к пете зайти

шууу

зудушууу

у ворот копать не смею

под окошком закопал

эх со опасностью

эх со великою

опа

опа

опаньки

ладошками хлопаньки

бусурмане с усами

мамки с мужиками

ключники-разлучники

разбойник-кудеяр

сказку пете кажут

кукиши покажут

вперебой кричат

лишь глаза торчат

откуль

взялись

из-за

синя моря

из-за

глубокого

из-за

глубокого

да

и

из-за

балтийского

заушильники

подались

заугольники

двоезуб

троезуб

да

хрипуша

первóй день

не соскучились

а второй день

в умах не было

в умах не было

петю употре́били

свово племя

употре́били

употре́бивши

в воду бросили

ох теки-ко бежи речка быстрая

двоезуб табаку нанюхался

зелёною налóпался

пришел к пете растóпался

чего-тут-стоишь-с-кем-говоришь

ох хрипуша

подговóрена

ох подговóрена

да принаехала

ох принаехала

да лыхтарь вынула

ох лыхтарь вынувши

да приобрысила

ох приобрысивши

да выплыла

ох на зелёный луг

с петей погулять

ох с петей похрипеть

ох петю захиреть

говорила троезубу

сшей полусапожки

обманул дурак не сшил

пете ножки откусил

цмоки чмокнули

петю чокнули

шишки катаются

к пете подбираются

мертвяк топнул

петя лопнул

волк бежит

петя дрожит

тихоходка валяется

петя улыбается

рява улыбнётся

петин чубчик вьётся

дважды улыбнётся

петя обосрётся

в третий раз

неровён час

станет вплоть

не приведи господь

ночью

ялдык

вскочет

лишь бы петя был цел

да не дурно пете было

а там хоть волк траву ешь

ветер небесный

волк злобесный

дунь-плюнь-дзынь

петя сгинь

под кровать

ляжешь

сам себя

накажешь

ляжешь

задом наперёд

кострубонька

украдёт

украдёт

и сцапает

сцапает

схоронит

схоронит

попортит

гривну вынешь зря

уберечь нельзя

искать пойдёшь

не найдёшь

землю

лаять

будешь

не добудешь

свистнешь

не сыщешь

вода наговóрена

умойся

масло наговóрено

дотронься

горло пересохло

уста сле́пились

глаз потри

не смотри

в миг

искрами

посыпется

огневик

видела страшное

петя а головы нет

другой раз глянула

то же

никому не скажу

судьба божья

ПРОЗЯ́БЕ

ПРОЗЯ́БЕ

ВОЛК

ВО

КАЗЯ́ВЕ

ДА

ВО

КЯ́ЗЕВЕ

я мать твоя косматая

я тя щас просватаю

красны де́вицы

присушитесь

с поребя́тишки

с поребя́тишки

новой моды

новой моды

чёрной шляпы

чёрной шляпишки

алой ленты

алой ленты

медной пряжки

души-красны-де́вицы

петю примечали

петю в гости дожидали

дожидалися дружка

срадовались

и со шкафика

графинчик вынимали

вынимали

яду подсыпали

подсыпали

подносили

подносивши

пете говорили

испей вкушай

душа-радость

на нас

на красных де́виц

понадейся

уж мы

девки-сговорёнки

сговорёнки

обручёнки

обручёнки

разведёнки

разведёнки

оборотёнки

оборотёнки

самокрутки

самокрутки

простоволоски

простоволоски

моровухи

мы во садике

капусту пололи

мы во садике

петю обронили

нас за петю

маменька бранила

за соколика

родимая журила

вы-куда-курвы-петьку-подевали

набежали ермаки

óны сняли колпаки

ноги хе́ром

один ермак

не снял колпак

вынул жик-жик

пёрнул

петю пораздёрнул

ты куда курва пёрнул

на роду таково ль не бывало

как вечор тоска нападала

на мою на спобе́дну головку

на моё на ретиво сердечко

ай же ты мое чадо петя-свет

почто ты терпишь напрасну смерть

ай же ты куда от мя уходишь

ай же на кого ты мя оставляешь

буду я голодная и холодная

буду я и босая и голая

буду я по миру ходи́ти

буду я милостинку проси́ти

буду я слово сказати

буду я судьбину ругати

буду я лютую брани́ти

шила пете рукавицу

вышел саванóк

твоя мамка мастерица

полезай сынок

баю баю баю бай

хошь сегодня помирай

с ýтра завтра мороз

тебя све́дем на погост

к троице миколы

под большие колокóлы

под тóненьки дощечки

под белóй саванóк

под белóй саванóк

под сыпучий под песок

будет мать поминать

отец яму копать

а я встала

и заплакала

и заплакала

и домой пошла

Тут я разбираюсь

Вот чудный столик. Давай сюда. Здесь меня каждый третий знает. А это тебе письма, его рукой написаны. Блистательно. Видишь, без единой помарочки. Одним дыхом. Ты должен посмотреть. Я прочел все семьдесят. Целая папка. Впечатление потрясающее. Удивительный человек. Интереснейшая личность. Последняя угасающая любовь шестидесятилетнего артиста к семнадцатилетней девушке. Безумный роман. Охуительная страсть! Мне это близко. Конечно, он ее ебал. Это видно по всему. Отдавал ей всю душу. Был великий актер по тому времени. Основал театр. Время его немножко подчистило. Кстати, Боттичелли и Дюрера не подчистило. Она была такой пухленькой русачкой. Пышненькая, хорошо взбитая девушка. Фотографии тридцатых не передают всего. Но понятно: было что ебать. Впрочем, вопрос любви – вещь индивидуальная. Смотри, он пишет: «Как бы мне хотелось, чтобы эта прямая линия ощущалась еще рельефнее…» Или: «Меньшая обезьяна! Днем и ночью рьяно тоскую о тебе. За твои листочки-чувства-лепесточки шлю привет судьбе!» Высокий накал! Был женат, ребенок. Девица поступила вопреки его воле в театральный институт. И пиздец. Воспринял как предательство. Рванул отношения. Буря ненависти. Никогда больше не вспоминал. В 37-м его убивают в Питере. Думали, уголовное. А оказалось, политическое. Она стала актрисой. Великой не стала. Но известной. Плохо, что мы не знаем ее писем к нему. Были ли они наполнены его интеллектуальным гением?

Соответствовали или нет его уровню накала? Может быть, это была деревенская чушка. Умерла глубокой старухой на какой-то там тахте. Я цапнул всю хуйню: письма-записки-фотографии, за полторы тысячи. У ее внучки. Если заняться, можно получить пятерку. Но это непринципиально. Начало безумно интересно: он шел по перрону Московского вокзала. Девчонка, увидя его, воскликнула: мама, Астахов! И началась любовная история. Мужик потерял голову. Завелся. Чисто возрастное. Если бы у меня был роман с семнадцатилетней девочкой, как бы я воспрял! Пусть гребуха-горбуха. Неважно. Престижно отъебать семнадцатилетнюю. Это же последний шанс. Все. Жизнь уходит. Черт знает что! Но этого не будет. Сам о себе очень низкого мнения. Я объективен. Не обольщаюсь. Уже не тот. Да и о Боге пора подумать. Не поверишь, в синагоге ничего не испытываю. Хотя, заметь, честно пытаюсь. В церкви другое дело. Литургия, свечи… Иконы, наконец. Тут я разбираюсь. Могу оценить.

Знаешь, сколько их через мои руки прошло!

хатите рерте хатите нед

15 мата 1967 превет изхутара здраствуйте радные систра веры ибрат пашы плимяница люды вапервых страках нашиго писма сообчяем што 2 писма ипосылу палучим адно писмо палучили 8 март адругоя писмо ипосыку 14 март бальшое сспасиба запо ссыку впосыки ссопаги 2 брюк тюль гарчица вера пачиму напишеш што увас сслучилос што просиш дениг 200 руб веры унас ссроду сстолька небывает кокда чтонибуд прадодим токда толька бывают аету осин ничиго нипродоли нигусей никобоно кобоно толко фиврале ссами зорезали веры думоеш штомы продоли кусей икобоно ничиго ммы нипродоли дених нету ая зарабатаваю вколхози толко 75–85 руб зафивраль палучил 86 руб 16 март нолог заплотил асталис бес копеи е сслиба былли канешно выслоли хатите рерте хатите нед вазможно ни паверете иабидитесь нанас што нипамогли радибы врай но грихи нипускают ток ето дела былиба денги бизу ссловна выслолибо веры пачиму нам ничиго нипишы изабалело ссерцо ивот ниделю пралижал впастели ссычяс сстал ничиво писат заканчивою палучити денги ссообчяйте дасведания вашы радные махоро васся нины жилаем здаровья исчясьтя в жызни ссигодня уудимы завиились клаапы ссматрю засснул а черриз ниимного варочиится паадхаажу а ево сссстая клапов жрёть

Хочу сказать

Вам куда?

А сколько не жалко? Это что у вас? Камера? Вы журналист? Тогда я вам вот так скажу: мне пятьдесят восемь качественных лет.

В восемнадцать был кандидатом в члены партии.

Командовал взводом, батареей, дивизионом, ракетным полком.

Военный на всю жизнь.

Прочитал всего Ленина.

Был опьянен.

Несмотря на просчеты, считаю Ильича своего рода марксистом.

Десять принципов строителя коммунизма – это то, что нам оставил Иисус.

Настоящие коммунисты никогда Христа не отрицали.

Начальник, там, цеха или бригадир – верили.

Это наверху были гнилые.

О Сталине не хочу вести речь.

Своего рода гениален.

Но Гитлер его обманул.

Из секретного досье многое узнал, но нет уверенности.

90-е явились неожиданностью.

Горбачевым были допущены большие ошибки. Влез куда не надо.

Путча никакого не было.

Глубоко порядочные люди хотели спасти страну.

Навести порядок.

Был возмущен поведением Ельцина.

Он никого морально не родил.

Сейчас народ не понимает, как обижен.

Моя жизнь не удовлетворена.

Зарабатываю машиной.

Ну, там, купи-продай.

Сын полностью вписался – менеджер.

Дочка по личной жизни не простила своего.

Я не в укор.

Хочу сказать: полностью поддерживаю политику Путина.

Владимир Владимирович на правильном пути. Приведет куда надо.

А сдачу? Ну спасибо. У другого не взял бы, а у вас беру. Потому что давно не встречал такого порядочного человека. Жаль, быстро доехали, а то бы я вам такого рассказал…

Бонанно (Пизано)

В сентябре мы с друзьями снимали дом в Тоскане (начало шаблонное, изменить). За чугунными воротами аллея, обсаженная пиниями, вела к строению XVI века – не то дворцу, не то крепости, – обнесeнному серой каменной стеной с одинокой сторожевой башней (похоже на школьное изложение, подумать, пока оставить). За домом дорожка в парке спускалась серпантином к виноградникам и оливковой роще. Среди серебряных олив (если оливы, то «серебряные», убрать) бродили не очень-то пугливые фазаны (может быть, так и было, но звучит неубедительно, убрать). Ворчал небольшой трактор. Албанские рабочие собирали урожай и отвозили гроздья на винодельню (убрал «со-

блазнительные гроздья», стало лучше, оставить, как есть). Круглые гранаты на крохотном деревце прикидывались новогодними шарами («новогодними шарами» – перебор, убрать). В пруду подводным кладом (убрать) мерцали золотые рыбки (оставить). Перед палаццо, сшибая жeлтые звeзды одуванчиков, носился хозяйский пес Риголетто (живо, энергично; «Риголетто» звучит убедительно, оставить). Самолeт в небе сосредоточенно чертил линию Родченко (вычурно, но было хуже, а именно: «самолeт – небесный художник…», пока оставить, как есть). Давно заброшенный каменный колодец и домашняя церковь-усыпальница дополняли картину (вяло). Из окон жилища открывалась бескрайняя долина. При закате солнца прозрачные кулисы задних планов незаметно сливались с облаками, превращаясь в космический пейзаж a-ля Леонардо (отдаeт

дурным вкусом, убрать). Дом принадлежал восьмидесятилетней синьоре Паоле Чекки ди Росси. Маленькая, живые глаза в лесу морщин («в лесу морщин» оставить), смуглая пергаментная кожа, прочерченные карандашом ниточки бровей, аккуратная («аккуратная» лучше, чем «красивая», оставить) причeска. Общительная хозяйка, пропустив рюмочку янтарного виносанто, любила поболтать с нами по-французски или по-английски (попроще – получше, продолжить в том же духе). Вспоминала своe детство, проведeнное в Китае, похвально отзывалась о синьоре Берлускони, который преданно любит свою родину (живая деталь, оставить), и подтрунивала, бывало («бывало» – хорошее слово, оставить), над

современным искусством (убедительно, оставить). В комнатах палаццо: камины, расписные потолки, шпалеры, картины, изображающие романтические развалины в духе Юбера Робера (нужен ли Юбер Робер? Подумать), греческие амфоры, римские головы, сабли, доспехи, изысканная посуда, шкатулки, табакерки, фарфор, древнекитайские свитки, два рояля (хорошо, что два, оставить), бильярд, кровать под балдахином, спеленутый младенец-Христос с кукольной головой на ложе в венчике из цветов (нужен ли младенец-Христос? по-думать), библиотека. На полках – история Древнего Рима, почему-то по-немецки («почему-то по-немецки» звучит ненарочито, оставить), архив… Повсюду генеалогические древа, живописные и фотографические портреты предков синьоры Паолы. Отец аристократки – величественный старик, государственный муж, Der Mensch («Der Mensch» обязательно оставить) – держит под уздцы породистую лошадь. Монокль, благородный взор, стальные усы, грудь в звeздах и крестах, эполеты, золотое шитьe на рукавах и воротнике мундира (гляди, научишься писать! оставить). Словом, персонаж фильма Висконти, снятого по роману Д’Аннунцио (совершенно лишняя фраза, убрать). В свое время он, дипломат, был большим охотником до путешествий и составлял для семейного пользования путеводители и жизнеописания великих итальянцев (с трудом верится, но факт). Когда синьора Паола узнала, что мы собрались в Пизу, она принесла рукописную тетрадку своего отца и протянула еe мне.

Я раскрыл и начал читать (далее оставить всe, как есть, пока никому не показывать).

В XII веке Пиза процветала. Благодаря владычеству на море город выдвинулся в число самых могучих в Италии. Любвеобильные пизанцы славились мужской силой. Население города, составляющее в 1164 году не более одиннадцати тысяч, выросло вчетверо в 1233-м. Строительство Кампанилы (колокольни), прозванной «Падающей башней», было начато в 1174 году архитекторами Бонанно Пизано и Гулельмо да Инсбрук. Ее основание находится на глубине трех метров и по форме напоминает гигантскую мошонку.

Со временем грунт под фундаментом просел, и башня дала крен. Что не замедлило отразиться на мужчинах города. Во время любовной тревоги их armi della battaglia[1] наводились криво. Точно под тем же углом, что и злополучная постройка. В середине четырнадцатого века архитектор Томазо Пизано завершил звонницу и провел корректировку оси. Больного подлечили.

Башня выпрямилась. Выпрямились и пизанские мужчины. Наступил подлинный расцвет. Ничто не омрачало счастья горожан. Однажды ночью пизанцы по своему обыкновению беседовали с Эросом. Неожиданно bacchette magiche[2] резко качнулись вниз. Наутро увидели, что башня заметно отклонилась от вертикали. Шло время, колокольня клонилась все ниже и ниже к земле. Пизанцы стали вялыми и не-уверенными в себе. Предметы былой гордости, как весенние мухи, едва трепыхались в пизанских штанах. Дети не рождались. Прежде чем отправиться к женщине, редкие смельчаки боязливо вглядывались в ненавистную башню, пытаясь по ее положению определить успех предприятия. Началась паника. Всем стало ясно, что колокольня рано или поздно рухнет. Мужчины превратятся в импотентов. И население города вымрет.

В 1591 году великий пизанец Галилео Галилей провел важнейшие научные эксперименты на башне. Он установил зависимость отклонения Кампанилы и пизанских пенисов от вращения земли вокруг своей оси. Так было совершено великое открытие, которое в дальнейшем имело громадное значение для победы гелио-центрической системы мира. Одновременно ученый написал труд, содержащий обоснование динамики. Что помогло инженерам решить сложнейшую техническую задачу и укрепить падающую башню. Город был спасен. Люди воспряли духом.

Существуют разные версии причин несчастья, поразившего пизанцев. По одной из них, архитектор Гулельмо да Инсбрук не получил от горожан всех денег, причитавшихся ему по контракту. Обиженный зодчий из мести загипнотизировал башню и велел ей падать, унижая мужское достоинство жителей Пизы.

Говорили также, что архитектор Бонанно Пизано родился с необыкновенно длинным половым органом. Взглянув на новорожденного, родители тотчас ласково прозвали младенца «бананом». И дали похожее имя. Ваятель Николо Пизано, вдохновившись совершенны-

ми формами банана, высек из белоснежного карарского мрамора фаллос. Современники считали скульптуру шедевром, восхищаясь поразительным сходством с моделью. Согласно Вазари, Микеланджело высоко ценил выше-упомянутое произведение и в юности несколько раз копировал его, оттачивая таким образом свое мастерство.

Занимаясь любовью, Бонанно использовал хитроумные приспособления, ограничивающие рабочую длину орудия, чтобы в любовном пылу не убить свою избранницу Елену Фибоначчи (Fibonacci).

Когда горожане предложили зодчему построить колокольню на площади Чудес, Елена убедила возлюбленного использовать в качестве прообраза самое дорогое ее сердцу чудо. И, воздвигнув памятник, прославить его.

Фибоначчи измерила пропорции любимого предмета точнейшими приборами, пришла к заключению, что они идеально соответствуют принципу золотого сечения и могут быть выражены приближенно дробями ⅔, ³⁄₅, ⅝, ⁸⁄₁₂, ¹³⁄₂₁… («Practica Geometriae» 1220). 2, 3, 5, 8, 13, 21… именуются с тех пор Фибоначчи числа[3].

Архитектор, увеличив параметры в 2000 раз, тщательно перенес их на чертежи будущего шедевра. Во время строительства Бонанно то и дело беспокойно вынимал из штанов прототип и сравнивал с растущей на глазах башней. Чем больше он всматривался в стройные пропорции того, что вынимал, тем быстрее вырастала на площади Чудес прекрасная колокольня, которой было суждено в будущем стать главной достопримечательностью города. Но небо отомстило зодчему за его гордыню.

Есть свидетельства, что Бонанно во время строительства Пизанской башни вдруг обнаружил, что рост колокольни сопровождается и ростом прототипа. Поначалу это забавляло его и тешило самолюбие. Но вскоре «забава» превратилась в истинное мучение. Гигант приобретал угрожающие размеры. При ходьбе раскачивался между колен как тяжелый маятник. Бедняга едва волочил ноги. Женщины на улице шарахались в разные стороны. Мальчишки кричали вслед: «Вот идет трехногий Бонанно!»

Архитектор сел на хлеб и вино. Ибо «чистятся зубы от хлеба с вином, а зрение остреет; увеличивается то, чего мало, уменьшается то, что в избытке» (Codice Pisano della Salute. 1211). Не помогло. Испугавшись, он отказался от строительства. Продолжил работу зодчий Гулельмо да Инсбрук. Но, к ужасу Пизано, ситуация не изменилась. Его член продолжал расти вместе с башней и при новом архитекторе. Как только завершили пятый ярус колокольни, гигант достиг длины ног, коснулся пола, и его несчастный хозяин в то же мгновение испустил дух.

Боннано Пизано похоронили в аббатстве Сан Дзено. В четырнадцатом веке останки архитектора перенесли на строящееся на будущей площади Чудес кладбище Кампо-Санто. Прах поместили в римский саркофаг второго века новой эры, так называемую «колодезную гробницу» (tombe a pozzetto). Закрыли мраморной плитой и водрузили в центре обширного портика, где, по преданию, находится «святая земля», которая на пизанских галерах, ведомых архиепископом Лафранки, была доставлена сюда после Крестового похода 1200 года. Через неделю пришедшие на кладбище строители наткнулись на слетевшую мраморную крышку усыпальницы. Из зияющего саркофага высовывался воскресший легендарный столб. Именно тогда пизанцы назвали это место площадью Чудес.

У мужчин, пришедших посмотреть на чудо воскресения, штаны в известном месте мгновенно превращались в высокий рельеф. Многие прямо с кладбища бежали домой к женам. Некоторые жили далеко. Этим пользовались городские проститутки. Они поджидали мужчин, выходящих с кладбища ковыляющей походкой, на близлежащих углах. Кончилось тем, что канонники Пизанского собора распорядились прикрыть гробницу и разогнать дщерей Астарты. После чего Кампанила принялась за свое: то есть падать. Нетрудно догадаться, что за ней последовали и миниатюрные «кампанилы» пизанских мужей. Драгоценные останки перезахоронили у подножия падающей башни.

В последующие времена чудо воскресения повторялось во время войн и стихийных бедствий, вселяя в пизанцев мужество, помогая башне устоять, а городу – выжить. Вот лишь несколько примеров.

14 августа 1757 года, во время землетрясения, из трещины у подножия башни появился знакомый персонаж – и башня устояла. 21 октября 1803 года в Кампанилу ударила молния, при свете которой взорам очевидцев предстала все та же картина. Башня вновь уцелела.

В годы Второй мировой войны во время воздушных бомбардировок Бонанно перестал прятаться вообще. В результате даже попавший прямо в Кампанилу артиллерийский снаряд не нанес ей серьезных повреждений.

В 1401 году во время грозы старожилы наблюдали следующую сцену: человек средних лет подбежал к только что вынырнувшему из-под земли реликту и, выхватив саблю, ловко обрезал его крайнюю плоть. Дерзкого смельчака схватили. Им оказался еврей Йонатан бен Азария, богатый купец и каббалист из Ливорно. С этого момента еврейское население города стало стремительно расти.

В 1454 году Йонатан бен Азария с женой Ривкой и десятью детьми перебирается в Палестину, в город Цфат. Работает над книгой «Космическая стрела и врата Истины», которую специалисты относят к наиболее загадочной версии Лурианской каббалы. Из текста следует, что Кампанила связана с Космической раной. Когда люди ходят путями Эйн Софа, Космическая рана расширяется, Божественный свет (Шехина) свободно изливается на землю. Башня выпрямляется. Мужская сила вливается в юношей, отцов семейств, стариков и даже покойников[4].

Если же люди ходят неугодными Эйн Софу путями, Космическая рана сужается. Божественный свет не проникает на землю. Башня начинает падать вместе с мужской способностью пизанцев[5]. Есть свидетельства, что еще в XIX веке Колонна колонн продолжала оказывать специфическое действие на мужскую половину человечества. Вот что писал об этом Чарльз Диккенс в своих «Картинках Италии» (1846 год): «Когда мы приближались к Пизе, на небе сияла луна, и мы издалека увидели за городской стеной падающую башню, казавшуюся особенно наклонной в этом неверном свете, – призрачный оригинал старых картинок в школьных учебниках, на которых изображались чудеса света. В то же мгновение я испытал обыкновенное мужское волнение…»[6]

Апогей активности Бонанно приходится на 9 июля 1451 года. Астроном Таддео Гадди зафиксировал в тот знаменательный день необычные вспышки на солнце. Стояла невыносимая жара. Город замер: жители затаились в домах. Трое нищих калек – Лука, Джанфранко и Ауреллио – укрылись в тени Кафедрального собора на площади Чудес напротив Кампанилы. Их рассказ сохранила народная память: «Дело было к вечеру. Начинался закат. Когда солнце зашло за башню, она вдруг засияла и обернулась гигантским всамделишным фаллосом Бонанно. Видение продолжалось три минуты, после чего рассеялось». В ту же ночь все пизанские женщины, включая монахинь и девственниц, понесли[7].

Замечательный итальянский архивист Андриано Мотта обнаружил в 1932 году в Москве в Государственной Ленинской библиотеке бесценный исторический документ, указывающий на русское происхождение слова Пиза. В документе говорится, что князь Юрий Долгорукий захотел построить каменный Кремль в Москве на Боровицком холме взамен деревянного Детинца (название укрепленной крепости в Древней Руси). Решено было пригласить итальянских архитекторов. Согласно летописи, в 1148 году в Пизе в поисках зодчих для будущего кремля побывало посольство из России. Пизанцы не понравились русским, и путешественники нарекли город похабным именем. Слово прижилось. В тринадцатом веке буква «д» из названия исчезла. И город стал именоваться Пизой.

Примечание (ред.)

Бонанно Пизано дал своему любимцу прозвище «ковалёв».

Слово прочно вошло в лексикон пизанцев. Стало популярным.

Городские мальчишки то и дело снимали штаны и мерились ковалёвыми. У кого больше.

В наше время слово «ковалёв» приобрело дополнительные значения.

В толковом словаре итальянского языка (Dizionario della Lingua Italiana, casa editrice «Electa», compilato da Michela Sironi Mariotti a cura dell professore Giorgio Cortenova, edizione delll’anno 2001) читаем: ковалёв, – а, м, мн. ковалёвы. 1. Половой член (устар.) 2. Искусствовед (устар.) 3. Говно, жопа, вонючка (совр.) 4. Тупица, бездарность (совр.) 5. Мудозвон (разг.) 6. Мандовошка (прост.) 7. Неподдающаяся лечению импотенция (мед.) Пустить ковалёва (перен.: испортить воздух). Ковалёв моржовый (разг. неодобр.).

Комментарий к примечанию

Н. В. Гоголь в Риме изучал документы, связанные с историей зодчего Бонанно Пизано. Под впечатлением от прочитанного писатель придумал своего знаменитого героя – коллежского асессора.

И вслед за прозвищем любимца архитектора Кампанилы дал ему имя «Ковалёв». Вначале название повести, хоть и состояло, как и «Нос», из трех букв, означало другую часть тела. Именно эту, другую часть Ковалёв теряет в первоначальном варианте повести. Как известно, многие историки литературы склонны связывать идею обоих вариантов произведения с физиологическими особенностями автора.

Магарасы

– Хорошо бы закончить книгу Магарасами. Жаль, про них уже все написано. Может, вспомнишь что-нибудь? Например, про Иду.

– Ида начинала идти в туалет рано утром. И двигалась к цели весь день. Громкими шагами. Чтобы вся квартира слышала: Ида идет в туалет! А когда дойдет, никто не знал. Или садилась напротив уборной на кованый сундук. И выжидала. Стоило кому-нибудь запереться в укромном месте, начинала причитать: «Ой, у меня болит живот! Кто же там засел?! Кто же там застрял?!» На самом деле следила, чтобы электричество жгли поменьше. Пили ли Магарасы? Те, кто русские, пили. Павлуша, правда, тоже пил. Да и Александр, Давид… Откуда русские? Так все же Магарасы были женаты на русских. Все до единого.

Чистый Тевье-молочник. Одной, например, было 105 лет. Выпивала, будь здоров! Ела тухлые яйца. Полгода жила в Крыму, полгода – в Москве. Секрет долголетия – никогда не работала! Кстати, чистая еврейка. Горбатая Рися шила. Сделала Гиде потрясающую жилетку. Из точек.

Точки светились, выделялись. Это было что-то! Броня потрясающе готовила: фаршированную шейку, курицу с брусничным вареньем, сладкий чак-чак… Магарасы хоть и не пили, но выпивали. Выпьют – и давай шататься. Учти, у евреев водка Пейсаховка – 90 градусов.

Зяма все время спал. Правда, когда ел, не спал. Третировала ли Гидя Зяму? Его потретируешь! Зяма был хозяином пожарной фирмы.

Брандспойты, шланги, огнетушители… Все Магарасы были его помощниками. Например, Давид работал бухгалтером в фирме. Мэри, само собой, была бухгалтером. Бухгалтерами были также: Александр, Рися, Моня, Гидя, Киса, Ида, Броня, Соня, Дора, Миша, Алексеев, Павлуша, Павлушина сестра Сафо… В результате оказались сказочно богатыми. Все до копейки закопали на даче. Откуда у бухгалтеров такие деньги! От Магарасов остался первый российский пожарный значок. Я отдал его в пожарный музей. Значок взяли. Очень благодарили. Но ничего не заплатили. О политике Магарасы никогда не говорили. Даже между собой. К советской власти относились хорошо. На всякий случай. Анекдотов не рассказывали. Магарасы же литваки.

Литваки анекдотов не рассказывают. Разве что Рися. Никогда не пели. Только Павлуша пел русские народные песни. На кухне. С еврейским акцентом. Однажды Павлуша нанялся киоскером. Чтобы газеты читать. Почитал, почитал. Раздал все газеты. И уволился.

– Расскажи про Александра.

– А Александра не было.

– Как это так?

– Ты же его сам выдумал.

– Ну, ты скажешь! Может, я и Иду выдумал?

– Нет, Ида была. Придет, бывало, на кухню и давай болтать. Давид, Броня, Мэри смотрят на нее строго и молчат. Пока Ида не уйдет. Ничего смешного, между прочим.

– Уж не до смеха. Когда у меня вышла книга, я принес ее Магарасам. Они вот тоже сели на той же кухне и стали так же молча на меня смотреть. Смотрели, смотрели, пока и я не ушел.

– Да их же в живых никого давно нет!

– Ну и что?

Ушан и Магарасы

В молодости Магарасы гоняли плоты из Витебска в Ригу. По Западной Двине.

Соломон (он же Зяма) гонял. Арон тоже гонял. Давид само собой. Потом, конечно, Моня, Александр, Муля… Стояли на плотах и рулили. Когда Соломон приплыл на плоту в Ригу, получил двадцать пять рублей. На двадцать пять рублей купил костюм. Серый. В неясный рисунок. Желтые ботинки с острыми носами. Внизу резиновые. Крахмальную рубашку, галстук. Изу-мительное канотье. Еще осталась куча денег на ковры. При царе корова, к примеру, стоила три рубля. Костюмы и канотье купили также:

Арон, Моня, Александр, Муля и Ида. (Ида тоже гоняла плоты.) Давид купил себе кальсоны. Те самые. И все шикарные вернулись в Сурож.

Но самая главная их цель была приехать в Москву, организовать большое пожарное дело и на деньги от плотов построить дом. Взяли в банке пятьсот золотых монет (десятирублевками). Монеты «заварили» в пятьдесят кусков мыла. Мыло спрятали в наволочки. Наволочки привезли в Москву. На десять кусков построили дом в Капельском переулке. Сдавали только евреям. Это уже потом появилась Шуренция.

Оставшиеся деньги вложили в бриллианты, закопали у родной сестры в Кратово и успокоились. Зяма не знал ни Льва Толстого, ни Бунина. А был умным человеком. Вообще, Магарасы никогда ничего не читали. И с ними никогда ничего не происходило. В синагогу не ходили. Правда, мацу к Пасхе покупали. Водок никаких в доме не было. Делали пейсаховку. Сами. Девяносто градусов. Один приехал, Лысенко. И на моих глазах залез в сервант. Увидел. Налил себе как русский. Как дал!

Так с открытым ртом и остался.

Навсегда.

Ну, что Ушан?

Начал чистильщиком.

Чистил сапоги. Имел «стоянку» на углу Столешникова и Петровки.

Рядом с ювелирной мастерской по ремонту золотых изделий.

Потом устроился в эту мастерскую приемщиком.

Цепочки, кольца…

Ответственное дело.

Умел разговаривать с людьми.

Стал авторитетным человеком.

ОБХСС все время подозревало его из-за ассирийского носа.

В 1916-м его родители бежали в Москву из Турции, где ассирийцев-христиан резали вместе с армянами.

А тетка Астарт добралась до Америки.

Родился Ушан в подвале дома, окна которого глядели на институт Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина.

В доме жили одни знаменитости: Немирович-Данченко, Эренбург, актер Станицин, генералы…

У знаменитостей были домработницы.

Из-за ассирийцев дом в 3-м Самотечном назывался домом негров. Для наших что негры, что ассирийцы!

Ушан был московским гулякой.

Шикарно одевался. Бриолинил усы.

Играл на бегах.

Высшим классом считал ресторан.

Водил домработниц в «Арагви», которым командовал его брат Туван.

Заказывал нарзан, раскуривал длинную сигару.

Потом звал домработниц к себе и деликатно спрашивал: «Угостите поебаться?»

Девушки с большим удовольствием соглашались, потому что сами были деревенские.

А Ушан городской.

Ушан был председателем артели «Красный чистильщик» в 3-м Самотечном переулке.

И капитаном одноименной ассирийской футбольной команды.

Играли против команды глухонемых «Моспогруз».

Глухонемые были белокурые, сильные и плечистые.

Ассирийцы – комедия!

Хилые и узкогрудые.

Сплошная шерсть.

Черные, как чердак.

Обе команды пили водку в перерыве.

За минуту до конца второго тайма «Красный чистильщик» забил гол из офсайда и объявил победу.

Моспогрузцы колоссально обиделись.

Волосатые ассирийцы бежали с дикой скоростью в трусах через всю Москву.

Глухонемые их преследовали, чтобы убить.

Но не догнали.

В школе Ушан проучился до пятого класса.

Потом женился в черт знает каком возрасте (в русском климате у ассириек испортились фигуры: вострые носы, гигантские ступни. Шерсть, правда, осталась).

На свадьбе никаких поцелуев.

Пели «ВАЗУВАЗУВАЗУВА».

Ели мясные кружки, овощные кружки, мучные кружки.

Невеста Астарт стояла в углу.

Часами.

Через неделю Ушан уже снова варил гуталин в своей квартире как ни в чем не бывало и продавал на «стоянках».

Евреев, кстати, считал наравне с собой.

И даже выше.

Дружил с народными артистами.

Кторов, Качалов, Ливанов, Москвин приходили к Ушану чистить ботинки в долг.

Отношения семейные.

А что им оставалось?

Русские же не чистят обувь.

По пятницам Ушан доставал деревянный ящик с кожаным ремнем, чтобы нести через плечо.

И шел к Магарасам чистить обувь.

Тридцать одну пару.

Большое дело, между прочим.

В одном отделении кованые гвоздики с широкими шляпками, в другом – круглые баночки с сапожными мазями всех цветов, в третьем – щетки.

Еще бархотки, подковки, ложечки, набойки.

Стельки, войлочные прокладки, шнурки, колодки.

Молотки, ножи, пассатижи.

Маленькая резиновая щеточка, наконец.

Для Зяминых рыжих туфель на круглых каб-луках с замшевыми носами болотного цвета. Тех самых. Рижских. В которых Зяма танцевал лезгинку. Шляпа, кстати, улетела куда-то во время Гражданской войны, а синий костюм до сих пор висит в шкафу: плечи вниз, карманы на шелку.

Когда работа бывала сделана, Ушана угощали пирогом «Нищий студент». Любимой едой Магарасов (готовила Броня).

Кстати, любимым предметом Зямы был роскошный бильярд.

Иде нравилось потрясающее ружье с резьбой (мастер Навотный).

Давид предпочитал две пишущие машинки.

Александр – заграничный патефон.

Броня – изумительные серебряные ложки.

Рися – вилки.

Муля – мешок старинных монет.

Моня – фарфоровую лошадь со всадником.

Мэри – три камеи.

Павлуша – потрясающие кии. Семьдесят семь штук! (Когда Магарасы уехали на Памир, я пошел и продал их в гостиницу «Москва» за сто двадцать рублей.)

Близнецы – часы с рисунками на эмали в рубенсовском стиле.

Соня – большой туркменский ковер пять на пять, как у Туркмен-баши.

Дора – маленькие ковры под седла.

Гидя – те, что вместо дверей служат.

И все вместе обожали Еврейскую энциклопедию.

Комплекты поставляли Гага и Брю-Брю.

Книги холили и лелеяли.

Шкафы в каждой комнате были забиты увесистыми томами.

Магарасы их берегли от советской власти как зеницу ока.

Однажды позвонили в дверь.

Ида открывает.

На пороге – цыганка. Просит, чтоб пустили покормить грудью младенца.

Магарасы в жизни не видели грудных детей и остолбенели.

Цыганка легла на порог. Через нее перепрыгнула в дом толпа цыган.

И украли Еврейскую энциклопедию.

Всю, до единого тома.

Одевались Магарасы скромно, по-советски.

Кроме Давида.

Давид ходил всю жизнь в кальсонах.

Однотонный шелк или белоснежную хлопчатобумажную материю доставали все те же Гага и Брю-Брю.

Кальсоны шил дорогой профессиональный портной Куба Давидович.

Небольшого роста, с черным мелким бесом на голове. Снимал мерку. Через неделю приходил, протягивал кальсоны и молчал (знал минимум русских слов).

Глядя на готовое изделие, Давид задыхался от восторга.

Деньги Куба Давидович брал неизменно с униженным выражением лица.

У Зямы были закадычные друзья (вместе орошали пустыню эмиру Бухарскому).

Инженеры.

Известные вредители.

Сто человек.

Когда вредителей отпускали в Москву по разным делам, они приходили к Зяме.

В телогрейках, в ушанках.

Зяма не продаст!

У Магарасов был крошечный садик.

Два дерева, ромашки.

В него вредители и набивались.

В тесноте, да не в обиде.

Приходил слепой музыкант Палтыйл.

Большой человек в обществе слепых.

Назюзюкается и давай играть.

«Пальчикими» бил, «молоточкими» бил.

Инженеры подпевали.

Потом вредители возвращались к себе в лагерь.

В конце концов отсидели свое и умерли.

А Мэри как-то раз вышла замуж.

За субтильного пьяницу Алексеева.

Однажды к подъезду подъехала машина.

Выкинула мертвого Алексеева.

И укатила.

Вот и вся романтическая история.

Кстати, о советской власти Магарасы не высказывались.

Ни слова.

Никогда.

Имя «Сталин» как будто не слыхали.

Праздников не праздновали.

Ни советских, ни еврейских.

Своеобразная публика.

Их можно понять: люди никогда не были женаты.

За исключением Мули.

Муле привели огромную страшную женщину с бородой в ушах и сказали:

– Это твоя жена!

У супругов родились близнецы.

Красавцы с пепельными кудрями и фарфоровой кожей. Неземные существа!

Близнецы говорили без перерыва между собой на непонятном языке и умерли в один день вместе со своей огромной мамой.

Овдовев, Муля стал читать Еврейскую энциклопедию и курить трубку. Дым струился у него между усов, как у Марка Твена.

На письменном столе стояла фарфоровая ваза с надписью: «Директору-человеку».

Подарок Мулиного приятеля Брю-Брю, собирателя всякой дряни и большого варвара.

Трудно поверить, но подобная история произошла с Мулиным двоюродным братом Гагой Левковичем.

Левкович жил в этом же доме в квартире напротив.

Блестяще играл на рояле и в шахматы.

Интеллигент до мозга костей.

Так вот, к нему пришла (заметьте, сама!) огромная русская женщина Матрена и сказала: «Буду твоей женой».

Взяла и приказала.

Клянусь!

Что творила!

Выходила на лестницу и орала на женщину с бородой в ушах.

А Гага метался по комнате и ломал руки.

Самое страшное, что и от этих двоих родились мальчики. Два гения.

Ангелы во плоти.

Мальчики гуляли только вдвоем, взявшись за руки.

Потрясающая семья.

Не могу забыть.

Когда Матрена с близнецами умерли от гриппа, Гага стал ходить босиком, отпустил длинную бороду и углубился в чтение Еврейской энциклопедии.

Ну вылитый Лев Толстой.

В 39-м Михаил Моисеевич Каганович послал Магарасов на Памир организовывать добычу кварца для авиационной промышленности.

Кварц добывали кирками в горах на границе с Афганистаном. Вся местность была усыпана прозрачными кристаллами.

Ида тоже поехала.

Какие там бандиты?

Никого не боялась: сама бандитка!

Михаил Моисеевич Каганович хорошо платил Магарасам до тех пор, пока не застрелился по просьбе своего брата Лазаря Моисеевича.

Известно, что зарплату Магарасам выдавали маленькими дамскими часиками «Заря».

Больше про Магарасов ничего неизвестно.

А тетка Ушана проживала в Нью-Йорке на углу 26-й улицы и 8-й авеню с тремя дочерьми и двумя внуками – девочкой и мальчиком лет двенадцати.

Всех особ женского пола звали Астарт.

Мальчика назвали Дуваном в честь дедушки Ушана, возглавившего восстание ассирийцев против турок в 1919 году.

Все вышеперечисленные персонажи были богатырского сложения и имели совершенно одинаковые фигуры: при необыкновенно толстой верхней части туловища у них начисто отсутствовали шеи и талии.

В квартире жил лишь один взрослый мужчина. Точь-в-точь Ушан – хилый и волосатый.

Днем ассирийки, одетые в черные длинные платья, промышляли гаданием.

Вечером садились в такси и таинственно исчезали. Никто ни разу не видел, как и когда они возвращались.

Маленький Дуван с утра до вечера гонял на велосипеде, пока велосипед не украли.

На следующее утро возле ассирийского дома появилась дощечка.

На дощечке – пунктирный контур человека, проткнутый сапожным шилом.

Рядом надпись:

«НЕ ОТДАШЬ – ПОГУБИМ».

Вечером Дуван снова гонял на своем велосипеде.

Ultimo

Dites, qu’avez-vous vu?

Charles Baudelaire.

Le voyage. Les fleurs du mal[8]

…и снова луч.

Пусты доспехи.

Душа стрелою мчится прочь.

Взметнулись пики, арбалеты

печатью в памяти.

И день вот-вот прикончит ночь.

Борьба теней.

Сад мандариновый разрезан на куски.

Плюмажи и мечи мерцают.

Но тени свет не отражают.

В долине мрак.

В капкане время.

Не вырвется предсмертный крик.

Движенья нет,

лишь обозначено мгновенье.

Солнечный день.

Корабль у причала.

На палубе народ.

Мне лет пятнадцать.

Ни родителей,

ни школы,

ни детских страхов,

ни вины,

ни унижений,

ни несвободы.

Все позади.

Я не другой —

здесь все другие.

Я их узнал.

Впереди путешествие,

приключение,

друзья,

любовь.

Жизнь.

Ветер.

Вода слегка кипит.

Закрываю глаза…

…мерцанье букв.

…и снова свет луны

и заповеданная даль,

…и снова на краю,

и снова шаг,

и снова остановлено мгновенье.

…и снова

забывшие

заклеить уши

смельчаки.

…и снова

между колибри и цикадой,

между змеей и ящерицей,

между кошкой и голубем,

между цикадой и пауком,

entre chien et loup[9].

Сумерки.

Ни души.

Наверное,

все на экскурсии.

В неведомом городе

яркие краски,

волшебные сады.

Тайны.

Думаю:

выйду, догоню.

И вижу:

корабль отчалил.

Пытаюсь разыскать

кого-нибудь из команды.

Никого.

Двери заперты,

люки задраены.

На небе

ни звезды,

ни луны.

И вот уже

не отличить

небо от океана

Посудина набирает

скорость

в черном бархате.

Что это?

Летучий голландец?

И я один

на палубе?

Может быть,

мои товарищи

не бросили меня,

не забыли?

Может быть,

чья-то злая воля

погубила этих

замечательных

людей?

Может быть,

они на дне океана?

Стали добычей акул?

Разбойников-пиратов?

Может быть,

задохнулись

в корабельных трюмах?

Тьма.

Корабль мчится.

И вдруг

я понимаю,

что это

никакой,

к черту,

не корабль:

на корабле —

капитан,

матросы,

паруса.

И никакой,

к черту,

не океан:

в океане блики,

плеск волны.

И никакое,

к черту,

не небо:

в небе —

звезды,

облака,

шум ветра.

И даже

не космос:

в космосе

светила,

галактики,

кометы.

Так где же я?

НИГДЕ

Так что же это?

НИЧТО

Как долго будет длиться это безумие?

ВСЕГДА

Примечания

1

Armi della battaglia (итал.), боевые орудия – выражение, распространенное в среде итальянских аристократов-военных во второй половине XIX века.

2

Bacchette magiche (итал.), волшебные палочки – тосканское выражение, популярное в Средние века, ана лог французского «bijoux de famille»

3

Елена Фибоначчи – вымышленный персонаж. Настоящим автором «Practica Geometriae» является Леонардо Фибоначчи. Имя Елены впервые появилось на полях рабочих тетрадей Бонанно Пизано. Американский профессор Владимир Кейган в статье «Jewish Misticism in Postmodern Age» (New York; London: New York University Press, 2002), воспользовавшись методом гематрии, под считал сумму цифровых значений букв в слове «Елена», в слове «Пиза» и сумму числовых значений букв в слово сочетании «Врата истины». В первом и последнем случаях суммы совпали. «Пиза» явила собой иную цифру. Тогда ученый обратил внимание на старинную транскрипцию названия города. И добавил цифру, соответствующую исчезнувшей в наше время букве «д» (см. с. 11). Все суммы мгновенно совпали (Елена = Пиза + д = Врата Истины). Кейган заключает, что Елена, на самом деле, символизи рует Пизу + д: любимый родной город Бонанно и одно временно закодированную «идеальную вагину» (nekeva) или «Врата (познания) Истины» (ред.).

4

Вероятно, имеются в виду истории о так называемых пизанских привидениях (fantasmi di Pisa), бывшие в ходу в XIV–XV веках. Согласно легенде, лунными ночами покой ники Кампо-Санто перелезают через кладбищенскую сте ну. И с отяжелевшими штанами бродят возле колокольни. Женщины, жертвы пизанских привидений, или погибали в казематах инквизиции, или рожали бесенят (ред.).

5

Согласно Йонатану бен Азария, Аха бар Ханина описывает первые двенадцать часов первого дня жизни Адама: «…во второй час сотворения Адама был создан Голем («Твои глаза лицезрели Голема». Псал. 139). В третий час Господь придал ему форму человека. В четвертом часу вложил душу…» Голем второго и третьего часа сотворения был размером со Вселенную. По версии Азарии, Бонанно тайно практиковал еврейскую мистику и полагал, что строения на площади Чудес являются мистическими частями тела Проточеловека (Адама Кадмона): Баптисте рий – голова или Keter (корона), Кафедральный собор – сердце или Daat (познание) и, наконец, Кампанила – половой орган или Yesod (основание). Построив Коло кольню или метафизический пенис, архитектор надеялся оживить Перво-Голема путем произнесения нескольких ему известных буквосочетаний из полного девяносто де вяти буквенного имени Бога (Эйн Софа). Затем вселиться в оболочку и завладеть миром и Вселенной. // Азария также прочел имя Бонанно справо-налево: Оннан+об. На емморском языке «об» означает: сын тако го-то (сравн. с русскими фамилиями: Иван+ов, Петр+ов, Сидор+ов… Во многих ближневосточных языках, напри мер, в иврите согласные «б» и «в» часто заменяют друг друга). Каббалист рассказывает следующую историю происхождения Боннано от Онана: злодейка Лиллит проглотила сперму библейского Онана. Много веков спустя Перво-Ева выплюнула онаново семя себе в чрево. Затем украла и погубила настоящего младенца Боннано, а взамен подбросила родителям будущего зодчего собст венное исчадие. Этими фактами автор объясняет загадку физиологической особенности Боннано Пизано. В пользу вышесказанного говорит также и то, что, с точки зрения каббалистической геометрии, мужской половой орган яв ляется вершиной опрокинутого треугольника, направлен ной вниз, и символизирует низменное, бесовское начало человеческой природы. Гипертрофированные половые органы в древних текстах всегда являлись демоническими атрибутами. Например, вавилонский демон Кетеб Марири (см.: Еврейская энциклопедия. Брокгауз и Эфрон. Санкт Петербург, 1891).

6

Сверчок на печи, 1846, и др. рождественские рассказы.

7

«Дети пизанских дев» впоследствии стали выдающи мися представителями своего времени: учеными, людьми искусства, мыслителями, религиозными и политическими деятелями (ред.).

8

Что видели вы, что? Шарль Бодлер. Цветы зла. Плавание.

9

Между собакой и волком (фр.) – выражение, означа ющее сумерки.

Content

Гриша Брускин
Прошедшее время несовершенного вида… и не только

Прошедшее время несовершенного вида

Кладезь

Нюрка

Сквозь чугунную решетку

Открытка на память

Я хотел быть как «все»

Мелкий вредитель

Предательство

На прогулке

Старье берем!

Читая «Буратино»

Сердце остановилось

Пещера Аладдина

Я поверил в себя

Святой дух

Кукольное воскресение

Идеал

Один раз

На переменке

Поэт

А вот Рафаэль

Мечта жизни

Он тоже не верил

За честность

Пытка

Курчавый, шоколадный

Зеленый

Страшная болезнь

Про тычинки и пестики

Следы войны

Сон

Командир спортсменов

Все равно смахивали на немцев

Язык врага

Вынь руку из кармана!

Новое ругательство

Бабушка, а ты веришь в Бога?

Золотое кольцо

Гриша, ты все еще рисуешь?

Небесная красота тети Сарры

Осколки еврейской Помпеи

Я не такая дура

Евреи и жиды

Умирая от страха

Синяя рука

Вскарабкавшись по стене

Слепой

На краю

Подлые авторучки

Мотать на ус

Жизнерадостный Денис

Свидетельство очевидца

Шляпка

Кто в это поверит?!

Подруга на всю жизнь

Свет луны

Главсахар

Сколько время?

Неужели все живы?

Старый пердун Моисей

Совет

Полукровка

Страшное слово

Говёновна

Творческое вдохновение

Прелести побледнели, но не исчезли

У Диды на дне рождения

Прихватив папку с рисунками

Свежесть искусственного винограда

Что пережили Рина Зеленая и Наталья Викторовна

Ненадежная профессия

После уроков

Гриша, ты слышишь?

Экспрессивная манера

Аферист

Фазанье перо

Томик Рильке

Сын братьев Васильевых

Дама «из бывших»

Дзампано

Затерянный мир

Я всю жизнь этого ждала

Билетик парижского метро

Вопросы бытия

Еще минутка…

Умру – не умру

Жить хочешь – пей

Громко стучали зубы

Пуговицы на ширинке

Брежнев с какого года?

Если у вас падет верблюд

Горсть мелочи

Тайник

Сверкнув золотыми зубами

Смерть товарищей

Инструмент для шашлыка

На коврах

Ведьмино зелье

Мир невиданных красок

На полпути

В Москву хочу

Совершенству нет предела

Как цыгану живется на Святой Руси

Странные люди

Тебе этого не понять

Стихи нового знакомого

Не лезь в наше русское искусство

Офицер израильской армии

Георгий Победоносец

Мужские причиндалы

Черт с хвостом и рогами

Человек в шляпе

Смирительная рубашка

В знак протеста

Прозорливо сделав обрезание

Товарищ начальник, будьте гуманны!

Приговор

Выстрел в упор

Об этом тоже следует подумать

За… твою мать

Мастер – золотые руки

Жены приходят и уходят

Браку – нет! Жизни степного волка – да!

На языке Стендаля

Удивительное сочетание красного с золотым

Неправдоподобная история

Кофе и чай

Ася Федоровна и ее неограниченные возможности

Чиполлино – старая больная женщина

Женщина должна оставаться тайной

Проклятье

Мамусь?!

Птичка моя, как ты вырос!

Берем сбербанк

Может быть, в последний раз

Среди уголовных рож

Как это прекрасно!

Волнующий политический митинг

Кусок винограда

Любовь русской девушки

Спор народов

Ударили по рукам

Скрытый и опасный враг

Еду в Мадрид брать за ж… Долорес Ибаррури

Антисоветское отродье

Например, вы толкнули кого-нибудь на улице

Жена врага СССР

Боевое сердце генерала

«Они»

Голова за раму зашла

Алексей Иванович и очки

Напился и валялся как палка

Иностранное имя

Дай конфетку

Уж так хорошо…

Небезуспешно

Нам будет очень удобно

Кому служите? На кого работаете?

Это так благородно

Как грязный носок

Достойный ответ

Бизнесмен

Радость

Некто

Вылитый вор

Синий пакет

Не забыв заглянуть под кровать

Топтун

Тяжелая алкоголичка

С акцентом пленного немца

Призрак

В свободной стране

Иди сюда, я тебя метровым сделаю

Отпросился на горшок

Пусть думают, что они – Мересьевы

Динозавр

«Телега»

Человечество в опасности

Старик, ты, надеюсь, понял…

Волчий билет

Верный ленинец

Непроинформированная общественность

Обновленные принципы

Жрицы власти

Ценное указание

Во-первых, никакой композиции…

Рабочее слово

Странная организация

Мистер Твистер

Не обнаружив художественной ценности

Я только пописал

Условные обозначения

Вообще-то дороговато

Эмоциональный итальянец

Брускин – Гуггенхайм

Все под контролем

Фашисты

Гласность не вседозволенность

Хитрость

Истинная духовность

Внес предложение

À la Марина Абрамович

Предпринимательница

Минное поле

Иностранный след

Гер-Цедек

С молитвой на устах

Его предки пили кровь ваших отцов

Во тьме мастерской

Запалив свечу

Апогей

Личное разрешение

Культурное сафари

Рай на советской земле

Гадам валюты захотелось

Хлеб-соль

Накануне

В белых перчатках

Кроме медведей и красных комиссаров

Преступление

Инкогнито

Возьми на всякий случай

Молодой человек приятной наружности

Сионистский заговор

Еще молодой, успеешь…

Перейдя на «Вы»

Товарищ, пройдемте

За тридевять американских земель

Свободный американский телефонный эфир

Спасение

Красивые зеленые трусы

Гвоздь программы

Что означает быть художником в России

Чувство вины

Сигареты с похожим названием

Золотой ключик

Кто жулик, а кто – нет

Капиталистическое производство

Сверкающие пришельцы

Город затаился

Искусство вошло в массы

Что у Версаче внутри?

Не обращай внимания

Приглашение на чай

Тот, кто ведает мед

Любимые темы мэтра

Выскочки Бонапарты

Дядя Константин

На английский манер

Big breast

Единственный раз

Согласно обычаям

Актуальное имя

Ресторан «Приморский»

Давай на Брайтон-Бич

За бульонные кубики

Приехала в гости

До Синхапуру, а там – напрямки

На дне Кедронской долины

Тень

Мудрый раввин

Молоточком по коленкам

Там тоже разные

Доктор Уинки

Драгоценный дар

Торжественный случай

Ее величество смерть

Наследники

Очнувшись от страшного сна

Выдержав паузу

Горячо любимый дядя

Это и есть наша жизнь

Давно хотела познакомиться

Потому что я художник

В аргентинской пампе

Красавица

Топильня или кипятильня

Баба Карла

Дайте ходу параходу

Момент у моря

Sic transit

Долгожданный контракт

Я все говорю в лицо

Цимцум, Адам Кадмон и Ситрей Тора

А разве ваша жена носит одежду?

С «собачьим сердцем» в груди

Приказ

Частушка

Но ведь ты женат

Приготовил сюрприз

Муж и жена

Для чего нужны сапоги сэра Веллингтона?

Ребята не шутят

Квартира резидента

Разговоры с Бродским

Обитатели квартиры 23-А

Придерживая руками причинное место

Подношение

Светило солнце

Странные мурашки

Родину не забывайте!

Под влиянием марксистских идей

Последняя воля

Родственник

Козел вонючий

Яйцо

Авторитетное мнение из Москвы

Знакомый вопрос

Сфокусировав зрение

А я все равно скажу

Однажды в душный летний вечер

Пакет

Два замечательных художника

А что он? А что она?

Из ложной гордости

Без названия

Явь и сон

Луч света

Шедевр

Как в кошмарном сне

Русское лицо

Как душа, парящая над бездной

Вестник

Самый важный разговор

Мысленно вами

Как в кино

Прямые и косвенные дополнения

От первого лица

А вдруг?

Моменты жизни

Еврей

Примечание № 1

Примечание № 2

Енти

Уть

Молчание мальчиков

Пахучая жидкость

Коммуналка

Морячок

Расписание

Уже не смертельно

Дочка рябой уборщицы

Евгения Осиповна

В гости по телефону

Колёсик ставим?

Почему?

С великолепной бородой

Интригующая улыбка

Гаврилна

Больно грамотный

Художники-графики

Сила искусства

Почему вы еще здесь?

Эмигрантка из России

Скажите вашему мужу

Так и победили

Или мы – их, или они – нас

В свое время

Сердобольная хозяйка

Сон

Сон

Сон

…Хрущева, Маленкова, Громыко…

Погоду опять не передали!

Глянь

Понимаешь!

Объяснение

Сестра

Очередная порция почета

Чтобы не мучились

Написал враг

Мужик в очереди

Драповое пальто

Новенькие

«Сняли»

Сельский житель

Зачем?

Бездомный

Излюбленное место русских

Полголовы

Девчата

Как же! Как же!

Нечего стесняться

Иеремия

Музыкальный мир

Оральный презерватив

Симпатичные узбеки

Стукнуло, скрипнуло, пошевелилось

Дух не подвел

Никогда

Русская народная сказка

Совет профессионала

Не верит

Протрите глаза и посмотрите

Добро пожаловать

Товарищ!

Американцы

Урусова, Варенька

Бабушка

На даче

Если русский не читал Камю

И я жду

Интересный человек

«Во-вторых» не последовало

Яркая достопримечательность

Представляешь!

Христианка и израильтянка

Как душа

Но…

Надгробие

Художники

Духовный уровень

Шварцман и французы

Потом и сейчас

Давно

Мне кажется, она… того…

Сколько стоит?

Янтарная комната

Нахамкин испугался

Задание

Считай!

Тычинки и пестики

Оценки

Особый метод

Известный художник

Неизвестный о себе

Что важно?

Старик, давай пройдемся

Философствующий господин

В

Детали

Я же за рулем!

Никаких проблем!

Кончились

Концепция

В гостях у миллионера

Кулачищи

Ответы на вопросы

Раздели человека, посадили в клетку

Дело непростое

Другие голоса

Предуведомление

Баллада

Донжуанский список

Лучшие мысли

Рассказ музейного работника

На севере диком

Тетрадь № 1

Тетрадь № 2

Тетрадь № 3

Тетрадь № 4

Тетрадь № 5

Плен

Людка

Прозябе

Тут я разбираюсь

хатите рерте хатите нед

Хочу сказать

Бонанно (Пизано)

Примечание (ред.)

Комментарий к примечанию

Магарасы

Ушан и Магарасы

Ultimo

Примечания