Артур Лесли Мортон

История Англии. Как народ создал великую державу

Моему отцу, который помог мне куда больше, чем он мог себе это представить

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Глава I

Племена и легионы

1. Иберийцы

Ранние карты мира изображают Британию отдаленным форпостом, некой бесформенной группой островов, дрейфующей в океане. Однако на некоторых картах юго-западное побережье этих островов в значительной степени приближается к северу Испании, напоминая нам, что еще гораздо раньше, за столетия до составления каких-либо дошедших до нас карт, Британия располагалась не на краю света, а на оживленном торговом пути, который соединял средиземно-морскую цивилизацию с Севером, поставлявшим янтарь. Именно по этому длинному морскому пути, а не через Дуврский пролив или Ла-Манш цивилизация впервые достигла британских берегов.

В Корнуолле, в Ирландии и вдоль побережья Уэльса и Шотландии можно видеть скопления памятников, оставленных иберийцами или людьми мегалитической культуры, добравшимися до Британии и населившими ее в промежуток от 3000 до 2000 г. до н. э. Конечная группа таких памятников в Сатерленде, последнем пункте, к которому приставали их корабли перед тем, как отправиться через Северное море в Скандинавию, проясняет маршрут и его назначение. В то время еще продолжалось начавшееся приблизительно за тысячелетие до этого оседание земли, и явно более короткий и безопасный путь вверх по Ла-Маншу и вдоль европейского берега был закрыт если не сухопутным мостом, соединявшим Британию с континентом, то узкими проливами – перемещающимися, мелководными и захваченными быстрыми приливами. Первоначально, возможно, именно по этой причине иберийцы решили поселиться в Британии.

Хотя об иберийцах периода неолита имеется мало точных сведений, все же о них можно судить с достаточной достоверностью, поскольку они оставили четкие следы своего пребывания на британской земле. Более того, они внесли основной вклад в современное население Британских островов, особенно в Ирландии, Уэльсе и на западе Англии. Мелкорослый, смуглый и длинноголовый народ, они селились преимущественно на меловых склонах холмов, лучами расходящихся от равнины Солсбери. Ниже гребня этих холмов идут их дороги, такие как Нильдский путь и Путь Паломника, которые являются самыми древними и наиболее известными историческими дорогами Англии. На склонах холмов и вдоль дорог расположены длинные курганы, крупные земляные сооружения, такие как, например, венчающие Сиссбери и Долебери, и круглые каменные сооружения, самое грандиозное из которых – Эйвбери, а наиболее известное – Стоунхендж. Именно по этим памятникам и спускающимся вниз террасам, устроенным иберийцами для земледелия, мы можем строить догадки о том, что это были за люди.

Размеры и великолепие их памятников свидетельствуют о многочисленности и хорошей организованности этого народа. По всей вероятности, тысячи людей работали совместно на постройке огромных земляных сооружений; их селения связывала упорядоченным образом проложенная сеть дорог. Так, Нильдский путь соединяет промышленный центр Граймз-Грейвз, то место, где были сосредоточены крупные каменоломни в Норфолкском Брекленде, с религиозным центром Эйвбери. Спускающиеся по склонам террасы свидетельствуют об интенсивном земледелии с применением мотыги и лопаты. Весь уклад иберийской цивилизации говорит о наличии некоторой специализации и о разделении труда, которые позволяли, например, жителям Норфолка добывать и обтесывать кремень, торговля которым велась по всей стране.

Более прямым свидетельством существования социальной структуры иберийцев являются длинные могильные курганы. Зачастую достигавшие длины более 200 футов, эти холмы служили местом погребения и доказывают наличие резко выраженного классового разделения. С одной стороны, бесспорно, должны были существовать вожди или знать, чтобы для них устраивали такие пышные захоронения. С другой стороны, необходимо было наличие избыточного количества людей, чей дешевый, возможно, даже рабский труд мог быть использован на подобных работах. Если бы удалось точно установить, что огромные пирамидальные курганы в Силбери и Мальборо служили также могильными погребениями, было бы разумно сделать вывод о существовании некоего подобия королевской власти.

Наконец, существуют некоторые доказательства того, что иберийская культура носила в основном мирный характер. Немногие находки можно отнести к оружию и к предметам более раннего периода, чем первое нашествие кельтов в позднем бронзовом веке. Также нет достаточных оснований для предположения, что земляные сооружения, возведенные на склонах холмов, служили крепостями.

Распространение определенного типа орудий и домашней утвари свидетельствует о том, что иберийцы вели обширную сухопутную и морскую торговлю между Великобританией и Испанией и даже с другими средиземноморскими странами. Мы не можем точно сказать, были ли тогда известны какие-нибудь другие металлы помимо золота, которое добывалось в Ирландии, поскольку чрезвычайно трудно провести четкое разграничение между неолитическим периодом и ранним бронзовым веком. Вскоре после 2000 г. до н. э. новый народ альпийской расы – малой расы в составе европеоидной расы, вторгся в страну, на этот раз с юго-востока и востока. По своей характерной керамике (керамические кубки в форме перевернутого вверх дном колокола) они известны как народ колоколовидных кубков. Эти люди определенно были знакомы с применением и обработкой бронзы. Два народа были близки по культуре, и новые пришельцы распространились по восточному побережью, по всей Восточной Англии и вверх по долине Темзы. Иберийцы и альпий-цы встретились и смешались в районе Уилтшира, который являлся центром всей докельтской цивилизации в Британии. Вероятно, именно это слияние незадолго до нашей эры породило Стоунхендж. В течение этого периода в Корнуолле и Уэльсе добывали и, возможно, вывозили оттуда в большом количестве олово, медь и свинец.

И хотя во время раннего и среднего бронзового века цивилизация страны достигла довольно высокого уровня, она распространялась лишь на незначительную часть Британии. Горные районы Запада и Севера оставались, как и в наше время, мало населенными. Что еще более примечательно, большая часть низменной территории, которая сегодня предоставляет самые богатые сельскохозяйственные угодья, оставалась также нетронутой. Тогда дубовые и ясеневые леса и густые непроходимые кустарники покрывали эти земли. Такие леса, произраставшие на сырой, глинистой почве, представляли собой непреодолимое препятствие для людей, вооруженных только каменными или даже бронзовыми орудиями. Эти леса оставались фактически нетронутыми вплоть до римского завоевания и не расчищались до тех пор, пока Британию не завоевали саксы. Доисторический человек предпочитал селиться на сухих меловых возвышенностях не потому, что они были наиболее богатыми, а потому, что они являлись наилучшими из тех мест, которые он мог освоить с помощью имевшихся у него тогда орудий. И только с появлением сыгравшего грандиозную роль железного топора были покорены более плодородные, но более густо поросшие лесами низины.

2. Кельтские племена

Вскоре после 700 г. до н. э. в Британию вторглась первая волна кельтских завоевателей, возможно пришедшая с верховьев Рейна. Эти вторжения являлись частью широко распространенного движения на запад высоких, светловолосых и воинственных племен, которые захватили средиземно-морскую цивилизацию так же, как более поздние тевтоны захватили Римскую империю. Это движение началось во втором тысячелетии до н. э., когда варварские племена переняли у средиземноморских народов пользование бронзой и применили свои знания для изготовления оружия, намного более совершенного, чем оружие их учителей. В Британии самым ярким признаком этого служит появление листообразного меча, заменившего менее эффективные ножи и кинжалы раннего и среднего бронзового века.

Ранней частью этого движения было проникновение в Эгейское море греческих племен, но кельты распространились вплоть до самой Испании и Малой Азии. Примерно около 390 г. до н. э. кельтские племена разграбили Рим и основали царство на плодородной Ломбардской равнине. О характере этих нашествий можно судить по описанию Цезарем его войны с гельветами, которые пытались пройти маршем через Галлию, дабы избежать нападений со стороны германских племен из-за Рейна. Это было передвижение крупных племен, состоявших из свободных воинов, возглавляемых племенными вождями и сопровождаемых большим количеством женщин и детей. Это было скорее переселение народов, чем набеги воинственных отрядов, и конечной целью их являлся не столько грабеж, сколько завоевание и заселение новых мест.

Первыми кельтскими завоевателями Британии были гойделы или гелы. Примерно двумя столетиями позже за ними последовали бритты – ветвь кельтов, которая научилась использовать железо и которая изгнала своих родичей, пользовавшихся бронзой, с юга и востока в Уэльс, Шотландию, Ирландию и в холмистые области Пеннина и Девона. Третья волна завоевателей, белги из Северной Галлии, включавшие в себя, вероятно, значительное количество тевтонов, прибыла около 100 г. до н. э. и заняла большую часть земель, теперь известных как внутренние графства.

Смешение кельтских завоевателей с их иберийскими предшественниками в различных частях страны носило разный характер. В то время как на западе доминировали иберийцы, кельты сумели навязать свою племенную организацию, до некоторой степени измененную фактом завоевания, на территории всех Британских островов.

На этом этапе необходимо дать основную характеристику этого уклада, поскольку мы сможем лучше понять всю историю следующего тысячелетия, если будем рассматривать его с точки зрения постепенного ослабления и распада родового общества, которое закончилось заменой его феодализмом. С этой точки зрения римское завоевание следует рассматривать как прерывание этого процесса, за исключением тех случаев, когда это ослабляло кельтскую племенную структуру. В первую очередь это относится к тем частям страны, которые первыми подвергались набегам последующих завоевателей.

Структура племенного общества уходит корнями в период даже более ранний, чем тот, который мы исследуем. На протяжении большей части каменного века – обширного периода, начавшегося с появления самого человека, – производственная система общества представляла собой примитивный коммунизм. Вся еда для социальной группы, все убитые животные, пойманная рыба – все это добывалось совместно и совместно же потреблялось. Общественной группой, совместно занимавшейся всеми этими видами деятельности, являлась особая родственная группа. Во времена иберийцев основной сходной по кровному родству группой была, по-видимому, родовая группа, объединявшая потомков общих прапрадедов. Размеры обнаруженных во время раскопок поселений на юге и юго-западе Англии и относящихся к этому периоду подтверждают данное предположение.

Это раннее общество, однако, не просто состояло из ряда мелких родственных групп без экономических и общественных связей друг с другом. На самом деле существовали очень тесные отношения, которые объединяли их в более многочисленные группы, которые мы называем родами и племенами. Первым видом взаимодействия между ними служил обмен товарами, прежде всего едой. По аналогии с австралийскими общественными группами современности можно предположить, что этот обмен основывался на примитивном разделении труда, который давал возможность определенным группам специализироваться на конкретных продуктах охоты. Другая крайне важная форма межродственного сотрудничества заключалась в обмене женихами и невестами. Для родовой группы считалось нормальным явлением находить себе мужей или жен вне своей группы, скорее всего, в таких других группах, которые были связаны с ними упомянутым ранее обменом пищи.

По сути, род являлся группой огромного общественного значения. Человек без рода был подобен рыбе, извлеченной из воды, – беспомощным и обреченным на гибель. Род не только составлял единственно возможную основу его экономической жизни, но он также защищал его от всех превратностей сурового примитивного существования. Если человек убивал или ранил кого-то из другого рода, его собственный род либо выплачивал компенсацию (по-английски «вергельд», по-валлийски «галанас»), либо оказывал поддержку его в родовой вражде, если пострадавший род отказывался от компенсации. Если человек убивал кого-либо из своего собственного рода, его объявляли вне закона. Эта жизненно важная роль рода продолжалась в течение очень длительного периода времени. Например, в Англии род по-прежнему оставался организацией, сохранявшей значительную силу, еще накануне нормандского завоевания. До сравнительно недавнего времени род продолжал иметь большое значение в Уэльсе, Шотландии и Ирландии.

Многие другие институты родового общества, подобно роду, сохранились очень надолго и существовали еще значительно позже того периода, когда первобытный коммунизм был заменен, как основная форма экономической организации и социальных отношений, на рабство или феодализм. Сельские общины, которые окончательно были уничтожены только капиталистической промышленной революцией, во многих отношениях представляют тот же самый первобытный коммунизм, существовавший много веков назад. Ограничения в отношении свободного распоряжения земельной собственностью в виде различных законов о наследовании сохранились еще со времен родового строя. Многие права средневековых английских королей были получены ими не из их фактического положения лидеров феодальных баронов, а из прежнего их положения вождей племени во время войн. Геральдика представляет собой остаток тотемизма племенного общества. И наиболее важные элементы европейской литературы Средневековья были унаследованы из племенного эпоса и саг греческих, германских и кельтских миров.

Основой кельтского племени являлись родовые группы, которые, в свою очередь, объединялись, образуя более многочисленные группы, также связанные настоящим или предполагаемым родством, постепенно вырастая в племена и народы. Но основой экономической жизни кельтов все же являлась родовая группа. Кельты занимались разнородным сельским хозяйством и первыми в Британии ввели в пользование плуг. Кельтский плуг был небольшим и легким, так что поля приходилось пропахивать дважды, чтобы борозды пересекались. Этим и объясняется квадратная форма кельтской системы полей, по сравнению с полосами полей более поздней системы, обрабатываемых тяжелыми плугами. Участок (гвели) кельтской родовой группы являлся совместной собственностью группы и делился между взрослыми мужчинами, каждый из которых помогал в общинной вспашке и уборке урожая. Важным моментом является то, что, хотя гвели мог делиться почти до бесконечности, все же он оставался собственностью всего рода и тщательно сохранялся в качестве экономической единицы. В то же самое время, когда род становился слишком многочисленным, часть его обычно отделялась и селилась на новом гвели где-либо в другом месте. С этим не возникало проблем, поскольку земли хватало на всех, хотя могла возникать нехватка расчищенной земли.

Способ обработки земли у кельтов был достаточно примитивен, и их вспашка зачастую была не более чем царапанием поверхности почвы. И все же прогресс в использовании металлов и техническое усовершенствование плуга давали им возможность осваивать новые места. К самому концу кельтского периода белги ввели революционное новшество – тяжелый плуг, в который впрягали по четыре или даже восемь волов. Хотя сырые дубовые леса все еще оставались нерасчищенными, именно в этот период началось движение поселений вниз к долинам, которое оставило равнины Солсбери, Даунс и Норфолк-Брекленд почти безлюдными овечьими пастбищами.

Хотя кельтское племенное общество нельзя назвать бесклассовым, его классовое деление не являлось резко выраженным и не имело решающего значения. Различие между вождем и свободным членом племени было скорее по положению, чем по происхождению, существующие социальные различия, по-видимому, являлись прежде всего результатом подчинения местного населения. Маловероятно, что это приняло форму рабства, разве что при исключительных обстоятельствах. Техника производства была все еще настолько примитивной, что рабство стало экономически возможным. Судя по валлийским законам, два народа жили бок о бок в свободных и подчиненных селениях и гвели. Местное население зависимых гвели, по-видимому, эксплуатировала не масса свободных земледельцев, а непосредственно вожди и землевладельцы, появившиеся после того, как произошло заселение. Бесспорно, возможность эксплуатировать труд этой большой группы полурабов положила основу укрепления власти вождей и стала все более резко выделять их из общины свободных соплеменников.

Появление белгов положило начало новой важной стадии развития кельтской Британии. По сравнению с бриттами, белги более интенсивно занимались земледелием, и юго-восток Британии скоро стал, по определению Цезаря, страной выращивания зерна. Одновременно начали возникать города, например Сент-Олбанс и Колчестер. Хотя эти города представляли собой не более чем большие, укрепленные частоколом деревни, они являлись разительным контрастом открытым селениям и изолированным усадьбам более ранних пришельцев. Белги поддерживали тесную связь с Галлией, и постепенно развилась регулярная, хотя и не слишком обширная, торговля. Наряду с этим появились первые местные чеканные деньги. Прежде бритты пользовались в качестве денег железными слитками (Currency iron bars – длинные, узкие, плоские полоски железа со слегка сужающимся лезвием), по виду напоминающими полуобработанные тупые мечи, но теперь стали чеканить золотые монеты по типу македонских статеров, привезенных купцами с континента. Любопытно отметить, что с каждой новой чеканкой эти монеты становились все более грубыми, но это ничто по сравнению с тем, что в Англии в период от окончания римского завоевания до царствования Эдуарда III было отчеканено всего несколько золотых монет. С ростом сельского хозяйства, торговли и городов могущественные вожди стали претендовать на господство на обширной территории. Во время нашествия Цезаря в 53 г. до н. э. вся Юго-Восточная Британия считалась подчиненной некоему Кассивелавну, столицей которого, вероятно, был Колчестер.

3. Римская Британия

Британия привлекла внимание римлян прежде всего своей тесной связью с Галлией. Покорив Галлию, Цезарь вскоре услышал рассказы о жемчуге и зерне, которыми была богата Британия. В то же время экспорт олова из Корнуолла, который начался, возможно, уже за 2000 лет до н. э., по-прежнему продолжался. Однако вторжения Цезаря были продиктованы скорее стратегическими, чем экономическими соображениями. Британия являлась центром, из которого Галлия поддерживала сопротивление римскому владычеству. Британские воины переправились через Ла-Манш, чтобы помочь своим галльским сородичам, и мятежники из Галлии находили убежище и поддержку среди британских племен. Маловероятно, чтобы в тот период римляне стремились завоевать Британию, но им необходимо было организовать своего рода карательную экспедицию, прежде чем римская оккупация Галлии могла свершиться.

Римский империализм, основанный на хищнической эксплуатации провинций, требовал беспрерывного продвижения вперед, чтобы предотвратить упадок центральных областей, становившихся теперь все более паразитическими. Но в 55 г. до н. э. Галлия была недавно завоевана, освоение и разграбление страны римскими купцами и прочими дельцами только что началось. И лишь по прошествии почти целого столетия Рим оказался готовым для освоения новой провинции – Британии. Позже мы увидим, что неспособность продолжать этот процесс поглощения перед лицом возрастающего сопротивления и привела к падению Римской империи.

В любом случае два нашествия Цезаря были не более чем вооруженной разведкой. Первое нашествие осуществлялось летом 55 г. до н. э. силами двух легионов и отряда кавалерии, состоявшими в общей сложности примерно из 10 тысяч человек. Нападающие добились некоторых успехов, но сопротивление оказалось сильным, и на следующий год вторглась армия, насчитывавшая уже приблизительно 25 тысяч человек. Она перешла Темзу и штурмом взяла столицу Кассивелавна. Затем Цезарь вернулся, прихватив заложников и заручившись обещанием о выплате ему дани. Нет никаких свидетельств о том, что это обещание когда-либо было выполнено.

За девяносто лет между этими набегами и нашествием в 43 г. н. э., когда началось настоящее завоевание Британии, произошло много изменений. Раскопки показывают, что в течение этого периода продолжалось экономическое проникновение в Юго-Восточную Британию. Торговля приняла значительные размеры, зерно и шкуры животных обменивались на гончарные изделия и различные предметы роскоши. Множество торговцев и колонистов селилось в разных городах, вследствие чего города настолько разрослись, что в 50 г. н. э., всего лишь через семь лет после нашествия Клавдия, Сент-Олбанс или Веруламий получил статус римского муниципия с гражданским самоуправлением и правами римского гражданства для его жителей. Высшие классы Британии принялись подражать римскому образу жизни и даже строить нечто вроде примитивного подобия римских каменных вилл.

Когда Бодика (лат. Боадицея) подняла на восстание иценов в 60 г. н. э. и разрушила Веруламий, Камулодун (Колчестер) и Лондиний (Лондон), по оценкам (возможно, завышенным) одного римского историка, в этих городах погибло около 70 тысяч человек. Это было самое упорное сопротивление, с которым римляне столкнулись на юге Великобритании. Несомненно, та легкость, с какой они завоевали эту страну, объясняется главным образом экономическим проникновением предыдущего столетия и последующим распадом кельтской племенной организации.

Римское владычество в Британии, продолжавшееся почти 400 лет, ставит перед историками два важных и тесно связанных между собой вопроса. Насколько полным был процесс романизации? И насколько продолжительными оказались его результаты?

Римская Британия разделялась на две части: гражданский или равнинный район и горный или военный район. Уэльс и вся площадь к северу и западу от района Пик вплоть до Римского вала, который тянулся от устья реки Тайн до Карлайла, представляли собой последний. Оккупация района севернее Римского вала бывала лишь случайной и редкой. Относительно характера оккупации военных районов не возникает никаких сомнений. Сеть дорог, утыканных военными фортами, покрывала всю область. Севернее Йорка и западнее Честера и Карлеона не имелось ни одного более или менее значительного гражданского города. Здесь располагались три легиона: один в Йорке, один в Честере и один в Карлеоне. Римский вал усиленно охранялся гарнизоном вспомогательных войск. В провинции содержался постоянный гарнизон, общей численностью около 40 тысяч человек.

На коренное население военных районов оккупация оказала не слишком большое влияние, за исключением, может быть, того населения, которое проживало вдоль Римского вала и вокруг главных стоянок войск. Вплоть до 200 г. н. э. они часто поднимали восстания, и нет никаких оснований предполагать, что их экономическая или племенная организация подверглась серьезному вмешательству, поскольку столетия спустя она снова появляется в первозданном виде в самых ранних законах Уэльса. Вся местность выглядела бедной, унылой и холмистой, так что жадность завоевателей мало что привлекало.

В гражданских районах ситуация выглядела совсем по-иному. Британия высоко ценилась как производитель зерна, и ежегодно груженные зерном корабли уходили в Галлию вплоть до 360 г. н. э., когда внезапное прекращение этих рейсов послужило одним из самых зловещих признаков упадка римского могущества.

Вдоль римских дорог выросло множество городов. Пять из них стали муниципиями: Веруламий, Камулодун, Эбурак (Йорк), Линкольн и Глостер. Лондон, который по какой-то непонятной причине никогда не получал статута муниципия, был крупнее любого из них и стал наиболее важным торговым центром в Северной Европе. Между городами располагались виллы и загородные дома римских или британских вельмож. Эти виллы служили не только местом отдыха и забав, но и центрами сельскохозяйственных угодий. Британские высшие классы стали полностью романизованными и из кельтских племенных вождей превратились в римских землевладельцев и чиновников.

Все это нам хорошо известно; но остается невыясненным, насколько глубоко римские обычаи, латинский язык и римский способ производства повлияли на население, проживавшее за стенами городов. Основой римского сельского хозяйства являлись крупные поместья, обрабатывавшиеся главным образом полурабами, колонами, которым разрешалось возделывать для себя клочки земли в обмен на фиксированную ренту или на поденщину на хозяйских полях. Такая система стала повсеместной в конце Римского периода, когда уменьшение населения и невозможность найти новые ресурсы для пополнения рабов крайне обострили вопрос о рабочей силе. Почти наверняка эта система также применялась и в Британии и существовала наряду с кельтской родовой организацией сельского хозяйства даже в наиболее заселенных районах.

В период римского владычества были расчищены большие лесные массивы. Вдоль рек и дорог, а также по краям лесов вырубались просеки; потребность в топливе для питания сложного устройства центрального отопления на виллах служила, должно быть, мощным фактором в этом процессе. Мы приходим к заключению, что римский порядок и энергичность римлян радикально изменили весь уклад гражданских районов и что жизнь всего населения стала строиться по римскому образцу. Не имеется никаких данных, свидетельствующих о существовании какого-либо национального сознания или о том, чтобы в тот период жители считали себя бриттами, а не подданными римских провинций.

И все же влияние римского господства оказалось поразительно нестойким. Сохранились дороги. Сохранились города, но они опустели, и нет свидетельств тому, что в каком-нибудь из римских городов после англосаксонских набегов постоянно проживало население. Вполне возможно, что экономическая структура виллы внесла свою лепту в уклад английского города и феодальной усадьбы. И наконец, христианство, установленное легионерами, оставалось религией, исповедуемой в тех частях Британии, которые избежали англосаксонского завоевания. Оттуда христианство проникло в Ирландию, где оно приобрело специфичный родовой характер и в конечном счете наложило сильный отпечаток на формирование культуры королевства англов – Нортумбрии.

4. Падение римского владычества

Крушение Римской империи произошло из-за уникального сочетания внутренних и внешних причин, которые имели очень глубокие корни, и их влияние сказывалось весьма медленно. Даже в период наибольшего своего могущества империя страдала серьезными недугами, и, когда средства, предназначенные для облегчения этих недугов, нельзя было больше применять, начался устойчивый процесс распада.

Поначалу Италия являлась страной мелких земледельцев-крестьян, и города ее представляли собой не более чем торговые центры, обеспечивающие их потребности. Со времени войн, происходивших между Римом и Карфагеном (264–200 гг. до н. э.), крестьянские участки были уничтожены и заменены огромными поместьями, на которых трудились партии рабов. Италийских крестьян согнали с земли точно так же, как это сделали с английскими крестьянами в период между XVI и XVIII веками. Но если в Англии уничтожение крестьянского сельского хозяйства сопровождалось ростом капиталистической промышленности в городах, в Италии этого не случилось. Промышленность оставалась на крайне низком уровне, и в ней применялся почти исключительно рабский труд. В результате произошло быстрое развитие купеческого и ростовщического капитала при отсутствии соответствующей промышленной базы. В связи с этим, особенно в самом Риме, появились паразитирующие пролетарии, которые обладали гражданскими правами, но не имели устойчивых средств к существованию. Массовое разложение этой черни купцами и откупщиками, сменившими старую аристократию к концу республики, потребовало постоянной экспансии для захвата новых провинций, ограбление которых только и могло обеспечить существование как пролетариев, так и имущих классов.

Эти провинции сами нуждались в пополнении армии рабов, от которых зависела вся римская экономика. Производительность труда рабов всегда оставалась очень низкой, и римская армия рабов не могла обеспечить свое воспроизводство, что приводило к постепенному уменьшению населения как в провинциях, так и в центре. Когда завоевания новых владений достигли таких размеров, что стало уже невозможным удерживать их военным путем и ассимилировать новые территории, упадок стал неизбежен, хотя в течение некоторого времени он маскировался усовершенствованными методами эксплуатации, например заменой рабского труда крепостным трудом раннего периода. Политическая организация в форме военной диктатуры усугубляла слабость империи, поскольку соперничавшие провинциальные полководцы постоянно враждовали между собой, пытаясь использовать свои легионы для захвата императорской короны. Отдаленная от центра и изолированная Британия особенно страдала от этого, поскольку из нее периодически выкачивалась живая сила, чтобы поддержать притязания таких авантюристов, как Максим (383) и Константин (407).

В течение долгого времени империя продолжала существовать благодаря скорее отсутствию какой-либо внешней силы, достаточно мощной для нападения, чем своей собственной мощи. В IV в. целый ряд миграционных перемещений народов на запад через степи Азии и Европы привел в движение германские племена, ближе всего проживавшие к римским границам. Вся последовательность событий остается туманной, но в главном мы можем проследить переселение на запад из Средней Азии монгольского племени гуннов, которое, возможно, явилось следствием того, что их пастбища превратились в пустыню из-за климатических изменений. Поначалу приход германских племен в империю, где они поглощались и частично романизировались, разрешался и даже поощрялся. Постепенно же, по мере увеличения давления, централизованная власть над отдаленными провинциями ослабевала; и одна за другой провинции подвергались набегам варварских племен, которые основали там независимые царства разного вида – одни в основном римские по культуре и языку, а другие – почти целиком варварские.

Британия, как одна из наиболее отдаленных и уязвимых провинций, отпала одной из первых и почти совершенно утратила свой римский характер.

Первые нападения последовали не со стороны германских племен через Северное море, а со стороны непокоренных кельтов – гойделов Шотландии и Ирландии. Что само по себе свидетельствовало об упадке Римской империи, так как такие нападения прежде с легкостью отбивались. После мирного периода 250–350 гг. Британию до самых стен Лондона охватила серия набегов. Виллы были сожжены дотла и разграблены, и примерно после 360 г. их уже редко восстанавливали. Обнесенные стенами города держались дольше, однако не удалось найти монет периода более позднего, чем 420 г., например в Силчестере, где был найден неотесанный камень с огамической надписью, свидетельствующей о том, что кельтский трайбализм утверждал себя еще до англосаксонского вторжения.

Однако даже после первых вторжений римляне смогли частично оправиться, но в 407 г. два важных события положили конец долгому периоду римской оккупации. Первым послужил уход Константина, находившегося в Британии с основными войсками, чтобы попытаться захватить императорский престол. Вторым – переход через Рейн в Галлию большого числа германских племен, которые отрезали Британию от римского мира и предотвратили возвращение или замещение ушедших легионов.

Принято считать, что 407 г. отмечает собой «уход римлян», и в некотором смысле это так. И все же никакого преднамеренного плана ухода из Британии у римлян не было. Константин всего лишь намеревался прибавить новые провинции к той, которой уже владел, и то, что его легионам не удалось вернуться, можно рассматривать едва ли не как простую случайность. Однако именно с этой даты прекратилось регулярное прибытие новых имперских губернаторов и чиновников. Жителям Южной и Восточной Британии, у которых родовая организация была уничтожена, а новая цивилизация серьезно ослаблена, предстояло самим обеспечить управление и способ защиты от своих населявших отдаленные части островов соплеменников, которые никогда не были покорены.

Когда около 450 г. появился новый враг, англосаксонские племена с германского побережья, которые уже завоевали дурную славу своими дерзкими набегами и теперь намеревались захватить Британию и поселиться в ней, многое из того, что было достигнуто римлянами, оказалось уничтоженным. Богатейшая и наиболее культурная часть острова, на которой высадились англосаксы, была разорена еще до их прихода. Централизованное управление исчезло, и вместо него началась смута из мелких княжеств, находившихся под властью местных землевладельцев или магнатов во главе вооруженных отрядов, которые были почти столь же губительны для народа, как и враги, от которых они должны были его защищать. В значительной степени именно по этой причине в Британии сохранилось так мало следов римского владычества, а англосаксонское завоевание оказалось таким окончательным.

Глава II

Развитие феодализма

1. Англосаксонское нашествие

Период между 407 г., когда Константин увел свои легионы, и 597 г., когда Августин высадился в Кенте, принеся с собой не только христианство, но и возобновление связей Британии с современной Европой, остается почти неизвестным. До нас не дошло никаких письменных свидетельств того времени, кроме печального трактата монаха Тильда Премудрого «относительно гибели Британии», хоть и написанного в 560 г., но имеющего весьма приблизительное отношение к истории. Предания же самих завоевателей, записанные гораздо позже Бедой Достопочтенным (около 731 г.), а также в «Англосаксонской хронике» (начатой незадолго до 900 г.), сбивчивы, скудны и часто вводят в заблуждение. Даже археологических свидетельств крайне мало, поскольку низкий уровень культуры завоевателей оставил нам немного следов их ранних становищ, за исключением скудного содержимого их погребений. Однако именно на основании этих свидетельств, дополненных письменными памятниками и критически использованными данными исторической географии, нам предстоит составить в общих чертах ход и характер завоеваний.

Основная масса завоевателей происходила из наиболее отсталых и неразвитых германских племен, живших в районе устья Эльбы и на юге Дании. Эти племена, англы и саксы, мало различались между собой по языку и обычаям, так что едва ли можно делать между ними какие-то существенные различия. Третья группа завоевателей, традиционно называемых ютами, представляла, скорее всего, некое франкское племя с низовьев Рейна. Именно среди этих племен римляне имели обыкновение набирать себе дополнительные войска в последние годы империи. Места погребений в Кенте, а также на острове Уайт, где селились юты, свидетельствуют о том, что это были люди, достигшие по сравнению с остальной массой завоевателей более высокой культуры, что дает нам возможность предположить о наличии контакта с римской цивилизацией. Таким образом, имеются все основания доверять преданиям о том, что юты были приглашены неким британским вождем вступить в страну в качестве союзников и впоследствии вытеснили своих хозяев. Слабые следы преемственности с поселениями и земледелием римлян можно обнаружить только в Кенте. История общества Кента действительно сильно отличается от истории остальной Англии, поскольку там непосредственно совершился переход от мелкого индивидуального крестьянского хозяйства к капиталистическому способу земледелия.

В целом социальная организация завоевателей оставалась все еще родовой, сходной с организацией кельтов, описанной в первой главе. Завоеватели, которых вполне уместно называть всех в целом англичанами, хотя слово это вошло в употребление только спустя несколько веков, были скорее земледельческим, чем скотоводческим народом, и еще до вступления в Британию в их родовой организации начался процесс быстрого разложения. По всей Европе в это время мощными волнами шло переселение народов, которое разметало и перемешало между собой родственные поселения. К IV в. в Германии уже прочно утвердился институт королевской власти. Выделился также класс профессиональных воинов, отличавшихся и возвышающихся над крестьянами, которые все больше довольствовались лишь возделыванием почвы, пока им позволяла мирная обстановка. Родственные группы постепенно теряли свое значение, с одной стороны, вследствие роста военной дружины, сплотившейся вокруг вождя и связанной с ним личными отношениями, а с другой – из-за чисто территориальной единицы – села.

Темпы разложения необычайно усиливались самими вторжениями. Первые набеги на побережье Британии совершались, вероятно, немногочисленными военными отрядами, что способствовало росту богатства и престижа класса воинов по сравнению с привязанными к родным селениям земледельцами. В V в. набеги сменились процессом, схожим с переселением целых народов. Хотя в отдельных случаях на побережье могли возникать независимые мелкие поселения, теперь принято считать, что основное вторжение осуществлялось одним или двумя большими войсками, подобными датчанам, которые были близки к завоеванию Англии в 871 г. Такое войско могло состоять как из воинов-профессионалов, так и земледельцев и, возможно, значительного числа женщин и детей, как это нередко бывало в войсках датчан. А за ними, вероятно, также двигалось еще большее количество земледельцев со своими семьями, но в любом случае передовую часть нашествия составляли специально обученные воины с превосходным вооружением.

Разнообразие поселений, сформированных в результате нашествия, отражает смешанный и кратковременный характер войска. В одном месте могла осесть родовая группа, делившая землю по грубо уравнительному принципу. В другом месте селился некий военный предводитель с подвластной ему свитой, в третьем – возможно, уцелевшая горстка бриттов, чтобы быть обращенными в рабов (нередко те, кто выживал, были как раз из тех, кто уже до нашествия были рабами). Главным результатом нашествия со всеми сопровождавшими его переселениями и непрекращающимися военными набегами стало то, что оно перемешало победителей и побежденных в бесчисленных комбинациях и усилило военную организацию, таким образом ослабив родовую. По этим же причинам авторитет королей значительно возрос, и к концу этого периода короли выступили с претензией, пока еще туманной и сильно скованной ограничениями народных прав, быть единоличными и окончательными собственниками земли.

Подробности вторжения безнадежно утрачены для нас, однако его общие черты можно установить и даже привести несколько приблизительных дат, относящихся к данному периоду. О ютах уже упоминалось выше. Общепринятая и, возможно, правильная дата их вторжения – приблизительно 450 г. Об англах не имеется достоверных сведений до тех пор, пока мы не находим их уже овладевшими северо-восточным побережьем и большей частью центральных графств в конце V столетия. Можно сделать предположение, что местом их высадки было устье Хамбера, а реки Трент и Уз послужили им дорогой вглубь острова.

Между двумя этими датами в страну через залив Северного моря Уош вторглись отряды саксов. На своих длинных плоскодонных лодках они поднялись по реке Грейт-Уз, прошли Страну болот и высадились неподалеку от Кембриджа. Оттуда они двинулись на юго-запад по Нильдскому пути и ворвались в восточные районы центральных графств и в долину Темзы. Словами, полными ужаса, описывает Тильда последовавшее за этим разорение. В течение нескольких лет страна подвергалась полному опустошению. Все, что еще сохранилось от римской культуры, было стерто с лица земли, а сами бритты уничтожены, порабощены или оттеснены на запад.

Приблизительно к 500 г. наступило затишье, вероятно, в то время, когда земледельцы начали делить земли и предоставили вести войну воинам. Тильда повествует о некоем Амбросии Аврелиане – одном из немногих известных в эту чрезвычайно туманную эпоху лиц, который, вероятнее всего, действительно существовал, – собравшем рассеянных по стране бриттов и одержавшем ряд побед над врагами. Последнюю из этих побед, у горы Бедон, Тильда относит к дате своего собственного рождения – возможно, около 516 г. В этот же период или немного позже произошла массовая миграция бриттов в Арморику в таком масштабе, что это дало стране ее теперешнее название – Бретань – и кельтский характер, сохранившийся и поныне.

Позднее, в VI в., наступление англов началось снова. Победа у Дирхэма в Глостершире привела саксов к Бристольскому заливу. Битва у Честера в 613 г. открыла мерсийцам путь к Ирландскому морю. Бритты были теперь разделены на три группы и оттеснены в горные районы Девона и Корнуолла (Западный Уэльс), собственно Уэльс и Камберленд (Стратклайд). Покорение их в этих местах оставалось лишь вопросом времени, хотя в Уэльсе они продержались вплоть до середины Средних веков.

К этому времени англичане обосновались в нескольких мелких королевствах, границы которых непрерывно то расширялись, то отступали, в зависимости от исхода бесконечных войн. Ведение этих войн, а также, несомненно, изначальное вторжение значительно облегчалось наличием сохранившейся сети римских дорог. Некоторые из этих королевств сохранили память о себе в названиях современных английских графств; другие исчезли так безвозвратно, что мы едва ли знаем их имена. К концу VI столетия образовалось семь крупных королевств. На севере от Форта до Хамбера протянулась Нортумбрия. Две ее части, Дейра, соответствующая Йоркширу, и Берниция, расположенная между Тисом и Фортом, временами появлялись в виде независимых королевств. Восточная Англия занимала Норфолк, Суффолк и части Кембриджшира. Эссекс, Кент и Суссекс приблизительно соответствуют современным графствам, носящим те же названия. Уэссекс располагался к югу от Темзы и к западу от Суссекса, его западная граница постепенно отодвигалась к Сомерсету. Мерсия занимала большую часть центральных графств, но район Котсуолд в течение долгого времени вызывал споры между нею и Уэссексом.

Отношение англосаксов к покоренному местному населению издавна являлось излюбленной темой полемики среди историков. С одной стороны, утверждалось, что бритты были почти полностью истреблены, с другой же – считалось, что небольшое количество завоевателей-англичан поселилось среди массы покоренного населения. Окончательного вывода по этому вопросу еще не сделано, но можно указать на некоторые наводящие моменты.

Во-первых, катастрофически снизилась общая численность населения. Все без исключения города были разрушены и надолго оставались незаселенными. Особняком можно выделить разве что Лондон, хотя нет прямых свидетельств тому, что он был постоянно заселен. Однако само его положение в центре системы дорог делало его неизбежным центром торговли с момента ее возобновления. Уже в тот ранний период Лондон снова появляется в качестве места, имеющего немаловажное значение. Помимо разорения городов произошло и значительное сокращение площади обрабатываемых земель. Почти вся территория расчищенных римлянами лесов была оставлена жителями, и ранние поселения англосаксов протянулись по берегам рек и теснились в нескольких облюбованных ими районах, таких как Кент и долина Темзы. Есть все основания полагать, что произошло грандиозное сокращение сельского населения Британии, обусловленное его физическим истреблением и миграцией.

Во-вторых, исследование языка противоречит тому взгляду, что в Британии осело лишь незначительное меньшинство завоевателей. В Галлии, где в таком положении оказались франки, преобладал язык покоренных. В Англии, за исключением ее западных областей, встречается мало кельтских слов и географических наименований. Аналогия с датскими вторжениями показывает, что заморские завоеватели вполне могли оседать в таком количестве, чтобы основывать свои собственные независимые общины. И все же нет никаких оснований предполагать, будто бритты были полностью уничтожены даже на востоке, где англосаксы селились в наибольшем количестве. В ранних английских законах содержатся положения о валлийцах, живущих рядом со своими завоевателями, как нечто само собой разумеющееся. А в Суффолке и по сей день по прошествии двух тысяч лет после римских, англосаксонских, датских и нормандских вторжений пастух, созывая овец, использует валлийское слово. Многие из пришедших в Британию англичан привели с собой женщин своего племени, но их было гораздо меньше, чем мужчин, и смешанные браки, вероятно, заключались с самого начала.

Правильнее всего будет сделать вывод, что на востоке, по крайней мере, основную массу населения составляли англичане и что выжившие в этих краях бритты были обращены в рабов. Чем дальше к западу, тем выше становится процент бриттов в общем населении. Законы Уэссекса допускали даже существование валлийских землевладельцев, которые занимали особое место в обществе и вергельд[1] которых составлял половину вергельда, приходящегося на английских землевладельцев. Однако оставшиеся в живых бритты принадлежали к низшим классам и были сельскими, а не городскими жителями. Они составляли как раз ту часть общества, которая была наименее романизированной и между которой и англичанами существовал самый узкий культурный разрыв.

2. Тауншип[2]

С ранних времен поселения англичан отличались поразительной двойственностью, происходящей из их переходного положения между родовым строем и того, что мы должны теперь называть феодальной организацией. С одной стороны, мы имеем гайду, модель, характерную для родовой организации, с другой же – тауншип, чисто территориальную единицу, не обязательно связанную с родовыми отношениями. Именно рост тауншипа и направление этого роста, а также развитие социальных классов внутри его формируют внутреннюю историю периода между английским и нормандским завоеваниями.

По всей Англии, кроме Кента, гайда, как и до нее гвели, была земельным наделом, принадлежавшим обычной крестьянской семье, которого было достаточно для ее содержания. Примерно гайда представляла собой участок пахотной земли, который мог обрабатываться одной упряжкой в восемь волов. Однако не просто определить точное количество акров, содержащихся в одной гайде. В Восточной Англии, по-видимому, гайда обычно занимала площадь 120 акров, но в других районах не более 40 акров (при этом акр понимается здесь не как единица площади, а как площадь земли, которую можно вспахать за день на восьми быках). В то время как гвели являлся одновременно экономической и социальной единицей, экономической единицей у англичан считалась не гайда, а тауншип. Обычный тауншип представлял собой довольно большую, плотно заселенную деревню, значительно отличавшуюся от кельтских поселений, где зачастую проживала только одна семья или несколько семей, связанных между собой близким родством. Такая деревушка нередко совпадала с гвели, который в любом случае был единым целым, заключенным в своих границах. Гайда же состояла из нарезанных по одному акру полос земли, разбросанных по всему пространству общинных полей.

Эти поля, обычно два или три поля, обрабатывались в строгом чередовании. Если полей было три, одно засевалось осенью пшеницей, рожью и озимым ячменем, другое – овсом, бобовыми или яровым ячменем весною, а третье оставалось под паром. Там, где преобладала двухпольная система, одно поле засевалось, а второе оставалось под паром. Поля не огораживали, а отдельные участки разделялись только узкими полосками дерна, которые оставляли невспаханными. После сбора урожая все поля становились общинными пастбищами для выпаса овец и рогатого скота. Помимо своих 120 полос, лоскутами разбросанных по общинному полю, владелец гайды имел еще и причитающуюся ему долю в общественном выгоне и пустырях общины. Пустыри обычно были обширными, а сама деревня чаще всего представляла собой расчищенный участок, окруженный большим лесным массивом или вересковой пустошью. Такие земли имели ценность главным образом из-за строевого леса и букового орешка, а также желудей, используемых для откорма свиней. Таким образом, гайда была действительно хозяйством, включающим в себя столько земли, сколько можно было обработать одним плугом, плюс некоторые четко определенные для ее жителей права на общественные выгоны и пустоши общины.

С самого начала гайда считалась в первую очередь владением главы семьи, а не всей семьи. Гайда еще не являлась частной собственностью, ее нельзя было продавать, и ее использование ограничивалось правами, налагаемыми коммунальным способом ведения хозяйства, однако она уже содержала в себе зародыш частной собственности на землю. Мы видели, как вторжение способствовало укреплению положения военного сословия и ослаблению родовой организации, а гайда с самого начала несла воинскую повинность в пользу государства и во время войны обязывалась поставлять в фирд (ополчение) одного полностью вооруженного воина. Владелец гайды оставался теоретически все еще свободным воином. Но когда войны участились, гайда уже не могла снарядить воина, и наряду с керлом, владельцем гайды, мы теперь встречаем тэна (дворянский титул военнослужилой знати в поздний англосаксонский период истории Британии), потомка профессионального воина, который получал от короля земельный надел в обмен на военную службу или который сам выделял для себя еще больший надел, обычно не менее пяти гайд (600 акров), а нередко и гораздо больше. Керл мог по-прежнему нести службу в фир-де в случае крайней необходимости, однако в обычное время сражения велись тэнами и их личными дружинами. Здесь уже начинается грубое разделение труда между теми, кто сражается в битвах, и теми, кто трудится на полях, лежащее в основе феодальной системы.

Очень скоро тэн начинает приобретать доминирующее влияние над своими более слабыми соседями. Времена были неспокойные, центральная государственная власть только еще зарождалась, и земледелец вынужден был браться за выполнение различных повинностей или платить натуральную ренту в обмен на покровительство тэна и его дружины. Среди керлов начался быстрый процесс социального расслоения. Некоторые из них преуспели и стали тэнами, но большинство нищало, и площадь среднего земельного надела свободного крестьянина сокращалась. Гайду, представлявшую собой участок земли, обрабатываемый большим плугом с восемью волами, легко было делить, но не более чем на восемь частей. Общепринятым хозяйством крестьянина-земледельца в позднюю англосаксонскую эпоху становится уже не гайда, а виргата – надел, обрабатываемый двумя волами (30 акров), или же бовата, которая обрабатывалась одним волом (15 акров). Помимо этого, возникает многочисленный слой земледельцев, имеющих гораздо меньшие участки – от двух до пяти акров. Эти наделы уже не могли считаться частью общинного поля, поскольку они были слишком малы, чтобы содержать быка, необходимого для участия в общинной пахоте. Зачастую такие участки отвоевывались у пустошей и обрабатывались лопатой или легким плугом. Владельцами этих участков, которых позднее в «Книге Страшного суда» мы встретим под именем бордариев и коттариев, нередко были деревенскими ремесленниками, кузнецами, колесниками и другими мастеровыми или зарабатывали себе на жизнь, трудясь за плату во все более расширяющихся владениях тэнов. Среди них мы и должны искать предков современного пролетариата.

Постепенно гайда перестает быть реальной единицей земельного надела и в течение столетия, предшествующего нормандскому завоеванию, встречается главным образом как термин, используемый для целей налогообложения и администрирования. Точно так же деление на род (кланы), о котором у нас имеются только обрывочные свидетельства, теряет свое значение и приблизительно после 900 г. заменяется сотней, которая впервые появляется в Уэссексе во времена Альфреда Великого и которую его преемники распространяют по всей стране.

Возможно, уже с 600 г. тэн постепенно начинает приобретать черты феодального лорда, керл – становиться похожим на крепостного крестьянина, начинает формироваться частная собственность на землю и наблюдается четкое расслоение на социальные классы. Наряду с этим государство, образовавшееся вследствие военного завоевания и раздела страны и постоянного присутствия короля как военного лидера в период, когда война являлась нормальным положением дел, вытесняет более свободную родовую организацию, объединявшую англосаксов на их родине в Германии. Этот процесс, сопровождаемый сосредоточением особой власти в руках меньшинства за счет остальной части народа, на самом деле единственный способ, с помощью которого человеческое общество может продвинуться дальше и выйти из стадии родового строя. Этот процесс, несмотря на всю его суровость, следует рассматривать как прогрессивный по своей сути. И благодаря распространению христианства все эти тенденции были усилены и получили четкие законные формы. Христианство также добавило к существовавшей уже дифференциации между воином и земледельцем третье сословие – проповедника и ученого.

3. Христианство

Хотя валлийцы цепко придерживались христианской религии, которую принесла им римская оккупация, обращение англичан в христианство пришло не через Уэльс. Слишком сильна была взаимная ненависть победителей и побежденных, чтобы между ними могли существовать нормальные отношения, и валлийцы воспринимали англичан не иначе как кару Господню, ниспосланную им за грехи. Христианство проникло в Англию из Рима и немного позднее из Ирландии, через Иону. VII столетие полностью занимает процесс христианизации, сопровождаемый столкновениями между соперничающими сектами и закончившийся триумфом римской католической церкви.

Августин, высадившийся в Кенте в 597 г., был послан папой Григорием Великим, под властью которого происходило заметное религиозное возрождение, сопровождавшееся масштабным развитием миссионерской деятельности. Августин узнал, что король Кента Этельберт был женат на христианке и почти готов к принятию крещения. За обращением Кента последовало обращение Эссекса и Восточной Англии. В 625 г. Эдвин, король Нортумбрии, женился на кентской принцессе, за которой на север последовал и Павлин – первый епископ Йорка. Летопись свидетельствует еще о нескольких столь же быстрых обращениях в христианство; так, после принятия крещения Эдвином мы читаем, что Павлин двадцать шесть дней кряду крестил новообращенных в реке Глен. Похожие массовые крещения происходили затем в реках Суэйл и Трент.

Новая религия одержала громогласную, но бесполезную победу. Она не проникла глубоко в массы, и, когда в 633 г. в битве при Хитфилде Эдвин был побежден и убит Пендой, королем Мерсии, возвращение Нортумбрии к прежней вере произошло еще стремительнее, чем ее обращение в христианство. Религия еще долгое время оставалась вопросом, по которому короли принимали решения исходя из политических соображений или убеждений, а народные массы им следовали.

В следующем году в Нортумбрии короновался новый король Освальд. Он был воспитан ирландскими монахами Ионы, и с ним прибыл Айдан, который основал в Линдисфарне большой монастырь, ставший подлинной колыбелью христианской религии в Северной Англии, и поставил перед собой задачу обращения в христианскую веру жителей Нортумбрии. Кельтский тип христианской церкви с его простым благочестием и отсутствием централизации гораздо глубже прижился в сердце сурового земледельца-солдата с севера. Некий нортумбрийский поэт следующего столетия так писал о Христе:

Юный герой

Богом был Всемогущим,

Сильным и храбрым.

Можно сказать, что раннее христианство Нортумбрии стало уникальной смесью героического язычества прошлого с более умеренной, но тем не менее героической верой ирландских христиан. Результат оказался совершенно иным, чем в случае с исходившей от Рима религией подчинения и страха, которая продолжала постепенно овладевать югом Англии. Когда король Пенда в 642 г. победил и убил Освальда, Нортумбрия продолжала оставаться христианской, а через 20 лет последовала христианизация и Мерсии. Тем временем новая вера постепенно проникала в Уэссекс, и только Суссекс, отделенный болотами Ромни и обширными лесами Андредесвальда, оставался языческим.

В 664 г. римские и кельтские христиане встретились в Уитби, дабы урегулировать расхождения по ряду вопросов. Гораздо более серьезные разногласия скрывались за такими мелкими проблемами, как установления даты празднования Пасхи и точной формы тонзуры священника. Кельтское христианство, поскольку оно развивалось в непокоренной Ирландии, было приспособлено к родовому укладу жизни. Устройство церкви приняло здесь форму монастырей, представлявших собой что-то вроде группы отшельников, живущих вместе в скоплении хижин. Земли у них было немного, но и та, что имелась, все еще оставалась общественной собственностью. У кельтской церкви никогда не было местной или приходской организации, а ее епископы были не более чем странствующие проповедники с весьма неопределенной властью над собратьями.

Римское христианство унаследовало все то, что сохранилось от римского порядка и централизации: римское право с его скрупулезным определением собственности и признанием рабства и четко разработанной церковной иерархией. Кроме того, эта церковь уже подверглась сложной системе территориальной организации епархий и приходов. Ближайшим государством с утвердившейся римско-католической церковью, которое к тому же оказывало особенно большое влияние на Англию, была Франция, где феодализм добился наибольших успехов. Победа Рима на соборе в Уитби явилась, таким образом, победой феодализма и всего того, что он нес с собой.

Все характерные черты римского христианства, хорошие и плохие, воплотились в Уильфреде, который впервые выдвинулся в Уитби и впоследствии стал архиепископом Йорка. Суетливый, лукавый и уклончивый по натуре человек, он ревностно заботился об авторитете своей церкви и своем собственном авторитете, поскольку являлся ее представителем; он стал первым из великих клерикальных государственных деятелей, которые приобретут такое огромное значение в последующие столетия. Он плел бесконечные интриги, строил церкви, выговаривал королям и нажил несметные богатства, которые приказал положить рядом с собой на смертном одре. Все это было так разительно не похоже на аскета Кутберта из Линдисфарна, который неделями питался одной лишь горсткой сырых луковиц или молился целый день, стоя по горло в морской воде, но именно религии Уильфреда, а не Кутберта принадлежало будущее.

Поскольку христианские священники были единственным грамотным сословием, они вскоре составили постоянный аппарат государственной бюрократии, легко навязывая свои идеи недалеким королям и тэнам. Особенно сказывалось это в вопросах собственности. Приученные иметь дело с письменными грамотами и духовными завещаниями, они вскоре начали подрывать и без того ослабленные общинные права. Мы можем проследить этот процесс на примере возникновения института бокленда, наряду с фольклендом. Фолькленд, как это явствует из названия, был землей, которой владели по обычному народному праву. Хотя фолькленд не являлся общественной землей, никто не мог считать ее своей полной собственностью, и ею можно было владеть только в рамках сельской общины. Бокленд был землей, пожалованной лорду особой дарственной грамотой. Такое владение укрепляло положение лорда в двух отношениях: экономическом, поскольку оно освобождало его от целого ряда государственных повинностей, падавших на фолькленд (то есть на все остальные земли), и в правовом, так как он получал чрезвычайно устойчивые права на землю, оспаривать которые властен был только королевский суд, или «уитенагемот» (совет старейшин при короле у англосаксов). С другой стороны, права рода все еще имели значение. В законах Альфреда говорится, что бокленд не должен был выходить за пределы рода наследника, если это запрещалось «теми, кто изначально приобрел его», и «теми, кто жаловал ему землю». Первые грамоты на землю получили церковные органы, но, как только выявились все преимущества бокленда, эти земли стали все более востребованы и приобретались магнатами.

Стремясь захватить в свои руки земли, церковь прибегала к любым средствам и ухищрениям, начиная от запугивания муками ада и кончая прямым подлогом. По мере роста земельных владений церковников росла и власть этих крупных землевладельцев, а также влияние, которое они оказывали на государственный аппарат страны. Епископ и его окружение или монастырь, представлявшие собой большую группу людей, нужно было поддерживать в том состоянии, к которому Богу было угодно их призвать, а для этого они естественно и неминуемо должны были прибегнуть к эксплуатации крестьян и организовать их в маноральные[3] хозяйства. В этом деле землевладельцы не замедлили последовать их примеру, и, таким образом, обогащение церковников шло рука об руку с закрепощением крестьян.

Но вместе с тем церковь стала мощной движущей силой прогресса, создавая образованный класс, стимулируя развитие торговли и способствуя установлению более тесных связей с Европой, а также консолидации и централизации власти внутри страны. Два века, прошедшие со времени христианизации страны до прихода скандинавов, стали периодом медленного, но неуклонного роста материальной культуры. Возобновилось применение камня для строительства, и если этот камень получали преимущественно из разрушенных городов и вилл времен римского завоевания, а также старинных дорог, то это объяснялось недостатком подходящего строительного камня в более развитой части Англии. Так, например, для постройки большой церкви Уильфреда в Хексеме использовали камень, взятый из Римского вала. Дома мирян, даже королей и тэнов, продолжали строить из древесины. Оставаясь примитивными, эти дома зачастую были просторными, с хорошо продуманной планировкой. Возможно, они казались бедными по сравнению с замками и поместьями знати после нормандского завоевания, но дом саксонского крестьянина наверняка выглядел намного лучше сделанной из обмазанных грязью прутьев хижины феодального крепостного того периода, когда в стране стало не хватать строительного леса. Значительного мастерства достигает обработка металла и иллюстрирование манускриптов, а высокий уровень обучения можно было обнаружить в лучших монастырях того периода, особенно в монастырях Нортумбрии. Именно в одном из таких монастырей в Джарроу жил и трудился Беда, самый образованный человек Европы своего времени, а также первый и один из величайших английских историков.

Политическая история этого периода представляет собой целую серию военных столкновений, в которых одерживают верх сначала Кент, затем Нортумбрия и Мерсия и, наконец, Уэссекс. Исход этих битв зависел в значительной степени от личной силы королей. Кентский король Этельберт, короли Нортумбрии Эдвин и Осви, мерсийские короли Пенда и Оффа и король Уэссекса Эгберт – все они сыграли значительную роль во временном успехе и возвышении своих государств. И теперь мы можем проследить хотя бы приблизительно влияние общих факторов.

Первоначальное превосходство Кента исходило из более высокого культурного уровня его франкских завоевателей и более тесного контакта с Европой. Упадок Кента обуславливался небольшой территорией и неспособностью обеспечить надежный контроль над Лондоном и районами, расположенными в низовьях Темзы. Период возвышения Нортумбрии совпадает с проникновением в страну более высокой культуры, занесенной кельтской церковью, и, возможно, связан с воинственным нравом жителей, который они сохранили в этом суровом болотистом краю. Упадок Нортумбрии явился результатом ее слишком честолюбивого стремления одновременно расширить свои границы к северу, за счет Шотландии, и к югу, за счет Мерсии. Нортумбрию также ослабляло недостаточно тесное слияние двух ее составных частей, Дейры и Берниции, и их внутренние распри.

Причины возвышения Мерсии более туманны, но возможно, что наиболее важную роль в этом сыграл рост большого и зажиточного населения в плодородных равнинах центральных графств и военный опыт, который приобрела Мерсия в борьбе с валлийцами. Слабость этого государства заключалась в отсутствии надежных естественных рубежей, в результате чего Мерсия оставалась не защищенной от атак врага со всех сторон и подвергалась постоянным войнам. Уэссекс, напротив, имел удобные естественные рубежи и внутренние районы на юго-западе, достаточно обширные, чтобы позволить Уэссексу расширять свои границы. Уэссекс располагал значительными площадями плодородной земли, и к концу VIII в. он начинает устанавливать важные связи с франкским государством Карла Великого, которое как раз набирает силу по ту сторону Ла-Манша.

Вскоре после 800 г. Уэссекс, находившийся под правлением короля Эгберта, начинает опережать соперников, однако спорный вопрос так и не получил окончательного решения, когда скандинавское нашествие изменило ход событий. Вся тяжесть этого нашествия обрушилась прежде всего на Мерсию и Нортумбрию, которые вскоре были разгромлены, избавив Уэссекс от его давнишних соперников, но повернув его лицом к новому и куда более грозному врагу.

4. Скандинавы

Хроника от 18 июня 793 г. повествует, что «язычники подвергли ужасному разрушению Божью церковь в Линдисфарне, прибегнув к грабежу и насилию». Эта короткая запись открывает повествование о тех бедствиях и сражениях, которые длились почти 300 лет и в течение которых была захвачена половина Англии, а скандинавы и их обычаи оставили свой неизгладимый след на этой земле.

Захватчики назывались общим именем «датчане» или «норманны», и эти два скандинавских народа были настолько родственны друг другу, а передвижения их так тесно переплетались, что не всегда можно с уверенностью сказать, с каким из них мы имеем дело. Войско их и впрямь зачастую было смешанным по составу, но датчане в основном вторглись в Англию, а норвежцы – в Ирландию и Шотландию. Хотя эти народы в некотором отношении находились на более низкой ступени развития, чем англосаксы, они обладали особым преимуществом, которое делало их опаснейшими врагами.

Ключом к разгадке превосходства скандинавов был большой железный топор, который найден в местах их погребения периода 600-х гг. При помощи железного топора они могли вырубать леса Дании и в скором времени распространиться вдоль норвежского побережья, на узкой полосе земли между морем и горами. К 700 г. эти земли, лишенные плодородия и сильно суженные, были заселены настолько плотно, насколько могли обеспечить существование поселенцев. Но топор не только позволил скандинавам расчистить леса, он дал им возможность построить более крупные и лучше приспособленные для мореходства корабли, каких никогда еще не видывал Север. На них они вскоре начали совершать далекие плавания, и следующим шагом стала колонизация незаселенных Шетландских и Фарерских островов. Первые поселенцы были мирными крестьянами, но к концу VIII в. острова эти стали использоваться для пиратских набегов.

Во время одного из таких рейдов и был разграблен Линдисфарн, но для Англии это был пока еще единичный случай. Передвижения скандинавов выглядят неясными до тех пор, пока не усвоен простой принцип, по которому они действовали. Будучи готовыми к битвам, они тем не менее искали не битв, а наживы, и их набеги были направлены в первую очередь туда, где можно было захватить богатую добычу и не встретить ожесточенного сопротивления. В 800 г. таким местом стала Ирландия, которая избежала нашествия римлян и англичан и которая обладала культурой не менее богатой и самобытной и почти настолько же беззащитной, как у перуанских инков времен Писарро. Не следует забывать, что в те давние времена Ирландия являлась главной золотодобывающей страной Западной Европы. И хотя междоусобицы среди ирландских племен случались нередко, ирландские воины не могли тягаться свирепостью и хитростью со скандинавами.

Первые годы IX в. были посвящены грабежам Ирландии. Когда страну опустошили настолько, что набеги уже не приносили захватчикам желаемой добычи, их длинные лодки устремились к югу, по направлению к великой, но неповоротливой империи Карла Великого, впадающей в безнадежную смуту. Париж был разграблен, и завоеватели заполонили обширные территории Франции. Скандинавы отваживались на еще более дерзкие морские походы, во время одного из которых в 846 г. был осажден сам Рим.

Еще до этого момента внимание датских флотилий привлекла Англия. В 838 г. большой отряд датчан был разгромлен Эгбертом, но, несмотря на поражения, каждый год на английский берег высаживались новые орды захватчиков. В 842 г. был сожжен Лондон. Захватчики провели зиму 850/51 г. на острове Танет вместо того, чтобы отплыть на родину, как это делали раньше. С этого времени набеги их становятся смелее, пока в 866 г. большое войско датчан не высадилось в Англии, всерьез намереваясь захватить ее земли и осесть на них. С военной точки зрения на стороне датчан были практически все преимущества. В Скандинавии, где шведские месторождения разрабатывались еще с доисторических времен, железа всегда было в избытке. Грабежи предыдущих поколений дали скандинавам возможность вооружиться лучшим оружием и доспехами, доступными на тот момент. У них были боевые топоры и длинные мечи, на головах – железные шлемы, а в руках – щиты, кроме того, у пиратов и профессиональных воинов нередко имелись кольчуги.

Они также разработали новые методы ведения войны и научились быстро передвигаться по морю на своих длинных многовесельных судах, каждое из которых вмещало до ста человек. По суше они перемещались на конях, которых захватывали повсюду, где только могли найти, превращаясь, таким образом, в первую в истории кавалерию. В бою они наловчились сочетать сплоченность морской команды с гибкостью варварской орды. Они также научились строить укрепленные частоколом форты, в случае поражения отступали за их прикрытие и бросали вызов преследователям.

По сравнению с ними англичане были вооружены плохо, у основной части фирда имелись только дротики и кожаные доспехи. Даже меньшие по числу дружины тэнов к тому времени стали превращаться в земледельцев и не всегда годились для долгих походов. К тому же медленно передвигающийся фирд был мало пригоден для более чем одного сражения. Пока Альфред не построил свой флот, преимущество неожиданного нападения всегда оставалось на стороне захватчиков. Военный гений Альфреда, его способность перенимать приемы врага, а затем превосходить его стала одной из главных причин поражения датчан. Другой причиной послужил неразвитый общественный строй скандинавов, что мешало им в ведении длительных крупномасштабных военных операций. Войско их имело постоянную тенденцию распадаться на отдельные части, когда встречало неожиданно решительный отпор со стороны противника, и каждый предводитель отряда уводил своих людей куда-нибудь в сторону в поиске более легкой победы.

И все же войско, высадившееся в Восточной Англии весной 866 г., выглядело действительно устрашающе. В следующем году оно двинулось на север, разбило нортумбрийцев в грандиозной битве под стенами Йорка и затем в течение трех лет завоевывало и грабило земли Мерсии и Восточной Англии, не встречая серьезного сопротивления. В начале 871 г., долго потом упоминаемого как «год сражений», датчане прошли по Нильдскому пути, как это сделали до них саксы четыре века тому назад, и основали в Рединге укрепленный лагерь, который послужил стратегической базой для нападения на Уэссекс. Потерпев поражение при Ашдауне, они укрылись от разгрома в своем лагере, и последовавшие за этим восемь сражений не дали преимуществ ни одной стороне. В конце того же года войско заключило перемирие с Альфредом, который в самом разгаре битвы сменил своего брата на троне короля. В течение следующих четырех лет вторжение проходит через новую фазу, во время которой датчане создают свои независимые королевства в Нортумбрии и Восточной Англии и делят земли между собой.

В 876 г. атаки с моря на Уэссекс возобновились, усиленные подкреплением из Скандинавии, и после двух лет упорной борьбы войско Альфреда подверглось неожиданному нападению у Чиппенхэма, после чего ему пришлось искать убежище в болотах Сомерсетшира. Ударив неожиданно, Альфред одержал решающую победу в Эдингтоне и вынудил датчан заключить мир. С этого времени Англия была разделена на две приблизительно одинаковые части: Денло – область датского права[4], лежащую на севере и востоке, и Саксонскую Англию, расположенную к югу и западу от линии, идущей вверх по реке до ее истока и по дороге Уотлинг-стрит до Честера. Новую попытку завоевать страну, предпринятую пятнадцатью годами позже, англичане отразили еще быстрее, после чего скандинавы снова принялись совершать набеги на менее решительно защищаемую Северную Францию, где в начале следующего столетия Ролло создал герцогство Нормандию.

Культурный и материальный ущерб, нанесенный этими нашествиями, трудно переоценить. «Столь велик был упадок образованности среди англичан, – сетует Альфред, – что лишь немногие по эту сторону Хамбера, и я думаю, что и к северу от него также, могли понять требник и перевести письмо с латинского на английский. Нет, не могу припомнить, чтобы к югу от Темзы нашелся хоть один такой человек, когда я взошел на престол». Схожую картину в другой области дают нам и законы Альфреда, где размеры выплаты штрафов за различные проступки (вергельд) в среднем составляют лишь половину штрафов, выплачиваемых по законам Этельберта двумя столетиями раньше. Это явно свидетельствует о том, что страна была лишена движимого имущества. Увенчавшиеся успехом усилия Альфреда остановить этот распад даже в большей степени, чем его военные заслуги, делают Альфреда одной из величайших фигур в истории Англии.

Первостепенной задачей Альфреда являлась необходимость оградить свое королевство от вторжения в будущем. Для этой цели он построил суда, превосходящие по своим качествам датские: «Вдвое длиннее тех других… и быстроходнее и устойчивее, а также выше». Еще более важное значение имела и созданная им система укрепленных крепостей, в которых находился гарнизон хорошо обученных, профессиональных солдат, способных отражать мелкие атаки врага или же создавать боевое ядро, вокруг которого мог сплотиться фирд. Эти крепости стали первыми городами Англии, благодаря которым англичане перестали считаться чисто сельским народом. Оборонительные меры Альфреда Великого дали возможность людям жить и трудиться в мире, а поразительные восстановительные способности всех народов, занимающихся натуральным земледелием, получили возможность сыграть свою роль в истории.

Альфред побуждал приезжать в страну образованных людей из Европы и даже из Уэльса и уже в зрелом возрасте выучился сам читать и писать по-английски и по-латыни – подвиг, который Карл Великий так и не смог совершить. Он с жадностью усваивал самые передовые знания, которые давала эпоха, и если бы ему довелось жить в более просвещенное время, то он, вероятно, обладал бы подлинно научным мировоззрением. Слабый здоровьем и никогда не знавший длительного мира, он тем не менее проделал громадную работу, важность и основательность которой подтверждается долгим периодом мирного развития после его смерти. Его преемники – Эдвард, Ательстан, Эдмунд и Эдгарвсе – были талантливыми воинами и руководителями, так что период с 900 до 975 г. знаменуется отвоеванием области Денло, которая, впрочем, продолжала сохранять свой скандинавский характер, хотя и признала превосходство английских королей. Англосаксы и скандинавы были достаточно близки между собой по языку и организации, чтобы сохранять добрососедские отношения, и в X в. многие черты различий между ними постепенно стерлись.

До сих пор мы подчеркивали исключительно разрушительные аспекты датского вторжения, но их влияние на историю этим не исчерпывается. В некоторых отношениях датчане обладали более высокой культурой, чем англосаксы. Мы уже упоминали о широком использовании ими железа и о том, что они ввели в употребление в Англии большой топор. Мы видели, что ранние англосаксонские поселения были ограничены пределами густых лесов, которые покрывали самые богатые для сельского хозяйства земли. Когда «Книга Страшного суда»[5] дает нам картину английской сельской жизни, мы узнаем, что вся страна была усеяна деревнями и городками. Большинство существующих деревень можно проследить до этого времени (в поселениях, упомянутых в «Книге Страшного суда», можно видеть Памятную табличку). Разумно предположить, что появление датского большого топора послужило решающим импульсом развитию лесного хозяйства и сделало возможным более полное использование самых богатых сельскохозяйственных угодий Англии.

Более того, по сравнению с домоседами саксами датчане были торговым и городским людом. Еще до того, как они вторглись в Англию, они уже совершали далекие морские путешествия. У людей, пересекавших Средиземное море и видевших великий Константинополь, не оставалось места суеверному страху, с которым англосаксы все еще относились к римлянам и их творениям. Датчане были как торговцами, так и пиратами, и торговля считалась среди них делом почетным. «Если купец преуспел и трижды переправился через море своими силами, тогда он отныне считается по праву достойным», – доносит до нас ранний закон (это был саксонский закон, но скандинавы ценили торговлю даже выше, чем саксонцы), напоминающий, что классы среди скандинавов, как и среди англичан, основывались скорее на богатстве и социальном положении, чем на крови или унаследованных правах. Датское нашествие привело к повсеместному строительству городов и росту торговли, и ко времени нормандского завоевания города и торговля в Англии достигли уже значительного развития.

5. Конец саксонского периода

Три поколения после смерти Альфреда Великого отчетливо демонстрируют вырождение культуры и институтов Англии. Благодаря движению к феодализму произошел практически полный распад родового строя, но английское общество казалось неспособным своими собственными силами пойти дальше определенной точки. Возможно, остановка была лишь временной, но рассуждения на эту тему бесполезны, поскольку промежуток между двумя нашествиями на Англию, сначала датчан при королях Свене и Кнуде, а затем нормандцев, оказался слишком короток, чтобы дать стране время оправиться.

На всем протяжении X в. объединение Англии в единое королевство идет рука об руку с созданием шайр (графств), нередко возникающих вокруг построенных Альфредом или датчанами укрепленных городов. Если более мелкими ранними королевствами могли управлять из единого центра, то административного аппарата, способного охватить всю страну, не существовало, и, хотя шериф (шайра-рив) теоретически нес ответственность перед королем за управление шайрой, фактический надзор из центра на практике был весьма незначительным. Над шерифом стоял олдермен, который управлял группой шайр, нередко примерно соответствовавших какому-нибудь из прежних королевств. И если шериф продолжал оставаться чиновником и впоследствии стал главным звеном в государственной организации, то олдермен, подобно европейскому графу или герцогу, вскоре превратился в слабо зависимого от центра местного магната. Власть олдермена особенно возросла во время непродолжительного существования империи Кнуда, когда Англия являлась лишь частью гораздо большего государства. Усиление власти олдермена совпало с принятием им датского титула графа.

В сфере правосудия также были достигнуты значительные успехи в направлении феодализма, путем делегирования королевских судебных прав влиятельным лицам. Прежняя система судов шайры, сотни и тауншипа действовала успешно только до тех пор, пока какой-нибудь землевладелец данного округа не оказывался настолько могущественным, чтобы оспорить их решения. С появлением влиятельных полуфеодальных лордов авторитет традиционных судов ослаб, и они были дополнены и частично вытеснены предоставлением этим самым лордам права держать собственные суды. Таких прав настойчиво добивались для получения прибыли, которую приносили штрафы. Новый суд по-прежнему использовал старые суровые методы (ордалии) испытания огнем или водой наряду с более новым, но не менее уважаемым методом компургии, или очищения клятвой, в соответствии с которым обвиняемый должен был привести на суд несколько своих односельчан, в количестве, зависимом от тяжести предъявленного обвинения, готовых клятвенно удостоверить суд в его невиновности. Частные суды, всегда являвшиеся одним из наиболее характерных признаков феодального строя, прочно укоренились в Англии к моменту нормандского завоевания.

Другая характерная особенность феодального поместья – это закрепощение крестьян, что становится обычным явлением, за исключением области Денло Данелаг. Датское вторжение имело весьма курьезные двойственные последствия. В самой области датского права вторжение замедлило процесс закрепощения земледельца, тогда как в саксонской части Англии оно его ускорило. Свидетельства «Коллоквиума Эльфрика» (Alfrec’s Colloquy) – серии диалогов, написанных незадолго до 1000 г. в виде учебного пособия по изучению латыни для учеников монастырских школ Винчестера, – поражают своим предположением, что типичный земледелец не был в то время свободным.

«Скажи, землепашец, как ты работаешь?» – спрашивает учитель.

«О, сударь, я тружусь не покладая рук. Встаю с рассветом, выгоняю волов в поле и запрягаю их в плуг; как ни сурова зима, я не смею остаться дома из боязни перед моим господином; закрепив лемех и резак плуга, каждый день я должен вспахать не меньше акра, а то и более».

«А что еще ты должен сделать в течение дня?»

«Дел очень много. Надо наполнить кормушки волов, напоить их и убрать навоз».

«О, тяжела твоя работа».

«Да, тяжела, ибо я несвободен».

Термины «фримен» (свободный) и «серв» (крепостной) могут привести в замешательство современного человека, поскольку в феодальную эпоху они употреблялись в своеобразном значении. Их можно понять только в связи с владением землей. Человек, не владеющий землей, не был ни свободным, ни несвободным, он не принимался в расчет. (Он, конечно, мог бы быть рабом, но тогда он считался бы своего рода собственностью, а не личностью.) Свободным считался тот, кто имел землю на условиях несения военной службы или какой-либо другой почетной обязанности, или же тот, кто платил денежную ренту. Сервом, или вилланом, считался тот, кто держал землю на условиях выполнения сельскохозяйственных работ на земле своего господина. Он был прикреплен к своему наделу, тогда как фримен мог оставить свою землю и перебраться в другое место или даже в некоторых случаях «забрать свою землю», как тогда говорилось, и напроситься к другому господину. Серв пользовался некоторыми правами, четко определенными обычаем, даже если не всегда юридически защищенными. Одним из следствий нормандского завоевания являлось то, что линия раздела между сервом и фрименом – очень слабо намеченная в саксонской Англии – проводилась теперь по более высокой социальной шкале, и все, кто оказывался ниже этой линии, низводились до самого низкого уровня рабства.

В конце X в. возобновляются набеги скандинавов на Англию под предводительством короля Свена, которому удалось объединить Данию и Норвегию. Предшествующий период в значительной степени заполняют набеги на земли Северной Франции, но после установления сильного скандинавского герцогства в Нормандии центр их нападений перемещается. Богатство и упадок Англии, о котором скандинавы были хорошо осведомлены, снова делают ее самым прибыльным объектом их посягательства. Эти новые вторжения были организованы по хитроумному коммерческому плану: предварительный набег сопровождался требованием уплаты денег в качестве условия отвода войск. Через пару лет вся операция повторялась.

Такая выплата датских денег (Danegeld) производилась в период между 991 и 1014 гг. семь раз и составила общую сумму 158 тысяч фунтов серебром, что в современном эквиваленте составляет не менее 10 миллионов фунтов стерлингов – гигантская сумма для того времени. Когда Кнуд в 1018 г. стал королем и выдал своим воинам денежное вознаграждение, из англичан были вытянуты последние датские деньги в размере 82 500 фунтов. Из этих поборов и выросло первое постоянное налогообложение. В правление Кнуда и нормандских королей налог этот взимался регулярно и послужил основой налога на имущество, составлявшего важную статью доходов всех королей вплоть до эпохи Стюартов. В социальном отношении этот налог также имел ощутимые последствия, поскольку он тяжким бременем лег на плечи земледельца, таким образом еще более ускорив процесс его закрепощения. Соответственно усилилась и власть местных магнатов, которые несли ответственность за сбор налога и использовали эту должность в качестве дополнительного рычага для утверждения своей власти как хозяев земли над теми, кто ее обрабатывал. С этого времени феодальное изречение «нет человека без хозяина» и «нет земли без хозяина» может быть полностью применено к Англии.

Другой характерной чертой этого периода нашествий стало лидерство лондонских горожан в организации сопротивления врагу. Когда центральное правительство Этельреда[6] бесславно пало, Лондон продолжал стоять неколебимо. К тому времени город становится уже значительно больше, чем все другие английские города, и начинает появляться в истории практически как независимая политическая единица. Значение его стало настолько велико, что в 1016 г. ополчение Мерсии отказалось выступить против датчан, «пока они не получат поддержку горожан Лондона». Год за годом Лондон отражал атаки датчан от своих стен и сдался только тогда, когда сопротивление в других местах практически прекратилось. О богатстве Лондона можно судить по тому факту, что при выплате большой суммы датских денег в 1018 г. Лондону пришлось отдать сумму в 10 500 фунтов, то есть более одной восьмой всей суммы, заплаченной всей страной.

Когда в 1018 г. сын Свена Кнуд стал королем Англии, а также Норвегии и Дании, на какое-то время можно было подумать, что будущее Англии связано со Скандинавскими странами, а не с Францией. Однако общественный строй северных народов оставался по-прежнему в значительной степени родовым и не подходящим для создания устойчивой империи. Достигнутое на время политическое объединение этих стран слишком многим обязано было индивидуальным качествам короля и закончилось после его смерти. И только объединение мощи северян с феодальными институтами Франции смогло способствовать развитию постоянной государственной власти.

Дальнейшим шагом вперед при правлении Кнуда стало создание небольшой постоянной армии хорошо обученных профессиональных солдат – хускерлов, которым выплачивалось жалованье. Для феодализма характерна периодически повторяющаяся тенденция превращения феодального и полуфеодального класса воинов (рыцарей и тэнов) в крупных землевладельцев, которые со все большей неохотой несут военную службу. Создание Кнудом войска хускерлов послужило, по существу, сходной заменой феодального рыцаря профессиональным наемником во время Столетней войны. Следует также отметить, что период правления Кнуда Великого знаменателен усилением дома Годвинов[7], которые поднялись из безызвестности к практически безраздельной власти над всей Англией за пределами Денло.

После смерти Кнуда его сыновья не могли удержать в руках распадающуюся империю, и семейству Годвинов без труда удалось восстановить на престоле старую англосаксонскую линию. Новый король Эдуард Исповедник, проведший юность изгнанником в Нормандии, был человеком набожным и слабоумным. Возвратившись, он привез с собой целую свиту нормандских монахов и знати, которым роздал лучшие и богатейшие епархии и земли. История его правления представляет собой непрерывную борьбу между нормандским влиянием при дворе и властью Годвинов. Распространением нормандского влияния в Англии и объясняется в значительной степени та легкость, с которой им удалось завоевать ее.

Со временем Годвины одержали верх и установили над королем полный контроль, отчасти подобный тому, который Капетинги осуществляли над потомками Карла Великого во Франции. Вся Англия теперь была разделена на шесть больших графств, три из которых принадлежали Годвинам. Когда в январе 1066 г. Эдвард умер, уитенагемот, или «совет мудрецов», – собрание, некоторыми чертами схожее с тевтонским собранием свободных граждан, а еще более с феодальным королевским советом, – провозгласил королем Гарольда, старшего сына Годвина. Вильгельм, герцог Нормандский, также предъявлял свои права на трон и начал собирать армию, дабы добиться выполнения своих требований.

Покорение Англии нормандцами можно рассматривать одновременно как последнее нашествие скандинавов и как первый крестовый поход. Хотя Вильгельм и был феодальным князем, армия его не походила на феодальную, поскольку состояла из людей, набранных со всех краев и привлеченных обещаниями земли и добычи. Он предусмотрительно обезопасил себя продуманным подбором союзников, заручившись также поддержкой папы римского, что позже послужило причиной многочисленных претензий и разногласий. Армия Вильгельма была невелика – вероятно, около 12 тысяч, – но была обучена новым приемам ведения войны, неизвестным в Англии. Англичане научились у датчан использовать лошадей для быстрого передвижения войск с места на место, но продолжали сражаться пешими, тесно сомкнутой массой под прикрытием традиционной «стены щитов». Главным оружием им служил боевой топор. Нормандцы применяли искусное сочетание тяжелых конников в доспехах и стрелков из арбалетов, что позволяло разбить ряды противника еще издали до начала решающей атаки. Как только стена щитов была пробита, конница бросалась вперед, не давая преследуемому врагу ни малейшей возможности исправить положение. В этом была причина победы нормандцев с военной точки зрения. Политическая причина заключалась в обладании им твердой властью над своими вассалами, тогда как эрлы Мерсии и Нортумбрии оказывали Гарольду открытое неповиновение.

Все лето 1066 г. Гарольд прождал в Суссексе высадки нормандцев. К началу сентября терпение его воинов иссякло, и они стали требовать, чтобы их распустили по домам. Через несколько дней до Гарольда дошло известие, что его тезка, норвежский король, высадился на севере и захватил Йорк. Со своими хускерлами Гарольд спешно устремился на север и 25 сентября наголову разбил захватчиков у Стэмфорд-Бридж. 1 октября ему донесли о высадке Вильгельма в Певенси. Спустя неделю он вернулся в Лондон, где пробыл несколько дней в ожидании сбора ополчения, после чего двинулся к югу и расположился лагерем на меловом холме у Баттла (Баттл-Хилл), откуда виден был лагерь Вильгельма. С тактической точки зрения быстрота и решительность передвижения Гарольда оказались превосходными, а его хускерлы показали себя слаженной боевой машиной. Но стратегически благоразумнее было бы оставаться в Лондоне. К сожалению, только часть фирда успела собрать силы, а хускерлы, единственные, кто мог противостоять кавалерии нормандцев, были измотаны тяжелой победой и двумя маршами, почти не имеющими себе равных в истории того времени.

Однако в любом случае новые методы ведения войны делали победу нормандцев почти неизбежной, и одной битвы оказалось достаточно, чтобы определить судьбу Англии на много веков. Хроника описывает эту битву в словах, ставших формулой, которая почти обязательна при описании сражений английских королей и краткость которой лишь подчеркивает их решительность:

«Весть эта дошла до короля Гарольда, и он созвал тогда большое войско и двинулся к Хор-Эпл-Три, а Вильгельм выступил против него неожиданно, не дав собрать своих людей. Однако король храбро бился с воинами, что пошли за ним, и много людей полегло и с той и с другой стороны. Пал король Гарольд и его братья, эрлы Леофвин и Гирт, и еще много добрых мужей, и французы захватили это место жестокой битвы».

Глава III

Феодальная англия

1. Нормандское завоевание

В битве при Сенлаке[8] Вильгельм сломил силу Годвинсонов и открыл для вторжения всю Англию к югу от Темзы. Центральные графства и Север все еще оставались непокоренными, а Лондон и на этот раз образовал центр сопротивления, вокруг которого постепенно стали собираться войска Эдвина и Моркара, эрлов Мерсии и Нортумбрии. Армия Вильгельма была недостаточно велика для прямого нападения на Лондон. Вместо этого он совершил блестящий обходной марш, переправился через Темзу выше Лондона, опустошая всю местность на своем пути, и в конце концов отрезал город от Севера, лишив его всякой надежды на подкрепление.

Лондон сдался, поспешно созванный уитенагемот провозгласил Вильгельма королем, после чего на Рождество он был коронован в Вестминстерском аббатстве. Земли всех тех, кто оказывал поддержку Гарольду или принимал участие в битве при Сенлаке, были конфискованы и поделены между нормандскими соратниками Вильгельма. Остальная часть Англии, признавшая Вильгельма королем, была оставлена нетронутой. К 1069 г. Вильгельм был готов к следующему этапу завоевания, когда Мерсия и Нортумбрия подняли мятеж и получили поддержку короля Дании.

После похода, в котором военный талант Вильгельма проявился в полной силе, союз этот был разгромлен. Завоеватель принял меры для предотвращения подобных восстаний в будущем с такой жестокостью, перед которой меркла свирепость скандинавов. Большая часть Йоркшира и Дарема была превращена в пустыню и в течение нескольких поколений оставалась почти безлюдной. И только в XII в. эти области ожили по-настоящему, когда монахи Цистерцианского ордена превратили склоны Пеннинского хребта в обширные пастбища для овец. Над развалинами сожженных деревень Севера вознесся грандиозный Даремский замок, как бы утверждающий незыблемость нового порядка. За окончательным покорением страны последовали новые конфискации земель и новое распределение их между нормандцами.

Именно с этого момента можно считать, что феодализм в Англии утвердился окончательно. Мы видели, как в таун-шипах Англии постепенно создавалась экономическая база феодализма и как ее политический строй начал принимать феодальные формы еще до нашествия нормандцев. Теперь создание политической надстройки в соответствии с экономическим базисом было завершено с жесткостью и непреклонностью нормандцев. За какие-нибудь несколько лет все земли страны перешли из рук их прежних владельцев в руки Вильгельма Завоевателя.

Неотъемлемой политической особенностью феодального строя является делегирование власти сверху вниз, при этом вся власть опирается на земельную собственность. Король был единым и безраздельным собственником всех земель, он мог жаловать их своим главным арендаторам в обмен за несение военных и прочих служб, а также за уплату некоторых установленных повинностей. Вместе с землей жаловалось также политическое право управлять людьми, обрабатывавшими землю: право вершить над ними суд, взимать налоги и требовать выполнения повинностей. В отношении короля самая важная обязанность его вассалов заключалась в том, чтобы следовать за королем на войну, и вся страна делилась на округа, известные под названием «рыцарских гонораров»[9] и приблизительно соответствующие прежним владениям тэнов. Каждому из таких округов вменялось в обязанность снаряжать и содержать для армии одного тяжеловооруженного всадника.

Поскольку Англия была покорена за сравнительно недолгий период и политические институты феодализма умышленно насаждались сверху, эта система получила здесь более законченное выражение, чем в большинстве других стран. Повсюду собственность короля на всю землю являлась всего лишь фикцией. Здесь же он владел ею на деле и жаловал ее своим вассалам на чрезвычайно выгодных для себя условиях. Как говорилось в летописи, «король отдавал землю в аренду как можно за более высокую плату; потом приходил кто-нибудь и предлагал больше, чем давал тот, другой, и король оставлял землю тому, кто давал больше… И он не взирал на то, какими греховными способами шерифы взимали ее с бедняков и как много неправды они вершили; но чем больше говорилось о справедливом законе, тем больше вершилось незаконных деяний».

Феодализм теоретически всегда был своего рода договором короля со своими вассалами, но в Англии этот договор более соответствовал действительности, чем в какой-либо другой стране.

Та завершенность, которую приняли формы феодализма в Англии, не замедлила создать в стране предпосылки для государственной организации, переступающей рамки феодальной системы. Она базировалась на могуществе Вильгельма как военного лидера победоносной армии и на до-нормандской организации шайров у саксов. Вильгельм имел возможность раздавать своим сторонникам земли в разрозненных частях страны. На деле он вынужден был так поступать, поскольку страна покорялась по частям, и по мере того, как каждая новая область попадала под его власть, он давал соратникам то, что они считали частью должного вознаграждения за свои труды. По этой причине ни один барон в Англии, каким бы большим количеством земли в целом он ни владел, не имел возможности сконцентрировать крупные военные силы в каком-то одном месте. Более того, во владении самого короля оставалось еще так много земли, что он был несравненно сильнее любого барона или любого возможного объединения баронов. Помимо сотен своих поместий Вильгельм присвоил себе все леса, которые в то время занимали третью часть страны. Вряд ли он поступил так по той причине, что «высоких ланей он любил, как если бы был их отцом». Гораздо вероятнее, что он осознавал огромные возможности развития этих еще неосвоенных пространств.

За исключением Честера и Шрусбери, которые предназначались для сдерживания Уэльса, а также занимающего такое же положение по отношению к Шотландии графства Дарем, находящегося под властью князя-епископа, в Англии не было допущено возникновения крупных княжеств, владельцы которых могли стать полунезависимыми феодальными князьями, как это произошло со многими представителями феодальной знати во Франции. Вследствие чего шериф, представитель центральной власти в каждом из графств, обладал большей силой, чем любой барон в своих владениях. А поскольку не возникало необходимости чрезмерно усиливать власть шерифов, дабы позволить им оказывать давление на местную знать, не возникало и опасности того, что шерифы, в свою очередь, смогут стать независимыми по отношению к короне.

Развитие феодализма в Англии, таким образом, является достаточно уникальным в европейской истории. Изначально государственная власть здесь была более сильной, а влияние феодальной знати более слабым. Междоусобные войны среди представителей знати были скорее исключением, чем правилом, и личные войска и замки находились под ревностным наблюдением короля и запрещались, насколько это было возможно. Несомненно, что действия королевских приспешников жестоко эксплуатировали массы вилланов и жизнь которых была крайне тяжела. Однако королевские поборы были до определенной степени фиксированными и регулярными, а наиболее жестокие из них ограничивались законом.

Имеются также некоторые свидетельства тому, что английский народ взирал на власть короля как на защиту от своих непосредственных господ – лордов. Когда в 1075 г. бароны, недовольные притеснениями короля, подняли мятеж, Вильгельму удалось созвать ополчение, чтобы его подавить. Жестокость, сопровождавшая завоевание, вскоре была забыта крестьянами, которые за долгие годы датских нашествий привыкли к завоеванию и грабежам и которые предпочитали суровую, но твердую власть Вильгельма феодальной анархии, из-за которой они страдали больше всего. Совершенно очевидно, что на практике присутствие чужеземного лорда в поместье было для земледельца куда более тягостно, чем присутствие чужеземца-короля в Вестминстере. И хотя главным противоречием феодального общества является противоречие между крестьянами в целом и их эксплуататорами, включая сюда как баронов, так и короля, были времена, когда король мог использовать крестьянские массы в момент кризиса, чтобы противостоять мятежным баронам, угрожавшим его положению. При правлении Генриха I, когда восставшие бароны попытались посадить на трон его брата Роберта, герцога Нормандского, Генрих вторгся в Нормандию с армией, состоящей в значительной части из саксов, и разбил Роберта и его феодальные войска в битве при Теншбре в 1106 г.

Полуторавековой период между нормандским завоеванием и Великой хартией стал периодом, когда феодализм в Англии существовал в своей наиболее завершенной форме. Однако было бы ошибочно считать, что в эти годы ничего не менялось. Устойчивое представление о Средневековье как о периоде стабильности или едва ощутимых изменений крайне далеко от истины, поскольку не только каждое столетие, но и каждое последующее поколение привносило в жизнь свои характерные особенности и свои значимые изменения. И нельзя, указав пальцем на какую-нибудь дату, сказать: «В это время феодализм в Англии существовал в абсолютной и полной форме».

Весь этот период отмечен непрестанной борьбой между централизованной властью трона и феодальными устремлениями к децентрализации. И хотя основным направлением развития являлось усиление центральной власти, эта власть распространялась в рамках феодальных институтов, определяющих ее характер и ограничивающих ее. Некоторые из действующих сил являлись общими силами в рамках исторических условий, присущими для всей Европы, другие же возникли из особых условий, созданных пережитками дофеодальных саксонских институтов, а также из особенностей географического положения Англии. Теперь нам предстоит проследить ход этой борьбы в истории того времени и наблюдать возникновение и развитие новых классовых групп как на местном, так и национальном уровне.

2. Социальная структура Англии времен «Книги Страшного суда»

Спустя двадцать лет после завоевания Вильгельм отправил почти во все города, деревни и деревушки Англии специальных посланцев, уполномоченных созвать всех влиятельных людей каждой общины с тем, чтобы выслушать их и составить подробное описание экономической жизни страны. Задавались самые разные вопросы: сколько земли? Кто ею владеет? Сколько она дает дохода? Сколько плугов? Сколько нанимателей? Сколько рогатого скота, овец, свиней? Перепись эта была крайне непопулярной. «Стыдно даже об этом говорить, но он не счел за стыд это делать», – возмущенно сетует монах-летописец. Тем не менее ничто с такой убедительностью не свидетельствует о полнейшем покорении страны и о могуществе Вильгельма, как составление «Книги Страшного суда» всего через двадцать лет после сражения при Сенлаке. Ни одна страна не знала ничего подобного. Такой переписи одинаково невозможно было бы провести как в Англии саксонского периода, так и в феодальной Франции, и тем не менее у нас нет ни малейшего основания предполагать, что мероприятие это встретило сколь-либо заметное сопротивление со стороны даже самых могущественных баронов.

Перепись преследовала две цели: во-первых, получить сведения, необходимые для сбора гельда или поимущественного налога, и, во-вторых, предоставить королю подробную информацию о размерах и распределении богатств, земель и доходов его вассалов. Для истории этот документ представляет еще большую ценность, поскольку дает нам исчерпывающую, если и не абсолютно точную, картину социальной структуры Англии во время его составления. Сельскохозяйственной единицей экономики служило поместье (манор), наложенное на более ранний тауншип. Не стоит забывать, что страна в то время была еще почти полностью сельскохозяйственной. Некоторыми из этих маноров владел непосредственно король; остальные он даровал своим многочисленным мирским и церковным вассалам. Те, в свою очередь, имели некоторое число субвассалов, которые и являлись фактическими держателями поместий. Каждая деревня, даже самая маленькая и отдаленная, должна была вписаться в эту схему социального устройства, и все общество было разделено на ряд групп, поднимающихся шаг за шагом от серва на самом низу до самой верхушки – короля.

«Книга Страшного суда» подразделяла земледельцев на социальные группы и даже приводила их численность, так что у нас есть возможность привести приблизительные статистические данные о населении, принимая во внимание, что речь идет только о взрослых мужчинах, которые являлись фактическими держателями арендованной земли. Результаты можно представить в следующей таблице:

Увеличивая эти цифры в пять раз, чтобы получить среднюю численность крестьянских семей, и принимая в расчет те группы, которые остались невключенными (лорды и их непосредственные вассалы, управляющие манора, священники, монахи и монахини, купцы и ремесленники, безземельные наемные работники и отдельные земледельцы, избежавшие внимания королевских посланцев), мы получаем приблизительную численность всего населения 1,75—2 миллиона человек.

Социальные группы, учтенные в переписи, распределялись по различным частям страны весьма неравномерно. Больше всего рабов было на юго-западе, где их процент от общего населения составлял 24 в Глостершире, в Корнуэлле и Гемпшире – 21, а в Шропшире – 17. В Линкольне, Йоркшире и Хантингдоне о них не упоминается вовсе, в Восточной Англии или восточных центральных графствах их насчитывалось крайне мало. Бордарии и коттарии распределялись пропорционально, только некоторые графства имели более 40 и менее 20 процентов этой группы населения. Вилланы также размещались по стране равномерно, не считая только Восточной Англии и Линкольна, где было много свободных арендаторов, а также Эссекса и Гемпшира, где особенно многочисленны были бордарии и коттарии. Свободные арендаторы встречались только на востоке и в восточных центральных графствах, старой территории Денло. В Линкольне они составляли 45 процентов всего населения, в Суффолке – 40 процентов и в Норфолке – 32 процента. Если в Ноттингеме, Лейстере и Нортгемптоне их проживало внушительное число, то они почти совсем не встречались в остальных графствах. Для удобства близкая к ним социальная группа сокменов также причислялась к свободным.

Рассмотреть эти социальные группы по отдельности и проследить, как изменялась их судьба в последующие поколения, будет, пожалуй, наиболее верный способ изучения социальной истории того периода.

Рабы во времена составления «Книги Страшного суда» становились быстро исчезающей группой. В основном это была домашняя прислуга или пастухи и пахари на господской земле. Лорды считали, что экономически выгоднее нанимать своих личных работников и обрабатывать домениальные земли подневольным трудом сервов. Приблизительно около 1200 г. рабы исчезают, полностью поглощаясь более высокими по положению группами вилланов и коттариев.

Выше уже упоминалось о бордариях и коттариях, которые, по-видимому, были людьми одной и той же группы, включенными в списки в различных частях страны под разными именами. Они держали небольшие наделы, не входившие в общую систему общинных полей. Хотя большинство из них были крепостными, некоторые относились к разряду свободных арендаторов, и, когда в XIV в. началась волна раскрепощения, эта группа стремилась освободиться быстрее, чем вилланы, которые были слишком тесно связаны с хозяйством манора. Многие из тех, кто владел каким-нибудь ремеслом, платили оброки продуктами своего производства – холстами, кузнечными или столярными изделиями, вместо работы на господской земле. Вполне резонно, что положение ремесленников считалось менее рабским, поскольку они работали самолично, а не под надзором управляющих манора.

Вилланы, держатели наделов в общинных полях размером от 15 до 30 акров, являлись тем стержнем, вокруг которого вращалась вся жизнь манора. После нормандского завоевания их повинности были четко регламентированы и зачастую увеличены. Эти повинности делились на два вида: барщина и благотворительная работа[10]. Барщина выполнялась в течение определенного числа дней каждую неделю – обычно в течение трех дней. Благотворительную повинность могли потребовать в любое время. Она считалась наиболее тягостной из двух, и от нее труднее было освободиться, поскольку отрабатывать ее приходилось в самый разгар уборки урожая или стрижки овец, когда труд виллана был необходим как в господском поместье, так и в его собственном.

Ясно, что при таких тяжких повинностях виллана основную часть работ в его хозяйстве должны были выполнять члены семьи – женщины и дети.

Между вилланами и коттариями существовала тесная связь. Наделами коттариев зачастую владели члены семей вилланов, у которых не имелось своей доли в общинных полях, в то время как наделы коттариев образовывали нечто вроде резерва, из которого можно было пополнить владения вилланов, если они по какой-то причине пустели.

С течением времени эти две группы все более и более объединялись с точки зрения закона под общим именем вилланов или сервов.

Как и рабы, группа свободных людей времен «Книги Страшного суда» постепенно становилась исчезающей. Уже в 1086 г. многих из тех, кто были свободными до нормандского завоевания, стали причислять к несвободным в результате изменения отношения к земельной собственности. Общая тенденция того времени заключалась в том, чтобы считать всякого крестьянина крепостным, если только он не предоставлял неопровержимых доказательств обратного. После составления «Книги Страшного суда» исчезновение свободных крестьян ускорилось, и когда в Англии снова появляется значительное количество свободных держателей небольших земельных участков, то это уже, как правило, не прямые потомки libri homines времен «Книги Страшного суда», а вилланы, которым удалось добиться определенной степени свободы.

Нормандцы ввели в Англии свод писаных и жестких феодальных законов, которые отражали усиление эксплуатации земледельцев и стремились слить всех земледельцев в единую массу сервов, «не владеющих ничем, кроме своего собственного брюха» и не защищенных никакими законами от произвола лордов манора, за исключением того предписания, что они не могли быть убиты или искалечены без надлежащего суда. Это означало повышение статуса раба, но для остальной части населения это было шагом назад – к отягощению бремени бытия и общих страданий.

Все ухищрения законников были направлены на дальнейшее увеличение этого бремени, и кроме того, что вилланы отрабатывали тяжкие повинности, они подвергались всякого рода притеснениям. Сельская мельница, например, принадлежала лорду, и все зерно следовало свозить туда для помола, что создавало такую благодатную почву для злоупотребления, что во всей средневековой популярной литературе не сыщется ни одного мельника, который не был бы пройдохой. К тому же точно так же, как король присвоил себе все леса, лорды маноров присвоили себе исключительные права над деревенскими пустошами. После того как стали строго требовать исполнение этих прав, вилланы не могли больше добывать торф и рубить дрова и у них не осталось пастбищ для выпаса свиней. Одновременно с этим появляется длинный свод правил об охоте, которые на долгие столетия тяжким бременем легли на сельское население Англии. И быть может, самое худшее заключалось в том, что все земли, отвоеванные у пустошей, включались в господский домен и становились недоступными для расширения площади общинных полей.

В целом, с учетом местных особенностей, мы можем применить к Англии обобщение, сделанное современником короля Джона[11], папой римским Иннокентием III: «Крепостной трудится; его запугивают угрозами, изнуряют барщиной (принудительным трудом), избивают, лишают собственности; ибо, если у него нет ничего, он вынужден зарабатывать, а если он имеет что-либо, вынужден этого лишиться; проступок господина – это наказание крепостного; проступок крепостного – это оправдание господина за то, что он измывается над ним… О, беспредельное рабство! Природа породила людей свободными, но фортуна сделала их рабами. Крепостной должен страдать, и никому не позволено ему сочувствовать, он должен оплакивать свою судьбу, и никому не позволено плакать вместе с ним. Он не принадлежит самому себе, и ни один человек не принадлежит ему!»

Таково было законное положение вещей, которое лорды и их приспешники всеми силами стремились применять повсеместно. На практике закон до некоторой степени смягчался обычаем, и в среднем маноре в мирное время крепостной был в относительной безопасности. Законники могли утверждать, что крепостному «не должно знать сегодня, что ему прикажут делать завтра». Но на деле все работы были достаточно четко и монотонно распределены на целый год. Если ничто иное не помогало, само упорство и консерватизм виллана, его отказ изменить своему привычному образу жизни являлись мощным орудием для защиты старинных обычаев от нападения. Более двух столетий в каждом маноре не затухала напряженная борьба между крестьянским упорством и хитростью нормандского законника. Поначалу представителю закона удалось одержать ряд впечатляющих побед, однако дальше определенного предела дело не пошло. Даже в самые тяжелые моменты в маноре сохранялась основа незыблемых прав, которые признавали серва человеком, а не вещью, те самые остатки свободы, которые послужили отправной точкой для борьбы за получение дальнейших прав, когда в XIV в. экономические силы начали мощно действовать в другом направлении, превращая крепостного в свободного наемного работника или владельца небольшого земельного участка, который платил за свою землю уже не трудовой повинностью, а рентой.

Эту непрестанную борьбу следует учитывать при изучении политической истории того периода, ибо одно помогает понять другое, и ни один из этих факторов, взятых в отдельности, не дает возможности понять до конца весь ход истории той эпохи.

3. Королевская власть, бароны, церковь

Сыновья Вильгельма Завоевателя, Вильгельм II и Генрих I, продолжали проводить политику укрепления королевской власти за счет ослабления феодальных магнатов. Генрих, выдающийся среди королей своего времени умением читать и писать и, таким образом, умевший ценить и использовать в своих интересах аппарат образованных бюрократических чиновников, осуществил в стране целый ряд преобразований. Свое правление он начал с попытки снискать расположение саксов тем, что собрал и снова ввел в действие старые законы, которые к тому времени ошибочно приписывались Эдуарду Исповеднику. По мере возможности он привел эти законы в соответствие с новыми концепциями нормандского феодализма.

Генрих разработал судебный процесс, который со временем изъял управление судопроизводством из рук частных лиц и превратил его полностью в дело государства. В более ранние времена преступление прежде всего считалось проступком против самой жертвы или ее семьи и, таким образом, улаживалось уплатой соответствующей компенсации пострадавшим. Теперь преступление все чаще и чаще воспринималось как проступок, совершенный против «королевского мира»[12], за который государство было вправе покарать преступника. Концепция «королевского мира», возникшая в позднюю англосаксонскую эпоху, становилась все прочнее с каждым новым этапом усиления власти государства.

Для ведения судов стали рассылать разъездных судей, также была введена новая форма процедуры с участием присяжных. Изначально присяжные были группой выборных людей, которые под присягой обязывались «представить» на суд всех людей в данной округе, подозреваемых в совершении преступления. Их избирали не за подлинное или предполагаемое беспристрастие, а потому, что считали лицами, уже осведомленными обо всех фактах. Суд присяжных не рассматривался как право каждого индивидуума, но как особая королевская привилегия. Это была новая форма судебного механизма, разработанная для привлечения дел в королевский суд, и никто другой не имел права воспользоваться им, не поплатившись за это. Государственный интерес в осуществлении судопроизводства заключался главным образом в получении денег. «Где правосудие, там большие деньги» – приблизительно так можно перевести правовой афоризм того времени. Корона желала привлечь как можно больше дел в королевские суды из-за взимаемых штрафов, и если рост королевских судов ослабил могущество знати, то это было скорее случайным, а не преднамеренным результатом.

Почти все нововведения Генриха преследовали финансовые цели, и одним из наиболее важных было учреждение специального ведомства, казначейства, для ведения сбора доходов. Значительную часть доходов короны приносили королевские поместья, остальное составляли государственные налоги и всевозможные феодальные сборы и ренты. Сбором доходов занимались шерифы каждого графства, передававшие их затем в казначейство. Казначейство являлось особой ветвью Curia Regis (Королевской курии), органа, состоящего из чиновников, посредством которых осуществлялась повседневная работа управления. Заседания Curia Regis проводились регулярно, тогда как феодальный «королевский совет», состоявший из главных арендаторов в том количестве, которое король считал необходимым для совета, собирался только несколько раз в году. Довольно скоро королевский совет начал распадаться на ведомства. Сам совет, объединявший самых влиятельных представителей светской и духовной знати, послужил зародышем парламента. Более тесный круг королевских советников, с которыми можно было совещаться изо дня в день, вырос в Тайный совет и, косвенным образом, в современный кабинет министров. Из Королевской курии, также разделенной, выросли Суд королевской скамьи, казначейство и ряд других судов. Большинство этих преобразований относятся к гораздо более поздней эпохе и упоминаются здесь ради удобства. В те времена они не воспринимались еще как самостоятельные органы, а скорее как различные формы, принимаемые советом для осуществления определенных видов деятельности, теоретически оставаясь все тем же королевским советом. Важно отметить, что именно из этого феодального органа возникла перманентная бюрократия для выполнения работы центрального правительства государства.

После смерти Генриха все эти преобразования были приостановлены, так как он оставил после себя наследницей престола только дочь Матильду. Группа влиятельных баронов отказалась признать ее и оказала поддержку племяннику Генриха Стефану Блуа. Последовало двадцать лет войны, в которой ни той ни другой стороне не удавалось одержать окончательной победы. Это было время, надолго оставившее о себе память в народе. Все самые худшие тенденции феодализма, которые подавлялись при нормандских королях, теперь вырвались на свободу. Феодальные междоусобицы и укрепленные феодальные замки возникали повсюду. Сотни местных тиранов убивали, терзали и грабили многострадальное крестьянство, повсюду царил хаос. «Никогда еще мучеников не истязали так, как этих людей», – сообщает нам летописец, повествуя об ужасах того времени.

И все же события, произошедшие при правлении Стефана, знаменательны не своими бедствиями, а исключительностью, тем фактом, что условия, для большей части Европы являвшиеся естественными, возникли в Англии только при исключительных обстоятельствах – из-за спора о престолонаследии и слабости короны, которая оказалась не способной восстановить порядок. Испытав на себе всю тяжесть необузданной феодальной анархии, народные массы приветствовали новую попытку короны обуздать произвол знати, хотя это продлилось недостаточно долго, чтобы все стало на свои места. В 1153 г. представители обеих сторон встретились в Уоллингфорде и достигли компромисса. Стефан был признан пожизненно королем, а после его смерти престол должен был перейти к сыну Матильды Генриху Анжуйскому.

В следующем году Стефан умер. Генрих, присоединивший к Англии и Нормандии свои обширные владения, стал, бесспорно, самым могущественным монархом в Западной Европе. Хотя теоретически его владения на континенте, наибольшая и богатейшая половина Франции, принадлежали ему на правах феодального держания, полученного им от французского короля, фактически он являлся их абсолютным правителем. Он сразу же повел борьбу с могуществом баронов, которое они приобрели за время предыдущего правления. Сотни замков были разрушены, и на их месте начали строиться неукрепленные помещичьи усадьбы, которые остаются характерными жилищами высших классов в Англии на протяжении всего Средневековья.

Государственный аппарат, созданный Генрихом I, был восстановлен и расширен. Все большей властью наделяются особые разъездные уполномоченные, которые представляют короля во всех частях страны, да и сам Генрих непрестанно объезжает свои владения. Отчасти эти поездки являлись вынужденными, поскольку большая доля государственных доходов поступала в виде зерна, мяса и другой продукции королевских поместий. Во времена, когда наземный транспорт был медленным и дорогостоящим, единственной возможностью использовать все эти продукты для короля и его двора было передвигаться из поместья в поместье и потреблять все на местах.

Все более широко в качестве постоянных представителей верховной власти использовались шерифы. В то же время за ними был установлен строжайший контроль и введены определенные ограничения на их способы обогащения путем ограбления населения графства и мошеннического хищения денег, причитающихся королевской казне. В 1170 г. была произведена широкомасштабная чистка, так называемое «Расследование шерифов», после чего более половины шерифов были отстранены от должности и заменены новыми, более тесно связанными с королевским казначейством. В интересах короны было пресечь все незаконные вымогательства, дабы как можно сильнее умножить свои собственные доходы. Почти все реформы этого периода имели своей целью увеличение и улучшение сбора королевских податей.

Помимо баронов, усиливающейся государственной власти пришлось столкнуться с претензиями церкви, которая желала быть признанной как независимая международная организация, выходящая за все национальные рамки. Противоборство между церковью и государством в Англии являлось только частью битвы, охватившей всю Европу и имевшей везде разный исход. В Германии, в 1177 г. в Каноссе, император Генрих IV вынужден был смиренно подчиниться папе Григорию VII, тогда как во Франции победа, по существу, осталась за короной. Вопрос упирался в двойственную роль церкви и ее служителей. С одной стороны, епископы и аббаты были феодальными лордами, владевшими обширными землями и доходами. С другой же стороны, они являлись представителями власти, имеющей международную организацию и штаб-квартиру в Риме. Корона желала самолично распоряжаться ими как своими феодалами; папство претендовало на собственную власть над ними, как над своими представителями. Положение осложнялось еще и тем, что чиновничий аппарат, от которого зависела верховная власть, почти целиком состоял из церковников, кроме того, церковь всегда поддерживала корону в ее борьбе против баронов, в то же время предъявляя свои претензии на независимость. Успех происшедшего позднее баронского восстания против короля Иоанна в значительной степени обязан исключительной поддержке, которую церковь оказывала мятежникам.

При Вильгельме I было достигнуто неустойчивое равновесие, но уже в следующее правление началась длительная борьба за инвеституру – за право назначать высших должностных лиц церкви. И лишь только в 1106 г. удалось достичь соглашения, согласно которому корона отвоевала право отбирать новых епископов, которые избирались затем капитулами кафедральных церквей, формально рукополагались папой и, в конце концов, приносили присягу верности королю как его феодальные вассалы. По сути, это явилось победой короны.

При Генрихе II борьба приняла новую форму. В то время как корона стремилась возбуждать все больше и больше дел в рамках собственных судов, церковь отстаивала право судить всех клириков в особых церковных судах. Эти суды действовали на основании канонического права, и наказания налагались гораздо менее тяжкие, чем в обычных светских судах. Не стоит забывать, что к клирикам относили не только священников, но и гораздо более многочисленную группу людей низкого положения – настолько большую и значительную, что всех, кто умел читать, стали причислять к клирикам, предоставляя им возможность судиться по законам канонического права. Центральной фигурой в борьбе между церковью и государством был Томас Бекет, личность и карьера которого явились ярким воплощением двойственного положения церкви его века. Бекет, будучи сыном богатого лондонского купца, поступил на службу к королю и стал канцлером, с неутомимым рвением проводя в жизнь реформы Генриха, направленные на централизацию власти короны. Когда Генрих пожелал распространить эти реформы и на церковь, он сделал Бекета архиепископом Кентерберийским, рассчитывая, что тот будет способствовать его начинаниям. У Бекета, однако, имелись собственные идеи, и он выступил против короля с не меньшей энергией, с какой прежде действовал ради его интересов.

После долгой борьбы Генрих достаточно опрометчиво позволил своим придворным убрать архиепископа. Последовавший за этим скандал, вероятно обдуманно поднятый церковью, принял такой размах, что Генрих вынужден был отказаться от своих планов и позволить церковным судам продолжать разбирать дела всех преступных клириков. Практика «привилегий духовенства» просуществовала вплоть до самой Реформации. Убийство Бекета[13] повлекло за собой любопытный и неожиданный результат. Он был канонизирован, и гробница Бекета в Кентербери стала одним из популярнейших мест паломничества. Два века спустя было написано первое великое классическое произведение на английском языке, что стало возможным благодаря слиянию саксонского и нормандского французского. Это были знаменитые «Кентерберийские рассказы», в которых описывалось содержание бесед и досуга группы типичных паломников, направлявшихся к усыпальнице святого Томаса.

Однако победа церкви оказалась неполной. Государству пришлось передать ей уголовные дела, гражданские же по-прежнему оставались в ведении королевских судов. В течение того же периода развивается так называемое общее право[14], свод законов, действующий на всей территории страны и отменяющий все местные законы и обычаи. Это общее право в уголовных делах опиралось на принципы и практику англосаксонских законов эпохи, предшествующей нормандскому завоеванию. После нормандского завоевания в судебных процессах, касающихся землевладения и прав собственности, была разработана сложная система делопроизводства по общему праву. Благодаря силе общего права римское право, которое принято за основу большинством европейских кодексов, не привилось в Англии. В результате церковное каноническое право, основанное на принципах римского права, оказалось изолированным, ослабленным и осталось чуждым основной тенденции правового развития. Здесь мы сталкиваемся с еще одной противоречивой особенностью классовых отношений феодального периода. В то время как церковь в основном поддерживала королевскую политику централизации против баронов, последние выступали противниками церковных судов. Эти суды отнимали дела у местных феодальных судов, точно так же, как и у королевских судов, и бароны подозрительно относились к любой попытке церкви ввести в стране римское право по той причине, что оно служило укреплению государственного абсолютизма. Такого же рода причины объясняют нестабильность союзов и постоянный переход на другую сторону, что свидетельствует о существовании трехстороннего антагонизма между короной, баронами и церковью в Средние века.

4. Международные отношения

После нормандского завоевания английские короли по-прежнему оставались нормандскими герцогами и даже использовали Англию как базу для расширения своих владений во Франции. Точно так же большое число соратников Вильгельма Завоевателя, которые одновременно являлись феодальными лордами Нормандии, продолжали владеть землями по обеим сторонам Ла-Манша. В течение не менее полутора столетий правящий класс Англии был чужеземным правящим классом, или, выражаясь иными словами, классом с двойной национальностью. Почти до конца XIII в. французский был общепринятым языком, и, когда в 1380 г. Чосер в своих «Кентерберийских рассказах» мягко высмеивает аббатису, которая «и по-французски говорила плавно, как учат в Стратфорде», мы не должны делать заключение, что французскому в Стратфорде учили недостаточно хорошо.

Этот двунациональный характер королей и баронов, а также тот факт, что поначалу Франция была им роднее Англии, определил и основное направление международных отношений. Для английских королей и тех баронов, что имели владения по ту сторону Ла-Манша, вошло в привычку проводить половину лета в походах во Францию. Поначалу Англия, возможно, имела для них большее значение в первую очередь потому, что являлась источником людских ресурсов и богатств, необходимых для их военных авантюр.

Гораздо важнее этих войн, которые не приводили к каким-либо долговременным результатам и подробности которых теперь уже забыты, было установление новых экономических связей и новых торговых областей, а также появление новых товаров и ремесел, занесенных в страну иностранными мастерами. За Вильгельмом Завоевателем шли не только солдаты. Многих торговцев словно магнитом притягивал к себе Лондон, неизменно являвшийся центром торговли Северной Европы. О росте Лондона мы уже упоминали; и его превосходство было теперь утверждено окончательно. Лондон служил складом для всех товаров, стекавшихся из богатых долин Англии. Он располагался напротив устья Рейна, служившего главным торговым путем между Средиземноморьем и Севером. Лондон уже установил тесные торговые связи со Скандинавией и Прибалтикой. Ко времени Этельреда там образовались постоянные колонии «людей императора», вероятно, рейнских купцов. За ними последовали купцы из северогерманских городов Ганзейского союза и Прибалтики.

Новые партии, на этот раз нормандских и фламандских купцов, стали прибывать в Лондон, привлеченные, по выражению одного из современников, тем, «что он лучше подходил для их торговли и надежнее хранил товары, которыми они имели обыкновение торговать».

Помимо Лондона выросла торговля с Фландрией и Прибалтикой через Ла-Манш в портах южного берега и таких городах, как Линн, Бостон и Ипсвич. И даже если объем этой торговли был не слишком велик по нынешним стандартам, он включал в себя целый ряд жизненно важных для Англии товаров, таких как железо, соль и ткани. Вплоть до XV в. Англия добывала и выплавляла совсем немного железа, и большая часть того, что использовалось в стране, поступала из Швеции и Северной Испании. В условиях, когда общий уровень цен составлял примерно один к двадцати по сравнению с современными, готовое железо стоило до 14 фунтов стерлингов за тонну. Дороговизна железа являлась одной из наиболее серьезных помех в развитии сельского хозяйства, поэтому на сельскохозяйственные орудия его расходовали крайне экономно. Бороны, например, почти всегда изготавливались из дерева, а в плугах только лемеха и резаки делались из железа. Шерсть и холсты были тоже несоразмерно дороги. Читатели баллады «Старый плащ» обратили внимание на то, как почтенный человек говорит о своем плаще как о предмете, служившем ему всю жизнь, и нередко одежда переходила из поколения в поколение по завещанию. В Англии делали только самые грубые ткани, более тонкие привозились из Фландрии. Соль тоже, несмотря на то что некоторое ее количество выпаривали в солеварнях по побережью, по большей части поставлялась из юго-западных областей Франции.

После нормандского завоевания список ввозимых товаров значительно расширился. Вина из Гаскони, дорогие и самые разнообразные ткани и пряности с Востока и даже такой громоздкий товар, как строительный камень, становятся в центре внимания. На строительство многих нормандских замков и церквей по берегу моря или вдоль судоходных рек использовали камень, добытый в каменоломнях Кана. В состав экспорта, согласно списку Генриха Хантингдонского, составленного им в середине XII в., входили шерсть, свинец, олово и скот. Правление английских королей по обеим сторонам Ла-Манша сделало путешествия для купцов относительно безопасными по значительной территории и препятствовало пиратству в Ирландском море.

Помимо купцов в Англию начали съезжаться и искусные мастера. Нормандцы слыли настоящими умельцами в строительстве каменных зданий; и для возведения замков и церквей им, вероятно, потребовалось большое число чужеземных каменотесов. Вильгельм I, взявший в жены дочь графа Фландрии, поощрял возникновение поселений фламандских ткачей. Эти поселения начали появляться сразу же после завоевания, а возможно, еще и до него. Мы находим, например, что деревня Флемптон в Суффолке упоминается в «Книге Страшного суда» под названием Флемингтун. Приходская церковь в этой деревне носит имя святой Катерины, чья мученическая смерть на колесе сделала ее покровительницей ткачей. Поселения фламандцев располагались по всей стране, пока по велению Генриха I большая их часть не была вынуждена переселиться на юг Уэльса.

Именно в связи с этими ткачами мы имеем возможность наблюдать первые зачаточные признаки классовой борьбы в городах. Купеческие гильдии, ставшие появляться в XII в., нередко издавали постановления, препятствующие ткачам получать городские привилегии. Совершенно очевидно, что купцы поступали так, поскольку пытались удержать ткачей на положении зависимых ремесленников, а не потому, что коренные горожане были враждебно настроены к незваным гостям из чужих мест, как это говорилось ранее.

По мере роста торговли центр тяжести перемещался, и Англия становилась для королей и баронов важнее Нормандии или Анжу. А поскольку поместья барона в Англии становятся главным средоточием его интересов, он все с меньшей охотой стал проводить лето во Франции, сопровождая короля в его военных походах. По установленным законам, феодальное войско обязано было отбывать военную повинность королю только сорок дней в году. Возможно, этого срока хватало для войны между двумя соседними европейскими государствами или владениями баронов, но для экспедиции из Англии во Францию этого было недостаточно. Чтобы найти выход, Генрих II разрешил и даже стал поощрять баронов выплачивать специальный налог, скутагии (щитовые деньги), в качестве заменены личной воинской повинности. Доходы от налога шли на то, чтобы нанять войска на все время похода.

Щитовые деньги свидетельствуют о том, в какой степени денежные взносы стали заменять теперь целый ряд старых повинностей и личных услуг, которые еще сохранялись в XI в. В то же время и со стороны лендлордов также наблюдается четко выраженное стремление превращать часть своих поместий в держание на условиях уплаты ренты и даже «коммутировать» на тех же условиях трудовые повинности своих вилланов. Деньги становятся все более необходимой потребностью отчасти еще и потому, что обмен стал делом обычным, а отчасти в связи с начавшимся с середины XII в. процессом повышения цен, который длился полтора столетия.

Во всех этих изменениях, приведших к тому, что деньги все больше входили в привычный обиход, определенная роль принадлежала целой серии войн, известных как крестовые походы, которые начались в 1096 г.

Крестовые походы были войнами переходного характера, сочетавшими в себе некоторые черты набегов скандинавов, совершавшихся в поисках добычи и земель, с характерными чертами поздних войн, которые велись с целью торговых и династических завоеваний. Поначалу эти походы предпринимались не королями, а баронами, жаждавшими заполучить новые, более богатые и независимые от короны владения, чем те, которые у них уже имелись. В этих ранних крестовых походах особенно активное участие принимали бароны из покоренных скандинавами областей Франции и Италии. Регулярному войску зачастую предшествовали орды изголодавшихся по земле крестьян, которые бродили по Европе, грабили, подвергались нападениям и находили свой бесславный конец.

В то же время крестовые походы были ответным ударом на новое вторжение мусульман, которые угрожали отрезать торговые пути на Восток и даже грозили покорить Константинополь. Религиозным мотивом этих войн служила цель освобождения святынь Иерусалима, и Палестина тогда была стратегическим ключом к Леванту. Во всяком случае, мусульманское нашествие преградило путь потоку паломников в Иерусалим, а эти паломничества были умело организованным коммерческим предприятием, не менее важным для некоторых стран средиземноморского побережья, чем туристический бизнес в современной Швейцарии. Папство возглавило организацию крестовых походов как средства усиления своего политического могущества.

Англия почти не принимала участия в первых крестовых походах, когда был захвачен Иерусалим и образовано Латинское королевство. Причина крылась в том, что английские бароны были заняты утверждением своей власти в новых, только что захваченных ими владениях, а позднее в том, что Уэльс и Ирландия предоставляли для наиболее рискованных и жадных до новых земель баронов – именно для таких, кто составлял основное ядро армии крестоносцев, – схожие, но более многообещающие возможности гораздо ближе к дому.

В Третьем крестовом походе, для которого поводом послужило взятие Иерусалима армиями Саладина, европейские короли впервые приняли непосредственное участие. Среди них особенно видную роль играли французский король Филипп и король Англии Ричард I. Впервые в истории английские корабли вошли в Средиземное море, и избрание покровителем святого Георгия Ричардом послужило одновременно и символом, и прямым результатом его союза с восходящей морской державой, Генуэзской республикой. Сам крестовый поход оказался неудачным, стоившим колоссальных людских потерь и огромной суммы денег, к тому же Ричарду, истратившему целое состояние на подготовку похода, пришлось собрать не меньше денег, чтобы дать за себя выкуп германскому императору, в плен к которому он попал, возвращаясь домой в Англию. Тем не менее этот поход привел к установлению прямых и прочных связей между Англией и торговыми городами Италии, и, таким образом, Англия вступила в мировую торговлю.

В самой Англии одним из первых результатов крестового похода был еврейский погром. Евреи пришли в страну вскоре после нормандского завоевания и считались королевской собственностью особого рода. Им были запрещены все обычные виды торговли и ремесла, и корона использовала их в качестве ростовщиков на манер губки, которая впитывала деньги их соседей и затем выжималась королевской казной. Таким способом удавалось маскировать королевские поборы, а гнев, вызываемый этими поборами, обращался на евреев, а не на короля. Всякий раз, когда корона ослабляла свое покровительство, как это случилось в 1189 г., евреи подвергались резне и грабежу.

Снаряжение такого большого войска, с которым Ричард отправился в крестовый поход, потребовало исключительно больших сумм наличных денег. Взимались эти деньги различными путями, но в первую очередь посредством продажи хартий городам. Ко времени нормандского завоевания эти города, за исключением Лондона, представляли собой не более чем разросшиеся деревни, принадлежавшие либо короне, либо некоему феодальному лорду или монастырю. По-прежнему находясь в зависимости от обработки общинных полей, эти города отличались от окружавших их сельских местностей главным образом несколько менее тягостными условиями земельных держаний. Тем не менее с них взимали всякого рода поборы и ренты, как произвольные, так и вынужденные. По мере роста города начинают вступать в сделки со своими сеньорами, обязуясь выплачивать единовременную сумму или, что чаще, ежегодный откуп, дабы освободиться от своих повинностей. Эта сделка требовала специальной хартии и создания корпоративного органа горожан, коллективно ответственного за уплату откупа. По мере своего развития купеческие гильдии все теснее сплетались с этими организациями горожан и нередко сливались с ними полностью.

Генрих II жаловал такие хартии, хотя и довольно скупо. Нужда в деньгах привела к тому, что Ричард стал применять эту практику шире, а безотлагательность этой нужды позволила городу заключать очень выгодные для себя сделки. Во всяком случае, в то время, когда шло развитие торговли и городов, такие фиксированные взносы, становившиеся менее тяжкими, представляли для горожан немалую выгоду, что позволило повысить общий уровень благосостояния. Здесь мы снова можем наблюдать развитие денежной экономики в рамках феодального строя.

Возникновение самоуправляющихся городов, «коммун», свободных от системы личной зависимости и услужения, привело к образованию новых общественных классов, готовых вступить на политическую арену. Недолгое правление Ричарда стало, таким образом, периодом важнейших преобразований. Это было также время, когда созданный Генрихом II бюрократический аппарат правления подвергся испытанию в отсутствие самого короля. Под управлением юстициария Хьюберта Уолтера[15] он доказал свою жизнеспособность, когда попытка Иоанна, брата Ричарда, поднять мятеж была успешно подавлена. Этот мятеж был в истории Англии последним случаем, когда феодальный магнат пытался установить власть, противоположную и независимую от государства.

5. Великая хартия

Хотя период от нормандского завоевания до 1200 г. был временем роста власти государства и короля как его главы, этот рост не выходил за рамки условий, определяемых характером феодального строя. Ни один из королей не стремился к абсолютному правлению и не питал надежды, что ему удастся преодолеть расплывчатые, но в целом чтимые пределы феодального соглашения, в рамках которого воплощался существующий баланс классовых сил. Было общепризнано, что король имеет определенные права и обязанности – оберегать мир, возглавлять армию во время войны, обеспечивать своим вассалам сохранность их владений, а также право взимать определенные поборы, взыскивать военные и другие повинности со своих вассалов и принимать от них присягу на верность как верховный владетель всех земель. В свою очередь, и вассалы короля также имели свои права и обязанности.

В частности, обязательства их ограничивались конкретными случаями и твердо установленным размером, а после смерти королевского вассала поместье должно было перейти к его наследнику после уплаты общепринятого взноса.

За основными правами шло право вершить суд над своими арендаторами, что являлось важной статьей дохода. Хотя, как мы видели, королевские суды расширяли сферу своей деятельности за счет уменьшения доли частных юрисдикций, осуществлялось это тем не менее весьма осторожно и скорее путем введения более эффективных механизмов судебного процесса, чем путем прямого принуждения.

На крайний случай за баронами сохранялось право поднять мятеж. Если феодальное соглашение бессовестно нарушалось королем и все попытки восстановить справедливость терпели неудачу, бароны имели право отречься от верности своему сюзерену и добиваться восстановления своих прав войной. Этот способ всегда был делом крайне рискованным, а в Англии, где корона обладала властью более сильной, чем где-либо, а бароны слабее, и безнадежным занятием. Даже самым сильным союзам баронов не удавалось победить корону, когда, как это было в 1095 и 1106 гг., она находила опору среди остальных классов и слоев населения.

Иоанн, самый способный и беспринципный из всех королей Анжуйской династии, попытался преступить пределы полномочий, на которые корона могла претендовать без нарушения феодальных соглашений. Он взимал чрезмерные платежи и налоги такими способами и при таких обстоятельствах, которые не дозволялись обычаем; он конфисковал поместья у своих вассалов без суда; произвольно забирал дела из баронских судов и передавал их в свои королевские суды. Одним словом, всячески пренебрегал законом и обычаями. Его административный аппарат непосредственно угрожал правам баронов и фактически правам всех свободных людей, то есть всех тех, кто стремился поддерживать эффективную деятельность феодального государства, основной обязанностью которого, чего никогда не следует забывать, было держать в повиновении массы сервов и коттариев, лично свободных малоземельных крестьян. Новые порядки Иоанна касались не одних только баронов. Угрозе подверглись также церковь и города, которые во время двух предыдущих правлений все более четко осознавали свои корпоративные права, а теперь вынуждены были платить всевозможные новые налоги и сборы.

В результате корона оказалась полностью изолированной от тех общественных слоев, которые прежде служили ей самой надежной опорой. Особенно неудачным оказалось притеснение Иоанном прав церкви, так как оно совпало с периодом необычайного усиления власти церкви при папе Иннокентии III.

Но даже несмотря на этот произвол, Иоанн мог добиться успеха, если бы не провал его внешней политики. Спор о престолонаследии с его племянником Артуром вовлек Иоанна в длительную войну с Францией. Одну за другой он потерял провинции, принадлежавшие его отцу, включая и герцогство Нормандское. Потеря Нормандии означала для многих английских баронов утрату огромных родовых поместий. В их глазах Иоанн не исполнил свою первейшую обязанность – охранять владения своих вассалов.

И в то же время потеря владений за границей заставила их еще больше заботиться о сохранении тех, что все еще оставались в Англии.

В этот период, лишившись поддержки своих баронов, Иоанн вступил в прямой спор с Иннокентием III за назначение на вакансию архиепископа Кентерберийского. Игнорируя королевского кандидата и нарушая установленные правила, Иннокентий посвятил в архиепископы Стефана Лэнгтона и для подтверждения своего назначения подверг Англию интердикту[16]. Вслед за этим он объявил Иоанна лишенным престола и отлученным от церкви и убедил королей Франции и Шотландии начать против него войну. В ответ Иоанн заключил военный союз с Фландрией и германским императором. Однако его силы были ослаблены в битве при Бувине в 1214 г., а английские бароны отказались сражаться. Даже объявление о покорности Иннокентию в последнюю минуту не смогло вернуть Иоанну поддержки английской церкви, а Лэнгтон продолжал действовать в качестве мозга баронского восстания.

Иоанн остался один. Теперь он был лишен возможности созвать ополчение, которое в прежние времена являлось козырной картой короны в ее борьбе со знатью. Уже один этот факт свидетельствует о том, что движение против Иоанна приняло в известной степени общенародный характер. Нехотя он сдался и 15 июня 1215 г. в долине Раннимед согласился принять программу требований, изложенных баронами в Великой хартии.

Великую хартию справедливо считают поворотным пунктом в английской истории, однако почти всегда по неверным причинам. Хартия не являлась «конституционным» документом. Она не воплощала принципа «никаких налогов без утверждения». Она не гарантировала парламентского правления, потому что его тогда еще не существовало. Она не устанавливала права ведения судебных дел через присяжных, по той простой причине, что присяжные являлись частью королевского судебного аппарата, против которого бароны питали самую большую неприязнь.

Однако в ней содержалось подробное перечисление совершенных Иоанном нарушений тех прав, которыми он мог пользоваться как феодальный сюзерен, и требование о том, чтобы его беззаконные деяния были прекращены. Она ознаменовала союз между баронами и лондонскими горожанами, настаивая на освобождении купечества от произвольного налогообложения. В других же отношениях, как, например, в попытке ослабить влияние королевских судов, хартия оставалась реакционной. И несмотря на то что ее самая знаменитая статья провозглашала, что «ни один свободный человек не может быть арестован, или заключен в тюрьму, или лишен имущества, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо иным способом погублен и что мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе как по законному приговору его пэров и по закону страны», слова «свободный человек» не позволяли пользоваться этими привилегиями широким массам населения, находившимся все еще на положении крепостных. Уже позже, когда крепостной строй пришел в упадок, эта статья хартии приобрела новый смысл и новую значимость.

Важнее всех перечислений злоупотреблений, совершенных королем, была статья, учреждающая создание постоянного комитета из двадцати пяти баронов, которые должны были следить, чтобы Джон сдержал свои обещания. Это была реальная попытка создать механизм, который устранял бы необходимость открытого восстания, ибо оно могло иметь успех только при таких исключительных обстоятельствах, какие создались в 1215 г., или, в самом худшем случае, гарантировать, что восстание начнется для баронов наиболее благоприятным образом. Сам по себе этот новый механизм не действовал особенно эффективно, но он открыл новый путь, создав баронам возможность вести политическую борьбу как общественному классу, а не в одиночку. Это нововведение подготовило также путь для вступления на политическую арену новых классов. Оно привело к развитию парламента как инструмента, с помощью которого сначала знать, а позднее и буржуазия могли отстаивать и защищать свои интересы.

Как только бароны разъехались, Иоанн денонсировал хартию и собрал войско. Бароны ответили ему тем, что объявили его низложенным и предложили корону Людовику, сыну французского короля. Последовала гражданская война, прерванная смертью Иоанна в октябре 1216 г. Его сыну Генриху было только девять лет, и сторонники Людовика поспешили переметнуться на сторону юного принца. Генрих был коронован, и группа баронов во главе с Уильямом Маршаллом, графом Пемброком и Хьюбертом де Бургом стала править от его имени. За долгий период несовершеннолетия короля принципы хартии приняли характер основных законов страны. В последующие века Великая хартия торжественно подтверждалась всеми королями от Генриха III до Генриха VI.

Последующая история этого документа весьма любопытна и делится на три периода. С упадком феодализма практическая нужда в хартии отпала и о ней потихоньку забыли. Тюдоровская буржуазия находилась в слишком тесном союзе с монархией, чтобы желать установления какого-либо контроля над ней, в то время когда силы знати были подорваны войнами Алой и Белой розы. Шекспир в своей пьесе «Король Иоанн» ни разу не упоминает о Великой хартии и, вполне возможно, никогда о ней и не слыхал.

Когда во времена Стюартов буржуазия вступила в революционный период, хартию снова извлекли на свет и, будучи оформленной на специальном феодальном языке, она была совершенно неверно истолкована и использована в качестве основания для требований парламента. Такой взгляд на хартию как на краеугольный камень демократических прав продолжал существовать в течение большей части XIX столетия. И только в последние пятьдесят – шестьдесят лет историки критически рассмотрели ее как феодальный документ и раскрыли его подлинную сущность и значение.

Именно потому, что Великая хартия отмечает высшую точку феодального развития и наиболее четко выражает природу феодальных классовых отношений, она также знаменует выход общества за пределы этих отношений, являясь одновременно и кульминацией, и отправной точкой. Добившись хартии, бароны одержали свою величайшую победу, но только ценой действий, которые не являлись уже строго феодальными, а путем формирования новых социальных объединений, как внутри своего класса, так и в союзе с другими.

Глава IV

Упадок феодализма

1. Торговля и города

XIII век в Англии отмечен всеобщими изменениями в феодальном строе, ведущими в конце концов к упадку этого строя и развитию капиталистического сельского хозяйства. Однако немедленный эффект оказался совсем не таким, каким можно было ожидать на первый взгляд. В XII в. получает развитие процесс, известный под названием коммутации, при котором трудовые повинности частично или полностью заменялись денежными платежами. С ростом использования денег, о чем уже упоминалось, возникает обратный процесс, главным образом в наиболее доступных и наиболее процветающих областях, а также в поместьях монастырей и крупных лордов. Здесь развитие денежного обращения и неуклонный подъем цен привели к тому, что стало более выгодным обрабатывать господские земли трудом крепостных и продавать производимые ими шерсть, мясо, кожи и зерно, чем получать фиксированную денежную ренту, реальная стоимость которой непрерывно снижалась. В результате чего на протяжении всего XIII в. многие лорды, практиковавшие ранее в своих поместьях барщину, теперь восстановили прежний порядок, нередко добавляя новые поборы и сопротивляясь любым просьбам о новых коммутациях. И только в глухих районах, находящихся далеко от главных рынков и торговых путей, мы иногда еще обнаруживаем замену барщины денежными платежами.

В XIV в. намечается новая тенденция. Рост сельскохозяйственной продукции для рынка значительно обогнал рост производства промышленных изделий и вызвал относительное падение цен на сельскохозяйственные продукты. Теперь помещики снова изменили свою политику. Появляется новая тенденция к коммутации, или, во всяком случае, требования крестьян о коммутации лорды уже не отвергают столь решительно, как прежде, и все шире применяется наемная рабочая сила. Это со временем приводит к упадку крепостнических отношений и распаду феодального поместья. Наряду с этим увеличение производства шерсти для фламандского рынка вызывает рост международной торговли и купеческого капитала. В области политики государство постепенно поглощает функции феодальной знати – отправление правосудия в баронских поместьях, защиту земледельцев и службу в феодальном войске во время войны. По мере того как бароны освобождались от всех этих обязанностей, они постепенно превращались в землевладельцев в современном смысле слова, которые получали доход из своих имений и все более склонялись к тому, чтобы смотреть на короля и его столицу как на естественную сферу своей политической деятельности.

В предыдущей главе упоминалось о росте городов и о том, какими способами они получали хартии, освобождавшие их от обременительных феодальных обязательств. Такую хартию легче всего было получить от самого короля, так как деньги ему всегда были нужнее обычных феодальных повинностей, с меньшей легкостью у знати и лишь с большим трудом у крупных монастырей, под стенами которых во многих местах возникали города. История таких городов – Сент-Олбанс, Бери-Сент-Эдмундс и Рединг – изобилует ожесточенными схватками, иногда переходящими в вооруженные восстания горожан, как это было, например, в 1327 г. в Бери. Здесь городское население при поддержке вилланов близлежащих деревень штурмовало аббатство и основало коммуну, которая продержалась шесть месяцев, прежде чем была уничтожена. Стоит отметить, что после восстания тридцать два приходских священника были осуждены как зачинщики восстания.

К концу XIII в. почти всем городам, как крупным, так и мелким, за исключением нескольких находящихся под властью монастырей, удалось добиться известной степени самоуправления. После получения свободы от феодальных поборов главной целью каждого города стало сосредоточение торговли в руках полноправных горожан по принципу, что лишь тот, кто внес свою долю в выкуп городских вольностей, имеет право пользоваться привилегиями. Эта цель была достигнута путем организации горожан в купеческую гильдию. Эти гильдии, объединявшие всех тех, кто занимался ремеслом в данном городе (вначале не существовало четкого разделения между торговцами, которые покупали и продавали изделия, и ремесленниками, которые их производили, поскольку обе функции обычно выполнялись одним и тем же лицом), были строго замкнутыми, и их регулирование усиливалось штрафами и, как крайняя мера, изгнанием из гильдии.

По мере роста городов образовываются также и ремесленные гильдии, иногда в противовес купеческим гильдиям. Они включают в себя только представителей определенных ремесел: кузнецов, шорников, пекарей или портных. Их цель состояла в том, чтобы регулировать все ремесленное производство своей отрасли, устанавливать правила на ценообразование, на качество продукции и условия работы ит. п. В них входили мастера, работающие каждый у себя на дому, обычно с одним или несколькими учениками, а иногда и с подмастерьями или наемными работниками. Подмастерьем считался тот, кто прошел уже стадию ученичества, но еще не стал мастером.

Вначале подмастерья не образовывали отдельного класса, а считались людьми, дожидавшимися того времени, когда станут самостоятельными мастерами. К концу XIII в., однако, классовое расслоение в городе начинает обозначаться более четко. Число подмастерьев значительно выросло, и многие из них так и оставались наемными работниками на протяжении всей своей жизни. С утверждением высоких вступительных взносов и других ограничений гильдии становятся все более замкнутыми и недоступными для вступления в них объединениями. Это привело к тому, что подмастерья начинают создавать свои особые объединения, так называемые гильдии йоменов.

Эти гильдии, как и первые профсоюзы, не вызывали поощрения и часто вынуждены были действовать тайно. Вот почему мы узнаем о них только урывками – когда их члены предстают перед судом или как, например, в 1303 г., когда лондонская гильдия кордвейнеров (кожевников по тонкой коже) объявила, что «воспрещается работникам по кожевенному или иному какому делу проводить сборища и принимать решения, могущие нанести ущерб делу».

В 1387 г. «Джон Кларк, Генри Дантон и Джон Хичин, работники по кожевенному делу… собрали большое сборище подобных себе людей и тайно сговорились о сообщничестве» и были заключены в Ньюгейтскую тюрьму мэром и олдерменами «до тех пор, пока не получат дальнейших указаний о том, как надлежит с ними поступить». Подобные сведения сохранились о забастовках или объединениях и в других ремеслах и городах, как, например, в случае с лондонскими шорниками в 1336 г., ткачами в 1362 г. и пекарями Ковентри в 1494 г.

Помимо квалифицированных ремесленников, входящих в гильдии, более крупные города вскоре стали привлекать пришлых людей из беглых крепостных и прочих жителей, которые составляли низший класс неквалифицированных и лишенных постоянного занятия работников. В Лондоне эта категория была особенно велика, и если положение квалифицированных рабочих могло считаться вполне удовлетворительным, то средневековое население трущоб жило в такой беспросветной грязи и нищете, которую трудно себе и вообразить.

Следует отметить еще одно явление более позднего периода, которое ознаменовало процесс социальной дифференциации в городах. Это был рост гильдий скупщиков и купцов, которые стали доминировать над гильдиями производителей. Так, к концу XIV в. лондонские торговцы сукном стали диктовать свои условия сукновалам, мастерам, занятым стрижкой, и ткачам, а из двенадцати крупных гильдий, из которых только и дозволялось выбирать мэра города, всего лишь две, состоящие из ткачей и ювелиров, были гильдиями производителей. Тот же процесс более медленно и в менее широких масштабах шел и в других городах, что служит нам напоминанием о том, что изначальное крупное накопление буржуазной собственности произошло именно в форме торгового капитала.

Первое и наиболее важное поле деятельности, которое торговый капитал нашел себе в Англии, была торговля шерстью. Еще с самых давних времен шерсть вывозилась из страны в Гент, Брюгге, Ипр и другие города Фландрии, где из нее ткали сукно. К XIII в. эта отрасль торговли выросла до широких масштабов, с лихвой превосходивших по объему и стоимости весь другой экспорт, вместе взятый.

Однако Англия не являлась политически зависимой от Фландрии, как это обычно бывает со странами, производящими сырье, по отношению к странам индустриальным. Это отчасти обусловливалось внутренним положением Фландрии, политически ослабленной непрерывной борьбой между купцами, ткачами-ремесленниками, фландрскими графами и французскими королями, борьбой, которая разъединяла Фландрию и в XIV в. повлекла за собой важные последствия в английской истории.

Гораздо более важное значение имело монопольное положение Англии, как страны, производящей шерсть. На всем протяжении Средних веков ни одна другая страна не производила регулярного избытка шерсти на экспорт, и не раз запрет на экспорт шерсти вызывал мгновенный и сокрушительный кризис во Фландрии. Английская монополия явилась следствием подавления феодальных междоусобиц раннего периода, что отражало исключительную силу короны по сравнению с феодальными баронами. Из всех видов собственности овец легче всего было разводить и труднее всего сберечь, поэтому только в мирных условиях, столь несвойственных для Средневековья, овцеводство могло стать делом прибыльным в крупных масштабах.

Еще в XII в. монахи Цистерцианского ордена основали на сухих восточных склонах Пеннинских гор крупные овцеводческие фермы. Монахи были не только превосходными фермерами, но также и расчетливыми финансистами; через их руки и руки ломбардских и флорентийских купцов, действовавших как их агенты, передавалась большая часть доходов, получаемых из Англии папством, доходов, которые, как отмечалось парламентом Эдуарда III, в пять раз превышали поступления в королевскую казну. Значительная часть этих доходов собиралась шерстью, а не деньгами.

Уже к XIII в., если не раньше, помимо Йоркшира, крупными производителями шерсти становятся Котсуолд-Хилс и Чилтерн-Хилс, Херефорд и возвышенности Линкольншира. Поначалу основная часть экспортной торговли находилась в руках итальянских и фламандских купцов. Первые, особенно пришедшие из тех городов, где банковское дело уже добилось больших успехов, могли производить финансовые операции в масштабах, которых еще не знала Северная Европа. Это объяснялось тем, что ломбардские ростовщики были в состоянии финансировать Эдуарда I куда эффективнее, чем евреи, изгнанные из Англии в 1220 г. Этот акт, часто представляемый как образец бескорыстного патриотизма, в действительности являлся результатом интриг конкурирующей группы ростовщиков, которая могла предложить королю ссуды на более выгодных условиях.

По мере роста торговли английские экспортеры начинают бросать вызов своим иностранным конкурентам. Цифры экспорта за 1273 г. (неполные, но, вероятно, довольно достоверные) показывают, что более половины всей торговли находилось в руках англичан. Создание штапельной (стапельной) торговли шерстью знаменует собой данный этап роста английского купеческого капитала. Идея создания штапельной торговли заключалась в том, чтобы сосредоточить весь экспорт шерсти в одном или нескольких местах, как для защиты торговцев от пиратов, так и для облегчения сбора налогов. Сначала были выбраны несколько городов во Фландрии, затем в 1353 г. – несколько английских городов. Наконец, в 1362 г. штапельный центр был зафиксирован за Кале, захваченным во время Столетней войны. Изначально штапельную торговлю контролировали английские купцы.

Развитие торговли в национальном масштабе повлекло за собой потерю целого ряда исключительных привилегий городов, гарантированных им хартиями. Как Эдуард I, так и Эдуард III поощряли приезд в Англию иностранных купцов и предоставляли им льготы, что вызывало конфликты между купцами и жителями городов. Предпринимались меры по улучшению дорог и гаваней, а также для обеспечения свободы и безопасности торговли по всему королевству. Насколько несовершенным было даже относительное спокойствие в Англии в этот период, ярко иллюстрирует предписание Винчестерского статута (1285), который велит расчистить все большие дороги, «так, чтобы не оставалось ни канавки, ни кустика, где мог бы схорониться человек со злым умыслом, в пределах двухсот футов по ту и другую сторону».

Еще одним фактором, способствовавшим ослаблению местной изолированности, стала ярмарочная торговля. Эти ярмарки в известной степени находились вне контроля купеческих гильдий, и наиболее крупные и важные из них привлекали торговцев со всей Европы. У ярмарок имелся свой кодекс законов – «Торговое право», что являлось важным достижением в то время, когда каждая страна и каждый район имели свои особые правила и обычаи. «Торговое право» было международным кодексом, так что торговцы всех стран были знакомы с устанавливаемыми им правами и обязательствами. В целях развития международной торговли были введены также золотые монеты, наряду с серебряными. На Западе первые золотые средневековые монеты (флорины) были выпущены во Флоренции в 1252 г. В Англии первую золотую монету (нобль) стали чеканить за три года до захвата Кале в 1347 г. Большая компактность золота давала новой монете явные преимущества, однако широкое употреблении золотых монет в Англии получило распространение лишь спустя несколько столетий.

Упадок феодального строя и развитие торговли привели к изменениям в системе налогообложения, что имело для страны важные последствия. В нормандские времена король, как и любой барон, жил «на свои собственные средства». Только при особых обстоятельствах принято было взимать специальные налоги, и поначалу такими налогами являлись налоги на землю. С ростом городов налогами стали облагаться и другие виды собственности, а следовательно, и другие классы, помимо баронов, оказались непосредственно заинтересованными в делах государства. Обложение налогом на собственность производилось вначале на основании грубой оценки имущества, но вскоре размеры налога стали фиксироваться, и его обычная норма, «десятая или пятнадцатая» часть имущества, составляла в среднем доход около 40 тысяч фунтов стерлингов.

Во время правления Генриха III резкий подъем цен приводит к тому, что обычных доходов короля становится крайне недостаточно, особенно если принять во внимание, что государство начинает брать на себя все большую часть функций, которые прежде исполнялись баронами. С этого времени вопрос об использовании королевских поместий делается важным политическим вопросом. Все классы имели непосредственный интерес в сохранении земель короны нетронутыми, ибо, если имения короля отчуждались, бремя налогов становилось еще тяжелее. Немаловажен тот факт, что все короли, которые столкнулись с наиболее серьезной оппозицией, – Генрих III, Эдуард II, Ричард II, Генрих VI, – были королями, при которых королевские земли опрометчиво отчуждались.

При таких обстоятельствах неизбежно возникло объединение баронской оппозиции, направленной против отдельных аспектов королевской политики, что привело к выдаче Великой хартии, и оппозиция растущего купечества в городах стала неминуемой, ибо у них чаще возникали общие основания для недовольства и куда реже для определенных интересов. Средством для выражения этой новой оппозиции стал парламент. Но при этом и сама корона нередко использовала городское купечество в качестве противопоставления баронам, и в этом смысле рост политического веса городского купечества можно рассматривать как побочный результат борьбы между королем и знатью, борьбы между двумя равными по силе противниками, каждый из которых стремился заполучить союзника. Во всяком случае, именно в этом столкновении классов нам надо искать причины зарождения и развития парламента.

2. Зарождение парламента

В период несовершеннолетия Генриха III баронская партия, которая одержала победу в долине Раннимид, заправляла всеми государственными делами от имени короля. Уильям Маршалл, де Бург и архиепископ Лэнгтон были, вероятно, людьми достаточно способными в делах управления, поэтому под их руководством и в отсутствие оппозиции бароны сплотились и значимость Великого совета как центра государственного аппарата сильно возросла. У баронов имелся опыт в административных делах, что позволило им действовать как единому классу и стремиться к установлению объединенного управления всем государством, а не к достижению личного могущества в своих феодальных владениях.

Когда Генрих достиг совершеннолетия и сделал попытку взять правление государством в свои руки, борьба вспыхнула вновь. Неопытность Генриха уравновешивалась его тщеславием, которое мешало ему осознавать ограниченность своих сил, а легкомысленная расточительность в сочетании с ростом цен вынуждала его постоянно требовать денег. Сам король находился под сильным влиянием друзей своей жены-француженки, раздавая им земли, которые, по мнению баронов, следовало сохранить за английской короной, и должности, которые следовало предоставить им самим. Генрих был сильно набожен, как ни один другой король со времени Эдуарда Исповедника, и за период его правления Англия превратилась в главный источник доходов для римских пап. Эти доходы папство получало частично от прямых налогов, а частично от предоставленной ему возможности беззастенчиво продавать церковные должности кому угодно – будь то англичанин или иностранец – кто больше давал денег.

В результате, в то время как Генрих постоянно требовал у своих вассалов субсидии, государственный аппарат работал все менее эффективно. Торговля стала идти хуже, и не только бароны, но и мелкие землевладельцы и горожане снова стали объединяться в оппозицию к королю. Эта оппозиция поначалу принимала традиционную форму баронской оппозиции.

Когда в 1257 г. Генрих позволил папе уговорить себя принять сицилийскую корону для своего сына Эдмунда и обратился к совету за средствами, необходимыми для отвоевания острова у Гогенштауфенов[17], оппозиция достигла своего апогея. Бароны отказали в деньгах, а собравшийся в Оксфорде совет создал детально продуманную систему комитетов, ответственных перед советом за разрешение всех вопросов государственного управления. Они потребовали права назначать верховного юстициария, канцлера и других должностных лиц, а также шерифов графств. Приблизительно с этого времени совет становится известен как парламент.

Через три года слабость чисто баронского движения стала очевидной. Бароны всегда были подвержены расколу из-за личных распрей и противоречивых интересов, ощущаемых каждой группой между новой классовой солидарностью и старым, но по-прежнему сильным желанием действовать ради укрепления своей феодальной вотчины. В результате королю удалось отколоть и привлечь на свою сторону часть баронской оппозиции и начать гражданскую войну. Те бароны, что остались в оппозиции во главе с Симоном де Монфором, вынуждены были полагаться на поддержку других классов, и, когда в 1264 г. армия Симона нанесла королевским войскам поражение при Льюисе, целый фланг его армии был набран из граждан Лондона.

После битвы при Льюисе ряды баронской оппозиции продолжали редеть, и в результате движение стало принимать народный характер. В него влилось городское купечество, мелкие землевладельцы, часть клириков, недовольных растущей властью папства, и студенты Оксфорда, которые обычно были выходцами из средних или низших слоев средних классов и на всем протяжении Средневековья выступали в крайне радикальном духе. При такой политической обстановке Монфор созвал в 1265 г. в свой парламент представителей горожан из самоуправляющихся городов, а также по два рыцаря от каждого графства.

Парламент де Монфора, хотя и созванный в соответствии со строго законными положениями, следовало бы правильнее описать как собрание революционной партии. В него вошли только пять эрлов и семнадцать баронов, и горожане явно были задуманы как довесок против баронов, покинувших Монфора. Несмотря на то что парламент 1265 г. был органом революционным, его созыв вполне вписывался в общий процесс исторического развития предыдущих десятилетий, который сам являлся следствием изменений классовой структуры английского общества.

Упадок феодализма вызывал все большую дифференциацию между крупными баронами и более мелкими землевладельцами или рыцарями. В то время как первые все еще сохраняли отряды вооруженных соратников и смотрели на войну и политику как на свою естественную сферу деятельности, последние все более довольствовались жизнью в своих поместьях и извлечением из них наибольших доходов. Пока крупные лорды по-прежнему зависели от труда крепостных для обработки своих доменов, рыцари уже начали широко применять наемный труд. Развитие торговли шерстью, дававшее мелким землевладельцам возможность производить продукт, который можно было легко и выгодно продать, активно способствовало этому направлению. И в XIII в. уже можно проследить начало той английской сквайрархии (сословия крупных помещиков), которая продолжит доминировать в сельской местности на протяжении пяти веков.

Еще с ранних времен рыцарей привлекали к участию в местном управлении через суды графств, а в 1254 г. выборные представители рыцарей от графств были официально приглашены в совет, хотя всего лишь для того, чтобы доложить о решениях, уже принятых судами графств. В период между 1254 и 1266 гг. рыцарей приглашали несколько раз по разным причинам. Теоретически никаких поразительных изменений в парламентской политике Монфора не произошло, но на практике характер совета и равновесие сил в нем изменились, и его нельзя было больше считать чисто феодальным органом.

В следующем году после блестяще проведенной операции в долине реки Северн Монфор был побежден сыном Генриха Эдуардом и погиб в битве при Ившеме. Эдуард счел более благоразумным принять изменения, требуемые мятежниками, и в правление Эдуарда парламент принимает те постоянные формы, которые установил для него Монфор. Не имеется каких-либо данных о том, что вначале рыцари и горожане принимали сколько-нибудь активное участие в работе парламента. Они присутствовали на его заседаниях главным образом для того, чтобы выражать свое согласие на налоги, которых требовал король, помогать в предоставлении сведений, необходимых для обложения населения, и по возвращении домой следить за тем, чтобы их графства и города собирали деньги. Они также подавали петиции от своих областей и помогали правительству следить за действиями местных властей.

Аналогично институту присяжных, парламент был создан скорее ради удобства короны, чем ради прав подданных. Расходов на участие или присутствие в парламенте старались избегать как те, кто посылал в него своих представителей, так и те, кого туда посылали, и нередко города подавали петиции с просьбой освободить их от обязанности посылать своих представителей в парламент. Парламент развивался в качестве органа, ведающего вопросами налогообложения, и если он стал средоточием оппозиции, то это никак не входило в замысел короны.

Между 1265 и 1295 гг. было проведено еще несколько преобразований, но, лишь когда назрел новый кризис, в парламенте произошел следующий крупный сдвиг. В 1295 г. Эдуард оказался втянутым в войну с Францией и Шотландией, при этом перед ним стояла задача удержать недавно покоренный Уэльс. Тогда он созвал парламент, вошедший в историю под названием Образцового парламента, потому что он включал в себя все элементы английского общества, которые в дальнейшем были признаны необходимыми для проведения полноправного собрания. Этот парламент с большой неохотой предоставил королю крупную субсидию, но уже через два года король снова потребовал денег. Он обложил население высоким налогом на имущество, увеличил пошлины на экспорт шерсти и захватил часть церковных владений.

Высокие налоги встретили резкое противодействие, и в 1297 г. королю пришлось гарантировать «Подтверждение хартии». Эдуард пообещал не взыскивать впредь никаких налогов без согласия парламента. Оппозиция все еще имела по большей части традиционный баронский характер, но важно то, что это противостояние стало принимать новые формы. То же можно сказать и о правлении следующего короля. Эдуард II заставил отвернуться от себя баронов провалом Баннокбернской кампании 1315 г., а также тем, что раздавал земли короны своим личным друзьям из низших сословий, которые поднялись благодаря этим дарам до положения, равного представителям старинной знати. В 1327 г. после баронского восстания Эдуард II был низложен, но это низложение было проведено обычным парламентским решением, создав прецедент, которому предстояло иметь огромное значение в будущем.

Постоянная нужда Эдуарда III в средствах для продолжения Столетней войны привела к дальнейшему развитию парламентского контроля над обложением. В период между 1339 и 1344 гг. парламент фактически отклонял просьбы короля о субсидиях, пока не будут рассмотрены все представленные в парламенте жалобы. Такой прогресс произошел скорее из-за острой потребности короля в деньгах, чем благодаря силе самого парламента; Эдуард, видимо, посчитал, что важнее продолжать войну с Францией, нежели ссориться с парламентом из-за, казалось бы, второстепенных вопросов. Поэтому он позволил парламенту избирать казначеев, которые должны были контролировать расход утвержденных парламентом ассигнований и проверять королевские счета. Это было, по существу, не только признанием права парламента отказывать короне в субсидиях, но и выражало также, пусть еще в скрытой форме, установление косвенного парламентского контроля над тем, куда тратились государственные деньги, а следовательно, и над политикой.

Значение всех этих преобразований легко переоценить. На деле парламентский контроль был только номинальным, кроме тех периодов, когда корона оказывалась особенно слабой. И тем не менее были установлены прецеденты, позволившие парламенту занять прочную позицию на поле классовых битв грядущих столетий.

Одновременно с этим были предприняты последние шаги, давшие парламенту возможность приобрести его современную форму. Вначале все сословия заседали вместе как единый орган, и перевес во всех решениях неизбежно оказывался на стороне крупных баронов. Затем наступил период экспериментов. В какое-то время «палат» в парламенте было три – бароны, духовенство и общины. Иногда для принятия законов о торговле горожане заседали отдельно, как это было в парламенте в Актон-Бернеле в 1283 г. Временами рыцари графств заседали в одной палате с баронами, а иногда с горожанами. Потом духовенство вышло из состава парламента и созвало свою особую конвокацию, после чего парламент разделился на палаты лордов и общин, в соответствии с установкой, существующей и поныне. При этом окончательном разделении рыцари графств, представлявшие интересы более мелких землевладельцев, заняли места в палате общин вместе с представителями горожан.

Такая группировка, встречающаяся только в Англии, полностью отражала уникальное распределение классовых сил в этой стране к концу Средневековья. Запрещение частных войн и развитие торговли шерстью, как уже упоминалось, вызвало глубокий разрыв между крупными и мелкими землевладельцами. Последние, заинтересованные главным образом в получении дохода от земли, начали в широких масштабах заниматься овцеводством. У них имелось куда больше общих интересов с купечеством, которое также процветало за счет торговли шерстью, чем с крупными баронами, чье мировоззрение все еще оставалось воинственным. В то же время рыцари образовывали связующее звено между горожанами и баронами, что давало возможность всем трем социальным группам время от времени действовать сообща.

Именно союз горожан и сквайров послужил ключом к росту политической силы парламента. Он дал возможность горожанам набирать силы при поддержке уже сформировавшегося класса и позволил палате общин выступать временами независимо от лордов.

В то время как в большинстве стран Европы представительные органы, которые образовались в тот же период, приходят в упадок, а иногда и вовсе отмирают вместе с разложением феодального строя, в Англии упадок феодализма только усиливает влияние палаты общин, как неофеодальной части парламента.

В конце XIV и в XV в. парламент номинально обладал весьма значительной силой. Однако было бы ошибкой переоценивать его могущество и силу городского сословия. Если парламент и получил возможности иметь целый ряд полномочий, то это произошло благодаря тому, что его, как правило, возглавляла палата лордов. Упадок феодализма, хотя и породивший слой сквайров, в то же время способствовал концентрации силы в руках небольшой кучки могущественных знатных фамилий, в основном связанных родственными узами с королем и ожесточенно боровшихся за превосходство между собой. Они видели в парламенте удобное средство, с помощью которого можно было захватить в свои руки управление государственным аппаратом, и широкие полномочия парламента на практике нередко использовались правящей кликой знати. Весь этот период был переходным периодом хрупкого равновесия классовых сил, а парламент стал одновременно отражением и полем битвы этих сил.

3. Уэльс, Ирландия, Шотландия

Нормандское завоевание вначале распространялось только на области, приблизительно покрывавшие собственно Англию: остальная часть Британских островов оставалась все еще независимой и подразделялась на бесконечное множество мелких королевств и княжеств, где в основном сохранялся родовой строй. Попытки норманнов и их преемников подчинить себе и установить феодальный строй в этих областях продолжались в течение нескольких столетий. Шотландия, хотя и феодальная уже в южной части, никогда не была покорена, в то время как в Ирландии вплоть до правления Тюдоров колонизирован был только небольшой укрепленный район вокруг Дублина.

Покорение этих областей началось с Уэльса. Сначала англосаксы отодвинули границу Уэльса к линии, проходящей приблизительно по рекам Ди и У ай, однако они не предпринимали серьезных попыток пересечь горный массив и равнины, тянущиеся вдоль южного берега полуострова. После нормандского завоевания произошло покорение некоторых территорий Уэльса, но не короной, а феодальными лордами, чьи владения находились на границе с Уэльсом. Поскольку предполагалось, что эти владения должны были служить опорными пунктами против набегов с гор, они были обширнее и намного компактнее, чем поместья королевских вассалов в других частях Англии, кроме того, подразумевалось, что всякий хозяин пограничных владений имеет право присоединять к ним любые земли, которые он сумеет отвоевать у валлийцев.

Беспорядочные военные столкновения не прекращались в последующие 150 лет, в результате чего валлийцы постепенно оттеснялись все глубже в горы, а в долинах и на побережье вырастало множество нормандских замков. Владельцы замков вели себя как независимые князья – наполовину феодальные лорды, наполовину родовые вожди – на всей земле, которую они могли защитить с помощью своих вооруженных вассалов как от валлийцев, скрывавшихся в горах, так и от посягательств своих нормандских соседей из ближайших долин. К 1200 г. только князья Северного Уэльса сохранили свою независимость. Имея гору Сноудон в качестве естественной крепости, а богатые хлебородные земли Англси в качестве основы выживания, дом Ллевеллинов правил княжеством Гиннедд, и даже в XIII в. он смог отвоевать значительную часть своих прежних владений, воспользовавшись междоусобицами английских пограничных феодалов.

Это восстановление силы уэльских князей, достигшее наивысшей точки при Ллевеллине ап Гриффит (1246–1283), привело к первой прямой попытке английской короны покорить Уэльс. Эдуард I следовал римской стратегии: он строил замки в важных с военной точки зрения пунктах и прокладывал между ними военные дороги. Двигаясь вдоль побережья из Честера, он отрезал Ллевеллина, который укрылся, как обычно, под защитой хребта Сноудон, от его продовольственного снабжения в Англси, и к 1285 г. полное покорение Уэльса было завершено. Северный Уэльс был разделен на графства, находящиеся под непосредственным управлением представителей короны, хотя в остальных районах права пограничных лордов оставались нетронутыми.

Это частичное завоевание Уэльса имело неблагоприятные политические и военные последствия. Долгое время, после того как в самой Англии наступил относительный покой, Уэльс продолжал оставаться кишащим воинственно настроенной знатью: Мортимерами, Бохунами, Клерами, которые были постоянным взрывоопасным фактором в английской политике. Когда феодализм повсюду уже пришел в упадок, в Уэльсе он еще обнаруживал ложную жизнестойкость, и пограничные лорды составляли значительную часть знати воинственных феодалов, которые вели войны Алой и Белой розы.

Средства для ведения войны находились тут же под рукой, поскольку нищета валлийского народа облегчала вербовку наемных солдат из жителей горных областей страны. Во время войны с Шотландией и Столетней войны значительную часть пехоты составляли валлийцы. Более того, условия войны в Уэльсе способствовали формированию боевой тактики англичан. Большой лук, обеспечивший им превосходство в военной технике над всеми своими противниками, был прежде всего валлийским оружием, и именно в бесконечных войнах в горах и долинах Уэльса отрабатывалось сочетание отрядов хорошо вооруженных войск и стрелков из большого лука, которое одинаково доказало свое превосходство как в борьбе с нерегулярными воинами ирландских племен, так и с вооруженными пиками шотландцами и с французской феодальной кавалерией.

Впервые эта новая тактика прошла испытание в Ирландии. Воспользовавшись междоусобицами в стране, граф Пемброк, прозванный Большим Луком за искусное владение этим оружием, высадился здесь в 1170 г. с конницей из нескольких сотен хорошо вооруженных всадников, сопровождаемых валлийскими лучниками. Их новая для того времени тактика, отличавшаяся как от феодальной, так и от родовой, оказалась исключительно эффективной в стране непроходимых болот и холмов, а также против отчаянного, но плохо поддерживаемого сопротивления.

После того как был пройден первый этап завоевания, характер завоевателей помог им легко и быстро ассимилироваться среди покоренного населения. Большинство завоевателей были выходцами из валлийских племен и мало чем отличались от ирландцев, среди которых поселялись. Даже на военных вождях сказывалось столетнее влияние уэльского окружения. В результате сформировался правящий класс, который не был ни феодальным, ни родовым. С каждым новым поколением Фитцжеральды все больше становились похожими на ирландцев, а де Бурги быстро трансформировались в Берков. Кроме их каменных замков и одетых в броню вассалов, да еще феодального отголоска в земельных законах, мало что отличало их от коренных ирландцев О’Конноров и О’Доннелей. Отличие это казалось совсем ничтожным по сравнению с пропастью, отделявшей всех их от англичан Пейла – окруженного гарнизоном и непосредственно управляемого из Англии района вокруг Дублина. Любая попытка использовать Пейл как базу для дальнейшего захвата наталкивалась на яростное сопротивление как кельтов, так и англоирландцев, и этот район по-прежнему оставался не более чем аванпостом до тех пор, пока за покорение Ирландии всерьез не взялись Тюдоры.

Такие попытки были обречены на неудачу, вероятно, потому, что не имелось средств содержать на таком большом расстоянии многочисленную постоянную армию, необходимую для экспансии, и не было средств для предотвращения ассимиляции новых групп поселенцев, подобно ассимиляции первых завоевателей. Во всяком случае, со времени начала Столетней войны попыток завоевать Ирландию не предпринималось, за исключением Ричарда II, которому пришлось отказаться от своих намерений из-за внутренних распрей в самой Англии. Ирландия так и осталась страной, поделенной между бесчисленными родовыми вождями и баронами, раздираемой междоусобицами, мешавшими экономическому развитию страны и разорявшими жителей. В этот период родовая структура здесь уже стала медленно распадаться, а землю постепенно начали считать собственностью вождя, а не всего племени. В то же время на смену загнивающему родовому строю не пришла еще новая передовая социальная формация. Ирландия, бывшая в раннее Средневековье одной из наиболее цивилизованных и богатейших стран Западной Европы, после датского и английского нашествий становится одной из самых бедных и отсталых.

Методы ведения войны, разработанные в Уэльсе и усовершенствованные в Ирландии, были испытаны впервые против регулярных войск противника в Шотландии. Шотландия, в отличие от Уэльса и Ирландии, стала в значительной степени феодальной за период от 1066 до 1286 г. Смерть шотландского короля Александра III в 1286 г. и отсутствие после него наследников предоставили Эдуарду I возможность продвигать политику расширения границ своего государства на всю Британию.

За несколько столетий до этого вторгшиеся англы основали свои поселения вдоль восточного берега Шотландии и на равнинах Лотиана, и эти области долго оставались частью английского королевства Нортумбрия. В 1018 г. в результате битвы при Кареме Лотиан был присоединен к Шотландии. Эта битва не только установила границу между Англией и Шотландией в ее современном виде, но и определила весь ход англо-шотландской истории, предрешив, что Шотландия не будет исключительно кельтской страной и что ее наиболее плодородная и экономически развитая часть будет английской по языку и национальности и будет подвержена феодальному влиянию с английского юга. После 1066 г. в Шотландии выросло феодальное баронство, тесно связанное с Англией и владеющее обширными поместьями в обеих странах. Так, Роберт Брюс, например, имел 90 000 акров земли в Йоркшире, а его соперник Джон Баллиоль, помимо Шотландии, держал земли в Англии и в Нормандии.

В течение двух веков отношения между Англией и Шотландией носили в основном дружественный характер, нарушаемый время от времени только вмешательствами Шотландии в английскую политику, как в том случае, когда Вильгельм Лев был захвачен в плен близ Алника в 1170 г. Широкий пояс диких болот разделял две страны и служил препятствием для вторжений. У нас нет достаточных свидетельств тому, что на границе происходили постоянные мелкие столкновения, которые начались в более поздний период. И лишь изредка английские короли выдвигали в расплывчатой форме притязания на свое владычество в Шотландии, и еще реже их притязания признавали шотландцы. Тем временем развитие Шотландии шло приблизительно в том же направлении, что и Англии. Однако не следует забывать нищенское положение населения Шотландии, ее удаленность от торговых центров Европы, а также обширные и слабо заселенные разрозненными племенами районы, все еще сохраняющиеся на западе и севере страны.

Когда после смерти Александра III и его малолетней дочери едва ли не дюжина знатных феодалов стала претендовать на шотландский престол, бароны, будучи настолько же англичанами, насколько и шотландцами, обратились за разрешением спора к Эдуарду I. Эдуард подвел к границе сильную армию, объявил себя верховным правителем Шотландии и принял решение оказать поддержку Джону Баллиолю[18]. Обоснованность его притязаний на роль сюзерена Шотландии бароны не оспаривали, хотя сохранились сведения, что «людское сообщество» выразило свой протест, природу которого ни один летописец не потрудился сообщить.

Посадив на трон Баллиоля, Эдуард принялся подстрекать его к бунту, выказывая пренебрежение и всячески оскорбляя, и, наконец, в 1286 г. добился желаемого. Тогда Эдуард снова двинулся на север, захватил и разграбил Берик, важный торговый город Шотландии с многочисленным фламандским населением, свергнул с трона Баллиоля и в очередной раз добился повиновения шотландских баронов своей власти.

Эдуард оставил правителем страны эрла Джона де Баррена, графа Суррея, с оккупационной армией, вероятно посчитав, что покорение Шотландии завершено. Однако если знати безразлично было, чью землю держать, то для шотландского населения присутствие иностранного гарнизона вскоре стало невыносимым. В 1297 г. мелкий землевладелец Уильям Уоллес взбунтовался и возглавил армию соотечественников из крестьян и городских жителей, которая нанесла Баррену поражение при Стерлинге. Через несколько месяцев в Шотландию вернулся сам Эдуард и встретился с армией повстанцев у Фолкерка. Повстанцы выстроились в традиционный шотландский круг копейщиков, следуя саксонской тактике щитовой стены. Английские лучники пробили в рядах противника брешь, сквозь которую смогла начать атаку кавалерия. Поскольку круг был разорван, всадники в доспехах с легкостью расправились с копейщиками.

Спустя несколько лет Роберт Брюс, внук претендовавшего в 1286 г. на шотландский престол Роберта Брюса, который переходил то на одну, то на другую сторону с большим дипломатическим искусством, сумел использовать народное движение в своих личных интересах. Брюс самолично короновался в Сконе и в течение нескольких лет успешно вел партизанскую войну. Удалось ему это по той причине, что, хотя Эдуард и мог собрать армию достаточно сильную, чтобы разбить любую оппозицию, он не мог при существовавшем транспорте и наличии обширных неосвоенных земель, отделяющих Англию от Шотландии, все время держать такую армию на поле боя. Постоянный гарнизон, насчитывающий около 2 тысяч человек, мог удержать лишь несколько основных городов и замков. В 1307 г. Эдуард повел на Шотландию еще одну армию, но умер в походе.

Беспорядочная война не прекращалась и в следующее правление, замки один за другим переходили в руки шотландцев, пока у англичан не остался один только Стерлинг. В 1314 г. Эдуард II двинулся на помощь с самой большой армией, какая только когда-либо покидала пределы Англии, и потерпел сокрушительное поражение при Баннокберне. Шотландцы одержали победу отчасти благодаря искусно выбранному Брюсом месту боя, но в первую очередь благодаря глупости английского командования. Полагаясь на свое большое численное превосходство и игнорируя все уроки предыдущих десятилетий, Эдуард напустил свою кавалерию на шотландских копейщиков без предварительной заградительной стрельбы лучников. Ограниченность возможности феодальной кавалерии проявилась здесь с такой же очевидностью, как позднее при Креси и Пуатье.

Битва при Баннокберне хоть и была немаловажным событием, однако она не имела того решающего значения, какое ей часто приписывают. Эдуарду помешали возобновить против баронов военную борьбу, которая закончилась со свержением и убийством Эдуарда в 1327 г. Однако ее возобновил Эдуард III. Междоусобные распри шотландской знати и боевое искусство английских лучников принесли ему победу при Халидон-Хилл, после которой сын Брюса Давид вынужден был искать спасения во Франции. В течение некоторого времени еще велась партизанская война, которую казалось невозможным привести к какому-нибудь завершающему концу и которая постепенно прекратилась главным образом потому, что Столетняя война начала поглощать все главные ресурсы Англии.

С этого времени Англия не предпринимала дальнейших попыток покорить Шотландию, однако между странами продолжались нерегулярные войны, которые превратили большую часть территорий по обе сторонам англо-шотландской границы в пустыню. Эти войны положили конец начавшемуся развитию шотландской торговли и промышленности и не давали Шотландии покончить с феодализмом, в то время как в Англии этот строй быстро клонился к упадку.

Последствия этих войн для Англии оказались не столь пагубными, поскольку они затрагивали только Север, и без того отсталый и бедный. Однако они породили могущественную и непокорную знать, которая подобно пограничным лордам Уэльса сохранила феодальные черты, находившиеся в полном противоречии с развитием остальной части страны, и в значительной степени была ответственна за внутренние беспорядки и войны в Англии XV в.

4. Столетняя война и переворот в военной технике

Войны в Уэльсе и Шотландии являлись войнами средневекового характера, имевшими своей целью расширение земель английских королей и баронов. Столетняя война была войной нового типа, будучи прежде всего торговой войной, и только внешне, по форме, еще носила характер средневековых завоеваний. Эдуард III, находившийся под сильным влиянием идей о рыцарстве, которые получили развитие только в период заката феодализма, действительно предъявлял притязания на французскую корону, но эти притязания едва ли принимались всерьез и служили не более чем прикрытием подлинным целям войны.

Переключение интересов английской внешней политики с Шотландии на Францию можно объяснить тем, что Франция была куда богаче как Шотландии, так и Ирландии, однако тут кроются и другие причины. Ни Шотландия, ни Ирландия не имели существенного значения для развития английской торговли, тогда как в состав Французского королевства входили две области, представлявшие для Англии большой торговый интерес. Это были Фландрия, центр шерстяной промышленности, и Гасконь, находившаяся по-прежнему во владении английских королей. Гасконь являлась главным поставщиком вина и соли, а также важной базой по импорту железа.

Столетняя война, таким образом, отражала растущую силу английского торгового капитала в Англии, а также заинтересованность многочисленного и влиятельного слоя землевладельцев в торговле шерстью. Подлинная цель войны состояла в том, чтобы объединить Англию, Фландрию и Гасконь, уже связанные между собой торговыми отношениями, под единым политическим контролем. Основные военные действия развернулись во Фландрии и Гаскони.

Происхождение этой войны настолько тесно связано с классовой борьбой во Фландрии, которая в XIV в. достигала такой остроты, какой она не достигала где-либо еще в течение нескольких веков, что о ней следует коротко рассказать. К концу XIII в. экономика Фландрии приобретает явно выраженный городской характер и ее крупные города становятся скорее промышленными, чем торговыми центрами. Подсчитано, что из 50 тысяч жителей Гента 30 тысяч были непосредственно связаны с шерстяным производством. В Генте, Брюгге, Мехлине и других центрах шерстяной промышленности небольшая кучка богатых торговцев, снабжавших ткачей шерстью, которую те перерабатывали в сукно, создала замкнутую олигархию и подчинила своей власти органы городского управления. Начиная примерно с 1250 г. обычным делом становятся стачки и вооруженные бунты ткачей. В 1280 г. поднялось всеобщее восстание, и ткачи получили поддержку от фландрского графа и другой знати, которая желала ослабить могущество городов. Торговцы, потерпевшие поражение под натиском этого альянса, обратились за помощью к французскому королю, который, в свою очередь, живо ухватился за предоставлявшуюся возможность укрепить свои позиции в полунезависимой Фландрии.

Последовала ожесточенная борьба, не прекращавшаяся на протяжении жизни целого поколения. В 1303 г. в решающей битве неподалеку от Куртре ткачи разбили лучшие силы французской феодальной знати и на короткое время захватили власть в городах. Скоро междоусобная вражда ткачей и сукновалов позволила торговцам вернуть себе власть в главном городе Генте, и тогда фландрский граф обратился за помощью к Англии. Брюгге и Ипр, все еще управлявшиеся ткачами, предложили свою поддержку Эдуарду III и признали его правителем Фландрии и Франции.

В 1327 г. английское правительство совершило хитрый дипломатический ход. Оно запретило экспорт шерсти во Фландрию, чем немедленно вызвало кризис, который по своим последствиям можно сравнить с хлопковым голодом в Ланкашире во время гражданской войны в США. Результатом послужило временное объединение всех классов Фландрии для поддержки политики войны против Франции, в обмен на обещание снять эмбарго. Теперь Эдуард получил надежную военную базу.

Первые военные кампании велись из Фландрии, тогда как Гасконь была использована как плацдарм для последующих нападений. Серия первых кампаний не увенчалась особым успехом, и их неудачи подорвали престиж Эдуарда во Фландрии. Противоестественный союз между классами Фландрии распался, как только перестали существовать породившие его особые обстоятельства. В 1345 г. потерпел поражение и был убит Филипп ван Артевельде, руководитель крупных торговцев и главный сторонник Эдуарда.

Следующий год стал свидетелем первого крупного сражения близ Креси. Подобно последующим битвам при Пуатье и Азенкуре битва при Креси явилась результатом ошибочной стратегии англичан, которые с недостаточной по численности армией прошли в самую глубь Франции, где оказались зажатыми в угол превосходящими силами противника. Однако просчет стратегии восполнило превосходство тактики. Уроки войны с Шотландией и битвы при Куртре показали как слабость феодальной кавалерии, так и преимущества большого лука и обученной и решительно действующей пехоты. Впервые феодальные рыцари спешились и сражались бок о бок с лучниками. Французы, вместо того чтобы взять в тиски окруженную армию англичан и вынудить ее начать атаку, бросили отряды своей кавалерии на линию приготовившихся к отпору стрелков и потерпели полное поражение. Позже это же самое повторилось при Пуатье в 1356 г. Первый этап войны закончился заключением мира в Бретиньи в 1360 г.

Эдуард отказался от своих притязаний на французскую корону и не смог добиться Фландрии. Он получил большую часть Франции к югу от Луары и город Кале, захваченный через год после Креси. Кале имел весьма важное значение как центр для экспорта шерсти. Через несколько лет война возобновилась, но уже при совершенно иных обстоятельствах. Силы англичан были ослаблены после неудачного похода в Испанию, а французы теперь находились под командованием Бертрана Дюгеклена[19], быть может, самого выдающегося полководца Средневековья. Дюгеклен, сын мелкого бретонского сквайра, первые годы своей военной карьеры провел среди лесов и холмов Бретани в качестве предводителя объявленных вне закона сторонников претендента на герцогскую корону[20]. Здесь он избавился от всех романтических идей рыцарства и в совершенстве изучил уловки и приемы партизанской войны. Став коннетаблем Франции, он принудил французскую знать вопреки ее воле сражаться пешими, уклоняться от боя, нападать на аванпосты и отставшие части противника. Он был первым командующим, оценившим значение пороха при осаде, и разработал такую технику штурма, при которой самые неприступные крепости брались за несколько дней.

Но важнее было то, что, находясь вне закона, Дюгеклен сблизился с крестьянами, и это позволило ему осознать, что если профессиональные английские воины могут разбить недисциплинированные феодальные войска Франции в открытом бою, то они окажутся бессильными перед лицом народного сопротивления. В 1358 г. вся Франция была потрясена Жакерией, восстанием доведенных до отчаяния крестьян, которых притесняли и грабили с обеих сторон и которых не могли защитить их сеньоры. Дюгеклен настоял на том, чтобы его воинам регулярно выплачивали жалованье, даже если деньги для этого приходилось изыскивать ему самому, и запретил обирать крестьян. Вскоре англичане столкнулись с сопротивлением народа, когда в каждой деревне их окружали враги и о каждом их шаге немедленно сообщалось французскому командованию.

За девять лет (1369–1377) не произошло ни единого сражения, однако провинция за провинцией переходили к французам, пока в руках у англичан не остались только Кале, Бордо и еще несколько прибрежных городов. После смерти Эдуарда III в 1377 г. французы перешли в наступление и атаковали английское побережье. Они захватили остров Уайт, а высадившиеся в Суссексе войска дошли до самого Льюиса.

Последние события войны, так же как и ее начало, были связаны с внутренней политикой Фландрии. В 1375 г. Филипп ван Артевельде, сын союзника Эдуарда, возглавил гентских ткачей и захватил власть, встав на сторону англичан. В 1382 г. он потерпел поражение в битве при Вест-Роозбеке и был убит, а в следующем году Спенсер, епископ Нориджа, прославившийся своей жестокостью при расправе с восставшими крестьянами Восточной Англии, был послан с армией во Фландрию для возобновления войны. Эта кампания, величественно названная крестовым походом, потому что французы поддержали папу-соперника против того папы, который был признан в Англии, окончилась полным провалом. После сорока лет почти непрерывной войны государство было крайне истощено, все сильнее обострялись внутренние конфликты между самыми влиятельными и знатными фамилиями Англии. Все это положило конец войне с Францией, пока в 1415 г. она не была возобновлена Генрихом V.

Непосредственные результаты Столетней войны были почти катастрофическими и для Франции, и для Англии, поскольку ни та ни другая страна не получили возмещения за огромные людские и денежные потери и длительное опустошение сельских местностей. Однако косвенным образом война способствовала ускорению упадка феодализма. Французская корона окрепла благодаря авторитету, который она приобрела как лидер народной борьбы, и созданию в ходе войны регулярной армии и развитию артиллерии. В Англии неудача с покорением Фландрии привела к тому, что правительство стало всячески содействовать развитию собственной шерстяной промышленности. Оно поощряло иммиграцию в Англию фламандских мастеров. Угнетаемым торговцами ткачам говорили о том, «как счастливы они будут, стоит им только приехать в Англию и привезти с собой секрет своего мастерства, которое обеспечит им процветание повсюду. Есть станут они только говядину да баранину, и набивать свой живот вкусной едой под самую завязку». Англия стала страной, скорее производившей сукно, чем просто производившей необработанную шерсть. К XV в. она уже почти полностью покрывала свои собственные нужды и начала экспортировать сукно за границу.

На полях Столетней войны престижу снаряженных в броню феодальных всадников был нанесен смертельный удар. И отнюдь не изобретение пороха, как это принято иногда считать, а большой лук послужил причиной технического прогресса, который отнял у рыцарей их превосходство в бою. Использование большого лука поставило метко стрелявшего крестьянина-лучника в один ряд с его господином, лишив последнего его главной претензии на особое положение военной элиты. Порох имел значение поначалу только при осаде крепостей, лишая феодальный замок его неуязвимости. Ручное огнестрельное оружие или мушкет появилось лишь к концу Средневековья. Впервые оно было использовано в Германии и завезено в Англию иностранными наемниками Эдуарда IV во время Войны Алой и Белой розы.

Вначале новое оружие во многом уступало большому луку. У него была меньшая дальность, более медленная скорострельность и более слабая сила проникновения. Однако все это компенсировалось тем, что из него мог стрелять довольно быстро обученный человек, тогда как для искусного владения луком требовалась долголетняя практика. Введение мушкета в конце XV в. совпало с упадком йоменов в Англии и набором армейского войска из безземельных жителей деревень и городской бедноты.

И наконец, хотя это относится уже к несколько более позднему времени, после периода, когда основой английской армии служила пехота, появляется новый тип кавалерии. Теперь всадники не были закованы в броню и под ними шли более легкие и резвые лошади. Быстрота натиска и огонь из пистолетов решали исход кавалерийской атаки. Это была кавалерия Тридцатилетней войны, кавалерия Руперта и его всадников, кавалерия, которая, хотя и состояла в основном из дворян и их свиты, отражала структуру общества в переходный период от феодализма к буржуазии. В дальнейшем мы увидим, как эта кавалерия использовалась Кромвелем и английской буржуазией в своей борьбе за власть.

В то время как преобразование военной техники явилось продуктом изменений в структуре общества, оно со своей стороны также оказало влияние на это общество. Война стала поставлена на поток; она велась с использованием более сложных приспособлений и более сложных финансовых механизмов. Во время Столетней войны английские солдаты набирались как регулярные войска, пешие лучники получали плату по 3 шиллинга, а всадники – по 6 шиллингов в день. «Обеспечение армии порохом и огнестрельным оружием требовало промышленности и денег, которые находились в руках у горожан. Итак, с самого начала огнестрельное оружие было оружием городов и набирающей силу монархии, получавшей поддержку из городов в борьбе с феодальной знатью» (Энгельс. «Анти-Дюринг»).

Феодальные войны, перерастая в национальные, превышали организационные возможности феодальной системы и ускоряли ее упадок.

5. «Черная смерть» (чума)

Когда осенью 1348 г., через два года после Креси, на юге и западе Англии стала распространяться «черная смерть», в английской деревне уже шел процесс социального преобразования, длившийся почти сто лет. Выше мы рассмотрели устройство феодального поместья-манора, с типичным нахождением в нем крепостных, привязанных к земле и несущих трудовые повинности перед своим лордом. Мы видели, как в Англии начинали действовать силы, постепенно меняющие этот уклад: происходило усиление централизованного управления, замена феодальных повинностей лордам на денежную ренту, развитие торговли и городов, а также производство шерсти в крупных масштабах для внешнего рынка. Все эти и другие факторы, действуя совместно, неуклонно вели к замещению примитивного натурального хозяйства манора производством товаров для рыночной продажи.

Тем не менее первые результаты этих преобразований не были направлены на освобождение крепостного от его повинностей. В ответ на рост цен и повышение спроса феодальная знать предприняла вначале попытку «заняться коммерческой деятельностью» собственными силами. Так, в XIII в. наблюдается широкомасштабное движение за увеличение поместий, использование пустошей и осушение болот, а также увеличение трудовых повинностей вилланов в деревнях, по крайней мере у крупных землевладельцев. Естественно, что в результате площадь обрабатываемых земель значительно увеличилась, однако с точки зрения землевладельцев это нельзя было считать явным успехом. Повторное наложение или увеличение трудовых повинностей встречало повсюду упорное сопротивление крестьян, а медлительный и подневольный труд крепостного никогда не мог быть высокопроизводительным. Нелегко было также организовать разрозненные и громоздкие средневековые владения в экономически эффективное объединение или найти необходимое количество добросовестных и знающих дело людей, которым можно было бы доверить управление. И по мере того, как торговые и промышленные группы в городах постепенно закрепляли права на ведение своих дел и начинали распоряжаться большими ресурсами, а также улучшали свою организацию, их контроль над городскими рынками позволил поднимать цены на товары своего производства по сравнению со стоимостью продуктов сельского хозяйства.

В результате начало XIV в. отмечается новым поворотом в сторону более широкого использования наемного труда, особенно в небольших поместьях, а также к тому, что можно было бы назвать политикой взимания арендной платы в поместьях крупных светских и церковных землевладельцев. Теперь уже можно наблюдать первые признаки появления новых классовых группировок в английской деревне, хотя их характер не проявляется окончательно до XVI в. Здесь имелся крупный землевладелец, который все больше и больше становился лишь получателем ренты, в то время как на деле обработка земли переходила в руки крестьянина и землевладельца-посредника, имелись предки йоменов и помещиков более поздних времен, уже ставшие «капиталистами» в той мере, в какой наемный труд являлся основой их экономики.

Таким образом, процесс коммутации проходил неравномерно и неодинаково, отличаясь в различных районах, в поместьях различной величины и в разное время. Более того, в любом конкретном поместье вполне могло быть так, что только некоторые услуги заменялись денежной рентой – как правило, это была барщина, тогда как «добровольная помощь» сохранялась прежней. Изменения, однако, в основном происходили без особых трений, поскольку это было в интересах обеих сторон. К тому же наемный труд был гораздо производительнее подневольного труда крепостных. Он не требовал слишком тщательного надзора и позволял лорду использовать лучшую тяговую силу и более совершенные орудия труда вместо тех захудалых, которыми пользовались крепостные, к тому же его легче было регулировать. Исчезновение класса рабов привело к тому, что лорды стали нанимать пастухов и других работников, которым необходимо было иметь постоянное занятие.

По мере того как зависимость крепостного от его лорда становилась менее непосредственной, менялась постепенно и прежняя структура манора. Коммутация не ограничивалась только созданием слоя крестьян, выплачивающих ренту, она породила класс наемных рабочих, в невиданном ранее масштабе, поскольку лордам теперь приходилось платить за обработку своих земель. Эти два класса еще не имели четкой дифференциации, и не возник еще стоящий между помещиками и массой трудового крестьянства средний класс фермеров-арендаторов. Наряду с этими экономическими изменениями и в зависимости от них происходили и изменения в правовом статусе виллана, выражавшиеся в тенденции предоставлять крепостному больше прав и давать более широкое толкование его обязанностей.

Между 1066 и 1348 гг. численность населения возросла от менее чем двух миллионов почти до трех с половиной миллионов человек – прирост, который был поразительным в условиях Средневековья и отражал непривычную безопасность жизни в Англии. Однако еще до 1348 г. появляются угрожающие признаки перемен. Все острее становился нанесенный долголетней войной ущерб, сдерживавший прирост населения и понижавший уровень его жизни. Все это, наряду с падением цен на продукты сельского хозяйства, положило конец периоду экономического подъема, когда создавались большие имения. Вместо прежнего земельного голода, наблюдаемого ранее, обнаруживаются все признаки нехватки наемной рабочей силы. Такова была Англия, когда в нее нагрянула «черная смерть», которая ускорила темпы намечающихся преобразований и породила многие скрытые классовые антагонизмы в деревне. Однако следует особо подчеркнуть, что «черная смерть» лишь ускорила процесс преобразования по уже четко обозначенным линиям и что ее воздействие было менее сенсационным, чем можно было бы предположить по некоторым отзывам. И когда мы говорим о «воздействии» «черной смерти», то следует всегда помнить, что имеется в виду ее влияние на весь комплекс преобразований, изменивших общество Англии в XIV в.

«Черной смертью» называли жестокую эпидемию бубонной чумы, занесенную с Востока и распространившуюся по всей Европе. В Англии первая вспышка случилась в августе в Мелкомб-Регисе. Весной 1349 г. эпидемия охватила Восточную Англию и центральные графства. В 1350 г. она опустошила Шотландию и Ирландию. Как всякая эпидемия, занесенная на новую территорию, чума была смертельно опасна. Она унесла, вероятно, около одной трети всего населения, хотя не стоит забывать, что средневековые данные весьма недостоверны и заболеваемость чумой не везде была одинаковой. В некоторых областях вымирали целые деревни. Так, например, в епархии Нориджа умерло две трети приходских священников, в Колчестере – треть всех горожан, а в Лейстере уцелела только половина жителей.

Сельское хозяйство пришло в полный упадок. Поля не засевали и не убирали, цены выросли вдвое за один только год. Повышение цен потребовало более высокой заработной платы, и уже к сезону уборки 1349 г. она увеличилась до полного соответствия с прожиточным минимумом. Имеются свидетельства тому, что работники могли диктовать свои условия лордам и добиваться повышения, которое в большинстве случаев означало рост реальной заработной платы.

В 1350 г. парламент, почти полностью состоявший из землевладельцев, попытался ограничить рост платы, издав Устав о рабочих, по которому:

«Каждый человек, здоровый телом и не старше шестидесяти, не имеющий средств для существования, будучи затребован, обязан служить тому, кто в нем нуждается, иначе он будет заключен в тюрьму, пока не найдет поручительства для служения.

Если работник или слуга бросит службу до истечения договоренного срока, он будет заключен в тюрьму.

Платить слугам следует как прежде, никак не больше.

Ежели кто-либо… станет брать жалованье более положенного, то будет заключен в тюрьму.

Провизия будет продаваться по умеренной цене».

Полный провал этого устава доказывает хотя бы тот факт, что его пришлось неоднократно переиздавать, как это было в 1357 и 1360 гг., каждый раз увеличивая тяжесть наказаний. Землевладельцы могли издавать законы, но, когда у них на полях гнил урожай, они игнорировали собственные законы и шли на любые сделки со всеми, кто только соглашался работать. Провал Устава о рабочих был открыто признан «Хорошим парламентом»[21] 1376 г., сообщавшим: «Ежели господа корят их за плохую работу или предлагают работать на условиях, предписанных Уставом, они внезапно бегут, бросают работу и свой край, скитаются из графства в графство, из города в город, по чужим местам, неизвестным их указанным господам. А многие становятся зачинщиками бунтов и ведут нечестивую жизнь… и большая часть упомянутых слуг день ото дня совершает какое-нибудь беззаконие или грабеж». И если «черная смерть» принесла более высокую заработную плату и относительную свободу наемным рабочим, то она точно так же дала равные преимущества и крестьянам-земледельцам. Для тех крестьян, которые вместо своих трудовых повинностей уже платили фиксированную денежную ренту, стоимость этих платежей уменьшилась вдвое из-за роста цен. Те же, кто по-прежнему отрабатывал лорду трудовую повинность, получили возможность настаивать на коммутации своих повинностей на самых выгодных для себя условиях. Борьба внутри английской деревни развернулась главным образом вокруг вопроса о коммутации. Лорды, естественно, пытались заставить тех, кто платил денежную арендную плату, вернуться к отработочной ренте и выступали против любых требований распространить коммутацию на те виды работ, на которые она еще не распространялась. Однако стоимость всякого поместья зависела исключительно от количества крепостных, которых можно было бы эксплуатировать, и на практике те землевладельцы, которые пытались настоять на невыгодной для крестьян сделке, оставались совсем без арендаторов. Беглый крепостной при поимке подлежал суровому наказанию, однако шансов на поимку было мало, а на то, чтобы устроиться где-нибудь повыгоднее, – весьма достаточно. Часть крестьян убегала в города, другие вливались в ряды наемных рабочих, а некоторые находили помещиков, готовых предоставить им пустующие земельные наделы на выгодных для них условиях.

Старинная деревенская община, в которой семьи крестьян из поколения в поколение жили на той же самой земле, начала распадаться, и появились новые работники и крестьяне, переходивших от одной работы и владений к другим. Попытки противодействовать последствиям «черной смерти» прямым принуждением не достигли успеха, хотя, несомненно, многие крестьяне вынуждены были принять условия, которые им навязывали.

Земледельцы, таким образом, должны были искать новые методы эксплуатации. Быть может, самым важным из них стало расширение уже существующей практики сдачи земли в аренду по конкурентоспособным ценам. Выплаты, производимые крепостным, чьи трудовые повинности были коммутированы, еще не являлись подлинной рентой в современном смысле слова, ибо размеры ренты устанавливались скорее в соответствии со стоимостью исполнявшейся ранее работы, чем с земельным участком, находившимся в пользовании. Но по мере того, как землю начинают сдавать в аренду состоятельным фермерам, которые нередко и сами широко используют наемный труд, эта денежная рента начинает приобретать характер подлинной ренты, устанавливаемой на основе прибыли, которую можно получить от данного участка земли.

Вторым способом, которым лорды пытались разрешить дилемму, было введение нового типа землепользования – фондовой и земельной аренды. В этом случае арендатор нанимал участок на несколько лет, а помещик обеспечивал его семенами, скотом и инвентарем. В обмен землевладелец получал ренту, покрывающую стоимость земли и прочего арендованного имущества, а по истечении срока аренды и земля, и инвентарь должны были быть возвращены землевладельцу в хорошем состоянии. Это была переходная ступень, ведущая к современному типу земельной аренды. Поначалу арендованные таким образом участки были, как правило, небольших размеров, но со временем многие из них разрослись, и арендаторы уже сами стали нанимать рабочих.

Оба эти нововведения являлись важной ступенью на пути к капиталистическому сельскому хозяйству, к превращению земли в область для вложения капитала, от которого можно получать регулярный доход. Они также вели к ускорению процесса различных отношений, типичных для натурального хозяйства манора, и замене их на чисто денежные. Неудивительно, что в XIV в. мы сталкиваемся в Англии с первыми проявлениями классовой борьбы в масштабе всей страны. Крестьяне и наемные рабочие вкусили на миг свободу и благосостояние, но теперь им угрожало решительное контрнаступление лордов. Землевладельцам пришлось мириться с меньшей долей дохода, чем они получали со своих земель прежде, и теперь они пытались вернуть потерянные позиции. Именно из этой ситуации и выросло великое крестьянское восстание 1381 г.

6. Крестьянское восстание

Столкнувшись с попыткой землевладельцев загнать их обратно в крепостное рабство, из которого они медленно начали выбираться, вилланы прибегли к трем способам сопротивления. Первым способом, ранее упомянутым, являлся побег. Это был самый простой способ, однако им могли воспользоваться исключительно одиночки, а для обремененного семьей крестьянина он имел множество недостатков. Оставались два других способа – объединяться и бунтовать.

Убегали и рассредоточивались по всей стране наиболее смелые и решительные из вилланов, и под их влиянием повсюду стихийно возникали примитивные местные крестьянские отряды, которые постепенно разрастались до объединений общенационального масштаба. Вступление к Уставу 1377 г. отражает тот страх, который испытывали землевладельцы перед этим новым явлением. Вилланы, говорилось в нем, «угрожают управляющим имений лишением жизни и членовредительством и, мало того, собираются большими толпами и сговариваются, чтобы один помогал другому изо всех сил противиться своим господам. И еще много разного ущерба наносят они своим упомянутым хозяевам и подают дурной пример остальным». Многие деревни, должно быть, имели своих местных организаторов, таких как Уолтер Холдерби в Суффолке, который в 1373 г. был отдан под суд за то, что «в пору жатвы брал с разных людей по шести и по восьми пенсов за день, и тогда же часто устраивал сходки работников в разных местах и увещал их брать не менее шести или восьми пенсов за день». Устав о рабочих определил заработную плату жнецов на уровне двух или трех пенсов в день.

Усилиями этих первых безвестных пионеров и был создан Великий союз – охватившая всю страну организация, которая вела сбор денег для уплаты штрафов за деятельность своих членов и подготовила программу требований, что придало единство восстанию 1381 г.

Некоторыми чертами это восстание резко отличалось от ранних крестьянских восстаний Средневековья. Если Жакерия, например, была мятежом отчаяния, движением доведенных до крайности людей, действующих без плана и с единственной целью причинить как можно больше убытка угнетателям, то восстание 1381 г. было делом людей, которые уже достигли определенной степени свободы и процветания и требовали большего. У вилланов, которые заявляли: «Мы люди, созданные по образу и подобию Божию, а с нами обращаются, как со скотиной», начинало просыпаться сознание своего человеческого достоинства. Многие из них сражались во французской войне и хорошо понимали, что метко пущенная стрела может одинаково сразить и дворянина, и простолюдина. Обыкновенно у английских крестьян имелось оружие, и они умели с ним обращаться. Как отмечает британский историк Джордж Колтон: «Здесь каждый человек в большей степени, чем в любой другой великой стране, был своим собственным солдатом и своим собственным полицейским».

Помимо прямых крестьянских требований, направленных на отмену крепостного права, коммутации всех повинностей и установления единой денежной ренты (4 пенса с акра), а также отмены Устава о рабочих, среди восставших ходили и идеи примитивного коммунизма, исключительно христианского характера. Распространялись они наиболее бедными приходскими священниками и монахами, которые, как писал Лангланд, «проповедуют людям по Платону и доказательства приводят по Сенеке, что все под небесами должно быть общим».

Эти идеи до некоторой степени распространялись и лоллардами[22] Джона Уиклифа, хотя их роль в восстании была, вероятно, менее значительной, чем это часто предполагалось, а сам Уиклиф, безусловно, его не поддерживал.

История сохранила нам лишь один яркий образ из этих проповедников христианского коммунизма, Джона Болла. Будучи сельским выходцем с севера, Джон Болл трудился главным образом в Лондоне и близлежащих графствах, обосновывая равенство всех людей их общим происхождением от Адама и заявляя, по словам Фруасара, что «дела в Англии не могут идти хорошо и никогда не пойдут, пока все не станет общим». Среди восставших в 1381 г. личный авторитет Болла, которого они в самом начале восстания освободили из тюрьмы в Мейдстоне, был, несомненно, очень высок, однако в предъявленных ими требованиях не намечалось и следа коммунизма. Требования эти были, по-видимому, тем минимумом, с которым все были согласны.

Весной 1381 г. Великий союз перешел от организационной деятельности в экономической области к подготовке вооруженного восстания крестьян в национальном масштабе. Начавшееся восстание носило все признаки тщательной подготовки, что доказывал характер его широкого распространения и единство требований, выдвинутых повстанцами. Когда наступил решительный момент, таинственные, но хорошо понятные всем сообщения передавались из деревни в деревню.

«Джон Шпатель, некогда священник Святой Марии в Йорке, а ныне в Колчестере, приветствует Джона Безымянного и Джона Мельника и Джона Возчика и велит, чтобы они остерегались обмана в городе и стояли друг за друга во имя Господа Бога нашего, и наказывает Пирсу Пахарю взяться за дело и покарать Разбойника и взять с собой Джона Справедливого и всех его сотоварищей, и никого больше; да смотреть в оба на одну голову (единство) и никак иначе», – говорилось в одном из таких воззваний; другое, написанное более понятным языком, провозглашало: «Джек Справедливый дает понять, что ложь и коварство царствуют слишком долго».

Помимо общих экономических причин, породивших восстание, были еще и другие поводы для недовольства. Затянувшаяся война с Францией, которая приносила Англии поражение за поражением, заставила правительство непомерно увеличить и без того тяжелые налоги. Пока Ричард II был еще ребенком, а Эдуард III уже впал в старческое слабоумие, правление страной осуществлялось корыстолюбивой и продажной знатью, типичным представителем которой был Джон Гонт, дядя Ричарда. С ними в союзе состоял новый слой откупщиков налогов и ростовщиков, таких как Джон Лайонс и Джон Лег, которые были казнены во время восстания. Большая часть собранных у населения налоговых денег вообще не доходила до королевской казны.

От налогов горе нам всем,

Свидетельство тому верная смерть многих,

Но мало что досталось королю,

В руки алчные он попал —

так говорилось в популярном стишке того времени.

Кроме того, землевладельцы в парламенте разработали новый вид обложения, специально направленного против нового благосостояния вилланов. «Богатство нации, – провозгласил парламент, – находится в руках мастеровых и работников», и в 1380 г. введен был подушный налог с целью отобрать у них часть этого благосостояния. Трудовой люд заставили платить налог в размере от четырех пенсов до одного шиллинга на каждую семью. Подушный налог, задуманный и воспринятый как мера классового угнетения, спровоцировал неизбежное восстание именно весной 1381 г., а не в другое время.

В конце мая на юге Эссекса крестьяне напали на сборщиков податей и некоторых убили. Они укрылись в лесах и разослали вестников с просьбой о помощи в другие районы графства, а также в Кент. 5 июня поднялся мятеж в Дарт-форде. 7-го захвачен был Рочестерский замок, а 10-го – Кентербери. К этому времени восстание распространилось уже на все графства вокруг Лондона и в Восточной Англии, и повстанцы согласованно двинулись к Лондону. Одна армия повстанцев расположилась у Блэкхита, другая подошла к городу с севера.

В самом городе у восставших оказалось много сторонников. У подмастерьев и учеников имелись свои счеты с правительством и с Джоном Гонтом, чьи сообщники по финансовым махинациям образовали в городе правящую олигархию. Кроме них были еще многочисленные обитатели лондонских трущоб, пополнившихся за последние два-три десятилетия сотнями беглых вилланов. Повстанцам оказывала поддержку даже часть зажиточных горожан, в том числе и два члена городской управы, Хорн и Сибайл. В четверг 13 июня сторонники восстания открыли повстанцам вход через лондонский мост и Олдгейт, так что вилланы беспрепятственно хлынули в город и полностью овладели им.

Дворец Джона Гонта «Савой» был сожжен, однако особенных беспорядков в городе не случилось. Лидеры повстанцев старались предотвратить грабежи, а если они и происходили, то в основном по вине городской голытьбы. Король и его правительство укрылись в Тауэре, а в пятницу встретились с восставшими в Майл-Энде и пообещали удовлетворить все их требования. Почти в это же самое время был взят Тауэр, государственный казначей и архиепископ Садбери, которого, как канцлера, восставшие сочли виновным в установлении подушного налога, были казнены. На следующий день началась расправа с живущими в Лондоне фламандцами. Возможно, что зачинщиками этих бесчинств стали лондонцы, ибо мятежных крестьян не интересовала чисто местная вражда.

После встречи с королем в Майл-Энде большая часть крестьян вернулась домой, посчитав, что их дело выиграно. Другие же, кто отдавал себе отчет в том, что правительство хитрит и лишь тянет время, остались, дабы удостовериться, будут ли исполняться данные королем обещания. Именно с этого момента восстание начало проявлять неизбежную для крестьянского бунта слабость. Крестьяне могли объединиться на достаточно долгий срок, чтобы нагнать страху на правящие классы, но они не имели возможности осуществлять постоянный контроль над политикой правительства.

Создание крестьянского государства было невозможно, потому что крестьяне рано или поздно должны были разойтись по своим деревням, предоставив лордам управление государственной машиной.

В субботу король во второй раз встретился с предводителями повстанцев в Смитфилде, и во время переговоров, при обстоятельствах так и не выясненных, один из приспешников Ричарда убил их представителя Уота Тайлера. Королю удалось предотвратить немедленное столкновение только тем, что он поспешил подтвердить свои обещания, данные в Майл-Энде. После этого мятежники покинули Лондон, большая часть разошлась по домам, и лишь немногие, более дальновидные, стали готовить народ в провинциях к сопротивлению.

Хотя центром восстания был Лондон, оно отнюдь не ограничилось одними внутренними графствами. Восстала вся Англия к югу и востоку от линии, проходящей от Йорка до Бристоля. Крестьяне громили поместья и расправлялись с особо ненавистными им помещиками и судьями. Больше всего пострадали монастыри, которые менее всего уступали требованиям вилланов перевести их на денежную ренту. Было разграблено аббатство в Сент-Олбансе. В Бери на рыночной площади выставили голову настоятеля монастыря, а рядом с ним голову верховного судьи. Даже после того, как повстанцы покинули Лондон, утихомирить народ в провинциях все еще было непросто.

Между тем знать и ее приспешники, которые попрятались во время восстания, собрались теперь в Лондоне и готовили расправу. От обещаний, дважды данных королем, отреклись, так что простые люди Англии познали на горьком опыте (и не раз), как неразумно полагаться на честность своих правителей. Королевская армия прошла кровавым маршем по взбунтовавшимся районам. Людей сотнями казнили по приговору суда и без него, и, когда жители Уолтема стали просить об исполнении данных королем обещаний, им грубо ответили: «Вы – рабы, рабами и останетесь».

Но хотя восстание потерпело неудачу, полного возврата к прежним порядкам не произошло. Землевладельцы были страшно напуганы. В 1382 г. парламент установил новый подушный налог, распространявшийся теперь только на землевладельцев по причине «обнищания страны». В 1390 г. пришлось отказаться и от попытки удержать на прежнем уровне заработную плату рабочих, когда новый Устав о рабочих предоставил мировым судьям право фиксировать размеры заработной платы в своих районах в соответствии с уровнем преобладающих цен.

Еще несколько десятилетий после 1381 г. были свидетелями ряда мелких восстаний, и союзы вилланов продолжали оказывать давление, требуя более высокой оплаты труда и замену повинностей на денежные выплаты. Коммутация неуклонно продолжала распространяться все шире, и XV в. стал, по-видимому, веком наибольшего благосостояния трудящегося населения сельской Англии. Систему открытых полей постепенно начали вытеснять компактные фермерские хозяйства. Этот период отмечен медленным понижением цен, слегка завуалированным уменьшением веса серебра при чеканке монет, так что реальная заработная плата рабочих оставалась, вследствие этого, высокой и имела тенденцию расти.

Эти благоприятные условия являлись результатом не столько восстания, сколько общей экономической тенденции, однако восстание дало крестьянам новое ощущение независимости и сознания своей силы и общности как класса. После 1381 г. стало еще очевиднее, чем после Креси, что правящий класс не может и дальше обращаться с ними без определенного уважения, проистекающего из весьма реального страха. Крепостной стал свободным фермером или наемным рабочим.

7. Политическое значение ереси лоллардов

В первые несколько столетий после падения Римской империи церковь оставалась единственной хранительницей знания и традиций античной культуры. Ее монастыри являлись центрами обучения, как правило не слишком высокого по качеству, но выделявшегося среди окружающего их невежества. Крупные монашеские ордена, такие как Бенедиктинский, Клюнийский и Цистерцианский, не только помогали постигать премудрости науки и искусства, но также давали знания в области сельского хозяйства и техники. Однако к XIV в. влияние церкви пошло на спад. Церковники уже в целом не пользовались уважением, поскольку часто не заслуживали его. На то имелся целый ряд причин, как общих для всех стран, так и относящихся исключительно к Англии.

Первая причина была прямым результатом того влияния, которое завоевала церковь в Темные века европейской истории и которое она употребила на приобретение огромных поместий и богатств. Поскольку монашеские ордена стали крупными землевладельцами, они перестали быть чем-то особенным и сделались объектом ненависти народа наравне со всем классом угнетателей. По причине колоссальных земельных богатств церкви были составной частью феодальной системы и разделяли ее упадок.

Сбор церковной десятины был другим постоянным источником недовольства, и даже бытовало мнение, что священников больше интересует десятина, чем наставление и утешение душ своей паствы. Справедливость такого мнения подтверждается списком крестьянских грехов, типичных для составления пособия священникам, которые выслушивали исповеди. Первым в этом списке числился отказ платить десятину, и два следующих греха состояли в неуплате десятины в срок и полностью. Почти все остальные девятнадцать грехов заключались в нарушении церковных правил или в неуплате податей и неисполнении повинностей лорду манора.

Некий средневековый писатель выражает общее мнение, когда говорит: «Я видел, как священник поет и отправляет мессу. Это были деньги, что пели, и это были деньги, что скандировали в ответ. Я видел, как он смеялся в рукав над людьми, которых он обманул».

Трудно утверждать, что церковь была сильнее коррумпирована и развращена в XIV в., чем в прежние времена, но ее недостатки стали более очевидными благодаря развитию культуры и повышенному общественному стандарту. Духовенство не являлось больше единственным грамотным классом. Миряне теперь начинали высказывать свои взгляды на религию и критиковать невежественных и нерадивых священнослужителей, на что были не способны их предки. Английский поэт Ленгленд жалуется, что в высших классах спорят о теологии за обедом и «поносят клириков злоязычными словами».

Такие перемены являлись общими для всей Европы. Но у Англии имелись особые причины для антиклерикализма. Немногие страны облагались такими высокими налогами со стороны агентов папства. Одна из главных причин непопулярности монахов в Англии состояла в том, что огромная доля ее богатств утекала из страны в Рим. В 1305 г. перенесение папского престола в Авиньон послужило причиной усиления ненависти к папским поборам. С этого времени и до 1378 г. все папы были французами, тогда как войны между Англией и Францией практически не прекращались и у англичан уже начало формироваться национальное сознание. С 1378 до 1417 г. было два соперничавших между собой папы, один в Авиньоне, а другой в Риме, которые беспрерывно враждовали и бесчестили друг друга к всеобщему позору всего христианского мира.

Внутри самой английской церкви наблюдались признаки разделения на папистов и антипапистов. Монахи были более непосредственно связаны с папой и старались расширить его влияние. Епископы, с другой стороны, хотя и не менее ортодоксальные в вопросах богословия, почти все были вовлечены в государственный аппарат и совмещали свои церковные посты с должностями в высших государственных чинах. Когда корона и папство действовали заодно, что бывало часто при дележе доходов, все шло гладко. В те времена, когда требования папства предоставить особые привилегии в Англии папским ставленникам, зачастую итальянцам, приводили к конфликтам, высшие церковные сановники бывали вынуждены становиться в антипапистскую оппозицию.

Англичане, побывавшие в Риме, рассказывали о роскоши и развращенности, царивших при папском дворе. Те, кто находился дома, имели возможность наблюдать те же самые характерные черты у папских приспешников, которые наводняли Англию, собирая подати, продавая отпущения грехов и занимаясь бойкой торговлей фальшивыми реликвиями. Последняя серьезная попытка реформирования церкви была предпринята орденом фрайеров[23] в XII в. Однако им мешала их тесная связь с Римом, и с XIV в. их изначальный энтузиазм угас, а члены этого братства стали не менее богатыми и мирскими, чем и другие монашеские ордена.

Когда около 1370 г. Джон Уиклиф, английский философ-схоласт, богослов, переводчик Библии, реформатор, священник и профессор семинарии в Оксфордском университете, начал призывать к конфискации у монастырей их богатых владений, его поддержали и крупные лорды в надежде увеличить за счет этого свои доходы, и даже многие приходские священники, ощущавшие свою разительную бедность по сравнению с огромными богатствами монашеских орденов. Уиклиф основывал свои нападки на принципах коммунизма, провозглашая, что все права на богатство и власть зависят от праведности человека. Для праведных все должно быть общим, утверждал он, ибо только праведные владеют всем.

Его осуждение «кесаревых клириков», занимавших государственные посты, нашло живой отклик среди знати, которая считала себя самыми подходящими претендентами на эти должности.

Связь Уиклифа с Джоном Гонтом, который покровительствовал ему и поощрял его в качестве оружия для ограбления церкви, удержала Уиклифа от распространения своих коммунистических теорий на дела мирские. «Дьявол, – писал он, – толкает некоторых говорить, что христиане не должны быть слугами и рабами ни языческих (то есть неблагочестивых) господ… ни христианских господ».

Некоторые из его последователей, не будучи столь изощренными богословами, делали из его учения социальные выводы, к которым он не пришел сам. Именно в своих чисто богословских ересях сам Уиклиф был наиболее смелым и революционным, каждое из его еретических положений имело политическое значение, и все его ереси были антиклерикальными, антифеодальными и демократическими если не по форме, то по значению и содержанию. Они настаивали на свободе мнений в вопросах религии и на той идее, что праведный мирянин не менее близок к Богу, чем и любой священник. Отсюда следовали нападки на таинство пресуществления и распространенную повсюду практику причастия мирян исключительно хлебом, тогда как вино оставалось лишь для священника. Как и все протестанты, Уиклиф склонен был рассматривать церковные таинства как второстепенные по сравнению с проповедью и изучением Библии. Он или его ближайшие последователи выпустили первый перевод Библии с латинского на английский язык, и вскоре группы лоллардов читали и толковали Священное Писание по всей стране. Наконец, он заявил, что лучше человеку вести жизнь праведную и деятельную в миру, чем запереть себя в монастыре.

Идеи Уиклифа вскоре лишили его поддержки высокопоставленных покровителей, его теории были осуждены, а сам он изгнан из Оксфордского университета – первого центра лоллардизма. Это привело к тому, что лолларды рассредоточились по всей стране и из ученых-теологов превратились в странствующих проповедников. Они находили сочувствующую аудиторию среди мелких джентри, йоменов, а особенно среди ткачей Восточной Англии, то есть всех тех классов, из которые впоследствии Кромвель привлек своих последователей.

Влияние лоллардов росло настолько быстро, что в 1382 г. палата общин потребовала у короля и палаты лордов отмены ордонанса, который они приняли для облегчения ареста еретиков. Их резолюция провозглашала: «Пусть теперь он будет аннулирован, ибо в намерения палаты общин не входило ни судить за ересь, ни обязывать себя или своих потомков прелату в большей степени, чем их предки в былые времена». Такое отношение, вероятно, было вызвано в той же степени презрением, с которым относились к церкви, как и активным сочувствием к доктрине лоллардов.

Несмотря на это, вскоре началось жестокое преследование лоллардов. В 1401 г. Статут De Haeretico Comburendo потребовал сожжения упорствующих в ереси, после чего последовал ряд казней. В 1414 г. попытка восстания была подавлена, а его лидер Джон Олдкасл сожжен после уклонения от ареста в течение почти четырех лет. Движение вскоре лишилось своих влиятельных сторонников и стало находить отклик только у людей бедных и безграмотных. Следующее после лоллардов Уиклифа поколение проповедников развило все буржуазные и демократические тенденции, скрывавшиеся в его учении. Они пришли к тому, что стали превозносить бедность и бережливость, осуждали развлечения и мирские удовольствия. Секта просуществовала весь период правления Ланкастерской династии, подвергаясь самым жестоким преследованиям, скрываясь в подполье и все же насчитывая немало приверженцев, особенно среди ткачей. Именно преследованием лоллардов Ланкастерами объясняется то единодушие, с которым Восточная Англия решительно поддерживала более веротерпимых сторонников Йорка в Войне Алой и Белой розы.

Когда в начале XVI в. в Англии начало распространяться лютеранство, лолларды все еще существовали и были готовы встретить новых союзников. В 1523 г. лондонский епископ Танстолл писал Эразму Роттердамскому, что лютеранство «не пагубное новшество; всего лишь новое оружие добавилось к огромному воинству еретиков Уиклифа». Протестантская Реформация укоренилась наиболее быстро и глубоко именно в тех районах и среди тех слоев населения, где особенно широким влиянием пользовались лолларды.

Глава V

Конец средневековья

1. Век парадокса

XV в. стал эпохой жестоких контрастов, которые нашли отражение в разнообразии и противоречивости суждений, высказываемых о нем историками. Некоторым он представлялся периодом общего упадка, обедневших городов и политического хаоса. Другие отмечали повышение благосостояния народных масс, рост торговли и промышленности и развитие парламентских институтов в период с 1399 до 1450 г. Ключ к разгадке кроется в том, что оба эти мнения справедливы, но ни одно из них не является полным, поскольку, в то время как феодальные общественные отношения и феодальный способ производства постепенно отмирали, происходило стремительное развитие буржуазных общественных отношений и буржуазного способа производства.

Распад феодализма повлиял не только на феодальных магнатов и сельское хозяйство, но также на города и городские гильдии. «Черная смерть» и непомерные налоги, которые повлекла за собой Столетняя война, нанесли тяжелый удар самоуправляющимся городам. Современные свидетельства полны сетований на их упадок, разрушающиеся дома и немощеные улицы, заброшенные гавани и сокращение населения. Даже если допустить, что эти документы несколько преувеличивают, их все же нельзя игнорировать. В 1433 г. парламент во время утверждения десятой и пятнадцатой деньги позволил скидку в 4 тысячи фунтов стерлингов, «дабы освободить от уплаты бедные поселки, города и крепости, обезлюдевшие или заброшенные, разрушенные или крайне нуждающиеся или лишенные возможности платить упомянутый чрезмерный налог». И подобные случаи освобождения были нередки. Среди общего упадка городов важное исключение составлял только Лондон и несколько крупных портов, таких как Бристоль. Самые прибыльные отрасли иностранной торговли все больше сосредоточивались в руках организации, называемой лондонской компанией Merchant Adventure (коммерческих спекулянтов), которая легко могла устранять всех своих конкурентов и сосредоточила торговлю в немногих местах. Рост крупных торговых центров, в особенности таких, как Лондон, послужил одной из причин ослабления мелких торговых городов.

Имеются также свидетельства тому, что из-за длительных войн участились и пиратские набеги, и очень часто во время этих набегов пираты брали штурмом и сжигали такие значимые города, как Саутгемптон и Сандуич. Внутри самих городов происходит дальнейшее обособление гильдий, и ученичество перестает быть общепринятым этапом развития на пути становления самостоятельных мастеров и используется с той целью, чтобы держать гильдии в руках привилегированного меньшинства. При Генрихе IV отдавать в учение своих детей могли по закону только фригольдеры – свободные землевладельцы с доходом не менее 20 шиллингов в год.

Тяжкое бремя налогов и цеховые ограничения в самоуправляющихся городах привели к тому, что развитие промышленности вышло из стен городов и переместилось в пригороды и деревни. Текстильная промышленность, например, бурно растущая в этот период, развивалась теперь вне городов и городских гильдий. Большое значение имело одно из крупнейших технических нововведений Средневековья – использование энергии воды, посредством чего очищали и утолщали ткань в сукновальнях. Когда к концу XIV в. это усовершенствование становится привычным процессом, сукновальни начинают располагаться в новых центрах, в долинах, выше по течению рек, где можно было получить больший напор воды. Возможно, одновременно это служило и средством против цеховиков, мешавших распространению нового метода производства ткани. Постепенно в центры, где были установлены валяльные мельницы, стали стекаться ткачи из других мест.

Все это привело к упадку целого ряда более старых городов, но вместе с тем вызвало появление новых производственных центров в деревнях, из которых некоторые со временем превратились в города, но уже с новым капиталистическим или полукапиталистическим производством, поскольку промышленность находила теперь новые широкие возможности. Средневековые ограничения на ростовщичество были к этому времени явно устаревшими и обычно игнорировались.

Одинаково заметны были контрасты и в сельской местности. Феодальная знать, утратившая те социальные функции, которые служили ей оправданием в раннее Средневековье, в войнах с Францией приобрела привычку добиваться своих целей применением насилия. С одной стороны, они становились современными землевладельцами, а с другой – предводителями разбойничьих отрядов, окружавших себя вооруженной свитой наемников, набранных из оставшихся без службы солдат и представителей мелкого дворянства, не сумевших приспособиться к новым условиям. Эти люди считали ниже своего достоинства заниматься каким-либо трудом и теперь упражнялись в том, что держали в страхе более слабых соседей. В ранние времена у баронов имелись свои поместные суды. Теперь же эти бароны с помощью вооруженных отрядов принялись оказывать давление и запугивать местные суды. Крупная знать взялась защищать своих приспешников от правосудия, и эта практика, известная под названием «поддержание», превратилась в настоящий позор. Никто, начиная с парламента и заканчивая самой скромной скамьей магистратов, не мог быть защищен от произвола этих банд, которые с помощью открытого запугивания не давали судам выносить приговоры, направленные против интересов их господ. Когда при каком-нибудь судебном процессе сталкивались два таких знатных барона, судебное разбирательство нередко заканчивалось кровопролитной схваткой.

Основной причиной этого политического бандитизма явился распад крупных поместий как экономических единиц. Цены на сельскохозяйственные продукты падали, и соответствующее сокращение стоимости ренты не позволяло лордам поправить свое пошатнувшееся финансовое положение за счет арендаторов. На какое-то время военные грабежи и прибыли от военных поставок частично послужили решением их проблем, но после окончания Столетней войны единственным средством, с помощью которого крупные землевладельцы могли увеличить свой доход, стало чистое разбойное нападение. В результате чего поместья превратились в базу для формирования новых личных отрядов, и именно на этом фоне экономического упадка больших поместий нам лучше всего изучать Войну Алой и Белой розы.

Дух времени живо передается в «Письмах Пастона», будучи изображенным как смесь трезвого делового расчета и политического разбоя. Те же самые люди, которые наживались на овцеводстве, совершали теперь вооруженные нападения на соседей и прибегали ко всем известным законникам ухищрениям, дабы оттягать у этих самых соседей принадлежащие им поместья. Одна из наиболее характерных особенностей этого века, которая резко отличает его от периода наивысшего расцвета феодализма, состоит скорее в полном извращении закона правящим классом для достижения своих беззаконных целей, чем в открытом пренебрежении к законам.

По мере утраты своих общественных функций новая знать стала демонстрировать фантастическую, хотя и поверхностную, утонченность манер, скрывая под вычурной маской псевдофеодального поведения реальность упадка. Одежда и оружие становились все пышнее, из серебра и золота стали изготавливать посуду и украшения, так как лорды наперебой старались затмить друг друга своим великолепием при дворе. Геральдика, турниры, совершенствование рыцарского кодекса достигли своего апогея как раз в тот период, когда они утратили всякую связь с войной. Причина подобной экстравагантности крылась в том, что деньги постепенно вытесняли землю как преобладающую форму собственности. Тогда как арендаторы по-прежнему цепко держались за землю и стремились расширять свои поместья, представители знати в отношении денег были пока еще сущими детьми по сравнению с крупными торговцами. Всевозможные излишества, которым предавалась знать этого века, предоставили многим торговцам возможность обеспечить финансовое влияние на дворянство через ростовщичество и нередко самим подниматься до их высот. Так, фамилия де ла Поль, например, происходит от торгашей города Гулль.

И торговцы, и знать были теперь гораздо грамотнее своих предков. Хамфри, герцог Глостерский, собрал одну из самых больших библиотек того времени, а граф Вустер, выделявшийся своей жестокостью даже в Войне роз, прославился не менее и своей образованностью. Именно этот новый образованный слой общества, возникший во всех частях Европы, создал условия для изобретения книгопечатания. Прежний грамотный слой, духовенство, обеспечивал свои потребности в книгах сам, и копирование манускриптов было одним из главных занятий в монастырской жизни. Умеющий читать слой светского населения XV в., помимо того что был гораздо многочисленнее, состоял из людей слишком занятых, чтобы самим переписывать для себя книги, а профессиональные переписчики были слишком немногочисленными и медлительными, чтобы идти в ногу с неуклонно растущим спросом.

Первые книги, изданные в Англии Уильямом Кекстоном, были главным образом развлекательного характера и предназначались для этой новой категории читателей. Первой книгой Кекстона стала «История Трои»; «Рассуждения и афоризмы философов» (1477, первая напечатанная в Англии книга), «Смерть Артура» Малори и поэмы Чосера – все эти книги принадлежали этому жанру. В следующем поколении буржуазия уже начала пользоваться печатью как орудием борьбы, и в эпоху протестантской Реформации хлынул стремительный поток полемических религиозных и политических произведений, которые распространяли реформистские идеи среди гораздо более широких кругов общества.

Беспорядки и внутренние распри XV в., по всей видимости, являлись весьма ограниченными по своим масштабам. В то время как знать и ее приспешники сражались между собой, остальная часть народа оставалась довольно спокойной даже в разгар Войны роз. Главный судья Фортескью писал в изгнании после битвы при Таутоне, сравнивая общую неуверенность и нищету во Франции с Англией, «где ни один человек не пребывает в чужом доме без любви и не уходит с добром». Возможно, что любой, кто находится в вынужденном изгнании, преувеличивает счастливую жизнь в родной стране, и все же совершенно ясно, что такая великая война в истории того времени была делом и заботой небольшого меньшинства профессиональных воинов.

Распад крупных поместий породил довольно значительную категорию зажиточных крестьян-земледельцев. Некоторые из них еще выполняли какую-то работу, но очень многие стали зажиточными йоменами. Имея небольшие накладные расходы и не заботясь о поддержании своего престижа в обществе, они могли извлекать порядочный доход в тех условиях, при которых более «благородные» слои потерпели бы неудачу. Эти держатели нового типа имели возможность заключать сделку с землевладельцами на выгодных для себя условиях и перекладывали на них убытки, вызванные падением цен на произведенные ими сельскохозяйственные продукты за счет снижения арендной платы. Возможно, что они уже достаточно широко пользовались наемным трудом, и совершенно ясно, что в это время начался процесс, благодаря которому мелкий земледелец становился фермером-йоменом или, что происходило гораздо чаще, наемным работником. Тем не менее вероятно, что в этот период английской истории больший, чем когда-либо, процент возделывающих землю крестьян-фермеров приходился на свободных держателей – фригольдеров или арендаторов.

Из-за падения цен на сельскохозяйственные продукты заработная плата рабочих оставалась на относительно высоком уровне. Согласно Уставу о рабочих им полагалось три или четыре пенса в день, и вполне вероятно, что в действительности плата была даже выше, хотя невозможно определить, насколько регулярной была работа по этим ставкам. Мужчина, нанятый на год, получал 20 шиллингов 8 пенсов помимо еды и крова, а женщине платили 14 шиллингов. Наемные рабочие и крестьяне занимались прядением и ткачеством в качестве домашнего промысла, и этот факт, по-видимому, наряду с благоприятными условиями для развития сельского хозяйства сделал эту эпоху веком наибольшего благополучия для народа по сравнению с предшествующими и последующими столетиями.

Итак, XV в. являл собой одновременно и хаос, и расцвет, обусловленные одной и той же причиной – превращением феодального общества в буржуазное. Временный рост крестьянского хозяйства был результатом упадка манорной организации, происходившего в период, когда накопление капитала было еще недостаточным для создания подлинно капиталистического сельского хозяйства. Как только накопление капитала достигло необходимого уровня, как это произошло в следующем столетии, вымирание фермерского хозяйства стало неизбежным. С развитием шерстяной промышленности, ростом торгового и ростовщического капитала накопление пошло быстрыми темпами и начало проявляться еще до начала XVI в.

Точно так же и анархия этого периода порождалась распадом феодализма и той формой государственной власти, которая развивалась из феодальной системы. Буржуазия, хотя и стала многочисленнее и богаче, не была еще достаточно сильной, чтобы служить опорой могущественной бюрократической монархии, а органы местного управления не были настолько сильны, чтобы противостоять представителям крупнейшей знати, некоторые из которых достигли такого могущества, каким не обладал ни один феодальный барон минувшего времени. Внутренние войны, происходившие в результате этого, подорвали власть той знати, которая погибла при тщетной попытке полностью подчинить своему контролю государственный аппарат. Корона и буржуазия вышли из этой борьбы относительно и абсолютно окрепшими, готовыми создавать альянс к их обоюдной выгоде.

2. Парламент и Ланкастеры

В течение нескольких лет после восстания 1381 г. управление государством от имени Ричарда осуществлялось советом, то есть правящей кликой знати во главе с Джоном Гонтом. Однако авторитет его сильно ослабили ставшая очевидной во время восстания крайняя непопулярность Гонта среди всех слоев населения и интриги его соперников. Вскоре вокруг короля начала сплачиваться оппозиционная партия, стремившаяся вырвать власть у Гонта. В значительной степени эта группировка основывалась на личных связях сторонников короля и тех, кто был лишен доступа к награбленному войнами богатству и власти. В нее входил ряд представителей молодых аристократов, таких как граф Оксфорд, и недавно получивших дворянство семей, как Майкл де ла Поль, торговец из города Гулль. Произошел также раскол среди лондонских торговцев. Продавцы мануфактуры, то есть те, кто был связан с торговлей шерстью и сукном, поддерживали Джона Гонта, а те, кто имел дело с продуктами питания, поддерживали короля. Возможно, такое разделение обусловливалось тем фактом, что королевская партия выступала против продолжения войны с Францией, в которой торговцы шерстью, естественно, были заинтересованы больше, чем кто бы то ни было.

Продолжавшаяся несколько лет борьба между двумя этими партиями достигла своего апогея в 1386 г., когда королевскому канцлеру графу Суффолку был предъявлен импичмент. Такое обвинение было совершенно новой процедурой в парламенте, в которой палата общин выступала в качестве обвинителей, а палата лордов действовала в качестве судей. По замыслу такая процедура должна была стать способом ограничения королевской власти благодаря нападкам на приближенных короля, а также неким способом установления ответственности министров перед парламентом. За импичментом Суффолку последовало создание контрольной комиссии лордов-наблюдателей (Lords Appellant) по традиционному образцу аналогичных комиссий, собиравшихся баронами в их конфликтах с короной. Отличалась она от более ранних попыток такого рода своей тесной связью с парламентом, перед которым несла прямую ответственность за свои действия.

На короткое время лордам-наблюдателям удавалось удерживать власть, но в 1389 г. Ричард совершил государственный переворот и захватил правление страной в свои руки. Последовавший за этим период стал одним из самых неясных и запутанных в истории Англии, во-первых, потому, что нам совершенно неизвестны побудительные мотивы, по которым действовали партии, а во-вторых – из-за сложных отношений между соперниками, проистекавших из личной вражды и перехода с одной стороны на другую. Однако как во Франции, так и в других странах наступил период роста королевского абсолютизма, и у нас имеются все основания предполагать, что Ричард действовал по преднамеренному плану установления диктаторской власти в стране.

В первые годы после государственного переворота король старался расположить к себе палату общин, и та, в свою очередь, довольно успешно с ним сотрудничала. Этот период имеет важное значение, потому что палата общин впервые начала выступать в роли политической силы, независимой от представителей крупной знати. Союз между королем и палатой общин легко понять. Король захватил власть вопреки стремлениям большинства знати и не мог позволить себе потерять также и поддержку джентри (нетитулованное дворянство). Но в то же время никакое правительство в этот период не могло существовать без финансовой поддержки сильной партии из лондонских торговцев, и Ричард сумел обеспечить своим сторонникам контроль над лондонским Сити.

Ненадежно было также и положение мелких землевладельцев. С одной стороны, им угрожали требования крестьян и наемных работников, с другой – растущая сила и произвол крупных земельных магнатов, которые намеревались их поглотить. На этой основе и возник довольно шаткий союз, каждая из сторон которого прекрасно была осведомлена о степени, в которой другая зависела от нее, и была полна решимости использовать ситуацию с наибольшей для себя выгодой.

Скоро, однако, в поток оппозиции Ричарду влилось еще одно встречное течение, возникшее из-за безрассудной раздачи земель короны и жестокости, с которой король подавлял малейшее противостояние своей власти. Изгнание Генриха Болингброка, сына Джона Гонта, и захват его поместий после смерти Гонта встревожили даже ту знать, которая оставалась дружественной или нейтральной. Торговцы были отчуждены незаконным налогообложением и неспособностью правительства пресечь пиратство. В этой ситуации Ричард предпринял шаг, который никогда так и не был адекватно истолкован. Он добился подтасовки состава парламента с помощью подкупов голосов на выборах, дабы удвоить гарантию успеха, назначил местом заседания Шрусбери, подальше от Лондона, где могли возникнуть мятежные выступления, и окружил его армией валлийских лучников. Ричард добился от парламента пожизненного права на сбор пошлин и вынудил его передать свои полномочия комитету под его личным контролем. В течение года казалось, что власть короля прочна как никогда, однако она держалась всего лишь на его валлийских наемниках, и, когда в 1399 г. Генрих Болингброк высадился на английский берег и потребовал возвращения своих конфискованных поместий, Ричард обнаружил, что он остался без сторонников.

Во второй раз король был свергнут с престола парламентом путем вооруженного захвата власти. Но в этом случае парламент пошел еще дальше, чем при низложении Эдуарда. Тогда сын Эдуарда наследовал трон без всяких споров: теперь парламент избрал нового короля, который не являлся следующим после Ричарда по праву наследования и который получил свой титул благодаря вооруженному перевороту и парламентскому голосованию.

Таким образом, новый король Генрих IV был привержен политике примирения дворянства и городского среднего класса, и в период его правления парламент достиг апогея своего влияния за все время Средневековья. Для того чтобы заручиться поддержкой палаты общин, необходимо было предпринять попытку покончить с анархией крупных феодалов. Однако своим троном Генрих был в значительной степени обязан их поддержке, и взамен они ожидали получить еще большую свободу действий. В результате в 1403 г. король оказался лицом к лицу с всеобщим восстанием неистовых пограничных северных и западных лордов под руководством графа Нортумберленда и Роджера Мортимера, графа Марча, чье родство с Эдуардом III было еще ближе, чем у самого Генриха. Восставших поддерживали шотландцы и валлийцы, которые поднялись при Оуэне Глендауэре и уже на протяжении целого поколения пользовались независимостью. И только взаимное недоверие этих союзников друг к другу и последовавшие один за другим военные промахи позволили Генриху разгромить их в битве при Шрусбери.

Весь остаток своего правления король проявлял дипломатические способности в уклонении от тех неприятных проблем, которые могли привести к серьезной оппозиции. К землям короны он добавил поместья герцогства Ланкастерского и, таким образом, избежал необходимости в чрезмерных требованиях денег, в которых ему наверняка бы отказали. В его правление вошло в обычай, чтобы парламент резервировал средства для различных налогов, которые он назначал. Доходы с королевских поместий шли на содержание королевского двора, ввозные пошлины тратились на содержание флота и береговых укреплений, которые теперь значительно улучшились. Таможенные пошлины с торговли шерстью использовались для расходов по защите Кале, а другие налоги шли на нужды общих оборонительных мероприятий королевства.

Избрание в парламент стало теперь уже не тягостным бременем, а привилегией, и внутри графств шла борьба за сохранение контроля над выборами в руках джентри. Набиравший силу класс свободных крестьян-фермеров начал принимать активное участие в выборах в суды графств, и в 1429 г. был издан закон, ограничивающий право участия в выборах. В нем с поразительной откровенностью излагались его цели. Принимая во внимание, заявлялось в нем, что выборы «за последнее время проводились большим и даже чрезмерным числом людей, из которых большая часть была людьми с невысоким достатком либо вовсе неимущими, и при этом каждый из них претендовал на право голоса, равное голосу самых достойных рыцарей и эсквайров», впредь право участия в выборах будет предоставляться только «имеющим свободные держания, ценностью не менее чем в сорок шиллингов годового дохода после вычета всех расходов». «Сорокашиллинговые» фригольдеры сохраняли монополию на право участия в выборах графств вплоть до выхода избирательной реформы в 1832 г. В городах не существовало единообразного избирательного права, каждый город проводил выборы согласно местному обычаю. После закона 1429 г. в 1445 г. последовал еще один закон, требовавший, чтобы те, кто избирался в парламент, имели дворянское происхождение.

Еще задолго до этого проводились махинации при выборах и заполнении парламента людьми, угодными правящим кругам, но теперь, когда сокращено было число избирателей, а анархия XV в. продолжала усугубляться, манипуляции парламентом стали обычным явлением. Крупные землевладельцы заявлялись в Вестминстер с бандами своих приспешников, и парламент выродился в орудие для достижения целей правящей в данный момент кучки знати. Палата общин лишилась поддержки широких масс, которые одни только и могли бы дать отпор такому давлению.

Эти перемены отмечены были принятием специального билля о государственной измене (Bill of Attainder) взамен более старой процедуры обвинения (Impeachment). Согласно этому биллю, группа, контролирующая парламент, могла предъявить своим противникам обвинение и вынести им приговор на законном основании без какого-либо суда. На протяжении Войны роз любая перемена фортуны сопровождалась полным уничтожением побежденных.

В этой борьбе парламент превратился в ничто и утратил почти всякое практическое значение. И тем не менее тот факт, что он сохранился, что им манипулировали и использовали как орудие для достижения своих целей, свидетельствовал о том важном месте, какое парламент завоевал в жизни страны. Повсюду в Европе подобные учреждения приходили в упадок, поскольку там не было достаточно сильного среднего класса, способного поддерживать их жизнеспособность. В Англии среднее сословие, джентри и торговцы, обладали достаточной силой, чтобы их ценили в качестве союзников с обеих сторон. Уже сам факт гибкости парламента служил веским аргументом против сокращения его полномочий, и к концу XV в. полномочия эти, по крайней мере теоретически, были велики, как никогда. В результате буржуазия сохранила парламент как оружие, готовое оказать ей услугу в тот момент, когда она будет готова его использовать.

3. Столетняя война – II

Нельзя указать на какие-либо четкие экономические причины, вызвавшие в 1415 г. вспышку Столетней войны при Генрихе V. Возобновление войны с Францией, как и многие другие моменты в истории XV в., оставляет у нас чувство сожаления об умирающем классе, слепо следующем по течению событий по той лишь причине, что так уже было прежде. Создается впечатление, будто корона и знать действовали по некоему внутреннему принуждению, толкавшему их на роковой и неизбежный для них путь, ибо другого, более близкого и обнадеживающего выбора у них не было. Это было положение, типичное для века, стоящего на краю великих социальных перемен, которое можно сравнить с одинаково слепым и суицидальным импульсом, который мы наблюдаем сегодня и который толкает реакционные силы к войне и фашизму.

В защиту этого импульса всегда можно привести благовидные политические соображения, и нашлось множество убедительных политических причин для того, чтобы возобновить попытку завоевать Францию в 1415 г. Положение Генриха в Англии оставалось все еще неустойчивым, и поход на Францию был наиболее очевидным способом примирения с самыми влиятельными представителями знати и поиском для них подобающего занятия. Такая война означала неограниченные возможности поживиться награбленным, и в их глазах мирная политика Ричарда являлась одним из его главных проступков. Претензии же на французскую корону, пусть и безосновательные, означали незамедлительное усиление положения Генриха как короля Англии, ибо они отвлекали внимание от изъянов в его правах на титул.

В стране в то же время росло народное недовольство, на что указало восстание лоллардов, вспыхнувшее под руководством сэра Джона Олдкасла в 1414 г.

В самой Франции гражданская война между герцогами Бургундским и Орлеанским дала англичанам союзника, без которого ни одна попытка покорить эту страну не могла бы увенчаться успехом. Орлеанская фракция подчинила своей власти слабоумного короля Карла VI. Летом 1415 г. Генрих, заключив союз с бургундцами, высадился со своей армией на берег Нормандии.

Точно так же, как и сама война была всего лишь банальным подражанием старой политики, стратегия, реализованная в первой кампании, рабски следовала приемам Эдуарда III при Креси. После осады, во время которой болезни унесли едва ли не половину осаждавших, был захвачен Арфлер у устья Сены. Затем Генрих опрометчиво устремился вглубь страны, чтобы оказаться загнанным в угол у Азенкура армией противника, превосходившей его силы едва ли не в шесть раз.

Но теперь, в свою очередь, французы повторили свои прежние ошибки и потерпели еще более сокрушительное поражение, чем при Креси. Но Генрих был слишком слаб, чтобы преследовать неприятеля, и возвратился в Англию.

Через два года он повел более систематическое наступление, намереваясь завоевать Нормандию по частям. Осуществлялось это путем методического захвата одной области за другой, и каждый новый успех стремились закрепить, а население вновь покоренной территории привлечь на сторону англичан, так чтобы сформировать базу для дальнейшего продвижения.

Благодаря столь трезвой стратегии и значительным успехам союзников-бургундцев при заключении в 1420 г. мира в Труа Генриху удалось добиться признания своих прав на французский престол, который он должен был занять после смерти Карла VI. Ко времени смерти Генриха в 1422 г. половина Франции находилась под его непосредственной властью. Брат Генриха, герцог Бедфорд, продолжал вести войну, следуя той же стратегии, и к 1428 г. у французов осталась лишь последняя цитадель Орлеан, которую они защищали с отчаянным упорством.

Именно в этот момент появляется невероятная фигура Жанны д’Арк, бросающая свет на один из самых скрытых и неясных моментов средневековой истории. Скудные сведения о ее жизненном пути сами по себе достаточно примечательны. Крестьянская девушка из Лотарингии, она сумела убедить французские власти предоставить ей командный пост в армии, которая пыталась освободить Орлеан от осады, армии, уже переставшей верить даже в саму возможность победы. Появление Жанны внесло такое сильное смятение в ряды англичан и так глубоко воодушевило французов, что осада Орлеана вскоре была снята. Затем последовала череда побед, и в 1430 г. в Реймсе королем Франции был коронован дофин, сын Карла VI. Менее чем через год после нескольких неудачных кампаний, которые, по всем имеющимся у нас основаниям, были намеренно сорваны французскими военачальниками, Жанна была захвачена в плен англичанами и сожжена на рыночной площади в Руане как колдунья.

То, что французские власти допустили Жанну д’Арк к руководству армией, явилось, видимо, результатом придворной интриги, но это не объясняет того невероятного влияния, которое она оказывала на простых солдат как французской, так и английской армий. Она подействовала как спусковой крючок, высвободивший ранее скрытую энергию французов, и придала войне с Англией, до тех пор считавшейся лишь делом знати, общенародный характер. Перед этим народным сопротивлением профессиональные армии англичан были столь же бессильны, как и во времена дю Геклена.

Невозможно с уверенностью определить характер тех сил, что исходили от Жанны, однако все доказательства указывают на их связь с колдовским культом, существовавшим в Средние века в виде некой тайной религии угнетаемых масс. Социальная история этого культа была утеряна, ибо это была религия в основном людей неграмотных, которая жестоко преследовалась и загонялась в подполье. Отчасти это являлось пережитком дохристианского поклонения природе, отчасти – прямым отрицанием христианства. Люди, которые считали, что церковь и государство сплотились против них, обратились за помощью к старому врагу христианской мифологии – дьяволу. Французский историк Мишле заявляет, что «средневековый крестьянин лопнул бы от своих тягот, если бы не его надежда на дьявола».

Этот культ был сильнее всего там, где крестьянство прозябало в бедности и убожестве – очень сильным, например, во Франции и Германии и более сильным в Шотландии, чем в процветающей Англии. Отрывочные свидетельства указывают на то, что он зачастую был связан с политическими волнениями и заговорами. Такая местная культовая организация или сборище странным образом напоминали нелегальную партию.

Похоже, что именно сила такой природы была направлена Жанной или кем бы то ни было, кто руководил ее действиями, против англичан. Глядя на нее, измученное французское крестьянство уверовало в то, что изгнание англичан послужило первым шагом к облегчению их страданий. Связь Жанны с этой силой объясняет стремление французских властей избавиться от нее как можно скорее после того, как она сыграла свою роль, их отказ предпринять какие-либо попытки спасти ее от англичан, а также ее тесная связь с Жилем де Рэ и герцогом Аланским, которые оба, как выяснилось, были связаны с культом.

Продолжавшиеся и после смерти Жанны успехи французов обусловливались не только энтузиазмом, который она пробудила в их сердцах, но и другими факторами. Раздор между англичанами и бургундцами объединил против захватчиков обе враждующие группы и послужил главной причиной их поражения. Французы, кроме всего прочего, стали применять в своих армиях важное техническое усовершенствование: артиллерию, как при осаде, так и в бою. В битве при Шатильоне в 1454 г. выявились все слабые стороны традиционных методов англичан, которыми они пользовались при атаке на приготовившиеся к отпору укрепления неприятеля, защищенные даже примитивными пушками того времени.

Однако еще задолго до битвы при Шатильоне война была фактически проиграна. Неудачи английской армии во Франции усугублялись еще и неурядицами в самой Англии, которые начались после смерти в 1435 г. герцога Бедфорда, единственного по-настоящему талантливого командира и политика.

Коррупция и бесхозяйственность знати, правящей страной от имени Генриха VI, вступившего на престол еще ребенком и оказавшегося впоследствии слабоумным, привели к тому, что армия страдала из-за недостатка провианта и пополнений. После битвы при Шатильоне война была наконец заброшена и в руках англичан остался один только город Кале.

4. Война Белой и Алой розы

Едва минуло два года после окончания войны с Францией, как непрекращавшиеся анархия и беззакония знати вылились в открытую гражданскую войну. Война роз, которая продолжалась в течение тридцати лет, с 1455 по 1485 г., привела к кровавому концу и завершила самоуничтожение феодальной аристократии как правящего класса Англии. После поражения во Франции наиболее воинственно настроенные феодалы, еще сильнее, чем когда-либо, испытывавшие неудовлетворенность и жажду возместить потерянное, вернулись в Англию с отрядами своих наемников, непригодных для работы в мирных условиях. При таком положении в стране неминуемо должна была разразиться гражданская война.

По форме, однако, эта война была династической борьбой между потомками Эдуарда III, оспаривавшими право на трон. В этом смысле война явилась результатом политики Эдуарда III, который пожелал, чтобы дети его вступили в брак с наследниками наиболее могущественных знатных семей, в надежде укрепить свой род. Таким образом, колоссальные земельные владения и богатства сосредоточились в руках небольшой группы людей, которые все были связаны с королевским домом кровными узами и все питали непомерные политические амбиции. В конечном счете, вместо того чтобы усилить власть короны, это привело к сплочению оппозиции и сделало ее вдвое опаснее, чем прежде.

Ранний период правления Генриха VI изобилует непрекращающейся борьбой между этими группами, которая велась путем интриг, убийств и судебного террора.

К 1445 г. король попал под влияние группы, возглавляемой графом Суффолком, тогда как оппозицией руководил Ричард Мортимер, герцог Йоркский, наиболее близкий претендент на престол. В течение этого длительного периода коррупция министров короля достигла наивысших размеров. В 1433 г. доходы с королевских поместий равнялись приблизительно 9 тысячам фунтов стерлингов в год, что было лишь жалкой частицей того, что утекало в карманы правящей клики. Таким образом, бремя государственных расходов упало на плечи налогоплательщиков с небывалой тяжестью.

Еще до окончания Столетней войны общее недовольство, вызванное злоупотреблениями властью, привело к мятежу в графстве Кент, во главе которого стал Джек Кейд. Мятеж этот носил двоякий характер. Отчасти это был воздушный змей, запущенный герцогом Йоркским, с целью испытать настроение народа и силу правительства. В этом смысле восстание можно рассматривать как первую фазу Войны роз. Однако это было также и настоящее народное восстание среднего класса – торговцев, сельских джентри и йоменов, направленное против недобросовестного правления могущественных вельмож.

Это движение было совсем иного рода, чем в 1381 г. Крепостничество уже почти исчезло, тем более в Кенте. Требования восставших, изложенные в «Манифесте жалоб и требований общин Кента», целиком носили политический характер, а состав армии Кейда, в которую наряду с крестьянами и наемными рабочими входило и большое число сквайров и зажиточных людей, был гораздо шире и разнообразнее, чем при прежнем восстании.

Основными из перечисленных поводов для недовольства были включение «лиц низшего происхождения» в состав королевского совета, из рук вон плохое ведение войны во Франции, что являлось особенно наболевшим вопросом в Кенте, который находился прямо на жизненно важных путях и обычно процветал во время войн, а также подтасовка голосов во время выборов. Восставшие требовали, чтобы в совет были призваны герцог Йоркский и его партия, а Суффолк и его приспешники были отстранены от управления страной и понесли наказание.

В начале 1450 г. собрался парламент, состоящий в значительной степени из сторонников Йорков, которые обвинили Суффолка в измене и изгнали из Лондона. На пути в Кале он был захвачен на корабле матросами и обезглавлен, а тело его было выброшено на берег в Дувре. Это убийство послужило сигналом к восстанию, и 1 июня армия в 50 тысяч человек со всех концов Кента двинулась к Блэкхиту, чтобы изложить свои требования перед советом.

Совет отказался их выслушать, и королевская армия направилась к Гринвичу навстречу им. Армия повстанцев дружно отступила к лесистой местности около Севенокса. Вскоре правительство, чья армия таяла, охватила паника, а восставшие во главе с Кейдом вступили 2 июля в Лондон, где у них имелось немало сторонников. Лорд Сей, один из самых ненавистных народу королевских советников, и Кромер, шериф Кента, были схвачены и преданы казни. Мятежники придерживались порядка, стараясь не допускать грабежей и разбоя, однако такое благоразумное поведение скоро создало серьезную проблему. Дабы прокормить большую армию, требовались немалые средства, и Кейд предложил обложить для этой цели налогом богатых лондонских торговцев. Торговцы, которые прежде поддерживали восставших и разделяли общую ненависть к правительству, теперь стали задумываться над тем, что же эта народная армия предпримет дальше.

Неожиданно 5 июля они захватили лондонский мост, отрезав тем самым от Сити отряды Кейда, расположившиеся в Саутварке. Весь следующий день не прекращалась битва за мост, но под конец повстанцы были оттеснены. А 6 июля к мятежникам, павшим духом после вчерашнего отступления, явились представители от правительства, которые предложили им всеобщее помилование и рассмотрение их требований. Большинство повстанцев разошлись, и только Кейд и несколько его товарищей не бросили оружия. Кейда выследили и убили, а во время карательной экспедиции, печально известной как «жатва голов», многие из наиболее активных участников мятежа были преданы казни.

Восстание выявило слабость правительства, и в 1455 г. Война роз началась с победы герцога Йоркского над королевской партией в битве при Сент-Олбансе. Разразившаяся война по своему характеру не была феодальной в обычном смысле, так как она велась не баронами, жаждущими расширить свои владения и получить независимость от центральной власти, а соперничающими группировками могущественной знати, стремящимися подчинить себе государственный аппарат. Этим и обусловливалась ее небывалая жестокость. При феодальной войне одной из главных целей было захватить противников в плен с тем, чтобы потребовать за них выкуп, и только тех, кто был слишком беден и не мог откупиться, предавали казни. Война роз была войной на истребление, и за каждой победой следовала «жатва голов» и присоединение земель побежденных лордов к владениям короны. Потому-то эти войны и стали столь губительными для ее участников, хотя они почти не повлияли на страну в целом. Число участвовавшего в них населения было столь невелико, что на экономическую жизнь страны они оказали незначительное влияние, и широкие слои населения, по всей видимости, оставались равнодушными к их исходу.

Война роз по форме была борьбой между соперничающими феодальными кликами, но в основе этой борьбы лежала другая реальная, хотя и неочевидная, проблема. За Ланкастеров стояла воинственная знать с шотландской и уэльской границ, то есть наиболее отсталые феодальные элементы, еще сохранявшиеся в стране. Йорки же получили поддержку главным образом от более развитого юга, Восточной Англии и Лондона, хотя эту поддержку нельзя было назвать особенно деятельной. Окончательная победа Йорков, таким образом, стала победой наиболее экономически развитых областей, и она подготовила почву для монархии Тюдоров следующего столетия с ее опорой на буржуазию.

Битва при Таутоне, единственная великая битва, выделяющаяся среди множества мелких стычек, лишь подчеркивает этот факт. С крупной армией феодалов севера сторонники Ланкастеров продвинулись к югу, занимаясь по пути грабежами и разбоем. Они дошли до Сент-Олбанса, но Лондон закрыл перед ними ворота и приготовился к осаде. Эдуард, сын Ричарда, герцога Йоркского, убитого в 1460 г., быстро двинулся от Глостера и вошел в Лондон. Сторонники Ланкастеров отступили и 29 марта 1461 г. попали в сильную метель у Таутона. Поражение их стало не только победой юга над опытными в войне северными баронами, но и победой сторонников Йорка над Ланкастерами и завершило первую фазу войны.

Эдуард IV, вступивший на престол тотчас же после этой битвы, во многом уже предвосхитил черты абсолютизма Тюдоров. Он поддерживал дружественные отношения и тесные связи с торговцами Лондона, Бристоля и других крупных торговых городов. С самого начала сторонники Йорков высоко оценили поддержку городов Ганзейского союза, которая обеспечила им владычество на море и дала возможность высаживаться в любой точке побережья. В то же время, поскольку притязания Эдуарда на престол осуществились вопреки парламенту, признававшему право на титул короля за представителем Ланкастеров, он практически полностью игнорировал парламент и, как позже Генрих VII, предпочитал собирать нужные ему деньги путем прямых переговоров со своими сторонниками из числа торговцев. Эдуард не только установил тесные связи с ними, но и сам занялся крупной торговлей. Благодаря конфискации поместий его противников он сделался богаче любого из предшествующих ему английских королей. Он построил целые флотилии кораблей, на которых шерсть, олово и сукно отправляли за границу до самого Средиземного моря. Он предвосхитил Тюдоров также и тем, что ввел новые и своевольные виды обложения.

Он также старался уменьшить, насколько возможно, влияние крупной знати, создавая в качестве противовеса им новую аристократию, напрямую зависящую от него. Однако он оказался не в силах полностью положить конец анархии и междоусобицам. Его попытки подчинить себе знать, в том числе и тех ее представителей, которые оказали ему поддержку, привели к опасному мятежу, во главе которого встал граф Уорик. Мятеж был подавлен, но после смерти Эдуарда в 1483 г. старая знать во главе с его братом Ричардом без особых усилий вытеснила тех, кого он оставил после себя для правления государством ввиду малолетства своего сына. Ричард наследовал престол после того, как велел убить сыновей Эдуарда, однако и он, в свою очередь, оказался втянутым в борьбу со знатью, которая помогала ему сесть на трон. Эта неизбежная борьба втягивала всех королей данного периода в антагонизм, который оставался неразрешимым до тех пор, пока не вымерли почти все крупнейшие аристократические семьи Англии.

Когда в Милдорфе высадился Генрих Тюдор, имевший весьма сомнительные династические права на престол, измена и дезертирство, столь типичные для этого века, вновь заявили о себе, и Ричард оказался практически без поддержки. Битва при Босворте 22 августа 1485 г., в которой с обеих сторон принимала участие только горстка людей, стала завершением Войны Роз, а с нею и целой исторической эпохи в Англии. Новая монархия, основанная Генрихом VII, была уже монархией совершенно нового типа, опиравшейся на новое соотношении классовых сил.

Глава VI

Новая монархия и буржуазия

1. Суконная промышленность

За время политических потрясений XV в. Англия окончательно перестала быть производителем шерсти и превратилась в изготовителя сукна. Хотя суконная промышленность требовала намного меньше работников, чем было занято в сельском хозяйстве, она начала играть решающую роль в английской экономической жизни, что резко отличало ее от экономической жизни большинства других европейских стран и определило направление и скорость развития страны. В Средние века Англия была в большей степени сельскохозяйственной страной, чем, например, Франция. Ее города были меньше, им никогда не удавалось добиться полной самостоятельности, и они никогда так резко не противопоставляли себя феодальным землевладельцам или крестьянству. Но сельская Англия была более развита, ее крестьяне подвергались меньшей эксплуатации. И именно эта равномерность развития, эта относительная слабость специфически городского и отчасти феодального производства промышленных товаров облегчила и ускорила развитие капиталистической текстильной промышленности, которая была неизбежна при достижении определенного технического уровня.

Текстильная промышленность поначалу развивалась на Юго-Западе и в Восточной Англии, вокруг Нориджа в городах и селах долины Стор, где высокие готические церкви и дома с большим количеством окон, принадлежавшие богатым суконщикам, свидетельствуют о необычайном и давно оставшемся в прошлом процветании. Восточная Англия всегда находилась в особом отношении с Фландрией, расположенной прямо против нее по другую сторону Ла-Манша. В то время как в других частях Англии начался усиленный экспорт шерсти, в Восточной Англии он был незначительным. Вместо шерсти Восточная Англия отправляла на кораблях зерно, чтобы кормить промышленное население Гента и Брюгге.

Сельское хозяйство Восточной Англии носило смешанный характер: овцеводством в ней занимались не за счет сокращения посевной площади, а большие пространства земли здесь не отводили под пастбища для овец, как это делали в других районах, в которых экспортировалась шерсть. Местная шерсть была низкого качества, та, что производилась в Суффолке, значилась последней в списке из 44 сортов шерсти, составленном в 1454 г., и оценивалась всего в 52 шиллинга за мешок, тогда как лучшая херефордская шерсть стоила 260 шиллингов. Норфолкскую шерсть даже не сочли нужным внести в этот список. Поскольку эта шерсть была не того качества, чтобы ее можно было сбыть за границей, из нее на месте изготавливали грубые ткани еще с давних времен. Вероятно, по той причине, что она не предназначалась для экспорта и не требовалась в больших количествах, здесь меньше, чем в других местах, стремились улучшить породу овец.

Географическое положение Восточной Англии вызывало у фламандских ремесленников стремление селиться здесь, и, как мы уже видели, такие поселения начали появляться сразу же после нормандского завоевания. Постепенно переселенцы обучили местное население своим более передовым методам, и к началу XV в. в суконной промышленности произошли значительные улучшения в разнообразии и качестве новых сортов сукна. Малоизвестные теперь деревни, такие, например, как Керси и Уорстед, дали названия сукнам (каразея и камвольная шерсть), которые стали известны по всей стране и даже начали конкурировать с фламандскими сукнами на европейском рынке.

Поначалу экспортировались главным образом некрашеные сукна, которые отправляли во Фландрию для ворсования и окраски, причем большая часть прибыли оставалась в руках фламандцев. Поговорка, что они покупают лисьи шкуры у англичан за грот (4 пенса), а продают им хвост за гульден, оставалась почти справедливой, как и в те дни, когда экспортировалась необработанная шерсть. Вначале эта торговля велась купцами Ганзы, вытесненными с экспортного рынка шерсти штапельной (стапельной) торговлей, но сумевшими заполучить в свои руки новый вид экспорта. Точно так же, как штапельные купцы, которые смогли бросить вызов итальянцам и победить их в XIV в., так и лондонская компания, известная под названием Merchant Adventure, вырвала экспорт сукна из рук купцов Ганзы в XV в. Организовав «факторию» в Антверпене в 1407 г., эти купцы процветали, несмотря на враждебное отношение к ним как со стороны фламандских городов, занятых изготовлением сукна, так и издавна завоевавших себе положение штапельных торговцев, которые по-прежнему располагались в Кале.

Среди прочих преимуществ у них имелся свободный и бесперебойный доступ к сырью, которое они могли покупать дешевле, чем фламандцы, которым приходилось платить большие пошлины. Когда в 1434 г. фламандцы запретили импорт английского сукна, ответное запрещение экспорта шерсти было гораздо более разрушительным для них. После того как при Генрихе VII в 1496 г. были восстановлены нормальные торговые отношения благодаря подписанию торгового договора, известного как Intercourse Magnus, промышленность Фландрии продолжала идти на спад. Во времена Тюдоров испанское вторжение в Нидерланды и последовавшие вслед за этим ожесточенные войны довершили этот процесс и вызвали новый поток поселенцев-ремесленников в Англию. Голландия, добившаяся независимости, являлась наименее индустриализованной частью Нидерландов и в XVI в. стала скорее торговым, чем промышленным конкурентом.

Это двухстороннее развитие иллюстрируется цифрами, свидетельствующими об уменьшении экспорта шерсти наряду с увеличением экспорта сукна. В 1354 г. экспорт сукна оценивался менее чем в 5 тысяч кусков, в 1509-м – в 80 тысяч и в 1547-м – в 120 тысяч кусков. С другой стороны, пошлины на экспортирующуюся шерсть, которые в среднем составляли 68 тысяч фунтов стерлингов во времена правления Эдуарда III, снизились до 12 тысяч фунтов стерлингов в 1448 г. Такое увеличение экспорта сукна не могло происходить беспрерывно. В XIV в. и в начале XV в. экспорт быстро увеличивался, затем война и нестабильное политическое положение привели к сокращению экспортных рынков и даже к их полному упадку, и только в конце XV в. рост экспорта снова возобновился. Этот промежуточный период упадка послужил одной из главных причин роста ограничений и монополии в области экспортной торговли сукном, так как главенствующая группа торговцев попыталась компенсировать свои потери от сокращения рынков за счет получения более высокой прибыли с тех, что еще были открыты.

Но первостепенное значение имело то обстоятельство, что суконная промышленность почти с самого начала развивалась на капиталистической основе. Поскольку сукно производилось в больших количествах для экспортного рынка, мелкие независимые ткачи неизбежно подпадали под влияние купцов, которые единолично располагали ресурсами и знаниями, необходимыми для выхода на этот рынок. Производители шерсти также давно привыкли продавать шерсть большими партиями. Разделение труда и большое количество процессов, требующихся для изготовления сукна из шерсти, делали почти невозможной организацию промышленности на основе гильдий. Гильдии Нориджа, по всей видимости, настойчиво пытались подчинить своей власти ткачей окружных деревень, но не добились успеха.

Суконщики, как стали называть капиталистов, занимающихся суконным бизнесом, начали с того, что стали продавать пряжу ткачам и покупать у них уже готовое сукно. Вскоре суконщики контролировали уже все процессы. Они покупали шерсть, раздавали ее прядильщикам, в основном женщинам и детям, работавшим у себя на дому, снова забирали ее у них, вручали ткачам, красильщикам, валяльщикам и ворсовщикам, оплачивая за каждый этап по фиксированной цене вместо продажи и повторной покупки на каждом этапе процесса выработки. Устав 1465 г. отображает подробную картину всего процесса и сетования на махинации ткачей, указывавших неверный вес. Этот устав примечателен также как первый закон (Truck Act – закон в отношении методов выплаты заработной платы), предусматривающий, чтобы заработная плата выплачивалась «настоящими и имеющими законное хождение деньгами», а не «булавками, кушаками и прочими неходовыми товарами». Процент прибыли был обычно высок, и накопление шло быстрыми темпами. По мере того как промышленность из Восточной Англии начала распространяться на Сомерсет, Западный Райдинг и другие районы страны, суконщики образовали ядро капиталистического класса, более предприимчивого, более неразборчивого в средствах и более готового исследовать новые каналы инвестиций капитала, чем консервативные гильдии старых городов. Бристоль, Гулль и прежде всего Лондон стали центрами широко распространенной коммерческой деятельности, и их купцы по богатству и влиянию сравнялись со знатью.

Более высокая стадия концентрации была достигнута тогда, когда суконщики начали собирать большое количество ремесленников под одной крышей и выполнять весь процесс производства. Эта практика, живо описанная в новелле нориджского ткача Томаса Делони (1543–1600), стала широко распространенной в начале XVI в. и вызвала протест ткачей по всей стране. Некоторые из пагубных сторон такого производства описаны в предисловии к одному из законов 1555 г., который был направлен на его ограничение: «Ибо как и множество ткачей этого королевства, так и нынешний парламент сетовали, как и в иные времена, что богатые и состоятельные суконщики притесняют их всяческими способами: некоторые тем, что устанавливают и держат дома у себя разные ткацкие станки, обслуживают их поденщиками и людьми необученными, нанося тем самым урон многим ткачам, их женам и хозяйству; некоторые тем, что прибирают к рукам ткацкие станки и сдают их в аренду по такой непомерной арендной плате, что бедные ремесленники не имеют возможности прокормиться самим, ни тем более прокормить жен, родных и детей; некоторые же нанимают и платят за ткачество и за обработку сукна много меньше, чем прежде…» Закон ограничил число станков, которые суконщику разрешалось иметь у себя дома, и развитие промышленности за рамками надомного производства, видимо, было приостановлено. Возможно, добавочная прибыль, которую можно было получить путем концентрации производства, оказалась не настолько велика, чтобы вытеснить надомных ткачей, а ткацкое оборудование было не настолько дорогостоящими, чтобы позволить суконщикам обеспечить монопольный контроль.

Рост прибыли, увеличение производства товаров и международной торговли, которое в той или иной степени происходило в это время почти во всей Европе, привело к серьезному денежному кризису во второй половине XV в. Соответственно возрос спрос на золотые и серебряные деньги, как единственно приемлемое средство обмена, когда кредит находился еще в зачаточном состоянии. Сама Европа не могла удовлетворить этот спрос. Незначительное количество золота время от времени поступало в нее, но больше его экспортировалось, терялось из-за изнашивания монет или шло на столовую посуду и драгоценности. Возможно, что приблизительно к 1450 г. в обращении золота ходило меньше, чем во времена Римской империи. И хотя серебро по-прежнему добывалось, особенно в Германии, его было не так много, чтобы удовлетворить сильно возросший спрос.

Настоящий голод на драгоценные металлы и особенно на золото, самое удобное средство оплаты при международной торговле, начал служить препятствием для постоянного роста торговли. Все европейские страны пытались, правда без особого успеха, препятствовать вывозу золота в слитках. В Англии, в царствование Эдуарда IV, вывоз золота был приравнен к государственному преступлению. Именно нехватка золота и желание найти новые источники его поставок послужили импульсом к географическим открытиям, которые в XVI в. предоставили Европе новые обширные территории для исследований и эксплуатации.

Сам Колумб, который писал, что «золото – это сокровище, и тот, кто владеет им, имеет все, что необходимо в этом мире, так же как и средством спасения души из чистилища и возвращения ее к усладам рая», прекрасно понимал природу стоявшей перед ним задачи. Его путешествие послужило сигналом к началу первой, величайшей и, по сути, самой далекоидущей золотой лихорадки в мире.

2. Географические открытия

Колумб достиг Вест-Индии в 1492 г., через семь лет после битвы при Босворте. Спустя шесть лет Васко да Гама бросил якорь в Каликуте, совершив путешествие вокруг мыса Доброй Надежды. Эти события послужили кульминацией длинного ряда перемен и испытаний, изменивших отношения между Европой и Востоком и положивших начало связи Европы с Американским континентом.

В Средние века торговля между Европой и Азией осуществлялась по нескольким путям. Самым восточным был путь, который вел через Трапезунд, вверх по Дону и Волге и затем в Балтийское море. Самыми северными оконечностями этого пути были города Ганзы. Второй путь шел через Персидский залив, Багдад, Алеппо и оттуда морем в Константинополь, Венецию и Геную. Третий путь пролегал по Красному морю и вел по суше к Нилу, где итальянские весельные суда ожидали свой груз в Александрии. У всех этих путей имелось одно общее неудобство: они предполагали перевалку товаров и перевозку их по суше, на лошадях или верблюдах, в большинстве случаев на длительные расстояния. Морские путешествия шли исключительно вдоль береговой линии и в азиатской части осуществлялись только арабскими моряками и кораблями. В пути все товары перепродавались от одного купца к другому, причем каждый из них получал изрядную прибыль.

Высокая стоимость сухопутного транспорта делала невыгодной перевозку даже не слишком громоздких товаров. Так Восток для Европы стал символом «великолепия», землей, снабжающей шелками, специями и драгоценными камнями, Эльдорадо сказочных богатств. В основном торговля шла односторонним потоком, поскольку Европа не имела не слишком крупных по размеру товаров для экспорта и к тому же была вынуждена платить за товары золотом и серебром, уменьшая свой и без того скудный запас драгоценных металлов. Торговля с Востоком вызывала неодобрение государственных мужей, которые считали ее безнравственной, растрачивающей ценности в обмен на предметы роскоши. Купцы же Италии и Ганзы, которые получали товары через рейнское продолжение средиземноморских путей, а также через Россию, находили ее исключительно выгодной. Каждый маршрут ревностно охранялся монополией какого-нибудь города или группы городов, не подпускавших к нему конкурентов и действующих при надобности даже вооруженной силой.

На протяжении всего XV в. этим путям угрожали монголы, которые захватили большую часть России, и турки, которые изгнали арабов из Малой Азии и в 1453 г. захватили Константинополь. Путь через Египет, хотя и не отрезанный совсем, оставался небезопасным. Сухопутные дороги все еще сохранялись, но риск перевозок по ним значительно возрос, фрахт увеличился, а доходы упали. Кроме того, возникали национальные государства с сильными, централизованными правительствами, не пользовавшиеся старыми путями и стремившиеся создать свои собственные пути и таким образом уничтожить торговую монополию Венеции и Генуи. Среди таких государств находились Испания и Португалия, сформировавшиеся в результате борьбы за изгнание мавров, Франция, сформировавшаяся в борьбе с Англией, и несколько позже Габсбургская монархия, которая образовалась в результате обороны Восточной Европы от турок. Все новые пути были открыты государствами, а не частными компаниями и, возможно, не могли быть развиты и тот период каким-либо иным способом.

Наконец, XV в. стал свидетелем грандиозных успехов в технике кораблестроения и в судоходстве. Типичное торговое судно имело форму посудины с высокими бортами и одинарную мачту посередине. Такое судно не могло плыть против ветра и в штормовую погоду становилось почти неуправляемым. Во всяком случае, в Англии до 1400 г. корабли водоизмещением более 100 тонн строились редко. Но затем начался быстрый прогресс. В 1439 г. в списке кораблей, находившихся в распоряжении правительства для перевозки войск, насчитывалось 11 судов водоизмещением от 200 до 360 тонн. В другом таком списке 1451 г. значилось 23 корабля водоизмещением от 200 до 400 тонн. Несколько позже Уильям Канинг, знаменитый бристольский торговец, владел кораблями общим водоизмещением в 2853 тонны, включая и одно судно водоизмещением в 900 тонн.

Соответствующий прогресс произошел также и в отношении мореходности судов. Испанцы и португальцы создали каравеллы для торговли вдоль берегов Атлантического океана. Это были более длинные и узкие суда с высоким баком и тремя или четырьмя мачтами. Известный с XII в. компас был усовершенствован и получил широкое применение, астролябия была приспособлена для вычисления широты, картографы вместо мифических городов и драконов начали указывать в своих картах сведения с вполне определенной достоверностью. Наконец стало технически возможно покинуть побережье и совершать заокеанские путешествия.

Первые попытки были предприняты Португалией, моряки которой под руководством правительства занялись систематическим исследованием побережья Африки. Мыс Бохадор был достигнут в 1434 г., Гамбия – в 1446-м, Конго – в 1484-м. Когда Васко да Гама вернулся в Лиссабон из Индии с грузом, который, как говорят, окупил стоимость путешествия в шестьдесят раз, эффект был ошеломляющим. Даже при наиболее благоприятных обстоятельствах старые пути с их высоким фрахтом и десятками купцов, распоряжающихся грузами в дороге, не могли бы составить ему конкуренции. Владычество итальянских торговых городов было уничтожено, и центр тяжести Европы переместился на побережье Атлантического океана.

Дорога к мысу Доброй Надежды стала монополией Португалии. Конкуренты вынуждены были искать другой путь, так что Испания проложила маршрут на запад, открыв новый континент там, где предполагали найти кратчайший путь в Индию. Новый континент оказался богат золотом и серебром сверх всяких мечтаний. Из Мексики, из Чили, из Потоси хлынул поток драгоценных металлов, доставляемых флотилиями, которые даже после потерь груза вследствие кораблекрушений и нападений пиратов приносили огромные доходы немецким, итальянским и фламандским финансистам, Фуггерам и Гримальди, которые снаряжали и страховали их.

На самом деле ни Испания, ни Португалия не имели достаточных денежных ресурсов, чтобы эксплуатировать свои новые владения или поглощать производимые там богатства. Испанское правительство делало попытки сохранить драгоценные металлы внутри страны, но они неудержимо наводняли Европу, взвинчивали цены и стимулировали торговлю испанских конкурентов, наиболее серьезными из которых были Франция, Голландия и Англия.

Будучи еще недостаточно сильными, чтобы бросить вызов Испании и Португалии в районах, где эти страны закрепились, английские моряки вынуждены были искать для себя новые пути. В 1497 г. Джон Кабот, генуэзский моряк на службе у англичан, отплыл на судне из Бристоля, открыл Ньюфаундленд и последовал дальше вдоль североамериканской береговой линии. Постепенно европейцы осознали существование некоей массы земли, образующей барьер между Европой и Востоком, но, поскольку этот мрачный и суровый берег не сулил легких богатств, подобных тем, что испанцы отыскали на юге, все их усилия были направлены на поиск обходного Северо-западного прохода, который на протяжении целого столетия являлся заветной целью английских навигаторов. Их попытки не увенчались успехом, однако имели побочным результатом создание станций для торговли мехами на территории залива Гудзон и рыболовецких промыслов на Ньюфаундленде.

Потерпев неудачу здесь, англичане направили свои интересы на северо-восток, и в 1553 г. группа лондонских торговцев организовала одну из первых акционерных компаний с капиталом в 6 тысяч фунтов стерлингов и отправила экспедицию под руководством Ричарда Ченслора и Хью Уиллоби в обход Норвегии с севера. Корабль Уиллоби оказался затерт льдами и затонул, но Ченслор достиг Архангельска и установил регулярные торговые отношения с Москвой. Была создана Русская компания, и в 1557 г. русский посол прибыл в Лондон. Другими важными новыми торговыми областями стали Исландия и Балтийское море, где ослабление ганзейских городов привело к потере давно установленной ими монополии.

Отличительной чертой морской политики XVI в. была борьба за установление национальной монополии в прибыльных районах и захват путей, а также уничтожение монополии соперничающих держав. Это нашло отражение в господствовавшей тогда в Англии теории так называемого меркантилизма[24]. Меркантилисты стремились накопить в своей стране как можно больше богатств. С этой целью «навигационные акты» пытались ограничивать торговлю английских кораблей, дабы военно-морской флот сохранял свои силы. Экспортерам зерна выплачивались правительственные премии, так как экспорт зерна должен был способствовать развитию сельского хозяйства и ввозу драгоценных металлов, а отечественная промышленность защищалась высокими пошлинами. Этой теории правительство и буржуазия Англии придерживались вплоть до промышленной революции. До тех пор пока преобладал торговый капитал, вполне естественно было рассматривать деньги как меру богатства и национального процветания. С развитием промышленного капитала к концу XVIII в. деньги начали рассматриваться скорее, как один из видов товаров и богатство нации стало измеряться объемом производства товаров различных видов.

В XVI в. Англия главным образом экспортировала сукно и, следуя теории меркантилистов, направляла свои усилия на обеспечение страны золотом и серебром, а также на поиск новых рынков сбыта для английского сукна. Если Хаклит и позволял своему воображению обогнать практическую возможность, когда писал: «Поскольку наше главное желание – это найти широкий выход шерстяной материи, естественному товару нашего королевства, самым подходящим местом для этой цели, исходя из того, что я изучал и наблюдал, являются многочисленные острова Японии и татарские области, находящиеся неподалеку от них», то этот век, несомненно, стал свидетелем огромного роста экспортной торговли, и те регионы, которые не смогли обеспечить рынок для сукна, стали в основном выгодными для английских купцов.

В начале XVI в. экспорт неотделанного сукна постоянно возрастал вплоть до 1550 г. После этой даты, главным образом из-за волнений в Нидерландах, наступила великая торговая депрессия, послужившая сильнейшим стимулом для поиска новых рынков сбыта. Отдаленные от центра части Европы, так же как и Африка, Азия и Америка, все рассматривались как возможные рынки. Но неудачи со старыми рынками и крайне медленное увеличение спроса на новые заставили тех, кто располагал капиталом, который мог быть вложен в дело, искать фортуну в новых отраслях промышленности. В результате в конце XVI в. Англия стала свидетельницей изменений, которые можно описать как малая промышленная революция. К стремлению производить новые товары для экспорта добавился стимул для увеличения внутреннего спроса, а также тенденция изготавливать у себя многие из тех товаров, которые прежде импортировались.

В это же время, наряду с большими успехами, достигнутыми в области отделки сукна, изготовления мыла, пивоварения, кораблестроения и производства стекла, которые раньше были малоразвиты, возникает целый ряд новых отраслей. В них входило производство, в промышленных масштабах, бумаги, селитры и сахара. Что, возможно, является наиболее важным, так это то, что масштабы промышленности увеличились и был совершен новый рывок технического прогресса, а также и то, что многие из новых производств требовали довольно сложных машин, приводимых в движение водой. Многие из этих отраслей, например пивоварение, варка мыла и вываривание соли, нуждались в большом количестве угля или кокса.

Это привело к быстрому увеличению угледобычи, в которой Англия заняла ведущее место во всей Европе. Началась закладка глубоких шахт, что стало возможным благодаря применению водяных насосов и улучшению способов вентиляции. Все это означало, что процесс опускания в глубь угольных шахт, который раньше представлял собой не более чем выкапывание в земле неглубокой ямы, превратился теперь в сложную операцию, требующую больших капиталовложений. Наряду с быстрым увеличением угледобычи мы наблюдаем начало концентрирования ряда отраслей промышленности в районах, где добывался уголь. Кроме того, увеличение угледобычи стимулировало кораблестроение, так как понадобились суда, которые доставляли бы уголь из шахт в Лондон и в другие крупные города.

В основном именно благодаря распространению этой первой промышленной революции 1540–1640 гг. Англия смогла занять лидирующее место во второй промышленной революции после 1760 г. Успехи, достигнутые новыми отраслями промышленности, позволили этой стране, особенно после окончания войны с Испанией, стать великим торговым государством. Богатства, приобретенные благодаря этим успехам, укрепили силу буржуазии для ее грядущей борьбы за власть во время революции XVII в.

Поиски золота и серебра втянули Англию в длительную войну с Испанией, о которой необходимо говорить особо. В страну начали поступать слитки драгоценных металлов как в результате ожесточенной конкуренции в области торговли, так и в результате ограбления испанских и португальских флотов. Но эти богатства поступали недостаточно быстро для новых капиталистов, которые постоянно жаловались на нехватку необходимого им капитала. Но тем не менее они поступали в достаточном количестве, чтобы создать новые проблемы и вызвать глубокое обнищание широких масс наряду с небывалым обогащением купцов и промышленников. К отличительным чертам экономической жизни Англии в XVI в., таким как рост торговли сукном, создание новых отраслей мануфактурной промышленности и географические открытия, мы должны добавить и четвертую, не менее важную, непосредственно отразившуюся на жизни людей. Это была сельскохозяйственная революция, которая привела к массовой безработице и к созданию современного класса пролетариев.

3. Аграрная революция

При рассмотрении какого-либо исторического периода мы можем впасть в заблуждение, если станем слишком пристально фиксировать свое внимание либо на будущем, либо на прошлом. Особенно это справедливо в отношении такого явно переходного периода, как XVI в., когда особенности феодализма вытесняются особенностями капитализма, образовывая мир, который не является ни феодальным, ни капиталистическим. В последних двух разделах мы описывали не создание капиталистического общества, а развитие условий, из которых оно неизбежно должно было возникнуть, – создание свободного рынка для производства и продажи товаров. Свободный рынок был особенно важен для земли и людского труда, а поскольку Англия оставалась преимущественно сельскохозяйственной страной, и то и другое было тесно связано между собой.

Сельское хозяйство времен феодализма в значительной мере было коллективным, основанным на пахоте плугом и совместной обработке общинных земель, как при родовом периоде. Такое коллективное сельское хозяйство не могло перейти непосредственно в капиталистическое, и мы видели, как индивидуальное крестьянское хозяйство XV в. послужило переходной формой, образовавшейся в результате распада манора. Крестьянство необходимо было раздробить на отдельные беззащитные единицы, прежде чем снова реинтегрировать в массу наемных рабочих, вовлеченных в капиталистическое производство. В этом-то и заключалось исключительное значение огораживаний времен Тюдоров.

Огораживания не были чем-то новым. Они происходили непрерывно начиная со времен «черной смерти», и не стоит полагать, будто в первой половине XVI в. это явление стало более частым, чем в середине XIV в. Огораживания проводились не во всей стране, и ни в одной части Англии земля не огораживалась полностью. До конца XVII в. большие пространства земли представляли собой открытые поля. Однако тюдоровские огораживания имели решающее значение. Количественный переход земли от открытого поля к огороженному и от пахотной земли к пастбищам, продолжавшийся до этого времени, приобретает качественный характер повсеместной экспроприации крестьянства. Это изменение совпало с увеличением населения примерно до пяти миллионов человек, что можно считать максимальным числом, которое могла прокормить земля при существовавших способах обработки. Огораживание территорий выпаса овец, проводившееся в тех размерах, которые раньше могли пройти почти незамеченными, неизбежно повлекло за собой радикальные социальные изменения. Кроме того, эти перемены совпали с началом роста цен, вызванным притоком в Европу драгоценных металлов, что привело к увеличению прибыли в два раза и к снижению заработной платы к концу века также почти вдвое. «Процветание» позднего периода Тюдоров фактически было крупнейшим переходом богатства от трудящихся масс в руки немногочисленного класса торговцев и капиталистов. Возрастание цен, в свою очередь, ускорило процесс огораживаний, поскольку земля теперь приобрела несравненно большую ценность. Арендная плата и заработная плата так сильно отстали от цен, что фермеры не могли не наживать состояния.

То, что произошло в результате огораживаний, описано Мором в его «Утопии» с непревзойденной страстностью и богатством деталей: «Ваши овцы, обычно такие кроткие, довольные очень немногим, теперь, говорят, стали такими прожорливыми и неукротимыми, что поедают даже людей, разоряют и опустошают поля, дома и города… знатные аристократы и даже некоторые аббаты, люди святые, не довольствуются теми ежегодными доходами и процентами, которые обычно нарастали от имений у их предков; не удовлетворяются тем, что их праздная и роскошная жизнь не приносит никакой пользы обществу, а, пожалуй, даже и вредит ему. Так вот, в своих имениях они не оставляют ничего для пашни, отводят все под пастбища, сносят дома, разрушают города, оставляя храмы только для свиных стойл.

Эти милые люди обращают в пустыню все поселения и каждую пядь возделанной земли, как будто и без того у вас мало ее теряется под загонами для дичи и зверинцами. Таким образом, с тех пор как один обжора, ненасытная и жестокая язва отечества уничтожает межи полей, окружает единым забором несколько тысяч акров, он выбрасывает вон арендаторов, лишает их – или опутанных обманом, или подавленных насилием – даже их собственного достояния или, замучив обидами, вынуждает к продаже его. Во всяком случае, происходит переселение несчастных: мужчин, женщин, мужей, жен, сирот, вдов, родителей с малыми детьми и более многочисленными, чем богатые, домочадцами, так как хлебопашество требует много рук… А когда они в своих странствиях быстро потратят все, то что им остается другое, как воровать и попадать на виселицу по заслугам или скитаться и нищенствовать?»

Армия людей, лишенных земли и собственности, порожденная огораживаниями, пополнилась еще двумя категориями неприкаянных, из которых одна появилась в начале рассматриваемого периода, а другая ближе к середине. После Войны роз Генрих VII приступил к уничтожению военных отрядов приспешников, находившихся на содержании крупной знати, чтобы предотвратить беспрерывно возобновляющиеся гражданские войны. Осуществить ему это удалось отчасти потому, что знать была слишком ослаблена длительной борьбой, чтобы оказать стойкое сопротивление, а отчасти из-за того, что, поскольку волнения в стране стали менее тревожными и сеньоры обратились к мирному управлению своими поместьями, вооруженные отряды оказались для них бесполезной обузой, от которой желательно было избавиться как можно скорее.

Эти отвергнутые слуги составляли самую деморализованную часть безработных. По большей части это были заносчивые, праздные и дерзкие негодяи, которые, как и следовало ожидать, занялись разбоем, тогда как согнанные с земли крестьяне пытались по возможности найти себе какую-нибудь работу. Это были те самые люди, которые оправдывали жестокость законов, направленных против нищих.

Третий поток влился в армию безработных, когда закрытие монастырей в 1536–1539 гг. выбросило в него тысячи людей. Сами монахи в основном получили пенсии, но гораздо большему числу монастырских служек повезло куда меньше. Связь между закрытием монастырей и огораживаниями не всегда оценивалась должным образом. Будет неверным утверждать, будто монастыри не огораживали землю в своих владениях. Имеющиеся свидетельства показывают нам, что между духовными и светскими землевладельцами почти не существовало разницы в этом отношении. На самом деле большая часть монастырских земель сдавалась в аренду или управлялась местными помещиками, в результате чего монахи становились паразитирующими получателями ренты. Но после закрытия монастырей большая часть их земли попала в руки лендлордов нового типа, то есть людей, которые накопили уже довольно большой капитал и приобретали эти поместья по выгодной цене с намерением выжать из них как можно больше. Эти новые владельцы церковных земель стали теми, кто задавал тон и показывал своим более консервативным соседям пример, которому те были готовы последовать.

По этим причинам в первой половине XVI в. Англия столкнулась с проблемой огромной армии безработных, для которых не имелось возможности найти себе занятие. Со временем они или их дети поглощались расширяющейся суконной промышленностью или городской торговлей, но этот процесс был очень медленным, и правительство не могло повлиять на его ускорение. Оно принимало двоякие меры: законодательство против огораживаний и суровые уголовные законы, направленные против его жертв. Уже в 1489 г. специальным законом было запрещено сносить дома, которым принадлежало не менее 20 акров земли. Другими законами пытались установить соотношение между посевной землей и пастбищами или ограничить число овец, которых позволялось держать одному фермеру. Все эти законы игнорировались или обходились по той простой причине, что люди, которым предписывалось следить за их исполнением, мировые судьи, как раз и были теми самыми лендлордами, которые получали выгоду от огораживания. Во всяком случае, зарождающийся капитализм, сознательно или бессознательно, требовал не свободного и зажиточного крестьянства, не того, чтобы, по словам Бэкона, «плугом водила рука самого собственника», а «униженного и рабского положения народных масс, превращение их самих в наемников, а средств их труда в капитал» (К. Маркс. Т. 1).

Для этой цели наиболее эффективной служила серия уголовных законов, направленных против безработных, какими бы бесполезными они ни были в качестве средства против безработицы. В 1536 г. вышел закон, предписывавший отрезать у «закоренелых бродяг» уши, а всякий третий случай нарушения закона карался смертной казнью. В 1547 г. любой человек, который отказывался работать, приговаривался стать рабом того, кто донес на него. Его дозволялось принуждать к работе кнутом и цепью, и, если он пытался сбежать, его надлежало поймать, привести обратно и выжечь на нем клеймо. В 1572 г. был издан закон, предписывающий сечь и клеймить нищих начиная с 14-летнего возраста, которые не имели разрешения на подаяния, если только кто-нибудь не изъявлял желания нанять их на работу. В том случае, если они снова попадались на бродяжничестве, их должны были предать смертной казни, если опять-таки кто-нибудь не соглашался взять их в услужение. В случае третьего правонарушения они подлежали казни без всякой пощады как уголовные преступники.

К концу столетия стали заметны перемены. Городская промышленность поглотила большую часть безработных, а рост самих городов увеличил спрос на хлеб, мясо и другие виды продовольствия. В результате чего земледелие стало более выгодным, и вытеснение пахотных земель пастбищами для овец уменьшилось. Однако необходимо отметить, что этот процесс не сводился к простому переходу от хлебопашества к овцеводству и обратно к хлебопашеству. От мелкого крестьянского земледелия совершался переход к крупному овцеводству, а затем шел обратный переход к крупному земледелию, то есть к капиталистическому земледелию.

В последние десятилетия века наблюдалась даже некоторая нехватка опытных сельскохозяйственных рабочих, что явилось результатом огораживаний, вынудивших крестьян уйти с земли и искать работу в городах. В 1563 г. законом о ремесленниках предписывалось всем трудоспособным мужчинам и женщинам, не занятым другим трудом, в случае надобности работать на полях. Наряду с этим предусматривалось, что мировые судьи должны ежегодно собираться и устанавливать максимальную заработную плату в соответствии с тем, «изобильным или скудным выдался год». Иногда утверждалось, что этот закон не имел целью снизить уровень заработной платы, хотя на самом деле он предоставил классу работодателей возможность устанавливать максимальную заработную плату и налагать штрафы на всех тех, кто выплачивал или получал плату, превышавшую установленные нормы.

Несколькими годами позже, в 1572 г., был проведен первый закон об обязательном взыскании налога в пользу бедных. Каждый приход заставили отвечать за своих бедняков, и всякого, попадавшего в число получающих пособие по бедности, должно было отправлять к месту своего рождения. Более известный закон о бедных от 1601 г. только закрепил существующую практику и предусматривал меры по отправке их на работы по обработке «нужных запасов льна, пеньки, шерсти, ниток, железа и других необходимых изделий и материалов», а также предусматривал ученичество для детей нищих. Из этого закона развилась вся система обложения в пользу бедных, работных домов и приходского трудоустройства, просуществовавшая до тех пор, пока удар промышленной революции ее не разрушил.

Характер социального законодательства конца XVI в. указывает на то, что приближается новый этап. И хотя период первоначального накопления капитала путем насильственного и беззаконного захвата земли и других схожих методов все еще продолжался, капитализм теперь имел определенную твердую базу, и эти методы все чаще дополнялись узаконенной и более или менее мирной эксплуатацией класса неимущих. Но прогресс этот, однако, произошел не без отчаянной борьбы, и, прежде чем закончить данный раздел, необходимо сказать несколько слов о крестьянских восстаниях XVI в.

Первым из них, и наиболее вводящим в заблуждение, было «Благодатное паломничество» 1536 г. По форме оно являло собой реакционное, католическое движение Севера, возглавляемое все еще наполовину феодальной местной знатью и направленное против Реформации и закрытия монастырей. И если руководителями его были дворяне, то массовый характер восстания указывал на глубокое недовольство обездоленных, согнанных с земли или находившихся под угрозой сгона крестьян, которые составляли большую часть его рядовых участников. Правительство не имело постоянной армии, которую можно было бы выставить против восставших, и его спасло только два обстоятельства. Первым стала поддержка Юга и Востока, явившаяся, возможно, результатом воспоминаний о временах Таутона. Второй же послужила предельная наивность восставших, вступивших в длительные переговоры с правительством, во время которых их силы растаяли, а враги подтянулись со всех сторон и повстанцы столкнулись с превосходящими силами правительства и быстро рассеялись. Последовавший вслед за этим террор нанес урон как лидерам восстания, так и рядовым его участникам. На протяжении всего остального периода правления Генриха VIII Англия держалась в подчинении под страхом силы и тщательно разработанной системой шпионажа и доносов.

Во времена правления юного Эдуарда VI разногласия между членами совета ослабили власть правительства, вследствие чего произошел целый ряд восстаний. Наиболее значимым из них было восстание 1549 г. в Девоне и Корнуэлле и восстание того же года в Норфолке. Первое из них, как и «Благодатное паломничество», по форме было католическим, но носило более народный характер, а привилегированные классы к этому времени уже, можно сказать, объелись церковными землями, чтобы желать возвращения католицизма. Запад все еще находился в сильной оппозиции к реформации, и в Корнуэлле, где население продолжало говорить на кельтском диалекте, новый английский молитвенник стал особенно непопулярен, будучи точно таким же непонятным и еще менее привычным, чем латинский требник, который он заменил. Это восстание было подавлено немецкими наемными солдатами после ожесточенного сражения под Эксетером.

Норфолкское восстание разительно отличалось по характеру и после восстания 1381 г. было наиболее значительным из всех крестьянских войн, происходивших в Англии. Норфолк, вероятно, был самым протестантским графством в Англии, и восстание было направлено исключительно против огораживаний. В Восточной Англии, с ее наиболее сильно развитой домашней промышленностью, крестьянство все еще оставалось сравнительно зажиточным и владело землей на протяжении ряда поколений, так что оно незамедлительно давало отпор любым попыткам ее отобрать. Есть прямые свидетельства тому, что восстание назревало задолго до 1549 г., и когда оно началось по совершенно незначительному поводу, то мгновенно распространилось по всему графству.

В ночь на 20 июня группа людей в Аттлборо снесла изгороди, которыми лендлорд по фамилии Грин огородил свою землю. На следующий день Грин посоветовал этим людям снести изгородь своего соседа Кетта, с которым он враждовал. Кетт встретил людей на границе своей земли, признал свою вину, выразил сожаление по поводу того, что случилось, и предложил возглавить восстание, направленное против всей системы огораживаний.

Его участие в этом восстании остается довольно туманным. Это был землевладелец из старинной норфолкской семьи, и мы видим, что на протяжении всего восстания он использовал свое влияние на то, чтобы сделать его более умеренным и смягчить его классовый характер. По всей вероятности, он враждовал с некоторыми представителями своего класса и надеялся извлечь из восстания личную пользу. Тем не менее он оказался талантливым организатором и вскоре собрал армию в 20 тысяч человек для похода на Норидж, второй по значению город Англии. Такая цифра означала, что все графство стояло под ружьем. Это становится очевидным, когда общее количество людей сравнивают с оценками, сделанными позже правительством в отношении того, сколько мужчин можно призвать в армию из Норфолка в случае войны. В 1557 г. эта цифра равнялась 2670, в 1560 г. она дошла до 9000, и это самая высокая оценка из когда-либо зарегистрированных. Но эти цифры служили чисто оптимистическими домыслами – это были люди на бумаге, а не люди вооруженные ружьями.

22 июля был взят Норидж, и вскоре последовал разгром вооруженного отряда из 1200 человек, находившегося под командованием маркиза Нортгемптона. Правительство подготовило крупную армию численностью 12 тысяч человек, которой командовал граф Уорик, известный позднее как герцог Нортумберлендский – талантливый полководец и, возможно, самый большой негодяй из всех, кто когда-либо правил Англией. После битвы, продолжавшейся в течение двух дней, немецкая кавалерия Уорика рассеяла крестьян, а Кетт и его брат покинули поле битвы, бросив своих соратников на произвол судьбы. Уцелевшие после разгрома восставшие собрались за баррикадой из повозок и держались с такой стойкостью и упорством, что получили от Уорика личное обещание сохранить им жизни, прежде чем сложили оружие.

Братьев Кетт преследовали, поймали и повесили вместе с сотнями других. Норфолкская знать, напуганная классовым характером борьбы, требовала массовой расправы, и даже жестокость Уорика не могла их удовлетворить. В летописях восстания говорится, что Уорику пришлось напомнить лендлордам, что мятежники являются источником всех их богатств, и спросить напрямую: «Будете ли вы пахать сами и боронить свои земли?»

Несмотря на то что восстание было подавлено, оно имело чрезвычайно важные последствия. Оно помогло остановить процесс огораживаний и придать Восточной Англии преимущественно крестьянский характер, который она сохраняла долгое время и который сделал ее оплотом парламента и наиболее передовой части армии нового образца во время гражданской войны. Незамедлительным результатом этого восстания стало падение правительства протектората Сомерсета, аристократа-демагога, который скорее был склонен к тому, чтобы вступить с восставшими в переговоры, чем применять к ним репрессии, и которого лорды подозревали в желании остановить огораживания. Его сменил Уорик, но через четыре года ему также пришлось дорого поплатиться за свои зверства в Норфолке. Когда в 1553 г. умер Эдуард VI, Уорик провозгласил королевой вместо сестры Эдуарда Марии леди Джейн Грей. Мария укрылась в Норфолке, где настолько сильна была ненависть к Уорику, что здесь, в самом протестантском графстве Англии, население выступило в защиту королевы-католички против самозванца – поборника Реформации.

4. Монархия Тюдоров

Генрих VII, основатель новой монархии, был в полном смысле слова фигурой символической. Завоевав королевство с помощью оружия, он укрепил свою власть простыми методами бережливости, хитрости, дипломатии и двурушничества. Талантливый воин, он ненавидел и избегал войн, ибо это стоило денег. Талантливый делец, он управлял своим королевством и эксплуатировал его так же методично и основательно, как новые землевладельцы-капиталисты эксплуатировали свои поместья. Он являлся живым воплощением всех добродетелей и пороков поднимающейся буржуазии, которая процветала под защитой тюдоровского режима и поддержке которой этот режим был обязан своею устойчивостью.

Правление Генриха VII началось при целом ряде неблагоприятных для него обстоятельств. Против него выступала сильная оппозиционная партия, его сомнительные права на престол открыто оспаривались, а в стране не прекращались беспорядки, характерные для всего периода Войны роз. Однако у него имелись некоторые компенсирующие преимущества. Соотношение сил между короной и знатью значительно перевесилось в пользу короны, и не только благодаря физическому истреблению многих знатных фамилий и тому, что земли многих пэров Англии перешли в руки более мелких владельцев, но еще и по той причине, что массовая конфискация земель побежденных значительно увеличила состояние и доходы короны.

Но прежде всего Генриху оказывали поддержку купцы, суконщики, городские ремесленники, то есть все те, кто ценил порядок и мир и больше всего на свете боялся возобновления гражданской войны. Важно отметить, что поддержку короне наряду со средним городским сословием оказывали и те, кого мы можем называть теперь сельской буржуазией. Благодаря этой поддержке Генрих мог неуклонно искоренять всякую возможность оппозиции и заложить фундамент деспотизма, которому надлежало просуществовать целое столетие. Монархия Тюдоров опиралась на буржуазию – городских торговцев и более прогрессивную часть мелкого джентри в деревне, – которая была в XVI в. уже достаточно сильна, чтобы обеспечить господство любому правительству, обещавшему ей широкие возможности для увеличения богатства, но которая еще не набралась достаточных сил, чтобы стремиться к прямой политической власти, как это произошло в XVII в.

Генрих преследовал две основные цели. Первая заключалась в том, чтобы ослабить военную мощь старой знати. Вторая состояла в том, чтобы накопить такие богатства, которые сделали бы короля независимым в финансовом отношении. О том, насколько он преуспел в этом проекте, можно судить по тому факту, что за двадцать четыре года своего правления ему пришлось созывать парламент только семь раз, и всего два раза за последние тринадцать лет. Его первым шагом, направленным к ослаблению знати, было издание закона о запрещении свиты. Это подкреплялось монопольным правом короны на использование артиллерийских орудий, которые были значительно усовершенствованы во второй половине XV в. и теперь могли сокрушить любую средневековую крепость. Он расширил также юрисдикцию Королевского совета, создав учреждение, известное впоследствии под именем Звездной палаты, которое было правомочно расправляться с преступниками настолько могущественными, чтобы не признавать местных судов. Благодаря созданию Северного и Уэльского советов компетенция королевского бюрократического аппарата распространялась теперь и на самые непокорные области страны. Эти суды, имевшие дело главным образом со знатью, были очень популярны, и благодаря их влиянию стали постепенно восстанавливаться обычные местные судебные органы, пришедшие почти в полный упадок за время анархии предыдущих десятилетий.

Помимо ослабления старой знати, Генрих принялся создавать новую, непосредственно зависящую от короны аристократию из представителей верхушки средних сословий. Такие фамилии, как Сесили, Кавендиши, Расселы, Бэконы и Сеймуры, все были творениями Тюдоров. Законник Дадли, один из инструментов финансовой политики Генриха, был отцом того самого герцога Нортумберленда, который так жестоко расправился с повстанцами в Норфолке. На Дадли, как и на канцлера, архиепископа Мортона, возложена была главная ответственность по сбору денег, необходимых Генриху более всего остального. Для этой цели применялись самые разнообразные методы. Парламенты вынуждали голосовать за налоги для войн, вести которые Генрих не собирался. Огромными штрафами облагались представители знати, нарушившие закон, были восстановлены старые законы, а торговый люд вынуждали платить за королевское покровительство тяжелыми принудительными займами и пожертвованиями. Благодаря всем этим мерам, а также строжайшей экономии Генрих оставил после своей смерти почти 2 миллиона фунтов стерлингов, что было колоссальной цифрой, равняющейся, по крайней мере, сумме обычных для того времени поступлений в казну за пятнадцать лет.

И лишь на строительство кораблей Генрих не жалел денег. По словам Бэкона, он «любил богатство и не стерпел бы захирения торговли». То значение, которое он придавал развитию мореходства в Англии, можно видеть по тому, как редко он продавал льготы из Закона о навигации, хотя это и могло бы служить хорошим источником дохода. Политика выдачи субсидий на строительство судов, начатая Генрихом VII, продолжалась и при остальных Тюдорах; со временем был установлен фиксированный размер этих субсидий в 5 шиллингов на каждую тонну для всех новых кораблей водоизмещением в 100 и выше тонн.

Именно этот худощавый и бережливый человек, а не его более блистательные преемники, поставил на прочном фундаменте монархию Тюдоров и вывел Англию в один ряд с централизованными национальными государствами Европы. Франция, Испания и более слабое объединение южногерманских государств, сплотившихся вокруг Габсбургов, начали постепенно принимать формы, близкие к современным. С их подъемом возникает и европейская политика, значительно отличающаяся от политики феодальной. Новые государства, вместо того чтобы заботиться прежде всего о сохранении внутренней стабильности и сдерживании разрушительных сил феодальной знати, начали бороться друг с другом за верховенство в Европе. И если Англия в Средние века стояла несколько особняком в Европе, время от времени нанося удары со стороны, то теперь она стала частью Европы и была теснее вовлечена в общий водоворот политической борьбы.

Ранние годы XVI в. были заполнены различными военными конфликтами, но, по сути, борьба шла между Францией и Испанией за власть над богатыми территориями Италии и Фландрии. Англия значительно уступала этим двум соперникам по богатству и численности населения и постепенно установила для себя политику сохранения равновесия сил, которая в дальнейшем стала для английских политиков неизменной традицией. Сущность этой политики заключалась в том, чтобы не дать ни одному государству в Европе стать чрезмерно сильным, создавая и поддерживая для этой цели два приблизительно равных по силе лагеря и становясь попеременно на сторону то одного, то другого, при этом не позволяя ни той ни другой стороне рассчитывать на постоянную поддержку Англии.

Первым и одним из самых хитроумных игроков в этой политической игре был кардинал Уолси, глава правительства в первой половине правления Генриха VIII. Начиная с 1509 г., когда Генрих взошел на престол, Англия обычно поддерживала Испанию и вела войну с Францией. Эти войны не отличились сколько-нибудь выдающимися событиями, но побочным результатом их был сокрушительный разгром шотландцев при Флоддене в 1513 г. После битвы при Павии (1525), закрепившей господство Испании над Италией, положение в Европе изменилось. Испания, объединившаяся теперь с Габсбургами, полностью подчинила себе Европу, и не вызывало сомнения, что Англия, потерявшая свое значение, исключается из дележа добычи. Уолси и Генрих начали тяготеть к Франции, ускорив тем самым создание той политической ситуации внутри страны, которая определила направление и характер английской Реформации.

Прежде чем проследить за ходом Реформации, нам следует сказать несколько слов о природе механизма, с помощью которого монархия Тюдоров правила страной.

Хотя Тюдоры и опирались на буржуазию, как на своего главного союзника, они редко прибегали к помощи парламента. Парламенты созывались время от времени, для того чтобы вотировать налоги и в особых случаях, как, например, для легализации разрыва с Римом. Но они не проявляли особой независимости, не выказывали живого интереса к чему-либо и не протестовали против долгих промежутков между их сессиями. Тем не менее конституционные парламентские формы должным образом соблюдались, и именно потому, что Тюдорам нечего было опасаться парламента, теоретически его власть даже возросла. В 1589 г. сэр Томас Смит утверждал: «Наивысшая и абсолютная власть в английском королевстве заключается в парламенте… Парламент отменяет старые законы, издает новые, наводит порядок на то, что уже случилось, и на то, что еще должно случиться, изменяет права и собственность отдельных людей, узаконивает незаконнорожденных[25], учреждает формы религии… выносит приговоры или оправдывает тех, кого суверен привлекает к суду. Короче говоря, все, что когда-либо могли совершать римляне на центуриатных выборах или из дани уважения (centuriatis comitiis or tributis), все это может вершиться английским парламентом, который имеет силу над всем королевством, как над его главой, так и над его народом».

Парламент при Тюдорах как бы накапливал резервные силы для грандиозных сражений английской революции. Непосредственная власть буржуазии осуществлялась значительно более напористо лондонскими горожанами, которых Тюдоры старались обольстить и расположить к себе. Лондон, большой и беспокойный город, всегда представлял собой силу, с которой нельзя было не считаться правительству, никогда не имевшему постоянной армии.

Повседневная работа правительства возлагалась на королевских советников. По мере развития парламента феодальный Великий совет отошел на задний план и после смерти Генриха VII не созывался. Рабочий совет продолжал действовать, иногда как небольшой орган избранных королем советников, а иногда как собрание крупных баронов. Право короны назначать таких советников по своему выбору в XV в. было оспорено знатью, которая претендовала на право призываться в совет, однако Генрих утвердил за собой право самому избирать своих советников. Он набирал их из широкого круга правительственных чиновников и исключал их из числа представителей крупной знати, не сохраняя при этом определенного состава совета. При Генрихе VIII сначала Уолси, а затем Кромвель являлись наиболее близкими доверенными лицами короля, но в 1540 г. формально утвержден был Тайный совет, состоящий из высших должностных лиц правительства, который напоминал собой современный кабинет министров, с тем лишь отличием, что он был ответствен не перед парламентом, а перед королем, который тем не мене не обязан был советоваться с этим органом или принимать его советы.

Совет создал рад комитетов для особых целей, некоторые из них обосновались в Вестминстере, другие же перемещались по стране. Комитеты внимательно следили за каждым шагом управления, и, таким образом, совет со всеми его ответвлениями, помимо создания зачаточного кабинета министров, содержал в себе первые элементы бюрократии.

Мировые судьи также тесно взаимодействовали с советом, который направлял и с особой тщательностью контролировал их деятельность. Избиравшиеся из числа мелких землевладельцев, эти мировые судьи существовали по крайней мере со времен Эдуарда III, усиливая свое влияние по мере ослабления знати, которая теперь лишилась возможности выступать с политической оппозицией короне. Мировые судьи обладали властью, потому что они являлись представителями зарождающегося класса и потому что за ними стоял совет, готовый оказать им всяческую поддержку. Их называли «тюдоровские мастера на все руки», и их функции были гораздо шире, чем в наше время. Помимо руководства на судебных заседаниях им надлежало устанавливать размеры заработной платы, собирать налог в пользу бедных и администрировать этот закон, проводить ремонт дорог и регулировать торговлю и промышленность. Совет постоянно направлял им поток всевозможных директив, и они фактически превратились в исполнительный орган государственного аппарата – неоплачиваемую государственную службу с широкими, хотя и довольно расплывчатыми, полномочиями и обязанностями. Ответственность, возложенная на судей, увеличила политический вес сквайров на местах и обогатила их опытом, который они в недалеком будущем использовали уже в своих собственных интересах.

По современным стандартам тюдоровское правительство обходилось дешево. У него на деле не было постоянной армии, если не считать гарнизоны за пределами Англии или на шотландской границе, и всего лишь скромно оплачиваемая бюрократия. Однако по масштабам Средневековья оно было достаточно дорогостоящим органом, и вскоре на его содержание стало не хватать прежних источников дохода, мало изменившихся со времен Средневековья. Генрих VIII начинал свое правление, имея колоссальные денежные накопления, оставленные ему отцом, однако скоро их растратил. Расточительность, которой он славился, не являлась исключительно его личной слабостью, а обусловливалась еще и политическими соображениями. Европейские короли этого периода стремились привлечь знать ко двору и превратить в своих придворных, тем самым ослабив их как политических соперников. Для этой цели необходимы были щедрые затраты, так что короли и вельможи состязались в расточительности, становившейся день ото дня все безудержнее. Если о могуществе феодальной знати судили по численности ее вооруженной свиты, то о ее потомках судили по роскоши одежды и великолепию домов. Такая политика обходилась крайне дорого, и Генриху, у которого всякая политическая необходимость доходила до мании, казалось, доставляло удовольствие расточать свои богатства. Вдобавок войны, к которым приводила политика равновесия сил, требовали больших денег и не приносили взамен никаких выгод. И наконец, по мере приближения к концу столетия благодаря наплыву золота и серебра из Америки стали расти цены, без какого-либо соответствующего увеличения доходов.

Вскоре Генриху пришлось столкнуться с финансовым кризисом. Он не мог сократить свои расходы и поэтому вынужден был изыскивать новые источники дохода. Первым таким источником стал грабеж монастырских земель (1536–1539), но эти земли рассматривались как доход, а не как капитал, и значительная часть их была распродана в течение нескольких лет. Последним, и самым катастрофическим, средством, к которому прибегнул Генрих, было то, что сегодня деликатно называют инфляцией, но тогда называлось обесцениванием монет королевства. Каждое понижение стоимости монет приносило правительству определенную временную прибыль, однако следовавший затем скачок цен еще сильнее ухудшал положение, и всю процедуру приходилось повторять. В 1527 г. из 11½ унции серебра и 11½ унции примеси чеканилось 37 шиллингов. К 1551 г. из 3 унций серебра и 9 унций примесей недрагоценного металла чеканилось 72 шиллинга. За время жизни одного поколения ценность денег снилась в семь раз. Торговля застопорилась, цены быстро росли, а реальная заработная плата понижалась. Новые монеты стали притчей во языцех. Латимер[26] в 1549 г., читая проповедь, даже в присутствии самого короля и совета не смог удержаться, чтобы открыто не сделать иронического замечания, что шиллинг едва ли можно променять на старый грот.

К середине века политика обесценивания денег окончательно разорила широкие массы населения и стала крайне невыгодной для торгового люда и землевладельцев. Одним из первых законов правительства Елизаветы было изъятие из обращения всех денег в 1560 г. Приблизительную стоимость серебра в них оплачивали новыми монетами, и правительство получило даже прибыль от этой операции. Это не привело к понижению цен, но стабилизировало их на существующем высоком уровне. Такая стабилизация, имевшая место в конце периода огораживаний и ограбления церквей, знаменует собой определенный этап в укреплении позиций буржуазии в Англии перед наступлением эры вооруженной борьбы с Испанией за более интенсивную эксплуатацию мирового рынка.

5. Реформация в Англии

В Средние века папство являлось централизованной международной организацией, которая преуспела в установлении высокодоходной монополии «во благо Господа». Даже во времена феодализма эта монополия, как мы уже видели, часто оспаривалась королями и князьями. С появлением централизованных национальных государств это неминуемо должно было привести к всеобщему открытому конфликту, ибо уничтожение папской монополии являлось необходимым шагом при создании абсолютных монархий. В то же время моральное разложение церкви и ее огромные богатства делали ее одновременно легкой и заманчивой добычей как для королей, так и для землевладельцев. Протестантская Реформация стала, таким образом, по существу, движением политическим, прикрывающимся религиозным обличьем, частью длительной борьбы денежных классов Европы за власть. (Следует понимать, что понятие «денежные» включают в себя новых капиталистов-земледельцев.)

Недовольство монополией папства выражалось различным образом, и не всегда в виде открытого конфликта. Такие могущественные державы, как Франция и Испания, никогда не порывали с папством, поскольку надеялись, что смогут контролировать и использовать его в своих интересах, как это делали французские короли, когда папы проживали в Авиньоне. Борьба между Францией и Испанией в Италии в XVI в. в значительной степени была борьбой за установление господства над папством. На худой конец, эти страны были достаточно сильны, чтобы вымогать солидную долю добычи. Так, например, Карл V в Испании и Франциск I во Франции за разрешение продавать индульгенции в своих владениях получали от папы огромные суммы денег. Точно так же и Габсбурги нуждались в поддержке папы для сохранения своего господства над смесью княжеств, входивших в Священную Римскую империю. И только более бедные и отсталые государства, такие как Шотландия, Скандинавские страны и мелкие королевства и герцогства Северной Германии, вынуждены были открыто восстать против папства, так что в большинстве этих стран Реформация приняла массовый народный характер и облеклась в демократические формы.

Англия по могуществу и богатству стояла между двумя этими группами государств. Сначала Уолси и Генрих VIII полагали, что смогут соперничать с Францией и Испанией в борьбе за установление контроля над папством, и, только когда их постигло разочарование, были предприняты первые шаги на пути освобождения Англии от папского влияния. В Англии Реформация поначалу не являлась народным движением, и некоторые ее аспекты были встречены противодействием основной массы населения. В реформационном движении можно различить три течения, не всегда связанные между собой и не всегда затрагивающие одни и те же классы. Первым был разрыв с Римом, повлекший прекращение выплаты крупных налогов папству, вторым – конфискация имущества церкви в самой Англии, и третьим – победа теоретической догмы, известной как протестантизм.

Разрыв с Римом практически повсюду нашел одобрение. Мы уже видели, что папские вымогательства вызывали недовольство даже у значительной части клириков, и, когда в 1531 г. Генрих объявил себя главою церкви, это не вызвало сколь-нибудь значительного сопротивления, не считая монахов. С другой стороны, захват монастырских земель стал делом короны и класса землевладельцев; будучи гораздо менее популярным среди народа, он приводил даже к вооруженным восстаниям, из которых самым значительным стало «Благодатное паломничество». Теологические же преобразования были делом средних и низших классов, среди которых еще живо было учение Уиклифа и которые приветствовали современное учение Лютера. Протестантизм был совокупностью идей, вдохновлявших широкое народное движение, а поскольку Реформация в Англии началась сверху, вначале оно продвигалось медленно. Большинство населения оставалось католическим в своих религиозных убеждениях, пока католицизм не дискредитировал себя политическими связями с враждебной Испанией.

Примерно с 1526 г. Генрих стал настойчиво добиваться развода со своей женой Екатериной Арагонской, или, точнее говоря, признания папой их брака недействительным по той причине, что Екатерина до вступления в брак с ним была женою его брата Артура. Для развода имелись две убедительные политические причины. Во-первых, Екатерина была испанской принцессой, и в XVI в. браки между представителями королевских династий служили признанным методом скрепления связи между самими государствами. И в тот момент, когда Генрих вознамерился стать на сторону Франции, этот испанский брак стал для него крайне неудобным. Вторая причина заключалась в том, что Екатерина не смогла подарить королю наследного принца и, по-видимому, уже не в состоянии была это сделать в будущем.

Генрих обратился к папе Клименту VII с просьбой о разводе, и при обычных обстоятельствах он, несомненно, получил бы его. Но в 1527 г. Рим только что был разграблен армией германцев и испанцев, а сам Климент оказался, по существу, пленником в руках племянника Екатерины Карла V. Папа тянул время, пока мог, надеясь найти какой-нибудь компромисс. Однако для Генриха развод служил пробным шаром, пущенным с целью проверить силу своего влияния на папство. Когда же выявилось, что невозможно принудить папу выполнить его желание, он решился на разрыв с Римом. Это также подвергло испытанию дипломатические способности Уолси; когда тот не оправдал надежд короля, его отстранили от должности, и ему удалось избежать казни только благодаря тому, что он успел вовремя умереть. Генрих обратился теперь к более суровому советчику, такому, который без излишней щепетильности смог бы осуществить начатую им конфискацию монастырских земель. Им был Томас Кромвель, типичный новый делец, о происхождении и воспитании которого никто толком ничего не знал и который разбогател благодаря самым сомнительным способам того времени.

В течение семи лет, с 1529 по 1536 г., реформационный парламент проводил заседания, приняв на них без противодействия целый ряд законов, которые узаконивали разрыв отношения английской церкви с Римом и передавали ее под контроль государства. Обращения к папе были запрещены. Запрещались также такие платежи, как аннаты (сбор в пользу папской казны) и «Денарий святого Петра». Король был объявлен главою церкви и наделен полномочиями не только намечать кандидатов на ведущие церковные должности, но и определять ее доктрину. Теперь, когда английская церковь не являлась больше частью международной организации, а входила в государственный аппарат страны, ее благополучие было тесно связано с короной. Парадоксальным следствием этих перемен стал тот факт, что высшее духовенство играло не более значительную, а, наоборот, более скромную роль в делах государственного управления, чем прежде. До Уолси высших сановников из светских лиц мало было. После него уже ни один клирик не занимал высокой государственной должности. Церковь, которая в Средние века являлась независимой силой, в некоторых отношениях равной государству, отныне была подчинена государству и строго ограничена своей собственной сферой деятельности.

В 1536 г. началась прямая атака на монастыри. Создана была специальная комиссия, которой поручено было собрать или сфабриковать порочащие монастыри сведения, дабы оправдать конфискацию их имущества в моральном отношении. На основании отчетов этой комиссии, встреченных в парламенте землевладельцами с радостными криками «Долой их!», 376 мелких монастырей были распущены. В 1539 г. закрыли и остальные. О причинах ликвидации монастырей и о некоторых ее результатах мы уже упоминали. Монахи были слишком изолированы, чтобы оказать сопротивление, а издавна существовавший антагонизм между ними и приходскими клириками лишил их поддержки даже со стороны церковников.

На полученные в результате секуляризации средства основано было несколько школ, некоторую часть получили шесть новых епархий. Остальное же имущество захватила корона и распродала его знати, придворным, торговцам и спекулянтам. Многое было перепродано мелким землевладельцам и фермерам-капиталистам, в результате чего был создан обширный и влиятельный класс общества, который имел все основания поддерживать становление Реформации. Такое рассредоточение монастырских земель короной было крайне невыгодно с экономической точки зрения, однако с точки зрения политики оно являлось исключительно удачным шагом, обеспечившим абсолютную поддержку реформационному движению на той стадии, которой оно к тому времени достигло.

Пока что перемены произошли только в экономике и политике. Генрих все еще, и до конца жизни, считал себя благочестивым католиком, чьи религиозные убеждения не изменились после его политической ссоры с папой. Что же касается монастырей, то они были распущены в интересах морали и истинной религии. Подобная точка зрения оказалась совершенно несостоятельной, тем более что она отнюдь не разделялась папой и католическими государствами. Понимавший это Кромвель старался направить Генриха на путь становлениям полного протестантизма и союза с лютеранскими государствами Северной Германии.

В течение нескольких лет прогресс шел именно в этом направлении, но вскоре Генрих испугался политики полной изоляции Англии от всех великих европейских держав. Кромвель, как и Уолси, переоценил степень своего влияния на политику Генриха, и в 1540 г. его обвинили в измене и обезглавили. Генрих снова обратился к старой тактике сохранения равновесия сил и обнаружил, что Карл V был готов принять помощь от еретика в борьбе против своих французских врагов.

Соответствующая реакция произошла и в самой Англии. «Закон о шести статьях» (1539 г.) устанавливал смертную казнь за отрицание основных доктрин католического вероучения. Латимер и другие видные протестанты были отстранены от должностей. До самого конца своего правления Генрих без разбора казнил протестантов за их отрицание догмата о пресуществлении и католиков – за непризнание ими его главой церкви. За редким исключением, все епископы и священники присягнули на повиновение королю и сохранили свои места. Прежние формы богослужения продолжали сохраняться без изменений, и только иногда то там, то здесь какой-нибудь реформистский священник проповедовал новое учение.

Одно событие оказало огромное, хотя и немного запоздалое, влияние на распространение протестантизма. Это было издание Библии, переведенной на английский язык. Поскольку Библия стала теперь общедоступной и перестала быть книгой на незнакомом языке, понятном только священникам, ключ к ее таинствам оказался в руках всякого, кто умел читать. Протестанты превратили Библию в руководство для своего движения, а ее изучение стало их главной задачей. Для людей XVI, а тем более XVII в. Библия была настоящим пособием революционеров, отнимавшим монополию на милость Божью у священников, делая ее доступной для простого грешного.

Более мощное и незамедлительное распространение протестантизма объяснялось также наличием владельцев церковных земель, исчислявшихся тысячами. Они прекрасно понимали, что их собственность на эти земли может быть гарантирована только благодаря широкому распространению протестантизма среди масс населения и что его рост даст им возможности захватить значительные богатства, остававшиеся еще в руках церкви. В Лондоне, и особенно в восточных графствах, высшие классы стали пылкими, хотя и не бескорыстными защитниками «полного благочестивого реформаторства», увлекая за собой огромное число своих арендаторов, подмастерьев и слуг.

Таково было положение дел в стране к моменту смерти Генриха VIII в 1547 г. Разрыв с Римом был окончательным. Секуляризация церковного имущества частично осуществлена. Переворот в догматах веры едва только начался. Протестантская часть населения все еще составляла незначительное меньшинство, однако это было меньшинство, открыто высказывающее свое мнение и имеющее влияние, непропорциональное своей скромной численности, то самое меньшинство, чьи желания точно совпадали с естественным ходом исторического развития.

6. Контрреформация и «Елизаветинское установление»[27]

Перед смертью Генрих передал правление Совету регентства на время несовершеннолетия своего сына Эдуарда VI. Примечательно то, что этот совет состоял исключительно из представителей «новой» знати и ни один из его шестнадцати членов не имел титула, датированного хотя бы началом века. Главной фигурой в совете был дядя короля Эдуард Сеймур, впоследствии герцог Сомерсет, и почти все из его наиболее активных членов являлись ревностными реформаторами, людьми, которые неплохо обогатились на разорении церкви и надеялись на еще большую наживу.

Во время правления совета крайняя протестантская партия стремительно набрала силу. В 1549 г. вышел новый молитвенник, отличавшийся только в деталях от того, что используется сегодня. Главным достоинством его являлась расплывчатость формулировок, что давало возможность представителям разных партий толковать их по-своему. Собственность церковных и других религиозных организаций, не тронутая в предыдущее правление, была теперь конфискована короной и вскоре перешла в руки совета и его приспешников. Значительная часть пожертвований гильдий на нужды церквей была также конфискована. Не пострадали при этом только лондонские гильдии, поскольку они были слишком сильны и восстанавливать их против правительства было рискованно. В остальных же частях страны эта конфискация нанесла фатальный удар и без того ослабевшей цеховой организации. Под предлогом уничтожения идолопоклоннических образов и искоренения предрассудков шел всеобщий грабеж приходских церквей.

Из церквей выносили дорогую утварь, украшения и облачения, уничтожено было много резных работ и витражного стекла, которые нельзя было унести, нередко даже срывали с крыш свинец. Вся видимость соблюдения умеренности и благопристойности была отброшена, так что даже протестант Буцер[28] писал в 1550 г.: «До сего времени святотатцы захватывают и грабят приходы, и нередко по одному, по четыре, по шесть или более; говорят, что есть немало и таких, которые отдают по два и по три прихода своим управляющим или егерям, однако на тех условиях, что сами они станут получать добрую долю от их церковных доходов; и они жалуют места викариев не тем священникам, которые более других достойны этого, но которых они могут нанять как можно дешевле».

Эдвардианская реформация была делом рук незначительного меньшинства, хищников-стяжателей, на которых мрачно взирал народ. Отождествление протестантизма с правительством, откровенно коррумпированным, оттолкнуло от него даже тех, кто при иных условиях мог бы поддержать Реформацию. Только регенту Сомерсету удалось в некоторой мере избежать презрения, питаемого народом к совету. Он представлял собой любопытную фигуру, жаждавшую самолично захватить церковную собственность и нередко унижавшуюся до грязных интриг, весьма фатальных для своих врагов, и тем не менее питал, казалось, искреннее желание исправить те беды, что нанесли огораживания, и готов был для этого пойти на серьезный риск. Он оттолкнул от себя знать тем, что назначил комиссию по расследованию нарушений закона об огораживаниях и, основываясь на ее выводах, представил в 1548 г. на утверждение парламента три билля, ни один из которых не был утвержден.

Нерешительность, проявленная Сомерсетом при подавлении восстания в Норфолке в 1549 г., окончательно лишила его доверия знати, и его главный соперник Дадли (впоследствии герцог Нортумберленд) подготовил государственный переворот. Опираясь на всеобщую неприязнь народа на продолжающиеся бесчинства реформаторов, он тщательно замаскировал свои подлинные цели под стремление восстановить католицизм. Сам он остался в тени, используя в качестве своего орудия Саутгемптона, Арундела и других католических лордов. После свержения Сомерсета Нортумберленд поспешил отмежеваться от этих жертв обмана и примкнул к крайней партии протестантов. С ними он принялся разрабатывать план захвата пока еще не тронутых доходов епископов. Нортумберленд лично рассчитывал завладеть колоссальными богатствами епархии Дарема, и в последующие годы большая часть его внимания была направлена на целую серию хитроумных интриг для достижения этой цели. Доктринеры протестантизма, такие как Хупер, с уважением отзывавшийся о «самом преданном и неустрашимом воине Христовом, графе Уорике», были готовы беспрепятственно наблюдать, как знать поглощает епископские доходы в обмен на обещание поддержки в насаждении кальвинизма в Англии.

Успех этих планов мог бы осуществиться, если бы король продолжал жить, но скоро стало ясно, что Эдуард умирает. Наследовать ему должна была Мария, дочь Екатерины Арагонской, католичка и заклятый враг Нортумберленда. Нортумберленд понимал, что, если Мария взойдет на престол, ему наступит конец, и стал готовить новый переворот. Он женил своего сына на леди Джейн Грей, внучке Генриха VII, и принудил совет объявить ее законной наследницей престола. Когда в июле 1553 г. Эдуард умер, Нортумберленд провозгласил Джейн Грей королевой в Лондоне. Мария укрылась в Норфолке и получила поддержку со всех концов страны, так как большинство населения было враждебно настроено либо против Нортумберленда, либо против реформационного движения, либо против того и другого вместе. Воины Нортумберленда отказались сражаться, и он был арестован и привезен в Лондон для казни.

«И лишь только завидели его в Шордиче, – писал один из современников, – весь народ принялся посрамлять его и называть предателем и еретиком, и не нашлось таких, кто готов был этому возразить», и это свидетельствует о том, что даже Лондон в это время был далеко не полностью протестантским. Последним шагом Нортумберленда стало трусливое отречение от протестантизма, которым он всегда только прикрывал свое корыстолюбие. Карьера его в известной мере примечательна, поскольку отражает собой одновременно и все отрицательные стороны протестантизма, и неуемную алчность целого класса. И тем не менее нам не удастся до конца понять протестантизм, если видеть только алчность Нортумберленда и забыть о бесстрашии и целеустремленности Латимера. Став епископом, этот сын простого йомена, презирающий компромисс и страстно жаждущий социальной справедливости, внес в протестантскую Реформацию радикализм Мора и остался настоящим рупором безвестных ткачей и крестьян, которые и составляли подлинно революционное крыло этого движения.

Хотя заговор Нортумберленда рассыпался как карточный домик при первом касании, Мария все еще осталась заложницей в руках класса землевладельцев. Она могла вновь ввести католическую мессу и отправлять на костер еретиков-ткачей, но она не могла заставить ни одного сквайра вернуть хотя бы один акр монастырской земли. В остальном положение Марии было устойчиво, и ее первые действия, направленные на то, чтобы повернуть реформационное движение вспять, к той точке, где оно находилось к моменту смерти Генриха, вызвали всеобщее одобрение. Однако такой компромисс едва ли мог быть долговечным, к тому же Мария резко отличалась от других Тюдоров, поскольку обладала искренними религиозными убеждениями и была совершенно лишена трезвого политического суждения. До конца своего правления она совершила немало грубых ошибок, уничтоживших всякую возможность реставрации католицизма в Англии.

Первый просчет заключался в том, что она объявила о своем желании выйти замуж за Филиппа Испанского. При существующей политической обстановке в Европе это означало полную потерю независимости для Англии. Несмотря на серьезную оппозицию, отличившуюся даже восстанием, которое было подавленно без особого труда, брак этот был заключен в 1554 г. Он был встречен с особенным неодобрением, поскольку шел вразрез со ставшим теперь неизменным, хотя и несформулированным принципом английской внешней политики, сводившимся к тому, что самый опасный соперник в торговле должен также быть и главным политическим врагом. С этим принципом, применявшимся поочередно к Испании, Голландии и Франции в течение ряда столетий, вынуждено было считаться любое правительство, не желавшее прийти к катастрофе.

Следующим ее шагом стало примирение с Римом, которое приняло форму «прошения» парламента о помиловании и принятии этого ходатайства папским легатом. Восстановлены были старые законы о сожжении еретиков, намечались казни наиболее видных протестантских церковников. Последовавшие за этим жестокие преследования протестантов и сектантов, начавшиеся вопреки советам более здравомыслящих испанцев, оказались фатальными из-за своего беспорядочного характера. После выдающихся церковников – Латимера, Хупера, Феррара и архиепископа Кранмера – жертвами преследований становятся только люди неизвестные, главным образом ремесленники и мелкие фермеры. Сожжено было около трехсот человек, выбранных, по-видимому, случайно, в большинстве своем кальвинистов и анабаптистов. При этом на каждые шесть человек пять были из Лондона, Восточной Англии и Кента.

Ни один мирянин из высшего класса не пострадал, ибо все они без исключения готовы были исповедовать любую веру, лишь бы не трогали их собственности. Тем не менее репрессии напугали и их, заставив призадуматься над тем, что могут предпринять Мария и ее советчики в следующий раз. Никто в XVI в. не протестовал против умеренных преследований, однако массовые сожжения за последние четыре года правления Марии выходили за все рамки и наводили на мысль, что инквизиция, с действиями которой во Фландрии народ был знаком не понаслышке, скоро появится и в Англии.

Связь с Испанией привела в 1557 г. к войне с Францией, в результате которой англичане потеряли Кале, уже три столетия находившийся в руках Англии. Штапельная торговля, когда-то делавшая этот город важным торговым центром, теперь велась в ничтожных масштабах, однако потеря города вызвала сильное недовольство, особенно среди торговцев, которые всегда яростно выступали против любого альянса с Испанией. Только весть о том, что Мария находится при смерти, помешала подняться восстанию, за которым, вполне вероятно, последовало бы вторжение испанской армии в Англию.

Правительству Елизаветы пришлось пойти на религиозный компромисс, характерный для реформационного движения в Англии. Сама Елизавета мало интересовалась вопросами религии и беспокоилась только о том, чтобы достигнуть такого урегулирования, которое могло бы удовлетворить наибольшее число людей. Снова была ликвидирована власть папы, и на ее место установлена слегка видоизмененная форма королевского главенства над церковью. В то же время сохранялась форма организации, существовавшая в католической церкви, то есть управление епископатом и сложной иерархией клира. Наиболее радикальных демократических форм протестантизма старались избегать. Как по своей организации, так и по своей доктрине английская церковь претендовала на звание одновременно и «католической», поскольку сохраняла традиции вселенской церкви, и «реформированной», поскольку освободилась от ряда развращающих обычаев и убеждений, проникших в католицизм за время Средневековья. Формулировки учения старались сделать как можно более расплывчатыми, и в 1549 г. отправления церковных богослужений составлены были таким тщательным образом, чтобы их можно было всегда интерпретировать по-разному.

«Англиканская церковь, как установленная законом» обязана своей форме политическими требованиями того времени. Многими это рассматривалось как временное соглашение, и лишь немногие встретили это с искренним энтузиазмом. Однако еще меньше было готовых выступить с оружием в руках против правительства, которое многих вполне устраивало, ради их отмены. В елизаветинском поселении протестантизм принял форму, наиболее совместимую с монархией и системой местного управления, созданной Тюдорами. Приходской священник в деревне становится близким союзником сквайра и едва ли не частью государственного аппарата, как мировой судья.

В Шотландии Реформация приняла другое направление. Здесь церковь еще сильнее деградировала и дискредитировала себя, чем в Англии, и движение против нее приняло более масштабный характер. Это движение добилось триумфа, когда смогло объединиться с национальными устремлениями шотландцев и приняло также черты движения за национальную независимость. В Англии Реформация подчинила церковь государству, тогда как в Шотландии были такие моменты, когда, казалось, государство готово было полностью подчиниться церкви. Шотландский протестантизм черпал свое вдохновение из Женевы, где Кальвин установил на некоторое время диктатуру праведников.

Шотландскую пресвитерианскую церковь всегда отличала демократическая организация, и действительно, только через эту церковь демократические идеи пустили корни в Шотландии.

В период правления Генриха VIII нерегулярные военные действия между Англией и Шотландией, начавшиеся после битвы при Флоддене, препятствовали распространению реформационного движения в Шотландии, поскольку это связано было с ее английским противником. Сомерсет хотел прекратить вражду с Шотландией женитьбой Эдуарда VI на Марии, дочери Якова V, умершего в 1542 г., всего через неделю после рождения дочери. Чтобы ускорить переговоры, он повел в Шотландию армию, одержал победу в битве при Пинки и сжег Эдинбург. Это уничтожило всякую возможность англо-шотландского союза, и Марию поспешно увезли во Францию, где она вышла замуж за дофина.

С этого времени ситуация в Шотландии начинает меняться. Мать королевы Мария де Гиз правила Шотландией с помощью французской армии. С Шотландией обращались как с французской провинцией, и протестанты взяли на себя роли патриотов, а католики были вынуждены выступить в качестве пособников французской оккупации. Многие из представителей знати, имевших возможность наблюдать, насколько выгодным оказался протестантизм их классу в Англии, примкнули к партии реформаторов. В 1559 г. началась открытая война с Францией, в течение следующего года французов изгнали с помощью английской армии и флота, и в Шотландии установился протестантизм.

В 1561 г. Мария Стюарт возвратилась в Шотландию девятнадцатилетней вдовой и католичкой, чтобы править страной, ставшей фанатично кальвинистской. Историю злоключений Марии рассказывали уже много раз, и незачем повторять ее здесь. Через восемь лет после своего приезда она была низложена и лишь с большим трудом спаслась бегством в Англию, где обратилась к Елизавете с просьбой взять ее под свою защиту. Пребывание Марии в Англии было крайне нежелательным для Елизаветы, поскольку Мария не только была наследницей престола, но, ввиду того что все католики считали Елизавету незаконнорожденной, воспринималась многими как законный монарх. Елизавета заточила ее в замке и в свойственной ей манере оттягивала насколько возможно окончательное решение. С этого момента судьба Марии принадлежит уже не шотландской истории, а истории только что начинающейся борьбы между Англией и Испанией.

Глава VII

Предпосылки английской революции

1. Борьба с Испанией

В борьбе между Англией и Испанией, охватившей последнюю треть XVI в., действия обеих сторон имели наступательный характер, хотя обе стороны стремились избежать открытого столкновения и добиться своих целей иными средствами. Англия, точнее говоря, английские торговцы, поддерживаемые правительством, твердо была намерена пробить брешь в колониальной монополии, установленной Испанией в Новом Свете. Эти стремления разделялись североевропейскими морскими державами, и в первую очередь Голландией. Судьбы Англии и Голландии были неразрывно связаны в тот период, и восстание в Нидерландах сыграло решающую роль в общем развитии всей борьбы. Английская и голландская торговля могла развиваться лишь за счет Испании и Португалии, поскольку именно в руках испанцев и португальцев находились все те земли за пределами Европы, с которыми, как тогда виделось, можно было установить выгодные торговые отношения. Как для Англии, так и для Голландии – маленьких стран, не имевших никакой надежды расширить свои пределы на суше, но обладавших преуспевающими и предприимчивыми торговцами, – подобная колониальная экспансия была необходимым условием экономического и политического развития.

Казалось, что женитьба Филиппа на Марии Тюдор обеспечит Испании тот контроль над Англией, который являлся необходимым условием успешного осуществления планов Испании по созданию мировой империи. Такая неожиданность, как смерть Марии, сорвала все планы, однако на первых порах Филипп надеялся поправить положение женитьбой на Елизавете. Елизавета поддерживала в нем надежду на этот брак, пока это было возможно, однако сама она и ее советники были слишком проницательны, чтобы повторить ошибку Марии. Когда же Филипп понял, что с его браком ничего не выйдет, он очень медленно и не без некоторых колебаний стал пробовать иные методы – дипломатию, интриги и, наконец, войну.

Ближайшим союзником Испании было папство. На Тридентском соборе (1546–1563) римская церковь реорганизовала свои силы, создала в лице иезуитов армию хорошо обученных и дисциплинированных ударных отрядов, усовершенствовала инквизицию как орудие репрессий и, с большими перспективами на успех, занялась подготовкой к проведению контрреформации, которая должна была искоренить ересь и вернуть папе господство во всей Европе. В основном интересы папства и испанской монархии совпадали, ибо еретики являлись в то же время наиболее ярыми противниками испанской власти. И хотя союзники временами ссорились из-за распределения расходов на борьбу с ересью или дележа добычи, им удавалось достаточно тесно сотрудничать. Таким образом, борьба носила также и религиозный характер, являясь борьбой протестантизма и контрреформации.

Проблема религиозных меньшинств еще более усложняла эту борьбу в каждой стране. В Англии имелось большое количество католиков, от которых постоянно ожидали мятежных выступлений. Испании приходилось вести бесконечную борьбу против восстания своих протестантских подданных в Нидерландах, которых им никак не удавалось усмирить. Еще хуже обстояли дела во Франции, которая из-за ожесточенной гражданской войны между католиками и протестантами-гугенотами, осложненной еще и династическим конфликтом, полностью потеряла свое значение в европейской политике, и это совершенно изменило соотношение сил в Европе. Сторонний наблюдатель не нашел бы в Европе в 1570 г. государства, способного соперничать с Испанией, которая контролировала не только Южную Италию, Австрию, Венгрию и Нидерланды, но и огромную колониальную империю.

Однако в Ла-Манше и в Северном море находился неприметного вида флот, штаб которого базировался в Дувре и неофициально поддерживался английскими властями. Этот флот состоял из голландских, английских и частично гугенотских судов, которые хозяйничали в проливах и совершали нападения на испанские и французские суда по всем направлениям. Подобные нападения совершались также из портов Девона, Корнуолла и гугенотской крепости Ла-Рошели; они захватывали испанские торговые суда и даже угрожали Вест-Индии. Официально между Англией и Испанией был установлен мир, однако английское правительство получало часть добычи, награбленной этими каперами, а иногда даже предоставляло им суда королевского флота. Когда же наконец в 1572 г. Филипп потребовал вывода из английских портов этого самого флота, ему хватило времени собраться с силами для блистательной и неожиданной атаки на голландский город Брилль. Взятие Брилля послужило сигналом для всеобщего восстания по всему голландскому побережью и для возобновления Нидерландами войны, которую Испания считала законченной уже несколько лет назад. В этой войне лучшие полководцы Европы и лучшие войска не могли преодолеть сопротивление голландских бюргеров и крестьян, пока те держали в своих руках морской путь, по которому к ним из-за границы шли товары и военная помощь.

Тем временем в Англии у Елизаветы и ее министров возникла довольно сложная ситуация, связанная с непрошеным прибытием Марии Стюарт в 1568 г. Почти сразу же католические графы Нортумберленда и Уэстморленда подняли на Севере восстание с намерением освободить Марию, выдать ее замуж за герцога Норфолка и посадить на престол. Частично это восстание было стихийным, а частично сознательно спровоцированным правительственным советом. При первом же столкновении с сильной королевской армией оно потерпело поражение, и та легкость, с которой его подавили, свидетельствует о разительном упадке могущества полуфеодальной знати Севера всего за те тридцать лет, что прошли со времени «Благодатного паломничества».

В течение восемнадцати лет Мария Стюарт находилась в центре целого ряда заговоров, замышлявших убийство Елизаветы. Подобно тому как английское правительство поощряло нападение каперов на испанские суда и города, испанский посол и многочисленные иезуитские священники, засланные в Англию с целью возвращения ее в лоно католической церкви, поощряли эти заговоры. Елизавета, как это часто случалось за время ее правления, оказалась в таком положении, при котором любые ее действия сопрягались с опасностью. Ни она, ни ее первый министр Сесиль пока не решались бросить Испании вызов и пойти на открытый конфликт, хотя неизбежность такого конфликта становилась очевидной. Пока жива была Мария, заговоры не прекращались, и один из них вполне мог увенчаться успехом. Убийство Елизаветы почти наверняка послужило бы толчком к гражданской войне и предоставило бы Филиппу долгожданный случай для вмешательства. С другой стороны, пока Мария и Елизавета оставались в живых, война была маловероятна. В планы Филиппа не входило затевать войну ради того, чтобы посадить Марию на английский престол, поскольку та была наполовину француженкой по крови и куда более чем наполовину француженкой по своим взглядам и, скорее всего, стала бы управлять Англией в интересах Франции, нежели Испании. Так что до тех пор, пока существовала возможность устранения Елизаветы путем убийства, Филипп предпочитал ждать.

Шел год за годом, а обе стороны продолжали ждать удобного случая. Филипп выслал помощь ирландским мятежникам. Дрейк, Хокинс и другие каперы осмелели в своих налетах. Иезуитские священники проповедовали крамолу среди католической знати и мелкого дворянства, за что их ловили и вешали. В 1577 г. Дрейк отправился в свое кругосветное путешествие и возвратился с огромным грузом добычи. В 1580 г. испанский отряд высадился в Ирландии, но был захвачен и перебит у Смирвика. Елизавета посылала голландцам помощь солдатами и деньгами в количестве достаточном, чтобы поддерживать их брожение, однако не так много, чтобы лишить себя возможности к отступлению.

В 1584 г. перед Елизаветой возникла новая дилемма. В Нидерландах был убит предводитель восстания Вильгельм Оранский, и голландцы прислали послов с просьбой об объединении их страны с Англией. Согласие означало бы открытую войну. Отказ, по всей вероятности, означал бы подчинение голландцев Испании и потерю союзника Англией. Как всегда, Елизавета тянула с прямым ответом, пока это было возможно. Когда же она решилась дать отрицательный ответ, направила в Голландию усиленный отряд «добровольцев» под командованием своего любимца графа Лестера, дабы обеспечить продолжение войны. Осенью того же года Дрейк во главе флота из двадцати пяти судов совершил нападение на Вест-Индию.

Поскольку неизбежность войны становилась все более и более очевидной, необходимость сохранять жизнь Марии Стюарт соответственно ослабла. Уолсингем, который в совете Елизаветы представлял крайнее протестантское крыло, выступая за союз всех протестантских сил в Европе с Англией во главе и за открытую войну с Испанией, приступил к реализации плана, нацеленного на то, чтобы сделать Марию соучастницей одного из заговоров, замышлявших убийство Елизаветы. Как всегда, Уолсингем располагал своим человеком среди заговорщиков, и вся корреспонденция, исходящая от Марии и посылаемая ей, проходила через его руки. К сентябрю 1586 г. у него имелись все необходимые улики. Заговорщики были спровоцированы на преждевременное действие, и в феврале 1587 г. Мария была обезглавлена.

Свои притязания на английский престол Мария Стюарт завещала Филиппу, и теперь у него имелись все основания для того, чтобы начать войну, которая принесла бы выигрыш только ему одному. Однако война протекала в не столь выгодных для Филиппа политических условиях, как если бы Мария была еще жива, ибо если значительная часть умеренных католиков была готова сражаться за то, чтобы посадить Марию на трон, то лишь немногие, находившиеся под влиянием иезуитов, могли сделать это для Филиппа. Другой причиной, побудившей к началу войны, послужила очередная неудача Испании покорить Нидерланды. По первоначальному плану покорение Нидерландов рассматривалось как прелюдия к нападению на Англию. Теперь же стало ясно, что покорить Нидерланды не удастся до тех пор, пока они будут получать помощь из Англии.

Лето 1587 г. Филипп провел в подготовке огромного флота Армады, предназначенного для покорения Англии. По плану кампании Армада должна была пройти через Ла-Манш до Дюнкерка, где ее поджидал командующий испанскими войсками в Нидерландах герцог Пармский с собранной армией. Армаде надлежало конвоировать эту армию через пролив для высадки в устье Темзы. При условии отсутствия серьезного сопротивления это был бы превосходный план. Однако выступление Армады задержало нападение Дрейка, результатом которого стало уничтожение большого числа торговых судов и разгром складов в Кадисе, смерть ее командующего, а также низкое качество снаряжения, что вынудило Армаду встать на ремонт в Ла-Корунье. И все же к концу июля 1588 г. Армада достигла английских вод.

Поражение Армады часто рассматривают как некое чудо: однако скорее бы свершилось чудо, если бы она победила. С того времени, когда персов разбили при Саламине, и до начала XVI в. тактика ведения военно-морских сражений в принципе не изменилась. Суда в основном служили лишь транспортными средствами для перевозки войск, и их целью всегда было взять противника на абордаж и завершить бой рукопашной схваткой. Такие приемы ведения войны все еще господствовали у испанцев, чьи солдаты считались в то время лучшими в мире. Однако за поколение до Армады англичане и голландцы разработали совершенно иную тактику. Они использовали корабли как плавающие батареи, задачей которых было настигнуть противника и вывести его из строя на расстоянии артиллерийским огнем. Они стали строить более маневренные и быстроходные суда, способные идти против ветра, и орудия на них устанавливались не только на палубе, но и в бортовых иллюминаторах. Такие суда превосходили испанские и по вместительности, и по точности огня. Большие размеры испанских галеонов, плотно нагруженных войсками, только делали их лучшей мишенью для залпов противника, на которые они не могли эффективно ответить. Численное превосходство и больший тоннаж испанских судов абсолютно ничего не значили в тех условиях боя, которые им были навязаны. Превосходство англичан в технике становится хорошо понятным, если рассматривать его как результат стремительного промышленного развития, имевшего место в предыдущем поколении.

В результате двухнедельного непрерывного боя Армада была вытеснена из вод Ла-Манша, выбита из Кале огнем боевых кораблей и, минуя Дюнкерк, отступила в Северное море. Ущерб, нанесенный испанскому флоту, ограничивался лишь стесненностью англичан в боеприпасах. И поскольку Армада не могла вернуться через Ла-Манш против ветра, ей пришлось идти в обход, огибая Шотландию и Ирландию, у побережья которых потерпели крушение еще десятки испанских кораблей. Во всей операции англичане потеряли не более ста человек.

После 1588 г. инициатива перешла в руки англичан, которые беспрестанно нападали на прибрежные города Испании и Вест-Индии, а также на суда противника. Возникли два противоборствующих по своему характеру стратегических плана. Первый требовал уничтожения военной флотилии противника, второй же, сыскавший поддержку большинства, призывал грабить его колонии и отрезать торговые пути. Этот последний метод ведения войны, использованный также в XVII и XVIII вв., заложил фундамент Британской империи в ходе серии войн, основное бремя которых легло на плечи континентальных союзников Англии. В 1589 г. была захвачена и разграблена Корунья, однако попытка  нападения на Лиссабон провалилась. Были посланы корабли для нападения на Вест-Индию в 1590, 1591 и 1595 гг., а в 1596 г. новый рейд на Кадис нанес ему сокрушительный ущерб. Между тем Испания стала перенимать новую технику кораблестроения и тактику ведения морских боев, в результате чего борьба приняла затяжной характер и велась теперь путем отдельных столкновений, в которых ни одна из сторон не могла добиться решающего перевеса.

Война с Испанией, особенно в начальной стадии, носила не только национальный, но также и классовый характер, будучи борьбой одного класса против его классовых врагов на родине и за ее пределами. Она велась главным образом английским торговым классом и их союзниками из числа мелкопоместного дворянства, против Испании, как центра реакционных и феодальных сил в Европе, с одной стороны, и против ее союзника в Англии, католической знати, – с другой. Нет ничего удивительнее, чем глубина и искренность религиозных убеждений многих английских моряков XVI столетия. Их протестантизм был религией боевого класса. Черпая из воспоминаний о преследованиях Марии, сохраненных Фоксом в его «Книге мучеников», изданной в 1563 г. и снискавшей в то время небывалую популярность, извлекая примеры из деятельности иезуитов и жестокости инквизиции, английская буржуазия создала картину католицизма, изобразив его источником всех зол и своим врагом, с которым ей пришлось вступить в борьбу не на жизнь, а на смерть. Религиозный фанатизм только усилил экономические устремления английской буржуазии, предоставив ей противника, с которым она не только боролась, но которого она искренне ненавидела. И именно в борьбе с Испанией она впервые осознала свою собственную силу.

До 1588 г. английская буржуазия боролась за свое существование, после 1588 г. она начала борьбу за власть. По этой причине разгром Армады послужил поворотным пунктом в истории развития английского государства, а также в его внешней политике. Именно английские торговцы со своим флотом и своими собственными деньгами одержали эту победу, несмотря на нерешительность и бездарность короля и Тайного совета, энтузиазм которых заметно остыл, поскольку война прияла более революционный характер.

Победа изменила характер классовых отношений, существовавших в стране на протяжении целого столетия. Буржуазия почувствовала свою силу, и вместе с приходом этого осознания длительный союз между нею и монархией начал распадаться. Королевской власти все еще могла потребоваться ее поддержка, но сама буржуазия больше не нуждалась в защите короны. Еще до кончины Елизаветы парламент стал проявлять независимость, не виданную до сих пор.

Таким образом, войну с Испанией следует рассматривать как начальную фазу английской революции. Во-первых, потому, что она нанесла поражение феодальной реакции в Европе и закрепила победу Реформации в тех областях, где она уже одержала триумф. И во-вторых, потому, что классы в самой Англии, которые победили Филиппа, были именно теми классами, которые впоследствии возглавили оппозицию против Карла. Поразительным фактом являлось то обстоятельство, что в начале гражданской войны весь флот, все важнейшие порты оказались на стороне парламента. И именно война с Испанией закалила и сплотила эти классы и помогла им почувствовать себя людьми особыми, «избранными», что сделало их пуританство таким грозным политическим кредо.

2. Колониальные торговые компании

В XVI и начале XVII в. трудно было провести четкую грань между пиратством и честной торговлей. Торговец находился в постоянной готовности вступить в борьбу за свои рынки сбыта или за право закупать товары там, где его соперники установили монополию; капер всегда был готов заняться торговлей, если его основной промысел не приносил доходов. Сомнительное среднее положение между ними занимал такой процветающий человек, как Хокинс, основатель доходного промысла по доставке негров из Западной Африки на Американский континент.

Чуть менее чем за одно поколение туземное население Вест-Индии, выказавшее упрямое нежелание гнуть спину на рудниках и плантациях своих испанских завоевателей, было истреблено. Испанские поселенцы начали остро ощущать столь сильный недостаток в рабочей силе, что готовы были покупать ее у кого угодно, несмотря на запрещение испанского правительства. В 1562 г. Хокинс доставил в Сан-Доминго свою первую партию рабов, чем положил начало бойкой и выгодной торговле, в которой испанские поселенцы и английские торговцы действовали заодно, стараясь ускользнуть от правительственных военных судов и таможенных чиновников. Работорговля оставалась слабо развитой до начала второй половины XVII в., когда рабский труд обеспечил возможность получения огромных состояний от сахарных и табачных плантаций, но права на поставку рабов в испанские колонии в Америке всегда оставались вожделенным предметом мечтаний английских торговцев. В течение некоторого времени торговля с этими колониями считалась более важной, нежели самостоятельная колонизация.

Первые английские поселения в Америке преследовали прежде всего политические цели, заключавшиеся в создании базы для борьбы с Испанией, а также поиски золота и серебра. Колонистами главным образом были предприимчивые и обедневшие дворяне, стремившиеся поскорее сколотить состояние, но неспособные обрабатывать землю или трудиться как-то еще. Оставаясь оторванными от Англии в течение продолжительного времени, они обычно умирали от голода. Попытки основать колонии в Виргинии в 1585 и 1587 гг. закончились полнейшим провалом. Первой жизнеспособной колонией стала колония, основанная в 1607 г. в Джеймстауне, а вслед за нею появился целый ряд поселений двух новых типов, которые начали быстро развиваться. Поселения первого типа находились в Новой Англии, где группы фермеров-пуритан и ремесленников, покинувших Англию из-за религиозных преследований во времена Стюартов, привезли с собой такие качества, как усердие и бережливость, отличавшие их еще на родине. Несколько южнее, в Виргинии, поселенцы с более значительным капиталом основали большие табачные плантации, обрабатываемые на кабальных условиях вывезенными из Англии каторжниками, безработными, а главным образом ирландскими крестьянами, согнанными со своих земель, которые затем были заселены переселенцами из Англии и Шотландии. В начале XVII в. были захвачены Бермудские и Барбадосские острова, которые стали использоваться для выращивания сахарного тростника с применением подобной рабочей силы. После 1660 г. во всех этих колониях, а также и в тех, что были основаны позднее, наемный труд белых людей стал вытесняться трудом черных рабов.

Однако первой значительной английской колонией была Ирландия, то место, где англичане овладели всеми хитростями управления покоренными народами. Особенно в Ольстере, где дольше всего просуществовал родовой уклад, окончательное покорение страны сопровождалось массовой конфискацией земель, которые продавались за бесценок английским и шотландским торговцам и землевладельцам. Коренное земледельческое население сгоняли с земли или превращали в наемных работников, а на их месте селились иммигранты из Англии и Шотландии, чье положение вскоре оказалось немногим лучше положения ирландцев, их предшественников. Вся территория Дерри была захвачена лондонской торговой ассоциацией и разделена на двенадцать поместий, каждое из которых было отдано одной из двенадцати крупных компаний. Однако такими способами легче было разорить Ирландию, чем обогатить Англию, и в XVII в. роль колоний, как правило, была незначительна. Не имелось ни избыточных капиталов, ни избыточного населения, необходимых для осуществления крупных начинаний, а те, у кого имелся в наличии свободный капитал, охотнее вкладывали его в торговлю, сулившую гораздо более высокую прибыль.

Вследствие этого наиболее важным фактором экономического развития в последние годы Тюдоров и в начале правления Стюартов было создание и укрепление целого ряда привилегированных компаний, каждая из которых занималась развитием торговли в какой-либо конкретной области. Такие компании не были чем-то новым. Еще в XV в. была создана лондонская компания Merchant Adventure, занимавшаяся вывозом сукон в Северную Европу и с тех пор не прекращавшая своей деятельности и перемещавшая свой головной офис, в соответствии с политической ситуацией, из Антверпена в Гамбург или Эмден. В 1598 г. их долголетняя борьба с ганзейскими купцами закончилась тем, что последние были вытеснены из Лондона, а фактория их, так называемый Стальной двор, закрыта. Но к концу XVI в. привилегированные компании возникают повсеместно. Восточная компания (1579) вела торговлю на Балтике и в Скандинавии, в 1581 г. была основана Левантийская компания, а в 1588-м – Африканская компания, предназначавшаяся для организации работорговли.

Все эти компании, за небольшим исключением, располагались в Лондоне, поэтому им пришлось столкнуться не только с иностранными конкурентами, но и с торговцами из других английских портов. Так, например, купцы Ньюкасла вели длительную и временами успешную борьбу с Merchant Adventure, требуя признания за ними привилегированных прав, предоставленных их торговой гильдии в Средние века; купцы Бристоля и портов Западной Англии упорно сопротивлялись попыткам Лондона монополизировать торговлю с Испанией и Францией, и в 1604 г. эта торговля была объявлена открытой для всех англичан. Хотя Лондон оказался не в состоянии уничтожить конкуренцию «аванпортов», не вызывает сомнения, что образование привилегированных компаний, имевших особые права и необходимую власть для защиты своих членов, способствовало сосредоточению внешней торговли страны в одном центре, а следовательно, увеличивало политический вес крупных лондонских торговцев.

Наиболее значительной из всех привилегированных компаний была Левантийская компания. Те купцы, что вели торговлю с Константинополем и Левантом в одиночку, подвергались большому риску нападения со стороны кораблей пиратских стран Берберского побережья Северной Африки, опустошительные налеты которых, по всей видимости, значительно участились в связи с упадком морского могущества Испании и которые стали появляться даже у берегов Англии в начале правления Карла I. Существовало также организованное противостояние венецианских купцов и одной французской компании, утвердившейся в Леванте еще в 1535 г. Восточные районы Средиземного моря, являвшиеся одной из важнейшей сфер деятельности Франции еще со времен крестовых походов, стали свидетелями первой стадии колониальных конфликтов, которые столетие спустя достигли значительно более крупных масштабов в Канаде и Индии.

Левантийская компания обладала перед частным торговцем тем преимуществом, что она могла ежегодно высылать мощный флот, способный оказать сопротивление любому нападению. В 1601 г. она была реорганизована, и с этого времени началась регулярная торговля с Турцией. Компания сохраняла фактическую монополию до 1753 г., экспортируя сукна и импортируя шелка, лекарства и другие восточные товары.

Однако ни одна из этих компаний не существовала так долго и никогда не достигала таких размеров, как Ост-Индская компания, поистине положившая начало английскому господству в Индии. С самого начала это была компания совершенно особого типа, лучше приспособленная к ведению торговли в широких масштабах и более гибко использовавшая свой капитал. Такая организация, как Merchant Adventure, не являлась компанией в современном смысле слова. Скорее это было объединение купцов, ведущих схожую торговлю в определенном районе и сплотившихся в целях взаимной помощи и защиты. Внутри же объединения каждый торговец действовал, используя свой собственный капитал, сам получал свою прибыль и сам терпел все убытки. По существу, это было что-то вроде коммерческого аналога простой торговой ассоциации, характерной для мануфактурной стадии развития промышленности. Ост-Индская компания стала первым важным акционерным обществом, члены которого инвестировали необходимое количество капитала в общее дело и получали пропорциональную вкладу долю общего дохода. На первых порах инвестиции делались перед каждым отдельным торговым плаванием, по окончании которого все доходы делились, после чего производились новые вложения для очередной торговой экспедиции. Вскоре, однако, акционеры стали оставлять свой капитал от одного плавания другому, образовав в результате постоянный капитал.

Это дало компании очевидные преимущества перед объединениями старого типа, позволяя непрерывно развиваться и организовывать торговлю в крупных масштабах. Компания могла позволить себе ждать получения дохода со своего капитала значительно дольше времени, чем частные торговцы.

Голландцы уже давно последовали за португальцами на острова Пряностей на Востоке и, используя превосходство своих кораблей и более эффективные методы ведения бизнеса, скоро вытеснили своих предшественников из Ост-Индии, заставив их довольствоваться собственно Индией. К концу XVI в. Голландия заменила собой Португалию как главного поставщика пряностей. О том, насколько важны были пряности, и особенно перец, для Европы того времени, можно понять, если вспомнить, что европейское население в течение почти всей зимы было вынуждено употреблять в пищу исключительно солонину. Турнепс и сухие корма использовались весьма ограниченно, поэтому из-за недостатка кормов каждую осень приходилось бить весь скот, не требовавшийся для размножения. Поскольку соль была очень дорога и редка, к тому же Англии приходилось ввозить ее из-за границы, мясо часто плохо просаливалось, и, чтобы придать ему какой-либо вкус, необходимо было использовать обильную приправу. Соответственно цены на пряности были очень высоки, и монополия, установленная на них голландцами, приносила огромные прибыли им и крайнее раздражение покупателям и конкурентам.

Первым английским моряком, который обогнул мыс Доброй Надежды и достиг Ост-Индии в 1592 г., был Джеймс Ланкастер. В 1600 г. голландцы воспользовались преимуществом своей монополии, чтобы создать своего рода общий резерв перца, одним махом подняв цены с 3 шиллингов за фунт до 6 и 8 шиллингов. Прямым ответом на это действие послужило создание в конце 1600 г. Ост-Индской компании и повторный визит в Ост-Индию в 1601 г. Ланкастера, который прибыл с флотом из пяти кораблей и возвратился домой с богатым грузом пряностей и солидной прибылью для компании. Вскоре, однако, выяснилось, что голландцы слишком прочно обосновались на островах, не давая новой компании возможности закрепиться там. Голландский флот из двенадцати судов постоянно находился у берегов Ост-Индии, что делало торговлю опасной для англичан, и после длительной борьбы на море, затянувшейся почти на двадцать лет, голландцам удалось ликвидировать английскую факторию, основанную в Амбойне на Молуккских островах. Именно в результате этой борьбы на Дальнем Востоке Голландия стала занимать место Испании в качестве основного соперника Англии на море.

Вытесненная с островов голландцами Ост-Индская компания устремилась в Индию, где португальцы оказали ей гораздо более слабое сопротивление. В 1612 г. четыре больших корабля под командованием капитана Томаса Беста подошли к Сурату и разбили португальскую эскадру, пытавшуюся преградить им путь. Затем они без особых проблем получили разрешение от великого могола на размещение постоянных складов и фактории в Сурате. В 1614 г. англичане одержали еще одну морскую победу, которая упрочила их господство в индийских водах. В 1620 г. была создана фактория в Мадрасе, а в 1633-м – в Хугли близ Калькутты. Позже, когда Карл II женился на португальской принцессе Екатерине Брагансской, он получил в качестве приданого невесты остров Бомбей. Этот остров в 1680 г. был отдан в аренду Ост-Индской компании, которая, таким образом, смогла создать крупную и легко защищаемую базу для своей торговли. Серьезной политической силой в Индии компания стала лишь в XVIII в., однако еще задолго до этого она наладила обширные и чрезвычайно выгодные торговые связи. Деятельность ее не ограничивалась Индией, а распространялась дальше, до Персии и даже Японии, где у нее была фактория с 1613 по 1623 г.

Елизавета, как и все Тюдоры, прекрасно понимала значение торговли и важность поддержки классу торговцев в то время, когда этот класс еще не помышлял бросить вызов власти короны. Яков I, бывший родом из Шотландии с ее неразвитой промышленностью и слабой внешней торговлей, своей робкой и, в конечном итоге, происпанской политикой быстро восстановил против себя лондонских торговцев, которые к этому времени, вдохновленные экономическими успехами, начали ощущать свою политическую силу. Яков как-то выразил желание, чтобы все европейские монархи объединились против угрозы «мятежа»: он вовсе не желал видеть испанскую монархию униженной во славу английской торговли.

В 1604 г. война с Испанией закончилась мирным договором, который вызвал нарекания, поскольку в нем особо не закреплялось право торговли с испанскими колониями. Несмотря на непопулярность договора, условия его были, пожалуй, наилучшими, которых можно было добиться, и альтернатива – продолжение затяжных и нерешительных военных действий – обошлась бы слишком дорого и не принесла бы каких-либо положительных результатов. После смерти Сесиля мирные отношения с Испанией перешли в политику фактического союза, что привело в ярость торговцев и протестантов и не принесло никакой выгоды короне. Флот пришел в упадок, старые суда были сняты с вооружения, а новые не построили. Торговцы жаловались на пиратские нападения даже в самом Ла-Манше. В 1616 г. сэр Уолтер Рэли, глава группировки, выступавшей за войну с Испанией, получил разрешение отправиться с экспедицией в Южную Америку на поиски золота. Он вернулся в Англию с пустыми руками и был обезглавлен по требованию испанского посла и ко всеобщему возмущению торгового люда, который считал его действия вполне оправданными и достойными похвалы.

Перемены во внешней политике привели к коренному изменению внутреннего положения в стране. Еще со времен Елизаветы и до самого Порохового заговора (1605) католики находились в активной и зачастую изменнический оппозиции к королевской власти. После 1605 г. наступил период, когда преследовали главным образом экстремистское или иезуитское крыло католиков. Но с развитием дружественных отношений с Испанией и последующей женитьбой Карла I на француженке Генриетте-Марии к католикам стали проявлять терпимость и даже выказывать благосклонность при дворе. С этого времени они сделались наиболее верными и решительными сторонниками монархии и той широкой частью населения, на которую Стюарты всегда могли положиться.

Пуритане, вышедшие из тех слоев общества, которые в свое время представляли самую надежную опору Тюдоров, теперь оказались в лагере оппозиции по отношению к режиму, который, по их мнению, не вполне соответствовал действительности, стремился восстановить католицизм в Англии и самым решительным образом противоречил их интересам. Таким образом, оппозиция короне стала отождествляться с патриотизмом, а монархия и ее сторонники воспринимались широкими массами как союзники с чужеземным врагом. Придерживаясь подобной внешней политики, Стюарты потеряли основной источник силы короны – ее союз с исторически наиболее прогрессивным классом в стране.

3. Корона и парламент

За шесть лет до смерти Елизаветы длительное соглашение короны о сотрудничестве с парламентом было потревожено нападками на раздачу короной патентов на монополии. Предмет спора имел очень важное значение. Монополия являлась грантом, предоставлявшим отдельным лицам и компаниям исключительное право производить или продавать определенные товары, например бумагу или мыло. Иногда они выдавались в качестве награды или поощрения за изобретения, но чаще всего гранты продавались для обогащения казны или же использовались как наиболее дешевое средство вознаграждения придворных и слуг, ожидавших милости от короля. Так, графу Эссексу была выдана десятилетняя монополия на торговлю десертными винами, и отказ королевы в 1600 г. продлить эту монополию послужил, пожалуй, главной причиной его сумасбродного бунта в начале следующего года. В это время грандиозного и стремительного прогресса всем хотелось испробовать новые методы обогащения. Воздействие монополий должно было препятствовать этому, обеспечивая все сливки прибыли клике придворных и их приспешникам, и в конечном счете тормозило развитие промышленности. Борьба против монополий являлась частью борьбы за свободное капиталистическое развитие, которое сковывалось ничем не ограниченным политическим режимом.

Выдача этих патентов защищалась правом короны издавать постановления о регулировании торговли. Атака на них, по существу, являлась утверждением нового, крайне важного для буржуазии принципа – принципа, позволявшего свободно покупать и продавать любые товары с наибольшей для себя выгодой и без какого-либо вмешательства. Подобные требования шли вразрез со всей средневековой концепцией организации общегосударственной и местной торговли. Вопрос был поднят в 1579 г., и было обещано, что он будет изучен. Когда ничего не было сделано, в 1601 г. последовала другая, еще более резкая атака. Правительство сразу же поняло, что благоразумнее будет уступить, и последние годы правления Елизаветы завершились дружественными отношениями между короной и парламентом.

Когда в 1603 г. английский престол занял Яков I, вся атмосфера, казалось, изменилась с разительной внезапностью. Хотя эта перемена являлась, по существу, лишь отражением изменившихся классовых отношений, ее резкость частично можно объяснить и личными причинами. Во-первых, Яков был иностранцем, наполовину шотландцем и наполовину французом, выросшим в стране, разделенной на враждебные друг другу группировки, и привыкшим удерживать свою власть среди них с помощью тонкой политики хитрости и обмана, которую он называл искусством правления.

К тому же в Шотландии не было парламента в английском смысле этого слова, и Яков привык относиться к единственному демократическому институту Шотландии, пресвитерианской церкви, как к злейшему врагу королевской власти.

Во-вторых, воспитанный в атмосфере теологического педантизма, Яков в своих письменных трудах подвел богословскую основу своего монаршего положения[29] и открыто требовал как божественное право то, что Тюдоры принимали совершенно спокойно, при отсутствии откровенной оппозиции. К тому же он предъявил свои требования самым бестактным и неумелым способом в тот момент, когда даже Тюдорам, скорее всего, пришлось бы пойти на уступки.

В-третьих, что, пожалуй, самое важное, Яков прибыл из очень бедной страны в страну довольно богатую и считал, что ресурсы его нового королевства безграничны. На самом же деле все обстояло далеко не так, поскольку система государственных финансов оставалась еще средневековой по характеру и все более не соответствовала сложности государственной организации. Елизавете удавалось сводить концы с концами при ежегодном государственном доходе, редко превышавшем 400 тысяч фунтов стерлингов, исключительно за счет крайней бережливости и использования представителей высших классов в качестве неоплачиваемой государственной службы. В XVI в. цены продолжали расти, и Яков решил, что дохода в 450 тысяч недостаточно даже для мирного времени. Из этой суммы около 300 тысяч поступало от королевских поместий и утвержденных парламентом таможенных пошлин. Остальные же средства приходилось вытягивать у торговцев и землевладельцев в виде парламентских субсидий. По сравнению с богатством этих классов налоги выглядели довольно умеренными, но сам факт роста благосостояния заставлял их все более и более неохотно голосовать за повышение налогов, кроме тех случаев, когда взамен им предоставлялись значительные политические уступки. Сущность положения, создавшегося в результате роста цен, мало кто понимал, и поэтому неспособность Стюартов привести в равновесие государственный бюджет объяснялась обычно лишь второстепенными причинами – их расточительностью и неумелым правлением.

Первый в правлении Якова парламент задал тон, который преобладал в течение последующих сорока лет. Парламент вотировал только часть тех ассигнований, которых требовал король, и палата общин еще долго дискутировала насчет его внутренней и внешней политики. Яков велел ей предоставить обсуждение государственных дел королю и совету, ибо только они компетентны в подобных вопросах. «Рассуждения о том, что можно Богу, есть богохульство, – заявил он. – А равно и диспуты подданных о том, что можно делать королю, наделенному высочайшей властью, есть крамола. Я не стану терпеть то, что моя власть будет оспорена». Парламент ответил подтверждением своего права «свободно обсуждать все вопросы, которые по сути затрагивают подданных, а также его положение и права», после чего в 1611 г. Яков распустил парламент.

С 1611 по 1621 г. созывался только один парламент, получивший название «тухлый парламент» (Addled parliament), в 1614 г. Он сразу же принялся критиковать политику правительства и был распущен прежде, чем успел принять какое-либо решение. В течение этого периода Яков испробовал самые разнообразные средства, пытаясь сбалансировать государственный бюджет, как то принудительные займы, новые пошлины и распродажу титулов. Пока удавалось поддерживать мир, этих статей дохода хватало, хотя и в обрез, чтобы предотвратить кризис. После смерти в 1612 г. Сесиля, сына главного министра двора Елизаветы, Яков все сильнее начал поддаваться влиянию Испании, и в течение нескольких лет испанский посол Гондомар представлял собой фактическую власть в стране за спиной правительства. В 1620 г. Тридцатилетняя война в Германии создала новые трудности. Пфальцский курфюрст, один из ведущих протестантских князей и зять Якова, принял корону Богемии, народ которой восстал против императора. Курфюрста быстро изгнали из Чехии и из его собственного курфюршества, и тогда он обратился за помощью к своему тестю. Якову очень хотелось помочь ему, к тому же пуританский Лондон жаждал войны. Тем не менее Яков попытался восстановить своего зятя в его владениях, прибегнув к переговорам с Испанией, предлагая устроить брак своего сына Карла на испанской принцессе и обещая проявлять терпимость к английским католикам в обмен на вывод императорских войск из Пфальца.

Подобные переговоры могли увенчаться успехом только в том случае, если бы были подкреплены демонстрацией силы, и в 1621 г. Яков был вынужден созвать парламент. Он запросил 500 тысяч фунтов стерлингов, но парламент утвердил только около 150 тысяч, потребовал войны с Испанией и предъявил обвинение в коррупции лорду-канцлеру Фрэнсису Бэкону. На следующей сессий Яков просил 900 тысяч – из которых было утверждено только 70, и палата общин открыто выступила против женитьбы Карла на испанке. В январе 1622 г. парламент был распущен.

В это время в Тайном совете властвовал Джордж Вильерс, первый герцог Бекингем, чьим единственным достоинством для такого положения служило его безмерное тщеславие и то, что он был фаворитом Якова. Будучи несведущим в европейской политике, он не мог понять, что испанцы блефовали и не собирались идти ни на какие реальные уступки. Когда же после своего визита в Мадрид он понял это, то резко качнулся в сторону политики войны, не обращая внимания на тот факт, что флот совершенно обветшал и что нет ни армии, ни средств для ее создания. Палата общин была осведомлена обо всем этом ничуть не лучше, поэтому, когда в 1624 г. был созван новый парламент, он с воодушевлением проголосовал за войну и выделил короне солидную сумму в 300 тысяч фунтов, что составляло около половины запрошенной суммы.

Последовавшая война закончилась полным фиаско, и Бекингем быстро утратил свою внезапно возникшую и недолговечную популярность. Никудышные армии, состоявшие из необученных новобранцев, призванных из городских трущоб, и деревенских безработных, отправлялись за границу на верную гибель в бою или смерть от лихорадки. Полуразвалившийся, плохо оснащенный флот не раз терпел поражения в попытках повторить подвиги предыдущего поколения. В силу своей полной бездарности Бекингем втянул Англию в другую, еще более бессмысленную войну с Францией. Когда в 1628 г. некий отставной офицер заколол его, лондонцы вышли на улицы города, чтобы отпраздновать смерть Бекингема как настоящую победу. А после окончательного поражения англичан под Ла-Рошелью Карл поспешил заключить мир с Испанией, Францией и императором как можно скорее и менее демонстративно.

Между тем борьба с парламентом продолжилась и после смерти Якова в 1625 г. Первый при новом короле парламент, созванный в июне 1625 г., отказался ассигновать деньги на войну, за которую он сам ратовал год назад, до тех пор, пока Бекингем не будет отстранен от руководства. Средневековая баронская оппозиция иногда добивалась смещения неугодных ей министров, но подобные попытки не предпринимались уже более ста лет, и палата общин выступила с таким требованием впервые. Парламент был распущен в августе, но Карл по-прежнему нуждался в деньгах, так что ему пришлось уже в феврале следующего года созвать новый парламент.

Несмотря на все попытки короля привлечь парламент на свою сторону, новый парламент оказался не менее несговорчивым, чем предыдущий, и сразу же начал готовить против Бекингема обвинение в государственном преступлении. Через несколько месяцев он был также распущен. Вместо неутвержденных налогов правительство ввело принудительный заем, предусматривавший регулярные поступления в казну, взимаемые как обычные субсидии. Тех, кто отказывался платить, сажали в тюрьмы или насильно забирали в армию. Война все еще продолжалась, и отряды необученных, недисциплинированных солдат разбросаны были по всей стране. Зачастую им не платили жалованья и в целях экономии размещали на частных квартирах, и они становились настоящим кошмаром для своих невольных хозяев, которые очень быстро убедились, что жалобы на разбой и бесчинства, направляемые в военные трибуналы, которым подчинялись солдаты, чаще всего оставались без внимания.

Принудительный заем не принес успеха, и в 1628 г. Карл вынужден был в третий раз созвать парламент. Собравшийся парламент был настроен еще более бескомпромиссно, чем его предшественники, и теперь яснее представлял, какие политические требования он намеревался предъявить королю. Один из современников, видимо вполне справедливо, заметил, что палата общин была в состоянии купить в три раза больше лордов, чем присутствовало. В XV в. палата общин довольствовалась тем, что следовала за лидирующей верхней палатой, но богатство и укрепление общественного положения буржуазии были теперь таковыми, что палата общин, представлявшая ее интересы в парламенте, стала играть ведущую роль. Палата же лордов в это время вряд ли обладала независимой силой и действовала лишь как промежуточный орган, поочередно склонявшийся то к королю, то к палате общин.

Под руководством сквайра из Корнуолла Джона Элиота палата общин сразу же предъявила свои требования, изложенные в документе под названием «Петиции о правах». Отбросив всякие рассуждения, палата ограничилась четырьмя четкими пунктами. Два из них – размещение солдат на постой и злоупотребления военным положением – имели в основном непосредственное значение. Другие были более широкими по своему охвату. Петиция требовала покончить с практикой содержания арестованных в тюрьмах «без предъявления им обвинения перед законом», а также чтобы «впредь ни одного гражданина не принуждали к расходам в виде подношений, займов, добровольных пожертвований, налогов и тому подобного без общего согласия, подтвержденного парламентским актом».

Многое из того, на что выражалось недовольство в петиции, несомненно, делалось короной на протяжении многих поколений. Крайне важно то обстоятельство, что эти действия были сформулированы и запрещены как раз в то время, когда корона претендовала на их признание в качестве ее абсолютного и суверенного права. Петиция на деле являлась, если и не по форме, ответом на попытки королевской власти подвести теоретическую базу под фактический абсолютизм.

Палата дипломатично подсластила пилюлю, пообещав королю утвердить пять субсидий на сумму 350 тысяч фунтов стерлингов. Немного поторговавшись, Карл согласился с петицией, но, когда парламент потребовал отстранения Бекингема, король объявил перерыв. В промежутке между сессиями Бекингем был убит. Парламент собрался вновь в январе 1629 г. и, следуя «Петиции о правах», предоставил короне право взимать пошлину с тоннажа (пошлина на ввозимые вина) и фунта веса (пошлина в размере 1 шиллинга на каждый фунт товаров, импортируемых или экспортируемых) – Tunnage and Poundage – только в течение одного года, тогда как прежде такое право предоставлялось пожизненно. Косвенные налоги традиционно всегда рассматривались как часть постоянного дохода короны. Новый выпад парламента означал гораздо более строгое толкование «Петиции о правах», чем ожидал Карл, и поэтому он с негодованием отверг предложение палаты общин установить полный контроль над финансами. Он отказался принять право на сборы только на год и продолжил взимать пошлины, как и прежде. На последней, чрезвычайно шумной и скандальной сессии, когда спикера силой удерживали в кресле, палата общин приняла три резолюции, провозглашавшие, что всякий, кто будет пытаться насаждать папизм, устанавливать какие-либо налоги или брать поборы, не утвержденные парламентом, а также всякий, кто «добровольно согласится платить» такие налоги, будет считаться врагом королевства, благополучия и свободы Англии.

После чего парламент был распущен и не созывался в течение одиннадцати лет. Элиота и других руководителей бросили в тюрьму, где Элиот и умер в 1632 г. Ненависть короля преследовала его даже после смерти, и когда его сын обратился за разрешением забрать из тюрьмы тело отца и похоронить, то получил следующий ответ: «Пусть сэр Джон Элиот покоится в церкви того прихода, в котором он умер».

С роспуском парламента войны с Испанией и Францией быстро закончились, и Карл вместе со своими советниками принялся изыскивать средства, достаточные для покрытия необходимых расходов. В соответствии с последней резолюцией палаты общин лондонские купцы поначалу отказались платить неутвержденные пошлины. Подобное сопротивление не могло продолжаться бесконечно; когда торговля Лондона практически застопорилась на шесть месяцев, оно закончилось. Пожалуй, самым неразумным действием Тайного совета в финансовой политике стало возобновление претензий на землю, в старину бывшую под королевскими лесами. Большая часть этих земель уже в течение нескольких поколений находилась в руках частных владельцев, которых принудили заплатить огромные штрафы, прежде чем их право на земельную собственность было подтверждено. Среди этих землевладельцев было немало могущественных аристократов, и, ущемив их интересы, Карл на какое-то время остался без всякой поддержки, если не считать католиков, придворной клики и горстки высшего церковного духовенства.

Деньги поступали в казну также за счет продажи монополий, увеличения таможенных пошлин, которые неизбежно возрастали по мере расширения торговли, и, наконец, путем сбора корабельных денег. Издавна считалось обязанностью портовых городов обеспечивать корабли для военно-морского флота. Теперь развитие военно-морского дела привело к тому, что большая часть обычных торговых судов была непригодной для этих целей, и правительство стало взимать определенную сумму денег вместо корабельного сбора. В 1634 г. собранные в прибрежных городах корабельные деньги были действительно использованы на ремонт флота. Так что никаких возражений не возникало. В последующие два года корабельную подать распространили и на удаленные от моря районы, и стало совершенно очевидно, что ее собирались превратить в регулярный налог, приносящий короне около 200 тысяч фунтов стерлингов в год. Это надолго дало бы правительству независимость от парламента, и именно по этим причинам Хэмпден отказался платить корабельную подать в 1636 г. Последовавший за этим судебный процесс имел лишь то значение, что показал наличие оппозиции, однако пример Хэмпдена не вызвал широкого подражания, и налог продолжали взыскивать в каждом следующем году.

За исключением протестов отдельных лиц было мало открытых выступлений против правительства в течение всего этого периода деспотического правления. Во всей стране не поднялось ни одного серьезного восстания. Прошли те времена феодального Средневековья, когда вооруженные выступления были делом обычным. Знать уже не держала на службе отряды вооруженных вассалов. Бывшее крестьянство расслоилось на йоменов, фермеров-арендаторов и сельскохозяйственных рабочих, и каждая социальная группа имела свои интересы. Мало кто из них принимал непосредственное участие в политической борьбе, и с замедлением процесса огораживаний такие беспорядки в сельской местности, которые в свое время привели к восстанию Кетта, стали редким явлением. Торговцы и мелкопоместные дворяне, возглавлявшие оппозицию короне, были слабы поодиночке и нуждались в централизованном руководстве парламента и политической партии, чтобы объединиться для согласованных действий. Такой партии еще не было, хотя уже существовало ее ядро, которое было вынужденно работать и организовывать мероприятия тайно и которое готовилось с максимальной выгодой использовать тот день, когда король будет вынужден созвать новый парламент.

Толчок для возобновления борьбы пришел, однако, извне, а именно из Шотландии, где в значительной степени сохранялся средневековый уклад и где еще существовали предпосылки для успешных вооруженных восстаний. Конфликт, разразившийся в Шотландии в конце 1637 г., был религиозным по характеру и являлся результатом попытки, предпринятой архиепископом Кентерберийским Уильямом Лодом и английским духовенством, реформировать шотландскую пресвитерианскую церковь. Для того чтобы понять сущность этого конфликта, необходимо ознакомиться с природой пуританства и его отношением к политической борьбе XVII в.

4. Пуритане

Когда Яков I вступил на престол, слово «пуритане» еще не приобрело какого-либо точного значения и довольно свободно применялось к различным предметам и людям. Сначала это было неким течением в рамках государственной церкви. Большинство пуритан по-прежнему принадлежало к этой церкви, с которой у них почти не имелось серьезных богословских расхождений; они всего лишь желали некоторых незначительных изменений в ритуалах и церковном порядке, что позволило бы им остаться в ее рядах. Наряду с этим течением существовала значительно более левая и менее многочисленная группа, которая желала замены англиканской государственной церкви пресвитерианской государственной церковью по образцу шотландской. И наконец, имелся еще и целый ряд мелких сект, бывших анархистами в религии, которые требовали полнейшей свободы действий для каждой конгрегации и которые стали прародителями будущих квакеров, конгрегационалистов и баптистов.

В основном пуританство основывалось не столько на теоретических разногласиях, сколько на своеобразных взглядах в отношении морали и поведения, то есть на другой концепции церковного порядка и светской власти. Политический радикализм пуританина вырос естественным образом из его отношения к Богу и к обществу. Он принадлежал к числу людей особенных, избранников Божиих. Во всех его деяниях он был окружен милостью Божьей, так что всякое событие, от самого значительного до ничтожного, могло рассматриваться как посланное Богом испытание или указание перста Божия, как милость или кара. Фанатичная вера в справедливость учения о предопределении ограждала пуританина и его собратьев от недостойных мира сего. Почитая себя Божьими избранниками, пуритане верили в неизбежное торжество своего учения и в то, что враги их – это враги Божьи. И ежели какой-нибудь смертный, будь то король или священник, осмеливался наложить на них бремя или оковы, они считали своим правом разить его любым оружием, которое вложит им в руки Всевышний. Все это, хотя и библейским языком XVII в., говорит о том, что они воспринимали свою миссию как роль исторически прогрессивного класса, ведущего революционную борьбу.

Когда такие настроения, как это довольно часто случалось, выступали в союзе с богатством или когда они становились общественным достоянием какой-либо широкой организованной группы, например граждан города Лондона или ремесленников текстильных центров Восточной Англии, они представляли собой грозную силу. Злобный образ пуританина, созданный Батлером ради потехи победивших после реставрации 1660 г. роялистов, правдив по крайней мере в той степени, что пуритане, которые «свою веру строят на священном тексте из пик и ружей», были обладателями воинственной религии.

В данном случае Батлер не противоречит Мильтону, «истинным Христовым воинам» которого была чужда добродетель монастыря и бегство от мира.

Возможно, стоить заметить, что пуританин (не считая, разумеется, некоторого эксцентричного меньшинства), как правило, не говорил в нос и не стриг волосы. Он имел обыкновение носить одежду простого домашнего покроя и в унылых тонах и чуждался плотских утех. Описание Кромвеля, выступающего впервые перед Долгим парламентом, дает яркое представление о состоятельном провинциале-пуританине.

Сэр Филипп Уорик (английский писатель и политик) пишет: «Как-то утром я, хорошо одетый, явился в парламент и увидел произносившего речь джентльмена (с которым мне прежде не доводилось встречаться) в весьма заурядном платье, ибо на нем был самый простой костюм, сшитый, казалось, плохим деревенским портным; его белье было простым и не отличалось чистотой; помню, на его ленте красовались два-три пятнышка крови, да и сама-то лента была немногим шире воротника; у него была крупная фигура, и меч его плотно прилегал к боку, лицо было красное и одутловатое, голос резкий и зычный, а речь отличалась крайней пылкостью… Но я дожил до того дня, когда этот джентльмен (имея уже хорошего портного и вращаясь в приличном обществе) стал обнаруживать величественные манеры и благообразную осанку».

Кромвель во многих отношениях являл собой типичный пример наилучшего пуританина-сквайра. Будучи родственником советника Генриха VIII, он принадлежал к семье, разбогатевшей на конфискации церковных земель, однако у себя на родине в Хантингдоне он пользовался доброй славой защитника прав своих бедных соседей. Позже, когда многие члены Долгого парламента, в том числе и спикер Уильям Лентхалл, оказались замешанными в безобразном скандале, связанном с продажей земель изгнанных роялистов, Кромвель оказался среди тех, кого даже враги не смогли заподозрить в продажности. Интересно также отметить, что упомянутая Уориком речь была произнесена Кромвелем в защиту республиканца Джона Лилберна, который впоследствии стал одним из его наиболее стойких противников.

В начале своего правления Яков получил от нескольких сот пуританских священников англиканской церкви петицию, в которой они просили умеренной свободы в вопросах принятия или отклонения некоторых второстепенных моментов ритуалов, таких как ношение стихаря и осенение крестом при крещении, они также выступали за поощрение проповедничества и более строгого соблюдения воскресенья и несоблюдения дней святых. Эта петиция подверглась обсуждению в 1604 г. на конференции в Хэмптон-Корт, на которой лично председательствовал Яков. И тогда стало понятно, по каким причинам Яков находился в оппозиции к пуританизму; его мотивы носили отнюдь не теологический характер (Яков сам был кальвинистом), а политический. «Шотландское пресвитерианство так же согласуется с монархией, как Бог с дьяволом» и «Нет епископа – нет и короля» – так четко и ясно обозначил Яков проблему. Горький опыт борьбы с шотландской пресвитерианской церковью позволил ему охотно приветствовать церковь, управляемую сверху и подчиненную государству. Шотландская пресвитерианская церковь, организованная снизу доверху по принципу представительных органов, во главе с советом, состоящим из священников и делегатов от отдельных конгрегаций, являлась действительно логическим воплощением демократического духа, присущего пуританизму, и Яков был совершенно прав, считая, что все это несовместимо с королевским абсолютизмом.

Следующим его шагом было проведение чистки церкви, во время которой триста священников, отказавшихся признать авторитет англиканской церкви, были лишены своих постов. Это привело к ослаблению церкви, лишившейся таким образом значительного числа тех немногих священников, которых больше интересовала истина, нежели получение десятины, и во главе церкви оказались карьеристы и небольшая изолированная группа влиятельных священников, поборников Высокой англиканской церкви[30], сгруппировавшихся вокруг Лода. Некоторый раскол был, без сомнения, неизбежен, однако Яков и его советники настолько сильно качнулись вправо, что едва ли не на полвека население почти полностью утратило доверие к государственной церкви, а корона лишилась поддержки многих из тех подданных, кто при иных условиях сплотился бы вокруг нее, когда началась бы настоящая война.

Лод, человек, несомненно, честный, но совершенно оторванный от реальной жизни, попытался втиснуть англиканскую церковь в рамки такой организации, которая многим казалась папской в то время, когда папизм был крайне непопулярен. Также введена была строжайшая цензура как над печатью, так и над выступлениями проповедников, за которой стояла Высокая комиссия, представлявшая собой нечто вроде церковной Звездной палаты. Духовенство снова потребовало утраченного им во время Реформации права регулировать нормы поведения и морали. Было запрещено использовать приходские церкви для собраний и общественных дел и установлено строгое единообразие ритуала. С 1628 по 1640 г. около 20 тысяч пуритан эмигрировали в Новую Англию, покинув страну, которая, по их мнению, была обречена на возврат к католичеству. Другие вынуждены были организовываться в тайные группы для негласных богослужений, которые стали центром политического недовольства. Были и такие, кто внешне подчинился в ожидании лучших времен.

В 1637 г. Лод, полагая, очевидно, что ситуация в Англии находится под надежным контролем, обратил свой взор на Шотландию. Будь это Яков, то он прекрасно осознавал бы, что попытки создать в Шотландии двойника англиканской церкви обречены на провал и крайне опасны, но Карл разделял распространенное в те времена полнейшее неведение о Шотландии и шотландских делах. Был издан и послан в Шотландию новый молитвенник, основанный на английском оригинале, однако все попытки использовать его там вызвали буйное сопротивление. На юг от шотландской границы распространялись тревожные слухи о том, что король намеревается восстановить монастырские земли – сначала в Шотландии, а затем, возможно, и в Англии. Подписание национального ковенанта о защите религиозных прав шотландцев подняло это недовольство до уровня народного восстания, и весной 1638 г. перед Карлом возникла необходимость снова покорить Шотландию силой оружия.

Финансовое положение Карла не позволяло ему снарядить нужную для этого армию. Его единственный способный министр, Томас Уэнтворт, впоследствии граф Страффорд, в качестве выхода мог лишь посоветовать созвать парламент. В течение одиннадцати лет Страффорд проживал преимущественно за пределами Англии, занимая пост губернатора Ирландии, где ему удалось применить на практике систему абсолютистского режима, к которой Карл стремился в Англии, но только в более узком масштабе. Совмещая политику жестоких репрессий с поощрением торговли и промышленности, он сумел разрешить проблему финансов и создать боеспособную армию. Теперь же он вернулся в Англию с намерением применить эту систему и здесь.

В апреле 1640 г. был созван «Короткий парламент», проработавший всего две недели. Вместо того чтобы утвердить требуемые ассигнования, парламент под руководством Пима принялся за составление петиции против войны с Шотландией и был тотчас же распущен. Была собрана довольно разношерстная армия, которая двинулась на север, где шотландцы уже успели захватить всю территорию Нортумберленда и оказались слишком сильны, чтобы их можно было атаковать. Армия шотландцев состояла из большого количества старых испытанных воинов, сражавшихся волонтерами в Тридцатилетнюю войну, и даже Карл понимал, что его наполовину обученные и наполовину мятежные войска не смогут атаковать шотландцев без того, чтобы это не закончилось катастрофой. Было заключено перемирие, и Карл пообещал уважать религиозные и политические свободы шотландцев, а также уплатить большую контрибуцию за отвод шотландской армии из Нортумберленда. В ожидании этой уплаты шотландцы остались в Ньюкасле.

Расстройство планов Карла усугубилось еще тем, что он исчерпал все кредиты. Без созыва парламента для утверждения налогов, которые можно было бы использовать как определенные гарантии, он не мог больше делать займы. Так окончилась последняя серьезная попытка короны управлять Англией вопреки интересам богатейшего класса страны. В обстановке крайнего напряжения снова были разосланы извещения о созыве парламента, одновременно с этим Страффорд задумал арестовать ведущих членов палаты общин и захватить Лондон с помощью вооруженных отрядов, а кое-кто из парламентских лидеров был вовлечен в тайные переговоры с шотландцами.

Собрание в ноябре 1640 г. Долгого парламента послужило сигналом к возобновлению борьбы между королем и палатой общин, но теперь на более высоком уровне, чем раньше. События стремительно развертывались в направлении вооруженного конфликта, и парламент, хотя и был созван законным порядком, вскоре, по сути, стал революционным трибуналом. В течение двух лет враждующие стороны стояли друг против друга, ожидая неизбежной развязки и хитрыми маневрами пытаясь заставить противника занять невыгодное положение. Ноябрь 1640 г., когда Страффорду был вынесен импичмент, можно считать началом английской революции. В этой главе, как и в предыдущих, были в общих чертах изложены события, приведшие к английской революции – одному из решающих моментов европейской истории. Теперь пришло время остановиться и коротко рассмотреть природу затронутых нами вопросов.

5. Характер основных проблем английской революции

Абсолютизм Тюдоров носил чрезвычайно своеобразный характер – это был абсолютизм «по соглашению». У Тюдоров никогда не было ни регулярной армии, ни полицейских войск, ни хорошо развитого бюрократического аппарата. Они никогда не располагали большим доходом, чем тот, который требовался для удовлетворения наиболее неотложных нужд. Их правление поэтому основывалось на временном равновесии классовых сил, которое обеспечивало им прочную поддержку могущественных и прогрессивных классов, прежде всего купцов и значительной части мелкопоместного дворянства. Сквайры, как мировые судьи, довольствовались сферой гражданской службы. Денежные кредиты были в состоянии помочь правительству преодолеть самый острый финансовый кризис. Так, в частности, отношения между правительством Елизаветы и лондонскими золотых дел мастерами, которые уже начинали вести дело как банкиры, носили характер тесной дружбы.

Такое равновесие было, по самому своему характеру, непрочным, вытекающим из того факта, что в XVI в. монархия играла исторически положительную роль в борьбе против остатков воинственного феодализма. До тех пор пока она продолжала это делать, подавляя феодальные беспорядки и учреждая стабильное правительство, буржуазии и прогрессивному мелкопоместному дворянству незачем было поднимать вопрос о власти; они могли процветать и в рамках старого режима. В союзе с этими классами Тюдоры уничтожили независимую власть церкви и знати и создали предпосылки для развития капиталистической экономики.

Однако сама монархия в слишком большой степени являлась продуктом феодализма и сохраняла еще слишком много феодальных пережитков, чтобы довести революцию до ее завершения. Когда определенная точка была достигнута, ее устремления с поразительной внезапностью претерпели полную трансформацию, и она стала главной помехой буржуазной революции и центром, вокруг которого сплотились все реакционные силы для решительного отпора. В связи с этим изменения в отношениях католиков и пуритан по отношению к короне, происшедшие в первом десятилетии XVII в., приобретают особое значение. Теперь становится совершенно очевидно, что буржуазия не могла больше двигаться вперед в союзе с короной, а только выступая против нее. Для людей XVII в. все это, конечно, не было так уж и ясно, но необходимость навязывала им бесчисленные, на первый взгляд друг с другом не связанные вопросы, подводя к решению, которое в своей совокупности означало движение вперед всего класса.

Когда к 1600 г. условия, создававшие тюдоровское равновесие, закончились, история предложила, или казалось, что предложила, два альтернативных пути, и тот, по которому в конечном счете пошло развитие, не был наиболее подходящим с точки зрения современного наблюдателя. Государственная машина, прослужившая до этого целое столетие, все меньше и меньше соответствовала многочисленным нуждам народа. Вопрос заключался в следующем: кто создаст и возглавит необходимый государственный аппарат нового типа? По всей Европе феодализм уступал дорогу бюрократическому деспотизму, наиболее совершенный пример которого являла Франция. Независимая власть феодальной знати была здесь подорвана без возвышения какого-либо иного класса, способного занять ее место, в то время как в результате бесконечных войн в руках королей оказались сильные регулярные армии.

Стюарты, прекрасно осведомленные об этой тенденции за границей, вполне сознательно намеревались следовать примеру французских королей. Со своей стороны парламент, хотя и менее ясно видевший эту опасность, был полон решимости ее предотвратить. И некоторые особенности положения в Англии действовали в их пользу.

Во-первых, Англия значительно меньше была вовлечена в продолжительные войны за ее пределами, к тому же те войны, которые она вела, чаще всего происходили на море, так что это не давало ей возможности создать регулярную армию, без которой не может существовать настоящий абсолютизм. Во-вторых, тот факт, что монархия Тюдоров была, по существу, основана на добровольном союзе, каждая из сторон которого нуждалась в поддержке другой, сохранил и приспособил к новым условиям парламентские формы, возникшие еще в Средние века при совершенно иных условиях, и оставил королевский доход в основном феодальным по своему характеру и недостаточным по количеству. Средние классы готовы были делать для Тюдоров все, что угодно, кроме уплаты высоких налогов. Парламент, который начинал свою деятельность как инструмент, сдерживавший абсолютное право феодального короля распоряжаться собственностью подданных, превратился со временем в хранителя абсолютного права человека на распоряжение своей собственностью по своему усмотрению.

Вера в святость частной собственности особенно укрепилась в XVI в. с ростом буржуазии. И только с помощью прямой атаки на буржуазию Стюарты могли бы создать новый государственный аппарат, необходимый для установления полного деспотизма, и всякая такая атака неизбежно привела бы к жестокой классовой битве. Вот в этом и крылось ядро всего конфликта и причина того, почему Стюарты никогда не находили общего языка с парламентом в налоговом вопросе. Корона претендовала на право взимать такие налоги, которые, по мнению Стюартов, были необходимы для управления государством. Палата же общин претендовала на право платить ровно столько, сколько, по ее мнению, было необходимо для той же самой цели. По сути, это было требованием непосредственной политической власти, поскольку на практике палата была готова предоставить королю право править только так, как ей было угодно, а в случае отказа – не предоставлять вообще ничего.

Доводы в пользу короля были ясно изложены судьей Финчем во время судебного процесса над Хэмпденом за его отказ заплатить корабельные налоги: «Акты парламента, лишающие суверена его королевской власти в защиту своего государства, недействительны. Эти недействительные акты парламента обязуют короля не распоряжаться своими подданными, их людьми и имуществом, а также их деньгами, ибо между парламентскими актами нет разницы». «Божественное право королей» было прямо противоположно и, в конце концов, разбилось о «божественное право частной собственности».

Если Стюарты сражались ради четко обозначенной цели и досконально разработанной теоретической платформы, то буржуазия в основном руководствовалась инстинктом. Теоретическая ясность пришла, если вообще пришла, уже в процессе борьбы, но поначалу буржуазия довольствовались туманными заявлениями о свободе личности и представлением о некоем основном законе, который стоит выше королевской власти, – законе, который не может быть отменен без нарушения конституции. Никто не предвидел в 1640 г., да и не мог предвидеть, конституционной монархии, наконец появившейся в результате компромиссов 1660 и 1688 гг.

Нельзя также было представить, что упразднение Долгим парламентом Звездной палаты, суда Высокой комиссии и других прерогативных судов[31] уже являлось маленькой революцией. Парламент всего лишь намеревался уничтожить органы, ставшие инструментом королевской тирании. Но то, что было сделано, на деле перерезало главную артерию старого государственного аппарата. Корона, Тайный совет, прерогативные суды, мировые суды – все вместе составляли единую живую цепь. Теперь звено между центральным органом с периферией было удалено, и ни Тайный совет, ни мировые суды уже не могли восстановить своего былого величия. Необходимо было создать новый государственный аппарат, но уже не вокруг Тайного совета, ответственного перед королем, а вокруг кабинета, ответственного перед заседавшей в парламенте буржуазией и обладающего новой, более гибкой системой финансов и местного самоуправления.

Опять-таки, лишь немногие члены Долгого парламента в 1640 г. были республиканцами, и мало кто помышлял о чем-нибудь ином, кроме ограничения власти короны. Те республиканцы, которые и были в то время, вероятно, мечтали не о демократической республике, а о республике плутократической, по образцу Голландии, чье экономическое процветание сделало ее идеальным государством в глазах многих представителей торгового класса. Радикализм, появившийся в конце гражданской войны, пока еще прятался среди тайных, преследуемых сект, духовных наследников немецких анабаптистов, апокалиптических мечтателей, ожидавших наступления царства небесного.

Люди же практического склада: Пимы, Вейны, Ферфаксы и Кромвели – довольствовались тем, что защищали свои земные владения и на первых порах не пытались заглядывать далеко в будущее. Их глубокие религиозные убеждения имели поначалу важное значение, поскольку они помогали вселить в них уверенность в божественной справедливости их дела и смелость, чтобы сделать следующий шаг. В своих собственных стремлениях они видели руку бога войны, ведущего их так же уверенно, как Бог вел через пустыню детей Израиля. И пожалуй, именно отсутствие теории и ясных целей так часто облачало политическое движение и политическую мысль XVII в. в религиозную форму.

Несмотря на все доводы в пользу обратного, нельзя не признавать, что гражданская война была борьбой классовой, революционной и прогрессивной. Победа роялистов означала бы полный регресс в развитии страны, сохранение феодальных форм, лишенных содержания и окостеневших в монархической тирании, дальнейшее существование менее развитой формы социальной и политической организации. Нам нет необходимости идеализировать буржуазию XVII в., которая обладала большинством недостатков, присущих ее классу во все времена, но можно сказать, что именно потому, что буржуазия являлась исторически прогрессивным классом своего времени, она не могла бороться за свои права и свободы, не борясь также за права и свободы всех англичан и человечества в целом.

Глава VIII

Английская революция

1. Долгий парламент. Классы и партии

Палата общин Долгого парламента отличалась сплоченностью и осознанностью целей, что было ново в английской истории. Прежде в парламент избирали отдельных лиц, учитывая их личные качества и положение в графстве или городе, а не их политическое соответствие. Однако в промежутке между парламентом 1628 г. и Долгим парламентом в стране начала сформировываться первая политическая партия. Создание ее было делом рук группы пуританских сквайров и знати, таких как Пим, один из лидеров последнего парламента, Хэмпден, выступление которого против корабельных денег принесло ему всенародную известность, граф Бедфорд, предок всех вигов, и граф Эссекс, который, так же как и его отец, пользовался безграничным влиянием среди лондонских горожан.

Во время выборов осенью 1640 г. Пим, Хэмпден и другие объездили всю страну, призывая к возвращению именитых пуритан и стремясь таким образом обеспечить себе руководство всей оппозицией. Результатом такой агитации стала ошеломляющая победа партии крупной буржуазии, землевладельцев и торговцев, хоть и не республиканской, но по большей части решительно выступающей за подчинение короны парламенту, в котором она безраздельно господствовала.

На первой сессии Долгого парламента новая партия не встретила реальной оппозиции. Карл восстановил против себя почти все слои, а роялистской партии пока еще не существовало. Такие люди, как Гайд и Фолкленд, не являвшиеся пуританами и впоследствии сражавшиеся на стороне короля во время гражданской войны, вместе с большинством парламента повели атаку на королевский абсолютизм и потребовали отстранения Страффорда. В ноябре 1640 г. казалось, что победа уже одержана без единого выстрела. Страффорд и Лод были арестованы, другие ненавистные советники бежали за границу, и палата общин, поддерживаемая с одной стороны шотландской армией, обосновавшейся в Ньюкасле, а с другой – лондонскими горожанами, казалась непобедимой. Лондон стал важным центром революционного брожения и обсуждения происходящего. С упразднением цензуры Лода памфлетисты и проповедники принялись открыто дебатировать вопросы церковной и государственной власти, вместе с тем стали быстро расти и приобретать влияние многочисленные секты, до тех пор никому не известные либо существовавшие тайно. Народные демонстрации у Вестминстера часто имели огромный политический эффект, вынуждая короля идти на уступки и толкая парламентскую партию на еще более решительные действия. Нередко Пима и его сторонников пугало неистовство сил, которые они привели в движение, однако они слишком нуждались в народной поддержке против короны, чтобы рискнуть сдержать их.

В марте Страффорд был обвинен в государственной измене. Поскольку измена в прошлом обычно рассматривалась как преступление против короля и поскольку Страффорд выступал от имени короля во всех своих действиях, пришлось выработать новую концепцию измены – измены по отношению к государству и подданным. Подобное преступление не предусматривалось законом, однако Пим и его последователи отлично понимали, что, пока жив Страффорд, существует опасность контрреволюции, в случае которой им крупно повезет, если они останутся в живых. Когда стало ясно, что палата лордов не намерена признавать Страффорда виновным, процедуру неожиданно изменили и был внесен на рассмотрение билль о государственной измене. Стоит отметить то обстоятельство, что против билля в палате общин было подано лишь 59 голосов, при этом в большинстве случаев в качестве неодобрения самой процедуры, а совсем не ради желания сохранить жизнь Страффорду.

Начало кризиса подтолкнуло раскрытие заговора армейских чинов в Йорке, замышлявших устроить поход на Лондон, освободить Страффорда и распустить парламент. Заговор поощрялся Карлом и королевой и был организован самыми неразборчивыми в средствах и безответственными придворными и просто авантюристами, людьми, подобными Горингу, человеку, о котором несколько позже роялистский историк Кларендон писал, что он «без колебаний мог обмануть любое доверие или совершить любое предательство, дабы удовлетворить свое самое ничтожное желание или каприз, и, по правде говоря, ему не хватало лишь усердия, дабы с успехом превзойти в самых страшных злодеяниях всех своих современников».

Раскрытие заговора вызвало в Лондоне настоящую панику. Уже в начале мая билль об осуждении Страффорда был с поспешностью проведен через обе палаты и представлен на подпись королю. Одновременно ему был послан билль, препятствующий роспуску парламента без согласия на то самого парламента. В течение нескольких дней толпы митингующих окружали Вестминстер, угрожая захватить и разграбить королевский дворец Уайтхолл. Карлу пришлось уступить, и 12 мая в Тауэре Страффорд был обезглавлен перед огромным скоплением народа, по свидетельству современников насчитывающим до двухсот тысяч человек. С этого времени стало очевидно два момента. Во-первых, что началась ожесточенная борьба, в которой обе стороны сражались за абсолютное превосходство, и, во-вторых, что парламентской партии предстояло одержать победу или погибнуть, поскольку Карла могло удовлетворить только ее полное уничтожение.

После смерти Страффорда в рядах оппозиции начался процесс размежевания сил, в котором умеренные, те, кто верил в возможность разделения власти между королем и парламентом, один за другим перешли в лагерь роялистов. Эта дифференциация, однако, не выявилась четко до следующей сессии, и еще до раскола парламент принял ряд мер, в соответствии с которыми налоги, взимаемые без одобрения парламента, объявлялись незаконными, а Звездная палата и другие прерогативные суды упразднялись. Карл не решился открыто выступить против этих мер, но продолжал плести интриги с военными и католиками, одновременно стремясь собрать ядро роялистской партии внутри самого парламента.

В августе палата общин впервые раскололась надвое при обсуждении так называемой «Петиции о корнях и ветвях» (петиция призвала парламент отменить епископство от «корней» и во всех его «ветвях»), направленной на уничтожение епископата и организацию церкви под комиссией из лиц, не имеющих духовного звания и назначаемых парламентом. Вопрос этот носил политический характер, поскольку епископы, заседавшие в палате лордов, создали блок, призванный защищать интересы короны. «Петиция о корнях и ветвях» явилась, таким образом, попыткой препятствовать созданию роялистской партии внутри парламента.

Когда палаты собрались вновь осенью, возник новый внешний кризис, напрямую поставивший вопрос о власти, о вооруженных силах и расколовший палату общин на две почти равные части. Кризис этот вызван был восстанием ирландцев, согнанных с земли по принуждению Страффорда, а теперь освобожденных от ограничений, наложенных его деспотическим правлением. Из-за Ирландского моря в Англию доходили страшные и полные преувеличений слухи о массовом истреблении переселенцев-протестантов. И для пуритан, и для роялистов ирландские католики виделись дикарями, которых необходимо было безжалостно стереть с лица земли, но для этого требовалась немалая армия. Кто мог бы возглавить такую армию? Пуритане понимали, что Карл мог с одинаковой вероятностью использовать эту армию как против ирландцев, так и против парламента. Роялисты, в свою очередь, также боялись доверить армию пуританским лидерам палаты общин, к тому же в любом случае мобилизация любых вооруженных сил и контроль над ними всегда являлись правом и обязанностью короны.

В ноябре пуритане выступили с «Великой ремонстрацией»[32], откровенно партийным документом, призванным апеллировать к протестантским предубеждениям и убедить их в том, что королю нельзя доверять армию. В это время силы обеих партий были практически равны, и ремонстрация прошла в парламенте благодаря всего лишь большинству в одиннадцать голосов. Если бы Карл удовольствовался тем, что стал бы отстаивать свои исконные права и букву закона, он, возможно, добился бы успеха на этом этапе. Но он предпочел довериться наемным смельчакам, которые организовали вооруженные отряды, разгуливающие по лондонским улицам и провоцирующие стычки с горожанами и подмастерьями, всегда готовыми дать отпор. Карл окончательно уничтожил все преимущества своего законного положения, попытавшись арестовать Пима, Хэмпдена и еще троих парламентских лидеров. В сопровождении вооруженного отряда в несколько сот человек 4 января он явился в палату общин и потребовал ареста пяти ее членов. Однако тех заранее предупредили, и они успели укрыться в Сити. Пим, всегда владевший искусством политической тактики, ловко воспользовался создавшимся преимуществом. Моментально забили тревогу, было вызвано лондонское ополчение для защиты членов парламента, и парламент перенес свои заседания в Гилдхолл, расположенный в самом центре Сити. 10 января Карл бежал в Йорк, и туда же по нескольку человек постепенно за зиму перебралась одна треть палаты общин и две трети палаты лордов. Обе стороны немедленно принялись собирать силы для вооруженной борьбы.

Однако следует обратить внимание на то, что условия борьбы были продиктованы деятельностью Долгого парламента. Карл уже не мог опираться на свои «божественные права» или открыто бороться за свои подлинные цели. Вместо этого он вынужден был говорить языком своих противников, прибегнув к талантам конституционного монархиста Гайда для составления официального воззвания к народу, в котором он заявлял: «Я желаю управлять в соответствии с общепризнанными законами страны и желаю, чтобы свобода и собственность подданных могли быть ими сохранены так же неукоснительно, как и их собственные права. И я торжественно и искренне обещаю перед Богом сохранять справедливые привилегии и свободу парламента… и в особенности неукоснительно соблюдать законы, одобренные этим парламентом».

Однако нет никаких причин предполагать, что все это было не более чем притворство. Такая покладистость на словах, естественно, привлекала к королю многих из числа тех, кто в другом случае не стал бы его поддерживать, так что, когда началась война, среди его сторонников находились уже не только Горинги, а и такие люди, как Фолкленд, ярый противник тирании и войны, сэр Эдмунд Верни, скованный обязанностью «сохранять и защищать то, что противоречит моей совести», а также люди во всех отношениях честные и бескорыстные, как Хэмпден или Лилберн. В то же время и на стороне парламента имелись свои Горинги – множество лицемеров, коррумпированных эгоистов, деспотичных сквайров и землевладельцев, огораживающих земли, вроде графа Бедфорда и Манчестера, против которых в защиту интересов йоменов Восточной Англии в свое время выступал Кромвель. В этом нет ничего удивительного, но иногда забывают, что в революционной борьбе главную роль играют не благородство или низость мотивов индивидуумов, а расстановка классовых сил и целей, за которые эти классы борются. Тем не менее не следует забывать, что, в то время как Фолкленды были далеко не самыми преданными сторонниками короля и их постоянно мучили угрызения совести, которая требовала сохранять верность как той, так и другой стороне, лучшие и наиболее прогрессивные из парламентариев были полны решимости довести войну до победного конца и отлично понимали, за какие цели они сражаются.

На стороне парламента находился прежде всего Лондон, представлявший в те времена более значительную и решающую политическую силу, чем в наши дни. Насчитывая около 300 тысяч жителей, он по размерам был почти в десять раз больше ближайших крупных городов, таких как Бристоль и Норидж. Лондон являлся оплотом правого крыла парламентских сил – пресвитериан, так почти случайно стали называть партию землевладельцев и богатых торговцев. Политические действия народных масс Лондона управлялись торговцами. Организованные в отряды ополчения и будучи лучшими стрелками в расположении парламента, лондонцы были фанатически преданны своему посредственному вождю графу Эссексу до тех пор (и даже некоторое время после того), как он обнаружил свою непростительную бездарность, приведшую их к катастрофе и унизительному поражению у Лостуитиеля. К ним примыкало и большинство более мелких, достаточно богатых и преуспевающих в коммерции представителей джентри Востока, Юга и центральных графств Англии. Между джентри и купцами всегда существовала тесная связь; купцы часто приобретали поместья и становились деревенскими сквайрами, а младшие сыновья джентри непрерывно пополняли ряды купцов. Лилберн, например, был сыном даремского сквайра, служившего подмастерьем у лондонского суконщика. И пожалуй, именно через подмастерьев, многие из которых происходили из благополучных семей, купцы имели возможность влиять на народные массы Лондона в целом.

Против них выступали индепенденты, левое крыло, набранное в основном из рядов йоменов, а также купцов и ремесленников мелких провинциальных городов. Они представляли собой наиболее демократическую и революционную часть движения, и именно из них вышел тот прекрасный боевой костяк, из которого была впоследствии создана Армия нового образца. Однако они не могли выдвинуть руководителей из своих собственных рядов, поэтому были вынуждены положиться, к их собственному окончательному уничтожению, на наиболее энергичных и умных представителей дворянства.

Парламент в основном имел влияние в городах, а также в районах Востока и Юга, то есть в самых богатых и наиболее экономически развитых областях страны. Он также пользовался поддержкой военно-морского флота и контролировал почти все порты, а через них и всю внешнюю торговлю. В этом и заключалось его самое большое преимущество, так как парламент мог установить на долгое время высокие налоги и финансировать войну организованным путем, тогда как королю приходилось рассчитывать лишь на щедрость отдельных сторонников и не иметь возможности получить какую-либо помощь из-за границы. В условиях продолжительной войны такое преимущество являлось одним из решающих, хотя на первых порах парламенту, который имел средства для создания и оснащения армии, было весьма затруднительно набрать солдат с боевым опытом.

Силы, которыми располагал король, могли добиться успеха лишь в случае быстрой победы. Его влияние было особенно сильно на Западе и на Севере, то есть в самых бедных, но наиболее воинственно настроенных частях королевства. За королем шли католики, еще довольно сильные в тех местах, и представители крупного полуфеодального дворянства окраин, которые могли под именем короля набрать крепких рекрутов из числа своих арендаторов и других подчиненных. Среди таких дворян были граф Ньюкасл, который создал превосходный «беломундирный» пехотный отряд, состоявший из свирепых горцев с шотландской границы, а также чрезвычайно богатый католик граф Вустер и граф Дерби, владевший обширными землями в Ланкашире.

В то время как дворяне были разделены, на стороне короля находились главным образом люди с военным опытом, волонтеры Тридцатилетней войны, мечники и лихие всадники, из которых могла получиться отличная кавалерия, которая и была вскоре создана под командованием племянника короля Руперта.

Будем ли мы рассматривать разделение сил по классам или географическим районам, все сводится к одному и тому же – к борьбе между наиболее прогрессивными классами и направлениями, использовавшими в качестве своего орудия парламент, и наиболее консервативными силами, сплотившимися вокруг короны. Конечно, имелось множество исключений, в каждом графстве и в каждом городе было свое меньшинство, и в начальной стадии войны во многих районах шла упорная борьба за местную власть между враждующими партиями. Только на Востоке и в графствах, примыкавших к Лондону, с одной стороны, и на крайнем Севере и Западе – с другой, наблюдалась заметная диспропорция сил. В Ланкашире местная борьба переросла в особенно ожесточенную вражду между пуританами текстильных городов и католиками сельских районов.

И наконец, эта война велась между двумя общественными меньшинствами. Целые слои населения – фермеры-арендаторы и особенно наемные рабочие – оставались вне ее и принимали участие лишь в случае призыва на военную службу, в то время как во всех слоях многие оставались нейтральными или же оказывали только пассивную помощь той или другой стороне. Об этом свидетельствует тот факт, что на протяжении всей войны с обеих сторон под ружьем находилось не более 150 тысяч человек, причем большинство из них было набрано по принуждению. Дезертирство было обычным явлением. А у нейтральных слоев имелись свои проблемы – высокие цены и арендная плата и низкие заработки, но война велась, как им казалось (и как оно и было на самом деле), вовсе не ради разрешения этих наболевших вопросов. По существу, это была война между двумя классами, желавшими править страной, тогда как низшие слои населения принимали в ней незначительное участие или вообще не участвовали. Лишь в 1647–1648 гг., после того как война была выиграна, революционная демократическая армия предприняла попытку вовлечь народные массы в политическую деятельность.

2. Гражданская война

С января по август 1642 г. король в Йорке и парламент в Лондоне были заняты сбором сил и укреплением замков, арсеналов и других опорных пунктов в контролируемых ими районах. Открытой войне практически повсеместно предшествовали конфликты местного значения. В августе Карл двинул войско на юг в направлении Ноттингема и формально объявил войну. Силы его все еще были немногочисленны и недостаточно дисциплинированны, в то время как парламент, который располагал крупными средствами, предоставленными Лондоном, смог вооружить внушительную армию, обладавшую сильной пехотой, лучшую часть которой составляло бывалое лондонское ополчение. В последние недели августа создалось такое чувство уверенности в победе, что войну можно было бы закончить одним решительным ударом.

Но граф Эссекс, командующий парламентскими войсками, заслуживающий уважения, но медлительный аристократ, не сумел организовать наступления. Будучи крайне умеренным по своим взглядам, он слепо верил, что война окончится быстрым компромиссом, и одинаково боялся как поражения, так и окончательной победы. Такая позиция являлась точным отражением настроений пресвитериан, управлявших всеми делами в первые годы войны, настроений, которые имели самые катастрофические военные последствия и привели парламент на край гибели.

Карл, которому не удалось набрать войска в центральных графствах, двинулся на Запад, в долину реки Северн, где вскоре собрал армию, состоявшую в основном из уэльских пехотинцев и кавалерии, призванной из землевладельцев западных графств и их слуг. С этой армией он начал поход на Лондон и 23 октября столкнулся с войсками Эссекса близ Эдж-Хилл. Последовавшая затяжная битва показала как превосходство королевской конницы, так и стойкость лондонской пехоты. Карл мог продолжить наступление на Лондон, однако был слишком слаб для решительной атаки на хорошо вооруженные и дисциплинированные отряды ополчения, которые встретили его у Тернхэм-Грина. Он отступил к Оксфорду, где и расположился штаб его основной армии. Обладание Лондоном явно имело решающее значение, и весной 1643 г. началось согласованное наступление трех королевских армий.

На Севере граф Ньюкасл вытеснил Ферфакса из Йоркшира, осадил Гулль и двинулся на Линкольн. На Западе Хоптон, возможно наиболее даровитый во всех отношениях полководец короля, разбил парламентские армии при Ленсдаун-Хилл и Раундуэй-Дауне, в июле был взят Бристоль, а в августе Карл начал осаду Глостера. Это наступление со всех сторон на Лондон было вполне стратегически оправданным; оно не удалось лишь потому, что королевские войска были недостаточно дисциплинированны для проведения такой операции. Как северные, так и западные отряды состояли из местных жителей, готовых сражаться на территории своих графств и вовсе не желавших вести длительную кампанию вдали от дома. Беспокойство их усугублялось также наличием непокоренных крепостей, таких как Гулль, Плимут и Глостер, гарнизоны которых угрожали их снабжению и могли в любой момент напасть и на их земли. Чем дальше продвигались королевские армии, тем чаще становились случаи дезертирства. Кроме того, в Линкольншире они впервые столкнулись с конницей, которая на равных противостояла королевской в открытом бою. Это были солдаты кромвелевского полка, костяк будущей Армии нового образца[33], состоявшей из йоменов восточных графств, которые не уступали благородным всадникам Карла в храбрости и намного превосходили их в обученности.

Однако, несмотря на все это, положение в Лондоне летом 1643 г. казалось безвыходным, и многие в парламенте и в Сити стали требовать заключения мира практически на любых условиях. Поворотным моментом во всей войне можно, пожалуй, считать оборону Глостера и снятие с него осады. В Сити призвали к освободительному крестовому походу, и крупные силы ополчения, какие прежде еще не вступали в бой, за исключением нескольких дней сражения при Тернхэм-Грине, прошли маршем через всю Англию, пробились сквозь конницу Руперта к Глостеру и сняли с него осаду. На обратном пути они вступили в ожесточенное сражение при Ньюбери и с триумфом вернулись в Лондон после пятинедельной кампании, которая изменила весь ход войны. Однако радоваться было рано. Война еще не была выиграна, и это можно было сделать лишь при условии создания регулярной «Армии нового образца», и прежде всего первоклассной стремительной конницы.

Конница являлась решающим военным ресурсом в войнах XVII в. Кавалерийская тактика была модернизирована шведами в Тридцатилетней войне, так что всадники теперь не атаковали колонной, останавливаясь на расстоянии пистолетного выстрела и завязывая перестрелку с противником, после чего иногда отступая назад. Теперь они наступали фронтом по три-четыре ряда, на всем скаку приближаясь к противнику и не прекращая огня до тех пор, пока не вступали в рукопашный бой. Такой тактики и придерживалась конница Руперта, в начале войны обращавшая в бегство любого противника. Но и у этой тактики имелись свои недостатки. Как только атака заканчивалась, победители рассеивались в погоне за убегавшими или устремлялись в лагерь противника «покончить с обозом». Они не могли выполнять приказы на поле боя, и редко их можно было послать в атаку во второй раз. Кромвель посадил своих всадников на менее резвых и более тяжелых коней и обучил наступать рысью в линию, стремя к стремени, полагаясь больше на плотность атаки, чем на ее стремительность. Всадники были обучены останавливаться по команде, разворачиваться, вести бой всем строем или отдельными частями, представляя собой одновременно мощную и гибкую силу. К тому же им хорошо платили, что позволяло запретить грабежи и не опасаться мятежей и дезертирства.

Набранная из йоменов, а зачастую и находившаяся под командованием офицеров-йоменов, наиболее зажиточных ремесленников, эта конница задавала тон всей армии. Под ее влиянием пехота, состоявшая вначале, за исключением нескольких лондонских полков, из солдат, завербованных в основном принудительно, или же из продажных наемников, стала постепенно приобретать ту решительность и целеустремленность, которые объединили всю «Армию нового образца» в первоклассную боевую машину и грозное оружие. Армия нового образца была больше, чем армия, она стала политической партией, партией индепендентов, то есть революционной мелкой буржуазии, точно так же, как пресвитериане были партией высшего среднего класса.

Вскоре Армия нового образца создала свою политическую организацию. Назначенные рядовыми членами делегаты, так называемые агитаторы, должны были представлять их жалобы и защищать их интересы. Эти делегаты затем объединились в постоянные военные советы, и на молитвенных собраниях, проводившихся довольно часто, велись запутанные политические и религиозные споры. На этих собраниях, как это было свойственно для XVII в., политика на деле облекалась в форму религии. Вместе с тем сами собрания были весьма демократическими: рядовой так же свободно мог высказывать свое мнение, как и полковник, поскольку считалось, что оба они в равной степени могут выражать волю Божью. На этих собраниях и при более узких обсуждениях армия выработала свои взгляды на церковь и государство. Большинство в коннице, а позже и в пехоте принадлежало индепендентам, высказывавшимся за право любой религиозной группы и конгрегации свободно выбирать формы богослужения и церковной дисциплины. Впервые была громко провозглашена идея веротерпимости, веротерпимости для всех культов, за исключением католицизма и консервативного англиканства, которые расценивались как политически несовместимые с революцией, а также тех вольнодумцев и унитариев, чьи спекуляции угрожали идеологической основе нового не менее, чем старый порядок.

Вот такую армию было поручено в конце лета 1643 г. ввести в действие в восточных графствах Кромвелю и графу Манчестеру, которые отличились еще в весенних операциях. В октябре они очистили графство Линкольн, сняли осаду с Гулля и соединились с северной армией Ферфакса. Прямая угроза Лондону была ликвидирована, и в то же время английские пресвитериане приобрели нового сильного союзника, заключив договор с шотландцами. В обмен на обещание установить пресвитерианство в Англии и за оплату расходов кампании двадцатитысячная шотландская армия пересекла границу в начале 1644 г. и принялась теснить королевские войска в северных графствах. Граф Ньюкасл обнаружил, что оказался в ловушке между шотландскими войсками и армией Ферфакса на Севере, а также наступавшей с Юга армией Кромвеля, и был осажден в Йорке.

Падение Йорка означало бы переход всего Севера в руки парламента, поэтому Руперт с отборными войсками был послан из Оксфорда для снятия осады. Он прошел через Ланкашир, взял по пути несколько небольших крепостей, пересек Пеннинские горы через проход Эр и успешно соединился с войсками Ньюкасла. В последовавшем близ Марстон-Мура сражении новые кавалерийские полки Кромвеля встретили и разметали отборную королевскую конницу, а затем развернулись, чтобы окружить находившуюся в центре пехоту. Ньюкасловские беломундирники потерпели поражение, и была одержана полная победа. Впервые за всю войну парламентская армия добилась такого огромного успеха в решающем сражении. Две королевские армии были начисто разгромлены, однако моральный эффект победы при Марстон-Муре был еще более важен: до сих пор казалось, что король должен победить, теперь же стало вполне вероятным, что он потерпит полное поражение. Но самое главное заключалось в том, что победа при Марстон-Муре стала победой левых сил, победой Кромвеля и его «железнобоких» из восточных объединений.

Такой стремительный военный успех парламентской армии был в какой-то степени компенсирован неудачей на Западе. Эссекс возглавил главную пуританскую армию в провальной кампании в Девоне и Корнуэлле. С каждым днем марша он продвигался все дальше и дальше вглубь вражеской территории и в сентябре оказался загнанным в угол близ Лостуитиеля. Коннице удалось вырваться из окружения, сам Эссекс бросил войска и бежал морем, однако вся пехота вместе с вооружением и обозами вынуждена была сдаться.

Это поражение имело не такие серьезные последствия для парламента, как Марстон-Мур для Карла, по двум причинам.

Во-первых, ресурсы парламента были намного больше, так что он без особых проблем обеспечил армию свежими силами. Одним из важнейших, долгосрочных результатов гражданской войны стала полнейшая реконструкция и модернизация всей финансовой системы государства. Буржуазия через парламент была готова обложиться налогами в таких размерах, которые в условиях монархии показались бы ей невероятными, хотя она позаботилась переложить как можно большую тяжесть новых налогов на плечи низших слоев населения. Был установлен специальный акциз почти на все товары потребления, а старый имущественный налог, утвердившийся в выплате многочисленных «субсидий» на общую сумму в 70 тысяч фунтов стерлингов, который взимался по традиционной, а теперь совершенно произвольной оценке, повергся пересмотру, и были установлены новые, более справедливые нормы обложения. Эти налоги стали основой государственного бюджета и придали государственному аппарату небывалую стабильность даже в самый разгар войны. Карл, во власти которого оставались только наиболее бедные районы страны, оказался лишенным возможности взимать какие-либо регулярные налоги. Это привело к тому, что чем дольше шла война, тем менее и менее дисциплинированными становились его армии, а кое-где и вовсе превращались в банды грабителей, в то время как в регулярно оплачиваемых парламентских войсках дисциплина продолжала укрепляться и они перешли под прямое централизованное руководство.

Во-вторых, поражение у Лостуитиеля подорвало авторитет правого крыла и принудило парламент под давлением партии, требовавшей решительных действий, реорганизовать свои силы и предоставить большую власть «Армии нового образца» и ее индепендентским лидерам, которые настаивали на формировании новой, дисциплинированной и централизованной армии. Парламент с яростью обрушился на Эссекса и Манчестера, что привело к принятию «Ордонанса о самоотречении», по которому все члены обеих палат слагали с себя обязанности по командованию армией и вся армия передавалась под непосредственное командование Ферфакса. Ведущая роль в этой атаке принадлежала Кромвелю, который добился для себя огромных преимуществ. Как члену парламента ему следовало также подать в отставку, но Ферфакс, действуя, вероятно, по наущению Кромвеля, настаивал на том, что тот незаменим и ему нужно позволить остаться в армии в качестве командира конницы и помощника командующего всей армией. Это ставило Кромвеля в исключительное положение. Выступая в палате общин от имени армии, а в армии от имени палаты, он мог главенствовать над обеими. Ферфакс, который был талантливым командиром, но никогда не был политиком и к тому же не обладал честолюбием, сделался вскоре лишь номинальным главой армии. Положение Кромвеля как настоящего командующего армией укреплялось еще и потому, что «Армия нового образца» создавалась вокруг костяка из его армии восточных графств и постепенно приобрела политическую окраску – быстрее всего в кавалерии и несколько медленнее в пехоте.

С изменениями в руководстве произошли изменения и в стратегии. Кромвель справедливо обвинял Манчестера в том, что тот боялся победы: «Я ему убедительно показал, как этого можно добиться… но он упорно стоял на своем; говоря только, что, если бы мы полностью разгромили армию короля, он все равно остался бы королем и всегда мог бы набрать новую армию для продолжения войны; тогда как мы, будучи разбитыми, оказались бы мятежниками и предателями, лишенными имущества и казненными по закону». Тот факт, что такого же взгляда придерживались парламентские лидеры, и являлся причиной непродуманности их действий, поскольку перед ними не имелось четко поставленной цели.

Кромвель все это изменил, нацелившись встретиться и разгромить основные силы королевской армии. Весной 1645 г. началась осада Оксфорда. Не желая оказаться в ловушке в своем головном штабе, Карл ускользнул из города, рассчитывая либо атаковать шотландскую армию на Севере и действовать сообща с Монтрозом[34], готовившим отвлекающий маневр в тылу, либо дождаться подкрепления, которое направлялось к нему из Ирландии. Но наступление на Оксфорд заставило его отказаться от похода на север и вернуться через Восточный Мидленд. По пути он был встречен Ферфаксом и Кромвелем, которые оттянули свои силы от Оксфорда и неожиданно перебросили их сюда. 14 июня обе армии встретились при Нейзби близ Нортгемптона. Ход битвы очень походил на тот, что шел и при Марстон-Муре. Кавалерия Руперта смяла силы противника на одном фланге, но затем стремительно рассыпалась в разные стороны и уже не принимала участия в бою. На другом фланге Кромвель, после успешной атаки, совершил обходной маневр и ударил в тыл королевской пехоты. Карл сбежал, но армия его была разгромлена, и победители захватили массу документов, свидетельствовавших о том, что король вел переговоры, дабы заручиться помощью не только ирландской, но и других иностранных армий, чтобы нанести поражение парламенту.

Хотя бои продолжались еще в течение года, исход борьбы был совершенно ясен. Происходившие теперь операции свелись к окружению изолированных отрядов роялистов и взятию ряда замков и укрепленных городов, удерживаемых сторонниками короля. «Армия нового образца» показала себя опытной и в осадной войне и столкнулась лишь со слабым сопротивлением, не считая только Запада, где еще держался Горинг с большим отрядом иррегулярных войск.

Именно на Западе и Юго-Западе во время войны образовалась и разрослась еще одна массовая организация. Это были так называемые клобмены[35] – объединенные крестьянские оборонительные отряды, единственной целью которых являлась защита их собственности от налетов как той, так и другой стороны. К весне 1646 г. клобмены превратились в многотысячную организованную силу, вступившую в переговоры и с королем, и с парламентом на правах самостоятельного органа. По сути своей будучи нейтральными, они гораздо чаще выступали против роялистов, поскольку войска последних, не получавшие жалованье и находившиеся под началом головореза Горинга, занимались разбоем и грабежами. Когда же клобмены обнаружили, что парламентские армии готовы за все платить и, кроме того, в силах восстановить мир и безопасность, они в конце 1645 г. и начале 1646 г. взялись помогать им в расправе над остатками роялистов.

В апреле Карл бежал из Оксфорда в Ньюкасл и сдался шотландцам. Так окончилась первая фаза революции, фаза вооруженной борьбы против реакционных сил. В следующей фазе разногласия среди парламентаристов вокруг вопроса о методах проведения революции переросли в открытую борьбу за руководство над ее ходом, в которой пресвитериане, консервативная буржуазия и крупные землевладельцы столкнулись с индепендентами, радикальной буржуазией, мелкопоместным дворянством и мелкими производителями и их организацией – «Армией нового образца». Борьба эта теперь приобрела очень важное значение и велась за обладание королем.

3. Расправа над королем

Хотя Карл потерпел поражение, он все еще оставался королем и создавал этим неразрешимую проблему. Мало кто из людей влиятельных являлись республиканцами, но и мало кто считал, что королю можно доверять. Проблема состояла в том, чтобы изыскать средства для восстановления короля на престоле при условиях, которые не позволили бы ему возобновить войну или пользоваться какой-либо реальной властью. Однако Карл не желал соглашаться на подобные условия. Он совершенно откровенно объяснил свои намерения Дигби, члену королевского совета: «Я не теряю надежды склонить пресвитериан или индепендентов присоединиться ко мне в истреблении прочих; тогда я снова буду королем». В течение трех лет он оставался верен своему принципу, натравливая армию на палату общин, а шотландцев на них обеих, пока окончательно не уничтожил доверие к себе, не погубил своих друзей и не создал такое положение, когда казнь его стала политической необходимостью и актом справедливости.

В первые месяцы после окончания боевых действий палата общин казалась всемогущей. Члены ее считали само собой разумеющимся, что армия как на практике, так и в теории является лишь инструментом в руках победоносного парламента. Для пресвитерианского большинства парламента революция была окончена, и оставалось лишь закрепить ее завоевания. По всей стране было реквизировано имущество церкви, короны и роялистов, однако оно еще не было распродано, и возможность возвращения его к прежним владельцам по-прежнему существовала, как средство для ведения торга в поисках компромиссного решения важнейших вопросов. Пресвитерианство было провозглашено государственной религией, и против сект индепендентов был издан ряд репрессивных законов. И наконец, совершенно игнорируя создавшееся политическое положение, палата общин предложила распустить «Армию нового образца» без выплаты полагавшейся ей значительной задолженности. Одним махом был завершен переход армии на защиту принципов индепендентства.

Одновременно шли переговоры с шотландцами, которые представили счет на 700 тысяч фунтов стерлингов за свои услуги, «не считая колоссальных потерь, понесенных Шотландией в результате ее сотрудничества с Англией, оценить которые они оставляют на усмотрение парламента». Такая цифра была, конечно, слишком велика для их собратьев, английских пресвитериан, которые, немного поторговавшись, предложили им выплатить 200 тысяч сейчас и еще столько же в течение двух лет. На этих условиях шотландцы согласились покинуть Англию и выдать Карла, что они и сделали с полной готовностью, ибо сочли короля совершенно несговорчивым.

Палата общин собиралась теперь использовать авторитет короля против «Армии нового образца», собрать свежие силы из полков, разбросанных на юге и западе страны и еще не слишком сильно испорченных духом индепендентства, захватить находившиеся в Оксфорде артиллерийские обозы и вынудить индепендентов сдаться. Но армия была отлично осведомлена об этом заговоре и подготовила контрмеры. За время после окончания войны полковые комитеты агитаторов объединились и вместе с ведущими офицерами образовали единый орган – совет армии, которому предоставлялось право выступать от имени всей армии, осуществлять власть и принимать решения. Кромвель, пытавшийся до сих пор удерживаться между армией и палатой общин, понял теперь, что долее это невозможно, и решил обратить свое влияние на поддержку сторонников активных действий. 1 мая 1647 г. был снаряжен кавалерийский отряд, чтобы удержать в Оксфорде артиллерию, вывезти Карла из Холмби-Хаус, куда его поместил парламент, и доставить в лагерь в Ньюмаркете. Теперь совет армии вступил в переговоры с парламентом как равный с равным, и, по сути говоря, армия была в полном смысле слова более демократичной и представительной организацией, чем палата общин. После двухмесячных переговоров армия начала медленно продвигаться к Лондону.

Пресвитериане разыграли свою последнюю карту – свое влияние среди лондонских масс. Была устроена демонстрация: огромная и буйная толпа подмастерьев, лодочников и демобилизованных военных вторглась в помещение палаты общин и «заставила» ее принять против армии именно те меры, которые палата стремилась принять, боясь, однако, взять на себя всю ответственность. После этого события армия прекратила выжидать, она вступила в Лондон, где ей никто не осмелился оказать сопротивление, расположилась лагерем в Гайд-парке, изгнала из парламента пресвитерианских лидеров и заставила остальных его членов аннулировать принятые акты. Таким образом, свершилась вторая революция, и индепенденты из «Армии нового образца» оказались теперь хозяевами положения.

До этого времени армия действовала как единое целое, и считалось, что высшее офицерство во главе с Кромвелем, прозванное грандами, является выразителем воли рядовых. Еще 25 марта лидер левых Лилберн писал Кромвелю: «Я смотрел на вас как на одного из влиятельных англичан, как на человека с кристально чистым сердцем, совершенно свободного от всяких личных пристрастий». Но уже 13 августа он пишет иначе: «Если вы, как и прежде, презрительно отнесетесь к моим предостережениям, можете быть уверены, я использую против вас всю свою силу и все свое влияние, дабы произвести такие перемены в вашей судьбе, которые вас мало порадуют». Внутри армии, которая действовала как левое крыло революции, теперь выделилась своя левая группировка, впоследствии вступившая в жестокое столкновение с грандами.

Позицию Кромвеля в английской революции часто упрощали, рассматривая его как сторонника левых или правых. С одной стороны, по своему происхождению и обучению он принадлежал к джентри, и тем не менее он был вынужден подавить пресвитерианскую партию. С другой – он начал свою деятельность с того, что выдвинулся как избранный лидер индепендентов, хотя впоследствии ему пришлось все упорнее и упорнее сопротивляться их радикальным и демократическим требованиям. Несмотря на все это, до самой своей смерти Кромвель сохранял поддержку армии, правда, со все более ослабевающим энтузиазмом. После того как он установил в стране устойчивый режим, он до определенной степени вернул себе расположение и поддержку купцов и землевладельцев.

Правда, по-видимому, заключалась в том, что в момент особенно щекотливых классовых взаимоотношений Кромвель один обладал трезвым политическим чутьем, чтобы понять их и оценить. Он видел, что как пресвитерианская политика, так и политика левеллеров неизбежно должна привести к реставрации королевской власти: первая – путем отторжения революционной мелкой буржуазии, а вторая – путем ее изолирования. Когда левеллеры потребовали свободного парламента и избирательных прав широким слоям населения, Кромвель выступил против них, отчасти по той причине, что, как землевладелец, относился к демократии довольно скептически, но в основном потому, что знал, что в таком парламенте революционеры окажутся в ничтожном меньшинстве. Для Кромвеля отвлеченные принципы всегда играли менее важную роль, чем практическая необходимость поддержания власти, в то время как левеллеры, из-за приверженности своим принципам, должны были отстаивать программу, для реализации которой у них не было средств.

После захвата Лондона левеллеры изложили свою программу в «Народное соглашение». Эту программу, подвергшуюся ряду преобразований и окончательно оформленную лишь после казни Карла, мы разберем в следующем разделе. Народные массы с большим подозрением относились к переговорам между Карлом и грандами, переговорам, которые закончились выработкой соглашения, получившего название «Главы предложений», представленного Карлу Кромвелем и Айртоном в конце лета. Условия соглашения – лучшие из всех тех, что предлагала палата общин, – включали в себя возвращение роялистам отобранных у них владений, сохранение епископата, но также и терпимость по отношению к иным формам религии, гарантии осуществления контроля парламентом над деятельностью короны и более широкую систему избирательных прав. Карл отказался принять эти условия и в ноябре бежал из Хэмптон-Корта на острове Уайт.

Через несколько дней Кромвель столкнулся с восстанием войск в Уэре. Два полка, одним из которых командовал брат Лилберна, Роберт, устроили демонстрацию и, прикрепив к шляпам листки с текстом «Народного соглашения», потребовали избавиться от короля и провести радикальные социальные и политические реформы. Мятеж был вскоре подавлен, однако беспокойство в армии, а также безнадежная лживость и неразумное поведение Карла заставили Кромвеля решительно изменить политику. Он порвал с королем и заявил о своем сочувствии программе «Народного соглашения». Между тем Карл готовился к новой войне, в которой пресвитериане должны были выступать вместе с роялистами против армии. Заговорщикам сильно помогло одно обстоятельство, которое не получило должной оценки. Пять лет, с 1646 по 1651 год, были годами жестокого голода, высоких цен и всеобщего обнищания. Нехватка рабочей силы, вызванная войной, в сочетании с тем обстоятельством, что каждое лето шли обильные дожди, привели к тому, что в стране в течение ряда лет были неурожаи. Самым тяжелым годом стал 1648-й, в котором и разразилась вторая гражданская война; так что вряд ли можно считать простым совпадением, что военные действия начались именно в мае – в том месяце, когда в голодные годы цены всегда достигали своего максимума. Нет никаких сомнений в том, что вызванное голодом всеобщее недовольство было наивно обращено против правительства.

Полностью оппортунистический союз пресвитериан и роялистов был поддержан вторжением шотландцев. Восстание сильнее всего вспыхнуло в двух графствах – Эссексе и Кенте, которые когда-то служили оплотом парламенту, а теперь находились под влиянием лондонских пресвитериан. Восстание было подавлено Ферфаксом. Кромвель же, подавив в Южном Уэльсе местный бунт, быстрым маршем двинулся на север навстречу шотландцам. В этой, пожалуй, самой блестящей с точки зрения военного искусства кампании Кромвеля он полностью уничтожил армию противника, превосходившую вдвое его собственные силы. Он прошел через Йоркшир, преодолел Пеннинские горы, атаковал шотландцев врасплох, когда те медленно продвигались на юг, растянувшись длинной колонной от Уигана до Престона. Атаковав их с тыла, он с каждым ударом уводил их все дальше от их опорного пункта в Шотландии и, наконец, 25 августа заставил сдаться почти всю армию у Ашборна.

Война на время отодвинула борьбу Кромвеля с левыми, и теперь вся армия двинулась назад в Лондон, намереваясь разделаться с «этим кровопийцем Карлом Стюартом» и пресвитерианскими членами парламента, которые все еще вели бесконечные и бесплодные переговоры с королем. Полковник Прайд во главе решительно настроенного конного отряда был направлен в Вестминстер.

Сто пятьдесят членов парламента пресвитериан были изгнаны им из палаты общин или отправлены в тюрьмы, а оставшиеся менее ста членов превратились в послушных исполнителей воли революционной армии.

4 января 1649 г. «Охвостье»[36], так называли оставшихся в палате общин индепендентов, приняло резолюцию, провозглашавшую, «что народ под Божьей властью есть подлинный носитель всякой справедливой власти; что палата общин в английском парламенте, избираемая народом и представляющая народ, обладает верховной властью в этом государстве; что любой акт или постановление, принятое палатой общин английского парламента, имеет силу закона и касается всего английского народа, даже если на то не будет согласия короля или палаты лордов».

Принятая палатой общин в то время, когда она практически не обладала реальной властью, резолюция не имела бы особого смысла, если бы не тот факт, что и тон, и язык ее совпали с тем, что излагалось в «Народном соглашении». Говорил парламент, но слова принадлежали левеллерам.

В соответствии с духом этой резолюции палата лордов была упразднена, земли короны, церкви и роялистов были конфискованы и тут же распроданы, и также была создана комиссия для суда над королем. Королей свергали и раньше и убивали после этого, но на сей раз вызов был брошен самой короне, самой монархической системе. Казнь Карла была делом рук одних лишь индепендентов, выступавших и против пресвитериан, и против роялистов. Пресвитериане и Кромвель были каждый по-своему правы: первые считали, что нет особой несовместимости между монархией и буржуазной демократией, а Кромвель прекрасно понимал, что для успешного завершения революции необходимо как можно скорее и решительнее разделаться с короной.

Для секты левых, то есть для левеллеров, казнь Карла имела куда большее значение. Она служила символическим актом справедливости, апокалиптическим деянием, приближавшим «пятое царство», царство святых.

Это немедленно означало господство армии как партии революционной мелкой буржуазии. Левеллеры, уже выражавшие свои политические идеи в более светских терминах, видели в этом лишь прелюдию к более демократической системе и, возможно, к социальной революции.

А для Кромвеля и грандов казнь была кульминацией развития революции и началом периода стабилизации.

4. Левеллеры

Через несколько недель после казни Карла волнения левеллеров стали еще сильнее. Кризис второй гражданской войны вынудил Кромвеля пойти на явные уступки в пользу левых, укрепить статус их лидеров и предоставить им такую свободу в высказывании своих идей, какой они никогда прежде не пользовались. В 1648 г. комитетом, в состав которого входили Лилберн и еще три лидера левеллеров, четыре высших офицера армии и четыре индепендентских члена парламента, был переиздан в несколько измененном виде текст «Народного соглашения».

«Соглашение» являлось выдающейся программой, во многом предвосхитившей хартию двух столетий спустя. Оно требовало проведения выборов в парламент каждые два года и свободного участия в выборах всех мужчин, достигших двадцати одного года, за исключением тех, кто работал по найму. Оговорка, возможно сделанная для того, чтобы заручиться поддержкой армейских офицеров и индепендентов, лишний раз напоминает о том, что движение левеллеров было движением мелкой буржуазии, мелких самостоятельных хозяев и на самом деле являлось не таким уж недемократичным, как казалось. Класс наемных рабочих, хотя и представлял собой уже, пожалуй, половину населения, еще не начал проявляться как политическая сила; работающие по найму люди рассматривались как слуги богатых, и поскольку они находились под влиянием своих хозяев, то высказывалось опасение, что они будут голосовать по их указке. Лишение их избирательных прав воспринималось, таким образом, как мера, необходимая для того, чтобы помешать их работодателям добиться неправомерного влияния в парламенте, поэтому можно считать, что такое ограничение было вполне справедливым. В числе других основных пунктов «Соглашения» была полная веротерпимость, демократический контроль над армией, полки которой надлежало вербовать в определенных указанных районах, а офицеров избирать населением, отмена десятины и всех прочих налогов, за исключением поимущественного.

Принятие в принципе «Соглашения» Кромвелем и грандами стало наивысшим подъемом английской революции. Хотя движение левеллеров и предвосхищало требования чартистов XIX в., в XVII в. оно не имело твердой поддержки. Это было движение обреченного класса, класса независимых фермеров, которые, за исключением немногих счастливцев, на протяжении двух последующих столетий медленно были раздавлены ростом крупного капиталистического сельского хозяйства. И хотя они пытались протянуть руку городским ремесленникам, особенно в Лондоне, эта попытка служила лишь началом их вступления в массы наемных рабочих. Мы не можем не восхищаться мужеством и неиссякаемой энергией левеллеров и не сочувствовать их борьбе за демократическую республику, однако мы видим теперь, что их роль, подобно роли якобинцев во времена Французской революции, состояла лишь в том, чтобы довести движение до таких рубежей, которые невозможно было долго удерживать, но даже их временный успех способствовал всеобщему прогрессу. Для столь радикального, крайне левого пути развития революции еще не было социальной базы: это обстоятельство служит историческим оправданием усугубившегося консерватизма Кромвеля и ему подобных, которое воспринималось как предательство его более демократически настроенными сторонниками.

И когда мы мысленно прислушиваемся к историческим дебатам армейского совета, происходившего осенью 1647 г. в церкви в Патни, наш разум расходится с нашими симпатиями. Но даже и разум, в конце концов, готов согласиться скорее с Рейнсборо, который защищал «Соглашение» исходя из человеческих прав и социальной справедливости, чем с формальной декларацией Айртона, заявившего: «Все, о чем я говорю, вызвано тем, что я знаю толк в собственности… Ибо в данном случае она есть наиважнейшая часть конституции королевства; и если вы уничтожите ее, вы тем самым уничтожите все».

Весь трагизм положения, как и в любой буржуазной революции, заключался в том, что практической реальностью был этот узкий легализм защитников собственности, а не предвидение тех, кого революция пробудила вступить в борьбу за человеческую свободу и права эксплуатируемых.

Вскоре стало ясно, что Кромвель и парламентские индепенденты намереваются оставить «Соглашение» только на бумаге. Марионетки короля исчезли, и в политике правительства появилась новая решимость и энергия, затрагивавшая вопросы земли, торговли и внешних сношений; однако ни «Охвостье», ни офицерство не намеревались проводить социальную революцию. Для исполнительных функций был создан временный орган – Государственный совет. Возмущенные левеллеры покинули комитет, который занимался до этого созданием формулировок «Соглашения». Лилберн, Овертон и другие руководители были арестованы, допрошены перед Государственным советом, а затем заключены в Тауэр. В Лондоне, где левеллеры пользовались большим влиянием, вспыхнули беспорядки и протесты. Десять тысяч подписей было собрано в течение нескольких дней под петицией, требовавшей освобождения Лилберна. Вслед за нею последовала другая петиция, которую подписали исключительно женщины и сами же вручили ее.

Брожение охватило также и армию, и, когда Государственный совет решил отправить наиболее недовольные полки в Ирландию, некоторые из них отказались выполнить приказ. В апреле вспыхнуло восстание в одном из драгунских полков Лондона, которое, однако, было подавлено преданными правительству войсками, окружившими полк и разоружившими его. Один из мятежников, Роберт Локкер, был отдан под суд и расстрелян по приговору военного трибунала, а его похороны вылились в небывалую по масштабам того времени массовую демонстрацию. Тысячи граждан в своих пуританских шляпах с лентами морского цвета, цвета левеллеров, шествовали за гробом.

Лилберн в открытом письме из Тауэра заявил, что «для любого генерала или военного совета есть измена и убийство казнить любого солдата в мирное время по закону военного времени». Это письмо, опубликованное вслед за казнью Локкера, немедленно вызвало восстание еще в большем масштабе. Четыре полка взбунтовались в Солсбери, а двести человек из переброшенного в Оксфордшир полка, в котором служил Локкер, отказались выполнять приказы начальства и выбрали себе нового командира, некоего капитана Томпсона, брат которого был одним из лидеров бунтовщиков в Солсбери. Последние двинулись на север с тем, чтобы соединиться с восставшими в Оксфорде, полагая, что восстание имело там более широкий размах, чем это было на самом деле. Им пришлось переправиться через Темзу, после чего оба отряда встретились близ Берфорда. Здесь они разбили на ночь лагерь. Посланные Кромвелем вслед им войска, которые покрыли расстояние в девяносто миль за два дня и которых мятежники никак не ожидали, захватили их врасплох, пока они еще спали. После короткого и отчаянного боя часть мятежников рассеялась, а остальные сложили оружие. Вырваться удалось лишь небольшому отряду, человек, может быть, в двести, под командой капитана Томпсона, который добрался до Нортгемптона, где его окружили и вынудили сдаться. Разгром левеллеров, который выявил Кромвеля как защитника собственности и друга «порядка», послужил началом примирения между его группой и пресвитерианами. Символом этого примирения стал грандиозный банкет, устроенный торговцами Сити Кромвелю и Ферфаксу в честь их победоносной кампании в Берфорде.

Восстание левеллеров было подавлено, и вместе с этим исчезла и последняя надежда на какой-либо успех политического движения, теперь почти полностью ограничившегося средой лондонских масс. В октябре над Лилберном состоялся суд по обвинению его в измене. Лилберн, который хотя и не был политиком, зато был превосходным агитатором и памфлетистом, абсолютно бесстрашным и уверенным в правоте своего дела, подавил своим красноречием судей и добился вердикта «не виновен» от лондонского жюри. В 1652 г. «Охвостье» парламента особым актом изгнало Лилберна из страны. Однако на следующий год он вернулся в Англию, оспорил законность парламентского решения и, во второй раз, был снова оправдан на фоне всеобщего ликования публики. И хотя брожение масс выглядело внушительным, оно в действительности потеряло свою силу и шло на убыль.

Наступило разочарование, и движение выявило свою существенную слабость, начав перерождаться в квакерский пацифизм и наивный утопический коммунизм. Лишь Овертон, один из первых английских вольнодумцев, продолжал бороться до конца и был заключен в тюрьму в 1659 г., а затем вторично в 1663 г., после реставрации.

Лилберн, как и многие другие военнослужащие «Армии нового образца», стал квакером. В отношении диггеров можно сказать, что это была небольшая группа, проповедовавшая и пытавшаяся практиковать нечто вроде первобытного коммунизма, основанного на том утверждении, что земля принадлежит всему английскому народу. В поддержку этого утверждения приводились любопытные исторические аргументы о том, что Вильгельм Завоеватель «лишил англичан их исконных прав и принудил их силой служить себе и своим нормандским воинам». Гражданская война, таким образом, рассматривалась как реконкиста Англии английским народом. Используя теологический язык своего времени, Уинстенли[37]убеждал, что для завершения этого политического завоевания необходима социальная революция, без которой невозможно освободиться от сущности монархизма. «Ибо вы должны либо установить власть свободного Содружества[38], обеспечить мир всем гражданам, что будет делом праведным, либо снова установить монархию. Монархия двояка: либо правит один король, либо правят многие с поощрения короля. И не важно, правит ли один король или многие правят согласно его принципам, среди угнетенных масс при каждом удобном случае могут и будут возникать многочисленные жалобы, ропот, недовольство и ссоры», – писал Уинстенли в своей работе «Закон Свободы на Платформе». В соответствии с приверженностью Уинстенли библейским образцам трактат предусматривает коммунистическое общество, построенное по неиерархическим принципам, закладывающим начало современного христианского анархизма.

Предполагаемый комментарий Кромвеля по поводу этих рассуждений весьма показателен. «Какова еще, – спрашивает он, – цель принципа равенства, как не стремление сделать простого арендатора столь же богатым, как и землевладелец? Я сам по рождению джентльмен. Вы должны разорвать этих людей на кусочки, иначе они разорвут на куски вас самих». Несмотря на все свои заигрывания с левыми, Кромвель был и остался землевладельцем со взглядами землевладельца на будущее и защитой интересов своего класса.

На холме Святого Георгия в графстве Суррей в 1649 г. диггеры попытались основать нечто вроде образцовой общины, но их вскоре разогнали. Движение диггеров так и не стало сильнее и многочисленнее, однако оно все же имеет немаловажное значение, так как оно отражало распространенные, хотя и не совсем четкие, воззрения некоторой части левеллеров. Хотя его практика уводит назад к примитивному коммунизму, теория Уинстенли содержит в себе проблески будущего, в котором новому общественному порядку надлежит основываться на принципах разума и научных знаний.

Подавление движения левеллеров предоставило Кромвелю и офицерам армии возможность удерживать политическое равновесие между двумя партиями, обе из которых были враждебны новому режиму, но не смогли объединиться против него. Это была победа центра, доставшаяся дорогой ценой, ибо она ослабила поддержку республики со стороны именно того класса, благодаря усилиям и жертвам которого она была завоевана.

С этого момента Кромвель был вынужден балансировать и маневрировать, постоянно меняя позиции для того, чтобы найти новых сторонников или вернуть старых. Во время всего периода протектората наблюдалось неуклонное устремление к консервативным тенденциям, высшей точкой которого стала Реставрация. Однако стоить заметить, что республика предоставила ощутимые выгоды и трудящимся классам. Заработная плата сельскохозяйственных и промышленных наемных рабочих увеличилась в этот период приблизительно на 50 процентов по сравнению с предыдущим правлением Карла, а также была несколько выше, чем в 1660 г. после Реставрации. Основные завоевания революции, похоже, были сохранены, а падение размеров фактически выплаченной заработной платы после 1660 г. было не так велико, как уменьшение налогов, которыми она облагалась. Цены, которые неуклонно росли до 1660 г., стабилизировались, а в конце XVII в. наблюдалась даже некоторая тенденция к их падению, обусловленная в основном небывалым развитием сельскохозяйственной техники.

Что касается армии, то левеллеры после поражения при Берфорде неспособны уже были добиться какого-либо успеха, и, когда Кромвель в августе 1649 г. отправился вновь завоевывать Ирландию, это событие нанесло их движению смертельный удар. Все полки, проявлявшие крайнее недовольство, были отправлены в Ирландию, где большая часть мятежников погибла или осталась поселенцами. Война с Ирландией стала одним из наиболее эффективных ходов для Кромвеля, так как она не только удалила одну группу его противников на безопасное расстояние, но также дала ему возможность примириться со второй – купцами и землевладельцами, которые нажились на огромной конфискации земель, последовавшей за поражением роялистов в Ирландии.

Глава IX

Республика и компромисс

1. Ирландия. Шотландия

В течение XV в. власть англичан в Ирландии практически сошла на нет, а та часть Ирландии – Пейл (English Pale), что была подвластна им, сократилась до небольшой области, непосредственно примыкавшей к Дублину. За пределами Пейла власть принадлежала нормано-ирландскому роду Фицджеральдов, графов Килдар, главенство которых понемногу начало приводить страну к некоторому объединению и установлению определенного порядка. Когда в правление Генриха VII была предпринята попытка второго завоевания Ирландии, оказалось, что можно добиться лишь номинальной власти, присвоив графу Килдару еще и титул – лорд-депутат Ирландии.

После почти тридцатилетнего господства Фицджеральдов англичане перешли к новой тактике верховенства. В 1534 г. Фицджеральды были спровоцированы на восстание, и их власть рухнула. В основе новой английской политики лежало полное истребление тех ирландских вождей, которые проявляли какие-либо признаки независимости, и систематический подкуп остальных путем превращения их из родовых вождей в английских лендлордов. Им давали титулы, поощряли говорить по-английски, носить английское платье и посылать своих сыновей на выучку при английском дворе. Взамен этого по английским законам они были признаны единоличными собственниками земли, которая по ирландским законам принадлежала всему племени. Уничтожить и стереть из памяти народа ирландские законы с их принципами общинной собственности – такова была первостепенная задача завоевателей. И если члены рода восставали против новой власти вождя, ставшего лендлордом, на его сторону всегда вставало правительство, но, когда он сам поднимал бунт, весь род в наказание лишался своей земли.

Политика эта имела немалый успех, но она была рассчитана на слишком долгие сроки и оставляла английским правящим классам не слишком много возможности наживаться за счет эксплуатации ирландских крестьян. В середине XVI в. от этой политики отказались ради более радикальной – прямой конфискации ирландских земель, принудительной продажи ирландской земли английским перекупщикам, а в некоторых случаях организации колоний или плантаций английских поселенцев. Пятьдесят лет ожесточенных, почти непрерывных войн, сопровождавшихся голодом и массовым истреблением населения с последующей конфискацией земель, превратили обширные территории Ирландии в безлюдную пустыню. Почти половина всей суммы, около 5 миллионов фунтов стерлингов, израсходованной при Елизавете на иностранные войны, пошла на войны с Ирландией. Среди известных конфликтов большего или меньшего значения выделялись восстания, возглавляемые Шейном О’Нейлом (1559–1567), Десмондом (1579–1583) и Хью О’Нейлом (1598–1603).

Положение осложнилось Реформацией, которая достигла Ирландии лишь в виде попытки англичан уничтожить местные обычаи и порядки. Когда Испания и папство объединились против Англии и попытались использовать недовольство Ирландии в своих интересах, то католическим священникам был оказан радушный прием не потому, что ирландцы питали особую любовь к папам, а потому, что католическая церковь выступала в роли заклятого врага вторгшихся в Ирландию англичан.

Завоевание Ирландии было завершено в начале XVII в. лордом Маунтджоем, который, подражая римлянам и используя более поздний опыт Эдуарда I в Уэльсе, соорудил целую цепь фортов, из которых можно было постоянно опустошать близлежащие деревни и при случае нанести удар в спину мятежникам. Вслед за этим была произведена массовая конфискация земли, о чем уже упоминалось выше, и был создан целый ряд поселений, особенно в Ольстере. Природные богатства Ирландии стали подвергаться хищническому разграблению. Дж. Р. Грин пишет об этом так: «Колоссальные прибыли выпали на долю колонизаторов, которые здесь, в Ирландии, могли получить от ирландских имений в три раза больше, чем от английских земель, за счет хищнической эксплуатации природных богатств острова и использования дешевого труда беглых и ссыльных. Ради скорейшей прибыли с поспешностью вырубались дубовые рощи; лес пережигали на уголь, необходимый для выплавки железа, которое сплавляли по рекам на маневренных ирландских лодках; и если обработка и транспорт обходились в 10 фунтов, то продукт продавался в Лондоне за 17 фунтов. Последнюю плавильную печь в Керри загасили лишь после того, как были уничтожены все леса. Везде, где ступала нога английского авантюриста, за ним оставалась опустошенная, как если бы выжженная лесным пожаром, земля».

Страффорду, который при Карле I стал лордом-депутатом, надлежало организовать эксплуатацию природных богатств Ирландии и в то же время создать образец деспотического порядка, который затем можно было бы применить и к Англии. Закладывая предприятия полотняной промышленности в Ирландии, он стремился противостоять попыткам английских сукноделов перевезти свое производство в Ирландию, где их привлекала дешевая рабочая сила. В интересах английской суконной промышленности эти попытки были запрещены, и в Ирландии было основано производство полотна, которое не угрожало тогдашним интересам англичан. Полотняная промышленность на время пришла в упадок из-за разразившегося в 1641 г. восстания и последовавших за ним войн, и когда впоследствии она вновь возродилась, то ограничилась лишь территорией Ольстера.

Восстание 1641 г., вспыхнувшее в результате некоторого ослабления английской власти после периода невыносимого гнета, было отмечено безжалостным уничтожением новых поселенцев и еще более жестокими репрессиями со стороны присланных для подавления восстания английских и шотландских войск. В то время как в Англии продолжалась гражданская война, независимо от нее шла война и в Ирландии. Лорд-депутат Ормонд именем короля чинил расправу над ирландцами, пока Карл вел с мятежниками тайные переговоры. А после окончания войны в Англии обе стороны объединились для борьбы с победившей республикой.

Еще в 1641 г. финансовые магнаты Сити начали скупать земли непокоренных мятежников с целью инвестирования денег. За 100 фунтов стерлингов можно было приобрести участок в 1000 акров в Ольстере и в 600 акров в Манстере. Так что, когда в августе 1649 г. Кромвель высадился в Ирландии, он намеревался вновь завоевать страну не только ради республики, но и для спекулянтов лондонского Сити.

После взятия Дроэды и Уэксфорда и истребления их гарнизонов завоеватели не встретили сколь-нибудь значительного сопротивления, за исключением лишь Клонмела, где под руководством Хью О’Нейла ирландские роды объединились для последней отчаянной битвы – схватки между прошлым и будущим. Левеллеры и демократы, составлявшие основу армии Кромвеля, не могли и представить себе, что верования людей, с которыми они столкнулись в бою, неожиданно походили на их собственные или что, уничтожая ирландцев, они способствовали тому, что Англия, так же как и Ирландия, попадала в руки денежных магнатов. Однако они не могли не отметить и не отнестись с уважением к стойкости и мужеству ирландцев, которые после дня кровопролитных боев заставили их отступить, оставив на поле боя около 2500 убитыми. Это было единственным серьезным военным поражением Кромвеля, частично искупленным последовавшим прекращением сопротивления ирландцев на достойных условиях.

За кромвелевской победой последовали кромвелевские поселения. Большая часть земли трех провинций, Ольстера, Ленстера и Манстера, перешла в руки английских лендлордов. Некоторые из них были лондонскими спекулянтами, остальные – офицерами армии Кромвеля. Немало земли было роздано и солдатам в счет недоплаченного жалованья; таким путем английские власти намеревались заменить коренное население всех трех провинций Ирландии английскими поселенцами. Однако большинство солдат были слишком бедны, чтобы взять на себя эти наделы, которые им пришлось продать за бесценок офицерам или другим лицам, которые, таким образом, оказались владельцами крупных имений. Ирландские крестьяне становились теперь батраками или же арендовали небольшие участки за непомерно высокую плату. Многие погибли во время войн, многие были отправлены морем, фактически в рабство, в американские колонии – за один только 1653 г. туда было послано 20 тысяч человек. Многие из высших классов отправились в Европу, чтобы стать наемниками. Население Ирландии, которое в 1641 г. насчитывало 1500 тысяч человек, сократилось к 1652 г. до 850 тысяч. Из этого числа примерно 150 тысяч составляли английские и шотландские поселенцы. В большинстве своем они владели ничтожно малыми наделами и через одно или два поколения опустились до такой же нищеты, что и окружающие их ирландцы.

Ирландия теперь превратилась в источник дешевых продуктов питания и сырья для Англии, чем она вынуждена оставаться и по сей день. Поначалу здесь занялись скотоводством, и в Англию к 1600 г. ежегодно экспортировалось до 500 тысяч голов скота. Когда же стало ясно, что этот экспорт влечет за собой падение цен на сельскохозяйственные продукты и уменьшение ренты, в 1666 г. был принят специальный закон, запрещавший вывоз из Ирландии скота, мяса и молочных продуктов. Этот закон нанес непоправимый ущерб ирландскому животноводству, а когда была предпринята попытка перейти от скотоводства к овцеводству, последовал очередной закон, запрещавший как вывоз шерсти в любую другую страну, так и экспорт какой-либо продукции в Англию, за исключением необработанной шерсти. Впоследствии ирландская текстильная промышленность была также преднамеренно уничтожена, когда она стала представлять из себя опасного конкурента.

К маю 1650 г. Кромвель захватил почти всю Ирландию, за исключением Запада, и вернулся в Англию, оставив Айртона завершать кампанию. Правительству республики все еще угрожала опасность, исходившая как из Шотландии, так и с моря, где часть перешедшего на сторону роялистов флота совершала нападения на торговые суда англичан в Ла-Манше. После казни отца Карл II был провозглашен в Эдинбурге королем и по приглашению пресвитериан весной 1650 г. высадился в Шотландии, признал ковенант и прошел через все обряды протестантского благочестия. Армия, которая была набрана для поддержки короля, подвергалась тщательной чистке от «кавалеров», да и от всех прочих подобных им элементов, кроме самых ортодоксальных сторонников ковенанта. На офицерских должностях в ней теперь состояли сыновья священников и другие представители духовенства, или так или иначе связанные с ними лица, которые едва ли видели или слышали о каким-либо ином мече, кроме как о мече Святого Духа (меч Духа есть слово Божие). Не приходится сомневаться, что такая армия представляла собой слишком слабый военный инструмент, чтобы противостоять ветеранам Кромвеля.

Двинув войска на север в июле, Кромвель вывел из терпения сторонников ковенанта серией фланговых маршей, стремясь вынудить противника дать бой в тактически невыгодных для него условиях. Какое-то время осторожность шотландского полководца Лесли одерживала верх над инстинктивным желанием сторонников ковенанта очертя голову броситься на этих современных амалекитян, но 3 сентября при Данбаре терпение шотландцев лопнуло, и они вступили в бой, в котором Кромвель одержал над ними решающую победу. В течение зимы на смену им была сформирована новая армия, состоявшая в основном из тех элементов, которые исключались в составе первой армии. Занимавшая позиции близ Стерлинга, эта армия получала снабжение припасами с плодородной равнины северо-восточного побережья. Не располагая достаточными силами для лобовой атаки и опасаясь затягивать кампанию, что позволило бы войскам противника, находившимся на своей территории, вновь набраться сил, Кромвель проскользнул мимо них в Перт, одним ударом с тыла отрезал шотландцев от баз снабжения и оставил им открытый путь в Англию. Шотландцам ничего не оставалось, как пойти именно этим путем.

Преследуемые армией Кромвеля, они двигались на юг, и силы их постепенно таяли. Но навстречу им шли другие республиканские армии, которые оттеснили их от прямой дороги на Лондон в долину Северна. И неподалеку от Вустера, как раз в годовщину поражения при Данбаре, шотландцы были окружены и наголову разбиты.

Между тем республиканский адмирал Блейк заканчивал борьбу с роялистскими каперами, уничтожая их последние базы в Ла-Манше и на островах Силли. Вместе с успешным завершением этих операций всякая возможность внутреннего сопротивления режиму республики была ликвидирована. Теперь проблема заключалась в том, чтобы укрепить и стабилизировать режим, найти для него достаточно широкую классовую основу, которая обеспечила бы его постоянство и создала условия для превращения военной диктатуры в подлинно народное правительство. Если обозревать события под этим углом, то история девяти лет, с 1651 по 1660 г., характеризуется упорными героическими усилиями и неизменными неудачами.

2. Республика

После победы при Вустере армия возвратилась в Лондон осенью 1651 г., когда Англия и Голландия находились на пороге войны. Уже более поколения английские и голландские торговцы соперничали в Ост-Индии, и лондонские купцы с завистью смотрели на обширную торговлю своих конкурентов. В 1651 г. «Охвостье» Долгого парламента утвердило Навигационный акт, в соответствии с которым все товары, импортируемые в Англию, должны были перевозиться на английских судах или на судах той страны, где эти товары производились. Принятие этого акта стало попыткой сократить объем морских перевозок, производимых по фрахтовым соглашениям голландцами, располагавшими большим количеством быстроходных, прекрасно оснащенных судов и превосходной организацией торгового дела, что давно уже сделало Голландию центром посреднической торговли товарами, поступавшими со всех концов мира. Сам по себе Навигационный акт не являлся причиной войны. Подобные акты принимались и прежде, начиная с XIV в., но ни тогда, ни позже, за исключением разве что отдельных периодов, они не проводились с таким настойчивым принуждением.

«Охвостье», однако, решительно настроилось на войну, и за Навигационным актом последовал целый ряд провокаций. Начавшаяся война была исключительно торговой войной, делом рук одних лишь торговцев, поэтому она не одобрялась ни Кромвелем, ни армией в целом. По мере ее продолжения война становилась все менее и менее популярной, несмотря на ряд успешных морских сражений. К тому же она стоила много денег, требовала увеличения налогов и сильно мешала развитию внешней торговли, которая только что начинала возрождаться после хаоса гражданской войны и разгула роялистских каперов.

Для Голландии эта война имела самые губительные последствия, как и всякая война с англичанами, по той простой географической причине, что Англия находилась в центре всех торговых путей, от сохранения которых зависели средства существования большей части голландцев. Так что скорее голод, а не морские победы Блейка, принудил Голландию заключить в 1654 г. мир – мир, не давший Англии никаких серьезных преимуществ, которых она не могла бы добиться и без войны.

Несмотря на то что Англия достигла некоторых военных успехов, неизбежных ввиду превосходства новой английской армии над ее европейскими современниками, внешняя политика республики не отличалась ни планами, ни качеством их осуществления. Отчасти это объяснялось определенными противоречиями внутри самой Англии. С одной стороны, Кромвель придерживался политики, основанной на солидарности протестантов, то есть, в широком смысле, прогрессивных держав Европы того времени. Но такая политика сводилась на нет тем неотвратимым фактом, что Голландия, самая важная в этом вопросе, становилась самым опасным торговым конкурентом Англии. А с другой стороны, традиционная враждебная политика в отношении Испании, старинного колониального соперника Англии, которая, по существу, оставалась наследием раннего пуританства, помогла укрепить положение Франции, становившейся теперь гораздо более опасным конкурентом и ведущим католическим государством в Европе.

Пока Англия могла содержать большую регулярную армию с сильным гарнизоном в Дюнкерке, Францию и Испанию можно было держать под контролем. Проблема заключалась в том, как долго можно будет заставить верить английскую буржуазию в то, что эта дорогостоящая политика действительно служит ее интересам. Несомненно, она была довольна тем, что за созданными торговыми компаниями стояла вся государственная власть, что Блейк терроризировал Средиземное море, и она также приветствовала захват Ямайки; однако с каждым пенни, взимаемым на финансирование внешней политики и содержание армии, тормозилось развитие капитализма внутри страны. Это, безусловно, послужило одним из соображений подготовки буржуазии к принятию Реставрации, роспуску армии и сокращению внешних обязательств. Вполне возможно, что английскому капитализму после завершения борьбы за утверждение своих позиций внутри страны требовалось еще не меньше целого поколения на восстановление своих сил, прежде чем он мог позволить себе экспансионистскую внешнюю политику.

Внешняя политика республики никак не благоприятствовала укреплению позиций правительства внутри страны. С доходами, значительно превышавшими те, что имело любое из существовавших до сих пор английских правительств, республика постоянно испытывала финансовые затруднения и была вынуждена ввести специальные налоги и наложить штрафы на имения роялистов, которые еще оставались неконфискованными. Поскольку в их число входили как роялисты-кавалеры времен первой гражданской войны, так и роялисты-пресвитериане времен второй, введение штрафов вызвало недовольство основной массы землевладельцев, и это обстоятельство в какой-то мере объясняет бурность реакции в 1660 г. Недовольство, возникшее в 1652 г., когда был впервые произведен сбор этих штрафов на финансирование войны с Голландией, только усилилось различными махинациями, которыми оно сопровождалась. «Охвостье» вскоре приобрело дурную славу из-за взяточничества и карьеризма его членов, и его непопулярность стала угрожать всему режиму.

Армия требовала роспуска «Охвостья». Кромвель, как с ним это часто бывало и прежде, занял промежуточную позицию и попытался достичь компромисса, пока это было возможно. Но когда «Охвостье» предложило продлить срок своих полномочий на неопределенное время, допуская прием лишь тех новых членов, которых были им одобрены, Кромвель не смог больше рассчитывать на компромисс, и 20 апреля 1653 г. «Охвостье» было принудительно распущено. Его роспуск послужил сигналом для нового поворота влево.

Находясь какое-то время под влиянием генерала Гаррисона и людей пятой монархии, а также питая отвращение к военной политике торговцев, Кромвель согласился на созыв Собрания уполномоченных (впоследствии известного под именем «Бербонского парламента»), состоявшего из ста сорока человек, избранных индепендентскими священниками и конгрегациями. Это был откровенно орган одной партии, господство «святых», суровых, респектабельных индепендентов из числа средней и мелкой буржуазии, которая в сельских районах не была затронута влиянием левеллеров и до конца оставалась наиболее надежной опорой республики. Собрание на поверку оказалось чрезмерно революционным и радикальным для Кромвеля и Государственного совета, ибо оно предпочло утверждению ассигнований и разбору других неотложных государственных дел обсуждение таких вопросов, как ликвидация суда лорда-канцлера и уничтожение десятины. Просуществовав пять месяцев, собрание было распущено в декабре 1653 г., уступив место новому парламенту, для которого правое крыло офицерства во главе с Ламбертом подготовило совершенно новую конституцию – «Инструмент правительства».

Эта конституция имела своей целью добиться равновесия сил между Кромвелем, которому был присвоен титул лорда-протектора, советом и парламентом. В состав последнего впервые вошли представители от Ирландии и Шотландии, также было произведено перераспределение мест с целью увеличения представительства графств. В то же время избирательное право было ограничено введением высокого имущественного ценза в 200 фунтов стерлингов и лишения избирательных прав всех лиц, участвовавших в гражданской войне на стороне короля. Так что новый парламент не был ни народным, ни представительным органом, но это не помешало ему отказаться от выполнения уготованной ему миссии – быть лишь конституционной ширмой для группы высших офицерских чинов, командовавших в то время армией. Правый парламент оказался таким же несговорчивым, как и левый, и был распущен в кратчайшие сроки в январе 1655 г.

В течение почти двух лет Кромвель отказывался от идеи поставить свою власть на конституционные основы ввиду безнадежности этой затеи, тем более что был раскрыт целый ряд роялистских заговоров, один из которых, в Солсбери, вылился в настоящее восстание. Находившийся в изгнании Карл вел, как стало известно агентам республики, переписку не только с секретной роялистской организацией «Запечатанный узел», но и с пресвитерианами и даже с деморализованными к этому времени остатками левеллеров. Страна была разделена на одиннадцать округов, каждый из которых находился под управлением генерал-майора. Против роялистов стали применяться самые суровые меры, и именно к этому периоду относится значительная часть репрессивного законодательства, традиционно связанного с пуританским господством. Следует, однако, заметить, что зачастую генерал-майоры лишь обеспечивали соблюдение законодательства предшествовавшего десятилетия или еще большей давности. Что касается джентри, то они энергичнее всего возмущались насильственным вмешательством в дела местного самоуправления, которыми до сего времени безраздельно ведали мировые судьи. Их опыт во время республики в значительной степени объясняет ту глубокую враждебность, с которой сельские джентри в Англии долгое время относились к регулярной армии. Открытая военная диктатура Кромвеля оставалась еще достаточно эффективной, но все более непопулярной, особенно когда война с Испанией в конце 1655 г. привела к новым налогам. Несмотря на эти налоги, введенные так же произвольно, как во времена Карла, дефицит в 800 тысяч и недостаточная кредитоспособность правительства вызвали необходимость созвать в сентябре 1656 г. новый парламент.

Одной четверти из числа избранных в парламент, включая как роялистов, так и республиканцев, было отказано в мандатах, и новый парламент был еще более явно выраженным органом правых, чем его предшественник. Была предложена новая, пересмотренная конституция, или, как ее называли, «Смиренная петиция и совет», предусматривавшая усиление власти как парламента, так и протектора за счет власти Государственного совета, в котором прочно закрепились генералы. Была создана вторая палата, и Кромвелю был предложен титул короля. Он отказался, главным образом из-за решительного неодобрения генералов, которые, по крайней мере на этот раз, несомненно, отражали чувства рядового состава армии. Как бы ни хотел Кромвель пойти навстречу парламенту в этот момент, он прекрасно понимал, что его власть в конечном итоге зиждется на армии.

Этот сдвиг вправо не был успехом, хотя на время он позволил правительству укрепить свое положение. Старые противники республики не испытывали удовлетворения от этого очевидного возвращения к традиционным формам правления, а сами нововведения, и более всего разговоры о возрождении монархии, вызвали тревогу и негодование левых, которые, несмотря на многочисленные разногласия с Кромвелем, продолжали поддерживать его, главным образом как альтернативу реставрации Стюартов. Республика опиралась на две антагонистические группировки – торговцев и мелкую буржуазию, обе вместе они по-прежнему составляли лишь незначительное меньшинство от общей численности населения. Но все старания республики найти опору, приемлемую для обеих группировок, неизменно терпели неудачу, а попытки отыскать поддержку в каком-либо другом классе вызывали их отчуждение. Последние годы республики отмечались неуклонно ослабевающей поддержкой масс и все более сомнительным равновесием между генералитетом и армией, удерживаемым исключительно авторитетом Кромвеля. Значительная часть джентри снова сомкнулась в ряды, сначала для поддержки Кромвеля против левых, а затем, после его смерти, стала все больше и больше склоняться к Карлу II.

Конец республики, как и ее начало, совпал с длительным периодом голода, продолжавшегося с 1658 по 1661 г. Вдобавок война с Испанией стоила много денег и вредила английской торговле. Торговое судоходство было серьезно затруднено, экспорт сукон сократился, и среди ткачей началась массовая безработица. Собирать налоги стало намного труднее, и в результате кредит правительства настолько был подорван, что ему пришлось вести переговоры о займах на крайне невыгодных для себя условиях. Какой бы поддержкой ни пользовалась испанская война среди купцов вначале, теперь ее последствия заставили их выступить как против самой войны, так и против правительства. Ни победа Блейка при Санта-Крус, ни захват Дюнкерка не могли уже возместить все убытки и дискомфорт затянувшейся войны.

Эти настроения дали о себе знать во время второй сессии парламента, когда влияние Кромвеля заметно ослабло из-за ухода многих его сторонников в недавно учрежденную палату лордов. Несколько недель спустя парламент был распущен, и последние семь месяцев своей жизни Кромвель снова вернулся к открытой военной диктатуре. Однако ему не удалось разрешить ни одну из стоявших перед ним проблем, и прежде всего финансовую. Несмотря на то что система государственных финансов была модернизована еще Долгим парламентом, она не давала возможности содержать большую постоянную армию. А без такой армии республика не могла существовать. В этом и состояла практически неразрешимая дилемма, которая обрекла республику на неизбежную гибель.

Смерть Кромвеля 3 сентября 1658 г. выявила всю слабость созданного им режима и привела его к неожиданному исходу. Однако именно экономическое напряжение и политические противоречия послужили истинной причиной мгновенных и решительных событий, последовавших после смерти Кромвеля. Городская буржуазия оказалась слишком слабой, чтобы создать постоянную основу для правительства, и реставрация 1660 г. стала, по существу, перегруппировкой классовых сил с целью создания правительства, более соответствующего реальным распределениям сил в стране. Это была скорее даже не реставрация монархии, а новый компромисс между землевладельцами и верхушкой городской буржуазии.

3. Компромисс 1660 г

После смерти Кромвеля его сын Ричард, или, как его называли, Кувыркнувшийся Дик, был провозглашен протектором, без каких-либо иных заслуг, кроме громкого имени и поддержки группы дискредитированных политиков, которые видели в нем удобное орудие для своих замыслов. Армия во главе с Ламбертом и Флитвудом отказалась признать его, и он с этим смирился. Чтобы придать своему правлению какую-то видимость законности, генералитет вновь собрал остатки Долгого парламента. Через нескольких месяцев он был распущен, а затем созван снова. Сама армия стала распадаться на группы, и каждый генерал действовал в своих интересах. Республика исчезла в суматохе конфликтующих фракций. В этой ситуации произошло весьма заметное возрождение левых сил, которое встревожило все имущие классы и объединило их на борьбу за восстановление монархии.

Наконец в начале 1660 г. командующий английскими войсками в Шотландии Монк двинулся на юг, соединился с Ферфаксом в Йорке, вошел в Лондон и потребовал от «Охвостья» самороспуска после предварительной подготовки к новым выборам. Одновременно он начал вести переговоры с находившимся в изгнании Карлом, который дал практически гарантированное согласие на его приглашение, опубликовав 14 мая 1660 г. Бредскую декларацию – документ, составленный Гайдом на основании предложений Монка. В нем Карл пообещал помилование всем гражданам, за исключением лиц, принимавших непосредственное участие в казни Карла I, а также обязался признавать веротерпимость и уважать существующие имущественные отношения.

Новый парламент, собравшийся 25 апреля, состоял преимущественно из роялистов и пресвитериан, и одним из его первых актов было приглашение Карла в Англию. Когда улеглось возбуждение и верноподданнические дифирамбы остались позади, французский посол в Лондоне в одном из своих писем Людовику XIV довольно проницательно заметил: «Власть эта внешне напоминает монархию, поскольку в стране есть король, но по сути своей она очень далека от монархии». Карл I объявлял себя королем милостью Божьей, тогда как Карл II осознавал, что он король милостью парламентских лендлордов и торговцев и может быть смещен с престола с такой же легкостью, с какой был посажен. Единственный способом, с помощью которого корона могла добиться какой-либо реальной власти, оставалось сталкивание интересов различных групп правящего класса. Карл был к этому готов, но пока держал свои намерения при себе.

Характер Реставрации яснее всего виден на примере разрешения земельного вопроса. Земли короны и церкви, конфискованные во времена республики, были возвращены старым владельцам. В результате землевладельцы освободились от всех остатков феодальных повинностей в пользу короны, предоставив Карлу в качестве некоторого эквивалента доходы от акцизы, таким образом переложив свои обязательства на плечи народа. Этим они, по словам Маркса, «присвоили себе современное право частной собственности на поместья, на которые они имели лишь феодальное право». В этом отношении Реставрация явилась скорее завершением революции, нежели шагом назад.

Значительно сложнее обстояло дело с удовлетворением отдельных частных требований. Землевладельцы не были едины, напротив, их можно было бы грубо разделить на две группы: старых, роялистов-кавалеров, и новых, роялистов-пресвитериан, которые после 1647 г. сменили свою верность парламенту на верность королю. В 1660 г. роялисты-кавалеры получили назад большую часть земель, которые были у них конфискованы и распроданы республикой, однако им не удалось вернуть гораздо больше объектов недвижимости, которые пришлось продать в частном порядке, чтобы уплатить наложенные на них огромные штрафы и налоги. Покупателей этих имений следует добавить к роялистам-пресвитерианам, которые переметнулись к королю в период господства индепендентов. Урегулирование земельного вопроса во время Реставрации с помощью подтверждения прав покупателей на приобретенные ими земли никак не удовлетворяло большинство кавалеров, но оно на некоторое время объединило землевладельцев в поддержку короны.

В мае 1661 г. был созван новый парламент. Джентри-роялисты снова возродились, чтобы захватить в свои руки местную власть повсюду, за исключением немногих крупных городов, в то время как те, кто проявлял наибольшую политическую активность во время республики, сочли более разумным оставаться в тени. «Кавалерский парламент» 1661 г. стал свидетелем окончательного упадка пресвитериан как политической партии. Это был «парламент непристойных молодых людей, избранных назло пуританам разъяренными людьми», которые отчаянно жаждали мести из-за недовольства урегулированием земельного вопроса.

Результаты трудов первых сессий парламента, известных впоследствии под названием «кодекса Кларендона» по имени Гайда, графа Кларендона, который вернулся из эмиграции и стал канцлером, носили по форме характер урегулирования религиозных вопросов. По существу, это был ряд актов, предназначенных для того, чтобы низвести пуританскую партию до положения нелегальной. Поскольку центрами влияния пуритан являлись города, первым шагом парламента, воплощенным в «Акте о корпорациях» 1661 г., стало ограничение состава органов местного самоуправления лишь теми, кто был готов признать догмы и обряды англиканской церкви. В следующем году в соответствии с «Актом о единообразии» около 2000 пуританских священников, которые не пожелали заявить о своем полном признании англиканского молитвенника, были смещены с занимаемых должностей. Такого же признания потребовали и от всех учителей. Таким способом пуритане были вытеснены из государственного аппарата и из государственной церкви. Принятый в 1665 г. «Акт о монастырях»[39] был направлен против объединения пуритан вне этих органов и запрещал все публичные богослужения, за исключением богослужений государственной церкви. Наконец, так называемый «Пятимильный акт» (1665) запрещал уволенным учителям и священникам подходить ближе чем на пять миль к городам, имеющим самоуправление, изолируя их, таким образом, от их многочисленных сторонников.

«Кодекс Кларендона» уничтожил пресвитерианство, которое представляло собой не что иное, как организованную национальную церковь. Индепендентские секты, поскольку они были чисто местными организациями, а их приверженцы являлись менее заметными фигурами, смогли продолжать свое существование как полулегальные организации мелкой буржуазии. Богатые пресвитериане вскоре, однако, нашли доступ в англиканскую церковь, где они впоследствии составили крыло партии вигов. В деревне разорение фермеров-йоменов и усугубляющееся расслоение сельского населения на сквайров, фермеров-арендаторов и безземельных батраков лишили пуритан их социальной базы и привели к полному преобладанию сквайров, сначала роялистов, затем тори, но неизменно ярых сторонников англиканства. В конце XVII и XVIII в. борьба между тори и вигами была в значительной степени борьбой между городом и деревней.

В одном отношении роялистские парламенты Карла II оказались не менее несговорчивыми, чем парламенты его отца. В начале правления парламент утвердил акциз и поземельные налоги на общую сумму 1200 тысяч фунтов стерлингов в год. На деле же они получили лишь немногим более 500 тысяч фунтов, а за дополнительные ассигнования парламент голосовал крайне неохотно и лишь после долгих проволочек. Вскоре финансовый вопрос осложнился разногласиями Карла с парламентом по поводу внешней политики. В 1665 г., после ряда столкновений на почве торговли и неофициальных конфликтов в Северной Америке и на Востоке, вспыхнула война с Голландией. Как и прежде, военные действия велись нерешительно, тем не менее они привели к захвату города, из которого впоследствии вырос Нью-Йорк. Как парламент, так и Сити видели наиболее опасного врага во Франции с ее растущей мощью, тогда как Карл всеми силами стремился установить дружественные отношения с французским королем Людовиком XIV, у которого надеялся получить финансовую помощь, что позволило бы ему стать независимым от парламента.

Авторитет антифранцузской партии вынудил правительство заключить в 1668 г. тройственный союз с Голландией и Швецией, но уже через два года Карлу удалось нейтрализовать эффект этого союза путем заключения тайного договора, в котором он обещал Людовику помощь в войне за раздел Голландии и изъявлял согласие объявить себя католиком, как только это станет достаточно безопасным. В свою очередь Людовик должен был предоставить ему ежегодную субсидию, которая сделала бы его независимым в финансовом отношении от парламента. Третья голландская война, в которой Англия и Франция выступали как союзники, началась в 1672 г. Но Карл не смог вступить в нее с достаточной эффективностью, ибо парламент не одобрял этой войны и выразил свое недовольство в крайне неохотном голосовании за утверждение военных субсидий. В те времена правительство имело обыкновение делать займы у лондонских ювелиров под обеспечение будущих налоговых поступлений. В 1672 г. правительство оказалось в настолько затруднительном положении, что ему пришлось аннулировать весь свой непогашенный долг, достигший к этому времени 1 328 526 фунтов стерлингов. Это вызвало в Сити настоящую панику. В 1677 г. была возобновлена на некоторое время выплата по займу в размере 6 процентов, вместо обычных 8 процентов, но лишь значительно позже основная сумма была включена в государственный долг. Именно из-за этого, а не каких-либо других действий, правительство Карла, скорее всего, утратило поддержку и доверие лондонских финансовых кругов.

Примерно к этому времени нам следует отнести окончание союза между сквайрархией и верхушкой городской буржуазии – того самого союза, который укрепил монархию Тюдоров и позднее оппозицию первым Стюартам, разрыв которого ослабил республику и чье временное возрождение привело к Реставрации. Теперь он отошел в прошлое, за исключением лишь того случая, когда в 1688 г. невообразимая паника затмила все привычные старые распри.

Долгое существование Кавалерского парламента (с 1661 по 1678 г.) создало все условия для появления политиков-профессионалов, для начала роста организованных политических партий, действующих под руководством всеми признанных лидеров, и для зарождения той ничем не прикрытой коррупции, которая в XVIII в. превратилась в систему. На одной стороне находились тори-сквайры, которые в результате реставрации монархии восстановили свое политическое влияние и отлично понимали, что лучшим способом его удержания является сохранение и укрепление королевской власти. За ними стояла англиканская церковь и пока еще не пробужденные массы сельского населения. Им противостояли виги, являвшие собой более странную комбинацию из торговцев и представителей финансовых капиталистов, набирающих силы, вместе с группой наиболее могущественных земельных аристократов, магнатов, таких как герцоги Бедфорд и Девоншир, которые в достаточной мере осознавали свою силу, чтобы не чувствовать необходимости, подобно своим более слабым соседям, искать поддержки у короля. Многие из аристократических семей, как, например, Петти, нажили первоначальное состояние на торговле; другие, как Расселы, владели имениями в областях, производивших зерно и шерсть для лондонского рынка. Все они, от торговцев до аристократов, образовывали собой «респектабельное лицо» виггери. Позади них стояла куда более радикальная и в значительной степени пуританская мелкая буржуазия городов, до сих пор находившаяся под влиянием республиканских и левеллеровских настроений времен республики. Политические цели этих двух группировок внутри партии вигов были, естественно, весьма различны, а потому крайне трудно было добиться их совместных действий.

И лишь неординарные способности Шефтсбери, занимавшего теперь центральную позицию, аналогичную той, на которой находился поколением ранее Кромвель, помогли создать единый фронт всех противников короны. Одно время движение казалось настолько успешным, что стали оживать надежды на новую республику. Однако придворная партия задалась целью устранить Шефтсбери и его группу и таким образом нанести урон оппозиции, расколов ее на две части, слишком конфликтующие между собой, чтобы допустить объединенные действия.

Последние годы Кавалерского парламента прошли в нерешительной борьбе, в которой сначала Шефтсбери и виги, а затем Денби и тори добились незначительных преимуществ[40]. Но его последняя сессия происходила в разгаре паники, возникшей из-за раскрытия мнимого заговора папистов. Некий Титус Отс, в прошлом иезуит, объявил, что 24 апреля 1678 г. в Лондоне в таверне «Белая лошадь» шло собрание конгрегации английских иезуитов, замышлявших убить короля и восстановить в Англии католицизм. На самом деле в этот день конгрегация действительно собиралась в покоях у Якова, брата Карла. Отс об этом ничего не знал, а Карл хотя и знал, но имел веские основания держать эти сведения при себе.

Этим россказням сразу же поверили, и наступило царство террора, во время которого немало католиков казнили, многих бросили в тюрьмы. Причины такой ненависти народа к католицизму в то время трудно объяснить, если не припомнить, что эта ненависть носила политический и социальный характер. «Папизм да деревянные башмаки» – эту расхожую фразу употребляли всякий раз, когда хотели описать уклад жизни во Франции, имея в виду, что рука об руку с католицизмом идет политический абсолютизм и низкий уровень жизни. Тот факт, что про Якова было известно, что он католик, что Отс смог нечаянно втянуть своего секретаря в изменнические действия и, наконец, то, что на протяжении последнего десятилетия католикам оказывали немало милостей при дворе, сыграло на руку и заставило людей поверить любой невероятной истории, даже такой абсурдной, как то, что католики замышляют убийство Карла, своего самого влиятельного покровителя.

Карл, Денби и тори прекрасно знали, что вся эта история была чистейшим вымыслом, но побоялись в этом признаться. Шефтсбери и его друзья, которые понимали всю абсурдность этого вымысла, ухватились за него с восторгом, как за орудие борьбы против своих политических противников. Большинство же населения искренне верило этим россказням, как, пожалуй, и большинство членов парламента. В таких условиях даже Кавалерский парламент, состав которого значительно изменился в результате целого ряда дополнительных выборов, потребовал роспуска армии, которая считалась пронизанной духом католицизма и которую Карл (как это не без оснований полагали виги) намеревался использовать для установления в Англии абсолютизма, такого же, как абсолютизм Людовика XIV. Последним актом Кавалерского парламента стало обвинение в государственном преступлении министра тори Денби.

Выборы, происходивших в феврале 1679 г., закончились возвращением в парламент подавляющего большинства вигов. Это был первый из трех недолговечных парламентов (март – июль 1679 г.; октябрь 1680 – январь 1681 г.; 21–28 марта 1681 г.), в которых все усилия вигов сосредоточились на том, чтобы дать Якову возможность вступить на престол после брата. Однако успеха они не имели, отчасти потому, что Карл обнаружил незаурядные тактические способности (он делал все, чтобы выиграть время, одновременно перестраивая ряды потрепанной партии тори), отчасти же потому, что сами виги никак не могли договориться между собой о том, хотят ли они видеть на престоле вместо Якова его дочь протестантку Марию вместе с ее мужем, голландцем Вильгельмом Оранским, или же герцога Монмута, сына Карла от первой из его многочисленных любовниц. Поскольку Монмут был кандидатом той части оппозиции, которую можно было бы назвать «уравнительной», а Вильгельм кандидатом вигов, то весь этот спор оказался неотделим от вопроса о будущем всего движения и о его направлении. Достигнутое в результате решение в пользу Монмута свидетельствует об определенном сдвиге влево, который проделала группа Шефтсбери. Его избрание было крайне популярным среди масс, но оттолкнуло многих вигов, а также их временных сторонников из тех классов, на которые обычно опирались тори, но которые отшатнулись от тори из-за заговора папистов. С этого момента раскол внутри оппозиции стал неуклонно усиливаться.

По всем этим причинам, а также из-за абсурдности и истерии, вызванной «заговором папистов», партии в собравшемся 21 марта 1681 г. парламенте оказались более или менее равными. Карл, казалось, исчерпал все свои ресурсы, казна была пуста, кредиты израсходованы, армия не получала жалованья и готова была восстать. Король созвал парламент в Оксфорде, подальше от лондонской толпы, этих верных сторонников вигов, и предложил компромисс, по которому Яков должен был унаследовать престол, но Вильгельм и Мария должны были вместе править страной от его имени в качестве регентов. Уверенные в своем успехе виги, как и предполагал Карл, отказались принять это предложение, которое, собственно говоря, и было сделано лишь для того, чтобы произвести впечатление на умеренных людей благоразумностью короля. Противники его не подозревали, что незадолго до этого Карл заключил новый союз с Людовиком, который гарантировал ему доход, достаточный, чтобы стать независимым от парламента в финансовом отношении.

Без всякого предупреждения парламент был распущен настолько внезапно, что лидеры вигов не успели собрать своих сторонников или принять какой-либо план действий. Вдали от Лондона сопротивление было невозможно, и членов парламента охватила такая паника, что они от безнадежности махнули рукой и разъехались по домам в разные концы страны. Избавившись от непосредственной опасности, Карл перешел в наступление. Имея в союзниках тори-джентри, церковь и армию, он обладал теперь такой грозной силой, которой нельзя было бросить прямой вызов. Так что в последние четыре года своей жизни Карл правил с большей абсолютной властью, чем кто-либо из этой династии до него.

4. Компромисс 1688 г

События 1681 г. на первый взгляд казались успешным и полным завершением контрреволюции, одним ударом уничтожившей все завоевания Долгого парламента, гражданской войны и республики, и их последствия лишь это подтверждали. Одержав победу, Карл завершил свой триумф реорганизацией аппарата местного самоуправления. Мировые судьи виги были повсеместно заменены на представителей тори, а «кодекс Кларендона», о котором почти позабыли во времена господства вигов, стал претворяться в жизнь еще более решительно. На ключевые посты шерифов в Лондоне были избраны тори, а поскольку присяжных выбирали шерифы, правительство могло быть теперь уверено в вынесении приговора любому из лидеров вигов, которые попадали на скамью подсудимых.

Шефтсбери, Рассел, Элджернон, Сидни и другие виги принялись подготавливать вооруженное восстание, а группа старых кромвелевских солдат одновременно готовила убийство Карла и Якова (есть все основания полагать, что этот так называемый «Заговор Ржаного Дома» с самого начала был задуман провокаторами). Не надеясь на успех и опасаясь ареста, Шефтсбери бежал в Голландию в ноябре 1682 г. В июне следующего года оба заговора были раскрыты перед правительством, а их руководители, в том числе Рассел и Сидни, были схвачены и казнены. Сторонников вигов заставили замолчать, и даже на улицах Лондона некоторое время верховодили массы черни, поощряемые королем и церковью. Устранение группы Шефтсбери, а вместе с ней и последней возможности объединенных действий против короны было теперь доведено до конца.

В 1683 и 1684 гг. тори нанесли удар по последней твердыне вигов – самоуправляющимся городам. Хартию лондонского Сити объявили нарушенной и недействительной, после чего она была восстановлена лишь на определенных условиях, предоставляющих короне контроль над муниципальным советом. Многие провинциальные города поспешили отказаться от своих хартий во избежание худшего; в других случаях хартии были просто аннулированы под самыми разными предлогами. Так, например, в Йорке поводом послужило то обстоятельство, что «лорд-мэр отказал бродячему театру выступать в городе, несмотря на имеющиеся у него разрешения от самого короля», что можно считать не самым нелепым предлогом. Так как члены парламента в большинстве случаев избирались городскими корпорациями, Карл теперь был обеспечен состоящей из тори палатой общин, на тот случай, если бы у него возникла необходимость созвать парламент. Партия вигов была рассеяна и казалась исчезнувшей навсегда.

Однако торжество контрреволюции не было таким уж прочным и завершенным, как это казалось. Социальная поддержка вигов со стороны класса процветавших торговцев фактически стала теперь крепче, чем когда-либо. Период с 1660 по 1688 г. характеризовался быстрым развитием торговли. Союз с Португалией и установление более тесных торговых связей с Испанией и ее колониями открыли для английских товаров новые рынки. Плантации в американских колониях и на Вест-Индских островах неуклонно расширялись и обеспечивали Англию как сырьем, так и рынками сбыта, а Ост-Индская компания стала не только крупнейшим торговым концерном, но и влиятельной силой во внутренней политике Англии. Эксплуатация колоний уже приносила большие капиталы в руки купцов-вигов.

Несмотря на то что в своем стремлении к абсолютизму Карлу удалось сплотить вокруг себя значительные социальные силы, эти силы не владели основной массой капитала. Временно и по чисто случайным обстоятельствам корона оказалась независимой благодаря тем субсидиям, которые Людовик готов был ей предоставить исходя из своих политических целей. Но на эти субсидии нельзя было рассчитывать до бесконечности, а большая часть парламентских тори не желала давать короне адекватный доход, который требовался для содержания большой постоянной армии, необходимой для поддержания деспотического режима. Провинциальные джентри на деле почти всегда проявляли невероятную скаредность, ибо в силу своего консерватизма и узости кругозора не могли оценить растущих потребностей сложной государственной организации, которая складывалась в эту эпоху. Рано или поздно правительству пришлось бы идти на поклон к финансистам Сити и просить у них помощи, которая, разумеется, была бы оказана лишь на определенных условиях.

На самом деле этого не произошло, потому что Яков сыграл на руку вигам, пытаясь подтолкнуть контрреволюцию дальше и заставить ее двигаться быстрее, чем его сторонники тори. В своем стремлении восстановить в Англии католичество он мог полагаться лишь на самые реакционные элементы в стране – иезуитов и наиболее безрассудных и близоруких представителей католических джентри. Эти попытки не встречали одобрения даже у значительной массы самих католиков, которые предвидели неудачу, что привело бы только к ухудшению их положения.

Шансов на успех оставалось еще меньше, потому что это совпало с отменой в 1685 г. Нантского эдикта, предоставлявшего для французских гугенотов ограниченную веротерпимость. Вслед за отменой эдикта начались преследования и паническое бегство сотен тысяч гугенотов из Франции в разные страны Западной Европы. Тысяч пятьдесят – шестьдесят из них, в большинстве своем искусные ремесленники, поселились в Англии. Ткачи по шелку и шляпники, бумажники и стеклодувы – они принесли с собой не только свои промышленные навыки, но и подробнейшие рассказы о зверствах католиков. Вскоре широко распространились слухи, что идет подготовка заговора, направленного на искоренение протестантизма по всей Европе. Таким образом, размах и сила оппозиционного движения против Якова в значительной степени явились результатом одновременно происходящих событий во Франции.

И все же правление началось для Якова вполне благоприятно, поскольку парламент, в котором в результате предварительной подтасовки голосов муниципальными советами сидели теперь только тори, безотказно утверждал все необходимые ему ассигнования. Первый удар был нанесен слева. Как в самой Англии, так и в Голландии строились планы восстания под руководством герцога Монмута и одновременной высадки в Шотландии. На успех этого восстания возлагали большие надежды и те классы, которые поддерживали левеллеров, и те, кто за последнее поколение научились воспринимать корону как орудие папизма и социальной реакции.

Когда в июле Монмут высадился у Лайм-Риджис, он был встречен батраками, мелкими землевладельцами и особенно ткачами Запада с таким энтузиазмом, которого население Англии не проявляло со времени восстания Кетта. Вполне возможно, что стихийность этой поддержки была связана с тем фактом, что суконная промышленность Запада находилась в тот момент в состоянии депрессии, вызванной конкуренцией с Ирландией, где была дешевая шерсть и дешевая рабочая сила. Однако не вызывает сомнения и то, что здесь присутствовало также и массовое политическое движение нового типа. Под старым зеленым знаменем левеллеров Монмут двинулся вглубь страны, собирая по пути своих сторонников.

Вскоре стало ясно, что сторонники все эти одного поля ягоды. Ни один из крупных лордов-вигов не примкнул к движению, слишком мало было и представителей джентри, и такое отсутствие энтузиазма с их стороны служило прямым результатом народного характера восстания. Последним актом предательства вигов стала отправка в Англию Вильгельма Оранского, которому надлежало подавить восстание английских войск, размещавшихся на территории Голландии. Перед лицом этой диверсии восстание Монмута было обречено на провал. Центр мощной потенциальной поддержки находился в полукольце, примыкавшем к Лондону; и по сравнению с ним район Тонтона был лишь удаленным островком, окруженным территорией с враждебно или безразлично настроенным населением. Тот факт, что виги не смогли оказать восставшим поддержку, позволил правительству взять под жесткий контроль Лондон и прилегавшие к нему графства.

Повстанцы двинулись на Бристоль, где путь им преградила большая правительственная армия, и им пришлось отступить к Бриджуотеру. Здесь они попытались внезапно напасть ночью на лагерь противника, расположившегося в Седжмуре. Но им это не удалось, а поскольку момент неожиданности был потерян, плохо вооруженные и необученные крестьяне и ткачи, естественно, не имели реальных шансов на успех в сражении против армии, руководимой такими выдающимися военачальниками, как Джон Черчилль и Патрик Сарсфилд. Восставшие отважно сражались, но в конце концов не выдержали и были смяты и перебиты королевской конницей. В ходе последовавшей затем охоты на участников восстания сотни человек были казнены, а еще больше сослано на Вест-Индские плантации. Сам Монмут был захвачен в плен и обезглавлен.

Однако правительство сумело извлечь некоторую выгоду из восстания, используя его теперь в качестве оправдания для увеличения численности регулярной армии. Армия Кромвеля после Реставрации была быстро распущена, за исключением нескольких полков охраны. Впоследствии было сформировано несколько полков для несения гарнизонной службы в Танжере, к тому же в Шотландии постоянно содержалась двадцатитысячная армия. Но всякая попытка Карла по созданию большой регулярной армии в Англии неизменно наталкивалась на решительное сопротивление. Теперь Яков увеличил численность армии до 30 тысяч человек и разместил тринадцатитысячное войско в Ханслоу-Хит, чтобы держать в благоговейном страхе Лондон.

Насколько это было возможно, в этой армии, вопреки закону, на офицерских должностях находились католики. Рядовой состав оставался в подавляющем большинстве протестантским, и довольно неуклюжие попытки обратить их в католичество вызывали лишь возмущение. Зато в Ирландии генерал-губернатор Якова граф Тирконнелл сумел сформировать довольно многочисленную католическую армию.

Затем Яков принялся смещать министров-тори, принадлежавших к англиканской церкви, и ставить на их место католиков; он восстановил суд «Высокой комиссии», упраздненный Долгим парламентом, и стал назначать католиков на должности магистратов и даже епископов. Однако, понимая, что даже его консервативный парламент никогда не согласится на ликвидацию юридических ограничений, все еще применяемых к католикам, он решил избавиться от них особым путем. В 1687 г., а затем вторично в апреле 1688 г. была опубликована «Декларация о веротерпимости», отменявшая все законы, которые запрещали католикам нести гражданскую и военную службу. В надежде приобрести новых союзников Яков распространил эту декларацию и на диссентеров[41], но их давнишний пуританский страх перед папизмом и ненависть к нему были столь велики, к тому же они понимали, что религиозная терпимость использовалась лишь как инструмент для восстановления политических прав католиков, что они отказались встать на его сторону.

Англиканские священники отказались выполнять королевский приказ и читать «Декларацию о веротерпимости» у себя в церквях, и их поддержали епископы. И когда семеро епископов были арестованы, преданы суду и вслед за тем оправданы, они прослыли героями среди пуритан Лондона, чего еще никогда ни с одним епископом не случалось. Порвав с англиканской церковью, Яков тем самым порывал и с помещичьим классом тори, на который Карл с его большей политической проницательностью возлагал свои надежды, как на единственный класс, все еще способный стать опорой абсолютной монархии. Теперь же провал стал неизбежен.

В конечном счете от поражения Монмута выиграли виги, а не правительство. Это поражение, сокрушив левое крыло, дало возможность без всякого риска устроить революцию, которая впоследствии была провозглашена «славной» именно по той причине, что народ не принимал в ней участия. Теперь можно было спокойно свергнуть Якова и Стюартов, не опасаясь, что этот переворот откроет дорогу республике, при которой бедняки могли бы предъявить богатым неприятные требования.

Виги и тори объединились для ведения переговоров с Вильгельмом Оранским, и 30 июня группа наиболее влиятельных пэров послала ему открытое приглашение, обещая активную поддержку в восстании против Якова. Все лето Вильгельм занимался снаряжением флота и армии, с опасением ожидая, что Людовик помешает ему отплыть, совершив прямое нападение на Нидерланды. Яков и его министры находились в нерешительности между выбором – отступать или наступать; так что в конце концов 5 ноября Вильгельм беспрепятственно высадился в Торки. Один за другим сторонники Якова бежали за границу или переходили на сторону Вильгельма. Но, пожалуй, решающую роль сыграл переход на сторону противника некоего Джона Черчилля, уже тогда слывшего самым влиятельным офицером в армии и вскоре ставшего известным под именем герцога Марлборо. Без армии Яков оказался совершенно беспомощным, и его бегство в декабре сделало Вильгельма, силы которого росли день ото дня по мере приближения к Лондону, единственным претендентом на корону.

В феврале был собран конвент, предложивший английский трон совместно Вильгельму и Марии. Конвент объявил себя парламентом, после чего изложил в «Билле о правах» те условия, на которых магнаты-виги и буржуазия изъявляли свое согласие на дальнейшее существование монархии. Король теперь на деле был лишен власти над армией и судом. Особо ему запрещалось действовать помимо законов, а также их отменять. Контроль над финансами страны раз и навсегда перешел в руки парламента, который должен был созываться не реже чем раз в три года, и его полномочия также ограничивались этим сроком. На этих условиях виги сделались преданными и фанатичными защитниками монархии, поскольку это была их монархия, и ее существование зависело от них всецело. В этом отношении они отличались от тори, которые понимали, что их собственное существование зависит от монархии, и которые, следовательно, были гораздо менее требовательны к условиям, на которых оказывалась их поддержка.

«Glorious Revolution (славная революция), – как писал Маркс, – вместе с Вильгельмом III Оранским поставила у власти наживал из землевладельцев и капиталистов. Они освятили новую эру, доведя до колоссальных размеров то расхищение государственных имуществ, которое до сих пор практиковалось лишь в умеренной степени. Государственные земли отдавались в подарок, продавались за бесценок или же присоединялись к частным поместьям путем прямой узурпации. Все это совершалось без малейшего соблюдения законности. Присвоенное таким мошенническим способом государственное имущество наряду с землями, награбленными у церкви, поскольку они не были снова утеряны во время республиканской революции, и составляют основу современных княжеских владений английской олигархии. Капиталисты-буржуа покровительствовали этой операции, между прочим, для того, чтобы превратить землю в предмет свободной торговли, расширить область крупного земледельческого производства, увеличить прилив из деревни поставленных вне закона пролетариев и т. д. К тому же новая земельная аристократия была естественной союзницей новой банкократии, этой только что вылупившейся из яйца финансовой знати, и владельцев крупных мануфактур, опиравшихся в то время на покровительственные пошлины».

«Революция» 1688 г. предоставила на все следующее столетие, за исключением отдельных кратковременных периодов, в руки вигов управление всем центральным государственным аппаратом. Для осуществления этого управления они быстро создали необходимый финансовый аппарат и выработали соответствующие методы политики. И все же победа их была неполной. Им пришлось оставить руководство местным самоуправлением в сельских районах в руках сквайрархии тори, создав таким образом известный дуализм власти, который и послужил причиной многих политических конфликтов в XVIII в.

Сам Вильгельм был готов принять любые условия, лишь бы получить возможность использовать английские деньги и английских солдат для борьбы против Франции, с которой Голландия вступила в затяжную войну. Но прежде, чем эти ресурсы стали доступны, ему необходимо было укрепиться не только в Англии, но и в Ирландии и в Шотландии. В 1689 г. Яков высадился в Ирландии, где к его услугам уже находилась армия, и без особого труда спровоцировал восстание ирландских католиков против протестантского «гарнизона».

В июле 1690 г. в битве у реки Бойн Вильгельм разбил якобитскую армию, а в октябре 1691 г. последний ирландский генерал, Сарсфилд, был вынужден сдаться при Лимерике после упорной, но безнадежной борьбы. Как одно из условий капитуляции Вильгельм пообещал веротерпимость для ирландских католиков, но это обещание было сразу же нарушено принятием строгих «Законов о наказаниях», которые лишали их всех гражданских и религиозных прав. Новое покорение Ирландии сопровождалось новой конфискацией земель, на которой больше других обогатился голландский фаворит Вильгельма лорд Бентинк; после чего в стране был установлен еще более жесткий режим, который совершенно откровенно использовал Ирландию как колонию, существующую исключительно ради выгоды английской буржуазии.

В Шотландии новый режим не встретил особого сопротивления, и восстание в нагорной части страны быстро стихло после достигнутого первоначального успеха в битве при Киллиекранки. Ковенантеры, населявшие равнинную часть Шотландии, радостно приветствовали изгнание Якова. Так что к 1692 г. все Британские острова находились под властью Вильгельма.

В последующие годы вопросы внутренней политики отходят на задний план и все внимание поглощают борьба с Францией и экономические изменения, приведшие к промышленной революции.

Глава X

Англия вигов

1. Военное финансирование

Войны с Францией, которые Англия теперь обязалась вести в силу договоренности вигов с Вильгельмом Оранским и объединения с Голландией, шли при условиях, определяемых двумя факторами – возрастающей мощью Франции и стремительным распадом Испанской империи. После длительного господства почти над всей Европой на протяжении XVI в. Испания в XVII в. опустилась до такого положения, при котором она уже не могла защищать свои обширные владения, простиравшиеся через половину Европы и занимавшие больше половины Америки. В Европе к ее владениям принадлежала значительная часть Италии и территория, примерно соответствующая современной Бельгии. Как Франция, так и Австрия начали воспринимать Италию как свою законную добычу, а захват испанских Нидерландов, лежащих между Францией и Голландией, послужил необходимым предлогом к нападению на нее. Сама Голландия, которая как раз проходила пик своего экономического расцвета, вряд ли смогла бы защитить свои границы, если бы ее положение не укрепилось вступлением Вильгельма на английский престол.

Упадок Испании фактически образовал в Европе нечто вроде вакуума, и Франции, ставшей теперь высокоцентрализованным бюрократическим и военным государством, по всей видимости, предстояло заполнить этот вакуум, захватить и эксплуатировать те владения, которые самой Испании было теперь не по силам эксплуатировать для себя.

Помимо своих связей с Голландией, английский правящий класс был напрямую сильно заинтересован в этом конфликте. Во-первых, потому, что завоевание Италии Францией нарушило бы равновесие сил в Европе. Во-вторых, победа Франции свела бы на нет все достижения революции 1688 г., уничтожила бы власть вигов и, по всей вероятности, привела бы к восстановлению династии Стюартов и к замене военным деспотизмом правления «коммерчески настроенной аристократии и аристократического меркантильного класса».

В-третьих, испанские колонии в Америке быстро становились одним из излюбленных мест английских торговцев. Испания была слишком слаба, чтобы заставить подчиняться законам, налагавшим запрет на торговлю иностранцев с ее колониями, но вряд ли можно было полагать, что такое удачное положение вещей сохранилось бы и дальше, если бы эти колонии попали в руки французов. Таким образом, две больших войны этого периода, война Аугсбургской лиги (1689–1697) и Война за испанское наследство (1701–1713), были уже войнами за рынки сбыта и захват колоний, хотя еще не в той мере, как войны середины и конца XVIII в. В то время основание колоний пока еще предоставлялось частной инициативе привилегированных компаний, и государство обязывалось только защищать эти колонии в случае необходимости от внешних нападений, а также следить за тем, чтобы вся прибыль, получаемая от них, попадала в руки английского класса торговцев. Тот период, когда войны велись с преднамеренной целью создания колониальной империи, наступил только примерно лет через пятьдесят.

Со времен Кромвеля техническая сторона войны претерпела революционные преобразования, главным образом благодаря изобретению штыка и усовершенствованию мушкета. Применение штыка практически удвоило эффективность пехоты, поскольку каждый солдат теперь выполнял действия копейщика, а также мушкетера. Копье исчезло с поля боя, и с введением штыка с запорным кольцом, которое позволяло вести огонь без того, чтобы его отвинчивали, кавалерия в очередной раз потеряла свое превосходство, и исход боя теперь решался главным образом силой огня и стойкостью пехотных полков.

Одновременно была значительно усовершенствована артиллерия, так что укрепления и осадные операции стали играть в войне более важную роль. Армии стали продвигаться медленнее, придерживаясь тщательно подготовленных линий укреплений, и требовать более усовершенствованного оборудования и большие обозы. Секрет успеха Марлборо как полководца заключался в умении применить хорошо продуманную стратегию. Если голландцы были мастерами затяжной войны, упорно защищавшими свои позиции, но не желавшими сдвинуться хотя бы на один шаг в сторону, то Марлборо мог бы использовать для своих маневров пол-Европы и втянуть своих вынужденных союзников в такие военные действия и комбинации, на которые они сами никогда бы не решились.

Однако наиболее важным фактом, связанным с изменением способа ведения войны, послужило то, что воевать стало так дорого, что ни одна нация, если она не была богата и не имела высокоразвитой промышленности, не могла бы вести затяжную войну и надеяться на успех. В этом и состояло преимущество объединения Англии с Голландией и невыгодность положения Франции, чья финансовая организация была слабо развита и чья промышленность оказалась преднамеренно подорвана изгнанием гугенотов. Более того, войны стали чрезвычайно прибыльными для английских финансистов и подрядчиков, так как они увеличивали их богатства, тем самым закрепляя победу вигов.

Английский банк и государственный долг, таким образом, являлись одновременно как необходимыми финансовыми источниками средств, требуемых для ведения войн в XVIII в., так и естественным вознаграждением Сити за труды, затраченные ее деятелями на осуществление революции.

Со второй половины XVI в. лондонские ювелиры взяли на себя некоторые функции банкиров. Они принимали вклады, предоставляли и выделяли ссуды, выпускали векселя под обеспечение своих активов. При Стюартах они часто предоставляли королю ссуды, погашение которых король гарантировал за счет ожидаемых налогов. Однако эти ссуды бывали краткосрочны и погашались при первой же возможности. Мы уже видели, как Карл II отказом от уплаты долгов в 1672 г. подорвал доверие своего правительства.

После 1688 г. кредитоспособность правительства совсем упала. Новый режим отнюдь не был безопасным, и его падение почти наверняка сопровождалось бы отказом от уплаты долгов, так что правительству удавалось получать займы только под очень высокие проценты. В 1694 г. для того, чтобы получить заем в 1200 тысяч фунтов стерлингов, кредиторам были предоставлены особые льготы, которые позволили им объединиться под названием Английский банк, с монопольным правом выпуска банкнот. «Английский банк начал свою деятельность денежными ссудами правительству из 8 процентов; вместе с тем он был уполномочен парламентом чеканить деньги из того же самого капитала, который он, таким образом, еще раз ссужал публике в форме банкнот. Этими банкнотами он мог дисконтировать векселя, давать ссуды под товары, закупать благородные металлы. Прошло немного времени, и эти фабрикуемые самим банком кредитные деньги стали функционировать как звонкая монета: банкнотами выдавал английский банк ссуды государству, банкнотами уплачивал за счет государства проценты по государственным займам. Давая одной рукой, банк получал другой гораздо больше; но этого мало: даже когда он получал, он оставался вечным кредитором нации на всю данную им сумму до последней копейки. Мало-помалу он стал непременным хранителем металлического запаса страны и центром тяготения для всего торгового кредита» (Карл Маркс. Капитал).

Так как Английский банк с момента его организации рассматривался как орудие господствующей финансовой клики вигов, он столкнулся с серьезной оппозицией. Золотых дел мастера, испугавшись, что их деятельность находится под угрозой, выбрали некий момент в 1697 г., когда операция по перечеканке привела к временной нехватке валюты, чтобы предъявить к оплате большое количество банкнот, тщательно ими собранных, стоимость которых намного превышала резервы банка. За год перед этим сквайры-тори попытались запустить в действие конкурирующий Земельный банк.

Но государственные ресурсы, мобилизованные на поддержку Английского банка, позволили ему отразить все эти атаки и стать еще более могущественным и еще более тесно связанным с правительством.

В политическом отношении это привело почти к тому же, что и конфискация церковных земель в период Реформации, так как были сделаны крупные личные вложения капитала, сохранность и прибыльность которых зависела от поддержки существовавшего режима. Стабильная поддержка, которую Сити оказывал Вильгельму, а затем и Ганноверской династии, объяснялась не столько предпочтением одной династии другой, сколько страхом перед отказом от уплаты долгов, который последовал бы в случае реставрации Стюартов. В экономическом отношении рост банковских операций означал простор для расширения кредита, возможность легко и быстро пускать в оборот крупные капиталы там, где это было наиболее выгодно, а также рост наряду с обычной торговлей системы спекуляций акциями и товарами. Импорт селитры – одного из основных ингредиентов пороха – например, имевший большое значение во время войны, позволил нажить целый ряд крупных состояний.

Вместе с ростом банковских операций и спекуляции возрастал также и государственный долг, который начался с вышеупомянутого скромного займа в 1200 тысяч фунтов стерлингов. Война Аугсбургской лиги обошлась в неслыханную по тем временам сумму в 18 миллионов фунтов стерлингов (сравните с общей суммой военных расходов в 5 миллионов фунтов на протяжении всего периода правления Елизаветы). Война за испанское наследство стоила 50 миллионов фунтов стерлингов, из которых почти половина была прибавлена к государственному долгу. К 1717 г. долг равнялся 54 миллионам фунтов стерлингов. В 1739 г., после двадцати лет мира и непрестанных усилий погасить долг с помощью Амортизационного фонда, он все еще составлял 47 миллионов фунтов стерлингов. Семилетняя война (1756–1762) обошлась в 82 миллиона фунтов стерлингов, из которых 60 были получены благодаря займам. Накануне войны с Америкой государственный долг равнялся 126 миллионам фунтов стерлингов, и к ее окончанию в 1782 г. он возрос до 230. Войны против Наполеона увеличили его с 237 до 859 миллионов фунтов стерлингов.

Цифры говорят сами за себя, но все же необходимо напомнить, что все это связано с быстро растущим налогообложением, ведущим к беспрерывному переходу денег от массы населения к меньшинству, наживавшемуся на этих войнах. И что даже более важно, это создало огромную концентрацию капитала – одного из основных потоков, текущих из различных источников в огромный бассейн, который позволил осуществить промышленную революцию. Держатели облигаций займов, выпущенных правительством, были владельцами финансовых ресурсов, в силу чего они могли, продолжая пользоваться доходом с них, получать кредит для организации новых предприятий. Рост государственного долга, таким образом, означал рост оборотного капитала.

Часть этого капитала использовалась довольно опрометчиво: так было с Компанией Южных морей в 1720 г. или же с несколько менее авантюрной «Шотландской колонизацией Дарьена» (Darien Scheme). Кризис 1720 г., который походил на такой же кризис во Франции, возникший из-за провала Миссисипской компании Лоу, явился результатом необузданной спекуляции, свойственной тому периоду, когда богатейшие возможности для вложения капитала представляла не промышленность, а торговля. В этих условиях кризисы обычно были вызваны не столько перепроизводством, сколько чрезмерной спекуляцией.

Компания Южных морей начала свою деятельность как вполне законное предприятие, занимавшееся работорговлей и убоем китов, но директора возлагали на нее самые смелые ожидания и даже обещали взять на себя уплату всего государственного долга. Стоимость акции подскочила со 120 до 1020 фунтов стерлингов, а вся деятельность компании начала принимать все более мошеннический характер по мере того, как росла спекулятивная лихорадка. Были созданы всевозможные фиктивные дочерние компании, и важные члены правительства вигов, так же как и принц Уэльский, оказались преступным образом замешаны в ее делах. Когда наступил крах, тысячи инвесторов акций оказались разоренными, и народное возмущение достигло таких пределов, что в палате лордов торжественно предложили зашить директоров в мешки и бросить их в Темзу, возродив таким образом древнее римское наказание за отцеубийство.

Похожие финансовые кризисы, но в меньших масштабах, имели место в 1763, 1772 и 1793 гг., но во всех случаях в них были вовлечены более слабые предприятия. Английский банк и крупные коммерческие дома держались стойко и даже ухитрялись наживаться, так что эти кризисы фактически являлись неизбежными спутниками быстрого роста торговли и рынка, характерного для всего столетия.

Первая из крупных европейских войн этого периода, война Аугсбургской лиги, не имела решающих последствий и примечательна только успешной обороной голландцами испанских Нидерландов, а также проникновением в Средиземное море британского военно-морского флота, который добился постоянного превосходства над французским. Война эта также доказала эффективность финансового аппарата, созданного канцлером Вильгельма Монтегью. Она закончилась в 1697 г. Рейсвейкским мирным договором – договором, который оставил неразрешенными все основные спорные вопросы.

Когда король Испании умер, не оставив после себя прямого наследника, на престол взошел внук Людовика XIV. Голландия и Англия, которые не желали позволять Франции управлять испанской империей, а также Австрия, имевшая своего претендента-соперника на испанский престол, немедленно объявили войну. Французские армии захватили испанские Нидерланды и Италию, а французский союз с Баварией угрожал Вене.

После смерти Вильгельма в 1702 г. его место во главе англо-голландских армий занял Марлборо. В течение двух лет голландские союзники заставляли его держать оборону. Затем в 1704 г., когда французская армия оказалась фактически на Дунае, Марлборо совершил свой знаменитый поход по Рейну и, пройдя всю страну, вступил в Баварию. Французы, застигнутых врасплох, приостановили свое движение к Вене, и, после того как они потерпели поражение в битве при Бленхейме, изменившей весь ход войны, Бавария была завоевана. С этого времени все сводилось главным образом к вопросу о том, как долго готовы держаться обе стороны, прежде чем они смогут достичь соглашения. В результате нескольких кампаний, продолжавшихся до 1708 г., Марлборо очистил испанские Нидерланды от французов. Австрийцы оккупировали Италию. В Испании небольшая британская армия, умело эксплуатируя национальные обиды и притязания каталонцев, добилась некоторых успехов и захватила, но не смогла удержать Мадрид.

К 1710 г. обе стороны, истощив свои силы сражениями, почти прекратили военные действия. Виги не стремились заключать мир, так как продолжение войны казалось им наиболее верным способом удержать власть, но в конце концов сквайры-тори, для которых война означала лишь увеличение земельных налогов, сумели использовать общую усталость от войны, чтобы вытеснить своих противников. Виги были ослаблены внутренними распрями, и их падение интересно как показатель той роли, которую могли еще играть придворные интриги в английской политике. В то время всеобщие выборы скорее следовали за сменой правительства, а не предшествовали им. После того как тори пришли к власти, им было нетрудно использовать свои официальные возможности патронажа и подкупа для обеспечения большинства в парламенте.

В конце 1711 г. Марлборо был отстранен со своего поста, и на следующий год война закончилась подписанием Утрехтского мирного договора. Французский ставленник остался королем Испании, откуда оказалось совершенно невозможным его выдворить, но Австрия захватила Италию и Нидерланды, что дало возможность сохранить равновесие сил и обеспечить южную границу Голландии. Каталонцы, которым прежде давались самые заманчивые обещания, были оставлены для расправы испанскому правительству.

Британия сохранила за собой Гибралтар и Минорку – ключи к военно-морскому господству в Средиземном море. В Америке были захвачены Новая Шотландия и территория Гудзонова залива, которые в начале столетия были оккупированы французами. Опасение англичан, что более сильное правительство Испанской Америки будет представлять собой угрозу для торговли, было устранено включением в договор пункта, по которому Британии предоставлялось монопольное право на поставки испанским колониям рабов и фактическая, хотя официально и не подтвержденная, свобода торговли другими товарами. О значении работорговли можно судить на основании данных, по которым в период между 1680 и 1786 гг. из Африки в среднем отправляли морем 20 тысяч человек ежегодно.

Утрехтский мир знаменуется началом длительного мира. За последующие 30 лет британский экспорт увеличился по крайней мере на 50 процентов. Плантации в Америке и Вест-Индии росли и богатели, производя сахар, строевой лес, табак и рис во все больших количествах. Ограбление Индии шло полным ходом, и появилось много «набобов», владельцев огромных состояний, нажитых торговлей и грабежом на Дальнем Востоке. Богатство и мощь Голландии шли на убыль, а во Франции восстановление от военной разрухи двигалось медленно и тормозилось мертвой хваткой бюрократической государственной машины. Теперь Англия, несомненно, занимала ведущее положение в европейской торговле, и все условия, необходимые для основания империи, были созданы. Утрехтский мир был делом рук тори, но это было последнее, что им удалось осуществить в течение полстолетия – и по иронии судьбы это ознаменовало собой начало торжества вигов.

2. Партийная политика

Победа тори в 1710 г. частично явилась результатом их оппозиции войне, ставшей непопулярной, а также неуверенности в будущем, существовавшей в политических кругах. В 1701 г. Акт о престолонаследии установил преемственность трона Ганноверским домом в случае, если Анна, которой предстояло занять трон после Вильгельма, умрет бездетной. Таким образом, правление Анны было чем-то вроде междуцарствия. Тори в основном были готовы принять ее в качестве законного монарха и спокойно ожидать будущих событий. Почти все политические лидеры обеих сторон перестраховывались, ведя тайные переговоры со Стюартами, хотя открыто заявили о своем принятии закона о престолонаследии. Среди этих политических двурушников находились Марлборо и Годолфин, генерал и финансист военной партии, занимавшей промежуточную позицию между вигами и тори. Существование этой промежуточной группы и нежелание политиков взять на себя окончательные обязательства создали курьезную ситуацию, при которой происходила постоянная перебежка из одной партии в другую, имевшую, как казалось, наибольшее преимущество в тот момент.

Таким образом, вопрос о преемственности престола приобрел большую значимость скорее не в связи с лицами, которых он касался, а в связи с тем, что от него зависели судьбы политических партий – и вполне возможно, что и жизнь политических деятелей. Болинброк, лидер тори, шарлатан, напичканный обилием раздутых банальностей, которые он ухитрился выдать за политическую философию, принялся подготавливать государственный переворот, когда увидел, что наследование престола Ганноверской династией погубит его партию.

Прежде всего умеренные тори были отстранены от руководства партией и заменены якобитами. Затем он взялся проводить аналогичные замены среди офицеров армии и флота, а также среди городских магистратов и правительственных чиновников. Но еще до того, как чистка государственного аппарата пошла полным ходом, неожиданно умерла Анна (1 августа 1714 г.), и его планы рухнули. Но даже если бы обстоятельства ему благоприятствовали, весьма сомнительно, что Болинброк когда-либо обладал необходимым чувством реализма или достаточной решимостью, чтобы провести успешную контрреволюцию.

С 1714 по 1783 г. виги находились у власти без особых препятствий и серьезных проблем, и партия тори, победившая в конце того столетия, сильно отличалась по своей политике и социальному составу от партии тори времен королевы Анны. В промежуточный период тори-сквайры вернулись в свои поместья – чтобы роптать и притеснять мелких арендаторов, пытаясь возместить убытки от налогов на земельную собственность, наложенную на нее военной политикой вигов. Кое-кто из тори попал в парламент, как представители графств, но они так и не сумели создать серьезной оппозиции. Камнем на шее у них висел половинчатый якобитизм, убеждение, за которое они не хотели бороться или приносить жертвы, но которое помешало им стать у власти при ганноверском режиме. Якобитизм политически умер в Англии после 1715 г., но он еще долго оставался скелетом в шкафу тори.

В Шотландии якобитизм обладал большим практическим значением, особенно в горной части страны, где он имел глубокие социальные корни в борьбе кланов за сохранение их родовой организации и культуры против буржуазной и частично английской культуры южной низинной части страны. Он продолжал также играть важную роль в феодальной войне между наиболее могущественным родом Кемпбелл и теми родами, которые были против его господства. Поскольку Кемпбеллы давно уже сделались ковенантерами и вигами, их противники, естественно, примкнули к якобитам. Остальные шотландцы не являлись настоящими якобитами, но давняя ненависть к Англии и ко всему английскому заставила их забыть о преследованиях Стюартами ковенантеров и держаться жесткого нейтралитета.

Ничто не иллюстрирует антианглийские настроения Шотландии лучше, чем события, приведшие к Акту об унии, принятой вигами в 1707 г. как часть своей военной и партийной стратегии. В 1703 г. шотландский парламент издал «Защитительный закон», направленный против наследования престола Ганноверской династией. Таким образом, виги во время войны столкнулись с перспективой полного разрыва с Шотландией и установления режима, который мог оказаться крайне враждебным для них. В 1704 г. английский парламент нанес им встречный удар «Законом об иностранцах», который запрещал всякий импорт товаров из Шотландии до тех пор, пока не будет признано право Ганноверской династии на престол. Это отняло у шотландских скотоводов их главный рынок. На север к границе были двинуты войска, и казалось, что вот-вот начнется война. Но продажность шотландских лордов и парламента сделала свое дело, и Акт об унии был утвержден в сопровождении беспорядков и высадки нерегулярных войск. Шотландия добилась права торговать с английскими колониями, но, с другой стороны, ее неразвитая промышленность пострадала от конкуренции с англичанами. В политическом отношении Шотландия превратилась в «одно обширное гнилое местечко», которое управлялось герцогом Аргайл, главой рода Кемпбелл.

Якобитское восстание при вступлении на трон Георга 1 в 1715 г. с самого начала было обречено из-за нерешительности руководства. За несколько последующих лет через горную часть Шотландии были проложены военные дороги, и на протяжении длительного периода мира любое восстание было невозможно. Но в 1745 г., когда Англия и Франция снова начали воевать, «молодой претендент», внук Якова II, высадился на берег Шотландии для диверсии. И хотя в 1745 г. перспективы для Стюартов выглядели гораздо более благоприятными, на самом деле они имели теперь еще более слабую поддержку, чем в 1715 г., и еще меньше шансов на успех. Армия, состоящая из 5 тысяч горцев, прошла на юг вплоть до самого Дерби, не встретив серьезного сопротивления, вызвала панику в Лондоне и ретировалась так же поспешно, как и пришла. Преследуемые крупными силами регулярных войск, они были схвачены и разбиты при Каллодене вблизи Инвернесса.

За поражением армии горцев последовало полное разрушение родовой системы. Вожди, принимавшие участие в восстании, были заменены другими, и все они одинаково были превращены в лендлордов. Родовые суды, родовой традиционный костюм и даже волынка (классифицированная как «военный инструмент») были запрещены. Присвоив себе родовые земли, вожди, ставшие лордами, принялись систематически сгонять с земли крофтеров – земледельцев-арендаторов небольших ферм. В XVIII в. обширные пространства земли были превращены в овцеводческие фермы; 40 тысяч горных жителей эмигрировали в Америку; еще большее число их уехало в Глазго и новые промышленные города. В середине XIX в. начался окончательный упадок, когда овцы и пастухи, остававшиеся для ухода за ними, уступили свое место оленям, за которыми не требовалось никакого ухода. Когда огромный приток австралийской шерсти, примерно после 1870 г., сильно снизил цены, леса с оленями стали куда более выгодными, чем овцы, и замена овец оленями значительно ускорилась. В горной части Шотландии, так же как и в Ирландии, страдания и нищета народных масс были вызваны главным образом скачком общества от родового строя к буржуазному, совершенному на протяжении жизни всего нескольких поколений, тогда как в других местах на это потребовалось много столетий и феодализм в качестве промежуточной стадии.

В Англии все характерные черты вигири воплотились во властной личности Роберта Уолпола. Предприимчивый норфолкский землевладелец, финансовый гений, знакомый со всеми тонкостями коммерции не хуже любого торговца из Сити, коллега и руководитель крупных пэров-виги, проницательный, хищный и прагматичный человек, он символизировал собой интересы и характер единого союза, который управлял Англией.

Политика вигов выглядела достаточно просто. Прежде всего, избегать внешних войн, которые наносили ущерб торговле. Затем, насколько это возможно, снизить налоги, которыми облагались торговцы и промышленники, и компенсировать их за счет увеличения налогов на товары широкого потребления и на землю. Но поскольку верхушка партии вигов сама принадлежала к землевладельцам, было небезопасно вызывать активную враждебность сквайров, и земельный налог оставался достаточно низким, а сельское хозяйство стимулировалось поддержкой и выплатами правительства. Благодаря тому что Уолполу удавалось избежать войны, он на деле сумел значительно снизить земельный налог. Все политически активные классы были, таким образом, удовлетворены, а народные массы, в этот промежуточный период между эпохой стихийных вооруженных восстаний и эпохой организованных политических волнений, не имели действенных способов выразить свое недовольство.

Именно во времена Уолпола начала оформляться система управления через кабинет министров. До сего времени парламент довольствовался изданием законов, голосованием за, а иногда и против принятия бюджета и предоставлял непосредственное руководство делами, исполнительную власть, королю. Теперь же правящая группа буржуазии взяла на себя фактический контроль над управлением страной через кабинет министров, который, по сути, является не более чем комитетом, сформированным из лидеров правящей партии, выражающих интересы этой правящей группы в любое время. Кабинет, номинально управляемый парламентом, в действительности сам управляет парламентом при условии, что партия имеет в нем большинство.

В наше время кабинет должен располагать большинством в палате общин, должен быть объединен коллективной ответственностью, то есть все его члены должны публично придерживаться единой политической линии, и во главе кабинета должен стоять премьер-министр, наделенный правом решающего голоса.

Во времена Уолпола ни одно из этих условий еще не являлось обязательным. Тогда еще не было четко установлено, является ли кабинет ответственным перед парламентом или перед королем (сегодня теоретически правительство все еще являлось «правительством ее величества»). Кабинет зачастую состоял из явно враждебных друг другу лиц, публично отстаивающих свои несогласия. Уолпол никогда не назывался премьер-министром, что тогда считалось чем-то чуждым английской конституции, хотя в действительности он исполнял большую часть полномочий премьера. И тем не менее можно сказать, что именно в это время были сделаны решающие шаги по направлению к непосредственному управлению Англией буржуазией, для которой кабинет зарекомендовал себя таким подходящим инструментом. Эти изменения облегчались тем, что как Георг I, так и Георг II были мелкими, тупоголовыми немецкими князьками, больше интересовавшимися Ганновером, чем Англией, совершенно несведущими в английских делах и в английском языке. Так что они охотно предоставляли Уолполу и вигам возможность управлять вместо себя до тех пор, пока они получали должное количество профита и льстивых заверений.

Вопрос о парламентском большинстве возникал редко, так как обычно каждое правительство могло его себе обеспечить. Открытое правление буржуазии нашло свое точное и естественное выражение в систематической коррупции, свободно практикуемой и широко признаваемой. Некоторые современные историки возражают против применения в данном случае слова «коррупция», так как голоса в парламенте, как правило (но не всегда), не покупались за наличные деньги. Вместо этого они обеспечивались синекурами, должностями, контрактами, титулами, льготами для семей или друзей членов парламента. В интересах партии вигов широко применялось государственное покровительство.

В избирательных округах положение обстояло не лучше. Общее число избирателей в середине XVIII в. оценивалось в 245 тысяч: из них 160 в графствах и 85 в муниципальных городах. Но историк тори сэр Льюс Нэмир заявляет, что «если взять всю Англию в целом, то, вероятно, не более чем один из каждых двадцати избирателей на выборах в графствах мог свободно пользоваться своими законными правами». Графства, самые большие и независимые из избирательных округов, «являются чистейшим образцом классового представительства», почти всегда избираемого в парламент лендлордов, как правило, из членов нескольких фамилий графства.

В муниципальных городах дело обстояло даже еще хуже. Из 204 городов, избиравших членов парламента, только в 22 насчитывалось свыше 1 тысячи избирателей, в 33 было примерно от 500 до 1 тысячи избирателей, из которых многие были полностью и заведомо коррумпированы. В остальных городах избирательным правом пользовались только корпорации, привилегированное меньшинство населения или же владельцы собственности (гнилые местечки), а также местечки уже настолько маленькие, что они полностью контролировались каким-нибудь местным магнатом (карманные местечки). Насколько это было возможно, выборов всячески старались избегать из-за больших расходов на них, и зачастую на всеобщих выборах только три или четыре графства участвовали в избирательной борьбе. Тот факт, что каждый округ избирал двух депутатов, облегчал возможность заключения всевозможных сделок между различными заинтересованными сторонами. Если все же проводился подсчет голосов, то тогда голоса покупались либо получались путем обмана или запугивания.

Построенная на такой основе партийная политика становится все менее и менее политическим делом и все более и более обыкновенным личным стяжательством. Считалось вполне приемлемым и респектабельным, если джентльмен «зарабатывает себе на хлеб голосованием в палате общин», и главной заботой таких министров, как герцог Ньюкасл, было «найти достаточно большое пастбище для скота, который надлежит кормить».

Более чем в течение пятидесяти лет виги кормились и жирели и в отсутствие реальной оппозиционной партии распадались на враждующие группировки, постоянно объединявшиеся и переобъединявшиеся под руководством того или иного заводилы или благодетеля. Именно в результате такой внутренней склоки в 1742 г. закончилась карьера Уолпола. Группы, объединившиеся для его вытеснения, состояли из коррумпированных охотников за должностями и представляли собой агрессивную, воинственную часть буржуазии, тогда как Уолпол представлял ее более консервативную и миролюбивую часть. Последняя видела, что ее богатство невероятно возросло за двадцать пять лет мира. Первые же видели свою силу и возможности еще большего накопления богатства в проведении политики открытой колониальной войны.

Они сосредоточили общественное внимание на частых спорах, возникающих из-за торговли с испанскими колониями; взывая к жадности и жестокости, они добились призывов к войне, которым Уолпол, хотя и очень неохотно, уступил в 1739 г. «Война из-за уха Дженкинса»[42], превратившаяся вскоре в общеевропейский конфликт из-за австрийского наследства, завершила эпоху Уолпола и положила начало эпохе Питта, хотя Питт достиг вершины своей власти только десятью годами позже. Подобно Уолполу, Питт был чрезвычайно символической фигурой. Внук одного из крупных набобов, жестокий, высокомерный, напористый империалист[43], он пробился сквозь респектабельную гниль вигов, чтобы завершить распад, которому положил начало период длительного мира.

В середине XVIII в. Англия оказалась на грани как промышленной революции, так и еще одного раунда великих войн. В вихре этих событий были уничтожены ранее существовавшие партийные разногласия и намечены новые линии разграничения. Но какое-то время казалось, что политические партии как бы исчезли среди полной неразберихи мелких фракций.

3. Колониальная война

Предполагается, что Питт начал осуществлять свое намерение завоевать Канаду на берегах Эльбы: будет справедливее сказать, что он намеревался завоевать ее в банке на улице Треднидл. За морским превосходством, за подвигами Вульфа и победами Фридриха Великого крылась власть британских финансистов, способных снабжать армию самым лучшим оружием и снаряжением, какое только тогда имелось, а также с помощью больших субсидий купить себе поддержку европейских союзников. Именно поддержка британских банков предоставила возможность Пруссии, стране с неразвитой промышленностью и торговлей, одержать громогласные победы и утвердиться в качестве великой европейской державы.

Основной план великой британской стратегии заключался в следующем: прежде всего необходимо было купить европейского союзника Австрию во время Войны за австрийское наследство (1740–1748) и Пруссию во время Семилетней войны (1756–1763) в качестве противовеса главному врагу в Европе – Франции. При помощи этого союзника и небольшого количества экспедиционных войск, посланных на континент, главное внимание Франции удалось отвлечь, так что Британия под прикрытием военно-морского флота смогла сосредоточиться на ведении более выгодной войны за французские колониальные владения.

Хотя Война за австрийское наследство и Семилетняя война номинально отделены друг от друга периодом восьмилетнего мира, фактически они представляют собой одно целое, поскольку война в колониях продолжалась беспрерывно. Детали хода этих войн в Европе – захват Силезии Пруссией и невероятные кампании, в результате которых Фридрих одержал победу над значительно превосходящими по силам армиями Франции, Австрии и России, – представляют интерес скорее для европейской, чем для английской истории. Поэтому мы можем ограничиться рассмотрением колониальной борьбы.

Французские и британские владения располагались рядом друг с другом в трех главных районах европейской экспансии, не считая Южной Америки, которая оставалась испанской монополией. Это были Индия, Северная Америка и Вест-Индия. В последней области почти не происходило имеющей значения борьбы. Острова, удерживаемые соперничающими странами, были разбросаны недалеко друг от друга, но переносить военные действия с одного острова на другой вызывало затруднение, и военно-морское превосходство дало возможность британцам захватить многие подвластные французам изолированные владения без сопротивления. Таким образом, основная борьба велась за захват Индии и Северной Америки.

Ост-Индская компания неуклонно росла и укреплялась на протяжении целого столетия, и к 1740 г. она располагала капиталом в 3 миллиона фунтов стерлингов, с которого акционерам выплачивалось 7 процентов дивиденда. Но это составляло лишь незначительную часть прибыли, получаемой из Индии. Компания обычно платила своим служащим только номинальное жалованье: их реальные и, можно сказать, непомерные доходы были получены путем взяток, вымогательства и частной торговли. Компания сохранила за собой право на монопольную торговлю между Индией и Британией, но внутри Индии полностью предоставила торговлю своим служащим. Клайв однажды заявил, что человек из плоти и крови не может устоять перед соблазнами, таящимися для авантюристов в той части земного шара. Даже директора компании были вынуждены осудить систему, которую сами же и создали и которая в конечном итоге поставила под угрозу прибыль акционеров. Они сетовали на «плачевное состояние, до которого вот-вот будут доведены наши дела из-за продажности и ненасытности наших служащих и всеобщей развращенности нравов во всем поселении… Мы должны также добавить, что, по нашему мнению, огромные состояния, приобретенные путем внутренней торговли, были нажиты при помощи неслыханной доселе жестокой тирании и репрессивных действий».

Французы, прибывшие в Индию только в конце XVII в., когда компания уже прочно там укрепилась, были вынуждены с самого начала отстаивать свои позиции с помощью вооруженной силы. На Маврикии была создана военно-морская база и собрана небольшая армия, состоявшая из туземных войск, обученных по европейскому образцу. Английская компания вскоре ответила на этот шаг созданием собственной частной армии. Поскольку французские части были главным образом сосредоточены в Пондичерри, вблизи Мадраса, а также в Чанданнагаре, около Калькутты, столкновение было почти неизбежно.

В XVIII в. Индия пребывала в состоянии исключительной слабости и растерянности. Империя Моголов рушилась, и местные чиновники объявляли себя независимыми правителями. Общее положение было несколько сходно с положением в Европе в начале Средних веков.

Огромное превосходство оружия, которым располагали частные армии французов и англичан, дало последним возможность вмешаться в местную войну туземных правителей и легко добиться успеха. Англичане и французы занялись игрой в создание «королей», ставя марионеточных принцев, которых они могли подчинять своей власти.

Такая политика прежде всего привела к открытой войне за Мадрас, который французы захватили в 1746 г., но вернули по мирному договору, положившему конец Войне за австрийское наследство в 1748 г. В следующем году англичане и французы вмешались на враждующей стороне в войну в Карнатаке. После победы Клайва под Аркотом и Кута под Вандивашем фактическими правителями этой провинции остались англичане. В 1760 г. был захвачен Пондичерри.

Битва при Плесси в 1757 г. сопровождалась завоеванием богатой провинции Бенгалии. Плесси предшествовал инцидент, породивший одну из самых известных историй о злодеяниях, о так называемой «Черной калькуттской яме». Дело в том, что «Черная яма» была обычной тюрьмой Ост-Индской компании, в которой умерли несколько англичан, заключенных в нее из-за распри между компанией и набобом Бенгалии по причине того, что тюрьма была переполнена в сезон сильной жары. Это был случай бессердечного отношения к людям, перекликавшийся с инцидентом в английском тюремном поезде в 1921 г., когда в нем задохнулись восемьдесят узников племени мопла.

Военные действия закончились в 1763 г. Парижским мирным договором, по которому Ост-Индская компания оставалась полновластным хозяином большой части страны, а французы ограничивались несколькими торговыми станциями, которые им было запрещено укреплять. С этого времени возможности для эксплуатации стали ничем не ограниченными. С одной только Бенгалии компания и ее служащие получили за счет взяток свыше 6 миллионов фунтов стерлингов с 1757 по 1766 г. В Мадрасе и Карнатаке положение дел выглядело весьма схожим. Огромные состояния наживались благодаря монополии на торговлю такими важными товарами, как соль, опиум и табак. В 1769 и 1770 гг. англичане искусственно вызвали голод на большой территории, припрятав рис и отказавшись его продавать, кроме как по завышенным ценам. Сам Клайв нажил одно из самых огромных состояний того времени тем, что принимал взятки и «подарки» от туземных правителей.

В 1767 г. британское правительство настояло на своем непосредственном участии в грабеже, и компанию обязали выплачивать казначейству 400 тысяч фунтов стерлингов ежегодно. «Регламентирующий акт» 1773 г. сделал новый шаг к закреплению за английским правительством частичного контроля над захваченными провинциями. Направленный якобы на контроль притеснений, чинимых компанией, этот акт в действительности имел своей целью систематизацию эксплуатации Индии, приносившей теперь такие огромные доходы, что нельзя было позволять и дальше попадать им в частные руки. Этот акт знаменует собой начало перехода от первой стадии британского вторжения, когда Индия была источником ряда ценных товаров, которые не могли быть произведены внутри Британии, ко второй стадии, когда Индия становится важнейшим рынком сбыта для британских промышленных товаров, в особенности хлопчатобумажных изделий.

В Америке, так же как и в Индии, в начале войны французы добились значительного успеха. Здесь британские колонии тянулись длинной линией от Мэна до Флориды по берегу Атлантического океана, а Аппалачские горы служили как бы барьером между колониями и внутренней частью страны. Французы владели двумя основными колониями – Канадой, на севере вдоль реки Святого Лаврентия, и Луизианой, в устье Миссисипи. Отсюда они продвинулись вверх по реке Огайо и вниз через Великие озера, пытаясь захватить в клещи местность, лежащую позади английских колоний, и помешать дальнейшему продвижению англичан в западном направлении. В этом продвижении ключевым местом был форт Дюкен, расположенный на западном краю единственного доступного пути через горы.

Сражение, которое началась с атаки форта Дюкен в 1755 г., было отбито с тяжелыми потерями. В это время французы, несмотря на то что в Канаде проживало всего около 150 тысяч человек против двух миллионов жителей английских колоний, обладали большим преимуществом благодаря своей централизованной военной организации. Многие английские колонии находились на большом расстоянии от места военных столкновений и не имели опыта действовать совместно.

Спустя некоторое время британская военно-морская блокада помешала французскому подкреплению достичь Канады, тогда как сами британцы доставили туда большую армию вторжения.

С 1758 по 1760 г. Вульф захватил Канаду в результате нескольких кампаний, закончившихся взятием Квебека. Форт Дюкен был взят в 1759 г. и переименован в Питтсбург. В наше время он является важным железнодорожным узлом в центре тяжелой промышленности Америки. Завоевание Канады включало в себя также захват огромной незаселенной области между Аппалачскими горами и Миссисипи. Одновременно с этими событиями были захвачены: Сенегал в Западной Африке, Флорида и ряд Вест-Индских островов. Тогда эти острова с их сахарными плантациями, представлявшими огромную ценность, считались даже более важными, чем Канада. При обсуждении предварительных условий Парижского мира возникли серьезные дебаты по поводу того, сохранить за собой Канаду или же Гваделупу. Герцог Бедфорд выразил широко распространенное мнение, когда сделал следующее замечание: «Не знаю, не было ли соседство французов с нашими северными колониями наибольшей гарантией их зависимости от метрополии, которой, я боюсь, они начнут пренебрегать, как только исчезнет их страх перед французами». То, что Канаде в конце концов отдали предпочтение перед Гваделупой, объясняется скорее стратегическими, чем экономическими причинами: опасность со стороны враждебной иностранной державы в Северной Америке оценивалась выше, чем опасность любого возможного мятежа со стороны английских колонистов.

Когда в 1763 г. Парижский мир положил конец Семилетней войне, Англия сохраняла за собой свои индийские колонии, Канаду, Сенегал и некоторые, но не все, французские острова в Вест-Индии. Теперь империя достигла своих наибольших размеров, которые стали еще внушительнее уже после того, как Наполеоновские войны принесли ей новые завоевания. Мирный договор был заключен в строжайшей секретности и подписан без ведома Фридриха Прусского, которому предоставили самому добиваться выгодных для него условий. Это был предательский поступок, за который пришлось вскоре очень дорого поплатиться.

Между тем политическое положение в Англии претерпело новые изменения. Раскол среди вигов и вступление в 1760 г. на престол Георга III, который, в отличие от своих предшественников, больше интересовался английскими, чем немецкими, делами, снова предоставили короне возможность проводить собственную политику. Георг, как это иногда предполагалось, не пытался, подобно Стюартам, освободиться от контроля со стороны парламента. То время, когда это было возможно, уже давно прошло. Скорее он пытался сделаться «первым среди торговцев мандатами „гнилых местечек“, выборных джентльменов, занимавшихся спекуляцией парламентских мест в городах Англии».

Король все еще обладал значительной властью в выборе своих министров, и, как только он отобрал людей достаточно покорных, как, например, своего шотландского наставника лорда Бьюта, он смог заставить работать на себя всю машину официального покровительства и коррупции. Для известных вигских семей, которые создали эту машину и монополизировали ее в течение полувека, это было возмутительно несправедливым, и они противились такому положению всеми силами. Но при Ньюкасле они сделались более уступчивыми и дезорганизованными, а их сторонники вскоре переметнулись на сторону тех, у кого был более пухлый кошелек. После нескольких десятилетий, в течение которых то и дело происходило перемешивание группировок, партийные разногласия, казалось, почти исчезли, возникли новые партии, носившие старые названия, но выражавшие иные интересы.

Тори, освободившиеся наконец от примеси якобитства, постепенно превратились в «патриотическую» партию: партия вигов медленно распадалась и вступила в длительный период оппозиции и бессилия. Новая партия тори собрала вокруг себя, помимо ее основного старого ядра из сквайров, большое количество крупных землевладельцев, которые ранее поддерживали партию вигов, а также большую группу из представителей высших классов, банкиров и поставщиков армии – всех тех, чьи прибыли зависели от правительства и начинали стремительно увеличиваться, если это правительство проводило политику войны. Торговые и финансовые элементы, группировавшиеся вокруг Ост-Индской компании, откололись от основного костяка партии вигов, продолжавшего находиться в руках традиционно господствующих фамилий – в дальнейшем клики Голландского дома. Влияние этой клики значительно усилилось в связи с тем, что к ней примкнули промышленные капиталисты, сосредоточившиеся главным образом в новых городах, не добившихся права быть представленными в парламенте и до этого времени не принимавших активного участия в политике.

Вскоре выявились два полюса притяжения: империализм двора, правительства и финансистов, привлекавший к себе все привилегированные классы, и новый радикализм, поначалу буржуазный и несколько циничный, но затем пролетарский и подлинно революционный. Этот радикализм привлекал к себе одновременно как людей, лишенных собственности и привилегий, так и большое количество тех, кто видел в радикализме путь вступления в ряды привилегированных лиц. Начало развития английского радикализма лучше всего рассмотреть в связи с восстанием в американских колониях, с которым он был связан самым тесным образом.

4. Американская революция

Семилетняя война закончилась обширными колониальными завоеваниями: она также оставила большой государственный долг и настолько тяжелое бремя налогов, что, по мнению финансистов, дальнейшее их увеличение стало уже невозможным. Как всегда, основная часть нового налогообложения легла на предметы широкого потребления: пиво, солод, спиртные напитки, а также на все товары, подлежащие оплате пошлиной, было надбавлено еще 5 процентов к их цене. Для покрытия части издержек на все еще находящиеся в Америке армию и флот правительство приняло решение заставить колонистов платить налоги под тем предлогом, что война велась в интересах колоний, хотя американские колонии уже фактически понесли значительную часть расходов на кампании в Канаде.

Гренвиллевский «Акт о гербовом сборе» от 1765 г. вызвал бурные протесты и был аннулирован в следующем году, однако номинально налог был сохранен и право английского парламента облагать налогами колонии отстаивалось с особой настойчивостью. Колонисты, имевшие свои собственные представительные учреждения, выдвинули старый лозунг: «Никакого налогообложения без представительства». И якобы именно под этим лозунгом началась революция. Имелись, однако, и другие проблемы, которые крылись гораздо глубже, хотя они послужили бы менее эффективной платформой и поэтому остались в тени. Экономическая организация империи в XVIII в., нашедшая отражение в «Навигационных актах», нацеливалась использовать торговлю и богатства колоний исключительно в интересах правящего класса Англии.

Наиболее ценные продукты колоний, такие как табак из Виргинии, рис из Каролины, сахар из Вест-Индии, а также смола и строевой лес из Новой Англии, бесценный материал для судостроения, могли вывозиться только в Англию или Шотландию. Следует, однако, отметить, что на внутреннем рынке этим товарам предоставлялись льготы. Колониям в равной степени запрещалось ввозить промышленные товары из каких-либо других стран, кроме Англии, и развитие промышленности в самих колониях подвергалось проверке, если оно могло конкурировать с аналогичной отраслью промышленности в самой Англии. Таким образом, хотя в начале XVIII в. в Новой Англии выплавка железа была уже довольно высоко развита, изготовление железных и стальных изделий там было запрещено, а необработанное железо должно было перевозиться на кораблях через Атлантический океан в Англию, из которой американцам приходилось ввозить необходимые им железные изделия.

Запрещение прямой торговли между американскими колониями и Европой не создавало особо серьезной проблемы: гораздо важнее стоял вопрос о торговле внутри самой Америки с французскими и испанскими колониями. Эта торговля была запрещена всеми тремя странами, которые придерживались меркантилистских теорий, на которых основывались «Навигационные акты».

На практике такую торговлю оказалось совершенно невозможно прекратить, и она велась в широких масштабах, так что контрабанда стала своего рода национальным занятием всех стран Америки. На деле к «Навигационным актам» относились терпимо только по той причине, что их никогда строго не придерживались. Но с введением «Акта о гербовом сборе» и попыткой обложить колонистов налогами усилился также и контроль над соблюдением «Навигационных актов», который был усилен частично в интересах промышленности Англии, а частично ради получения дополнительных доходов.

Британские военные суда начали преследовать контрабандистов, и не исключено, что налогообложение вызвало взрыв возмущения, поскольку оно тратилось на содержание армии, которая больше не требовалась для защиты колонистов от французов, а использовалась лишь для того, чтобы помешать колонистам заниматься тем, что они считали своим законным делом. Если бы еще продолжала существовать какая-нибудь угроза со стороны Канады, вполне вероятно, что колонистам пришлось бы подчиниться этим нововведениям, но с падением Квебека они больше не ощущали потребности в британской защите и желания подчиниться британскому диктату. Правительство Англии вряд ли могло избрать более неподходящее время для предъявления своих требований.

Много усилий было потрачено историками обеих сторон, пытавшимися обосновать законность всего совершавшегося. Не составляет особого труда доказать законность какого-либо события, но совершенно бесполезно судить о революции на основе законности. Важно то, что американская буржуазия росла и набирала силу и, подобно английской буржуазии XVII в., была вынуждена самим фактом своего роста сметать стоящие перед ней преграды. Учитывая усугубляющееся влияние национального вопроса во время Войны за независимость, можно сказать, что американская и английская революции образуют почти точную параллель, как по своим целям, так и по движущим силам. Лидером американской революции выступала крупная буржуазия, за которой в роли рядовых шла мелкая буржуазия, а внутренняя классовая борьба революции сосредоточивалась главным образом вокруг земельного вопроса – борьба, которая не была окончательно завершена до поражения Эндрю Джексона. Борьба велась в основном мелкими фермерами, торговцами и ремесленниками, но выгоду от нее получали купцы и плантаторы, типичным представителем которых и был Вашингтон.

Так как американская революция была одновременно и борьбой за национальную независимость, то помощь из Англии носила особый характер. Защитники колонистов должны были ожидать, что их окрестят антинационалистами и предателями. Революция примечательным образом совпала с рождением английского радикализма и помогла создать условия для зарождения рабочего движения. Поскольку после завершения революции в Англии английская буржуазия становится реакционной, открывается широкая дорога для выхода на арену нового класса и новой революции.

Группа, возглавляемая Питтом, теперь уже графом Чатемом, выступила против притеснения американцев с позиции «разумных империалистов», обосновывая это тем, что такая политика должна привести к крушению империи, но имелось также и активное меньшинство, которое открыто требовало для американцев права решать свою собственную судьбу. Джон Уилкс начал свою политическую карьеру в пятидесятых годах XVIII в. в качестве империалиста Чатемской школы. По-видимому, в то время у него не было другой идеи, кроме как играть в политическую игру, в которую играли все молодые джентльмены, обладающие способностями и средствами. В ранние годы правления Георга III, во время его знаменитых выпадов по поводу «общих ордеров»[44]и свободы печати, он занял позицию, отстоявшую гораздо левее позиций любой из существовавших тогда политических групп, и, едва ли не вопреки своему желанию, стал признанным вождем простых жителей Лондона и торговцев из Сити.

На протяжении полустолетия лозунг «Уилкс и Свобода» служил наиболее популярным лозунгом, а 1768 г., когда Уилкс был избран от Мидлсекского графства и смещен со своей должности, отмечался демонстрациями и стачками неслыханных масштабов. 10 мая солдатам было приказано стрелять в большую толпу, в результате чего было убито шесть человек и многие получили ранения. Эта «бойня на полях Святого Георгия» привела только к усилению народных волнений. В самый разгар этих беспорядков Лондон захлестнула невиданная волна забастовок, в которой участвовали ткачи, моряки торгового флота, лодочники, портные, углекопы и люди других профессий. Авторитет Уилкса возрастал вместе с ростом массового движения. Будучи лордом-мэром и шерифом Лондона, он действовал в роли народного трибуна и осуществил несколько важных мероприятий: он пресек спекуляцию мукой, выступал против набора лондонцев в вооруженные силы и улучшил положение заключенных в тюрьмах. Тем не менее к его недостаткам можно отнести тот факт, что он всегда выступал против любых мер по вмешательству в деятельность Ост-Индской компании. Его богатые сторонники были непосредственно заинтересованы в эксплуатации Индии, о которой народные массы практически ничего не знали и оставались к ней безучастными.

Уилкс и его последователи приняли участие во всеобщих выборах 1774 г. в качестве определившейся политической группы с программой, которая включала в себя сокращение срока полномочий парламента, изгнание из парламента лиц, получающих выплаты, и заместителей (в политической истории Британии заместителями были члены парламента, которые занимали оплачиваемые должности на государственной службе, как правило, синекуры, одновременно со своим местом в законодательном органе), справедливое и равное представительство и защиту народных прав в Великобритании, Ирландии и Америке – то есть с программой, в некотором роде предвосхитившей программу чартистов. Им удалось отвоевать приблизительно двенадцать мест, что явилось выдающимся достижением, если вспомнить, как мало в то время округов были достаточно обширными, чтобы хоть как-то отразить общественное мнение.

Уже в 1768 г. Уилкс находился в тесном контакте с руководителями восстания в американских колониях, и по мере того, как борьба против налогообложения продолжала обостряться, он становился главным выразителем интересов колоний как внутри, так и за пределами парламента. Очень большая группа купцов, в особенности тех, кто имел торговые связи и партнеров в Америке, резко выступала против политики британского правительства. Когда началась война, многие из наиболее богатых сторонников Уилкса покинули его ради получения правительственных подрядов, а многие политически незрелые рабочие были захвачены военной лихорадкой. Уилкс не прекращал и даже усилил защиту того дела, которое теперь стало непопулярным. С 1779 г. военный энтузиазм начал спадать, и тогда стало казаться, что Уилкс снова сможет сыграть важную роль в политике.

Однако в 1780 г. его активная карьера закончилась из-за вспышки бунтов лорда Гордона, проходивших под лозунгом «долой папистов» и походивших на внезапное извержение вулкана среди жителей лондонских трущоб. Эти бунты были направлены против дела, за которое Уилкс всегда боролся, и в то же время отчасти являлись следствием его прежних выступлений. Как член городского магистрата, Уилкс помог подавить мятеж и тем самым оборвал цепь, связывающую его с массами Лондона. Его радикальная деятельность стала затихать и потеряла прямую связь с рабочим движением всего следующего десятилетия, а также с левой группой аристократических вигов, руководимых Чарльзом Джемсом Фоксом. И тем не менее ее следует воспринимать как одну из первых ударов волны, захлестнувшей вскоре всю Европу.

В Ирландии отклик на американскую революцию оказался значительно сильнее, чем в Англии. В 1778 г. была создана армия, состоявшая из 80 тысяч волонтеров, имевшая якобы целью защиту Ирландии от вторжения. Подавляющее большинство волонтеров считало себя скорее армией национального освобождения, и вполне вероятно, что в тот период, когда все силы Англии были полностью заняты в другом месте, Ирландия могла бы обеспечить себе полную независимость. Но аристократические и буржуазные лидеры волонтеров, использовавшие их ради получения свободы торговли и законодательной самостоятельности коррумпированного и олигархического дублинского парламента, разоружили и предали их. Вольф Тон несколькими годами позже с горечью заявил, что «революция 1782 г. была революцией, которая позволила ирландцам продать честь, целостность и интересы своей страны за гораздо более высокую цену; это была революция, которая одним махом удвоила ценность каждого торговца парламентскими местами в королевстве, но в то же время оставила три четверти наших соотечественников, как и прежде, рабами, а управление Ирландией – в руках подлых и презренных людей, которые всю свою жизнь занимались ее унижением и грабежом… Власть осталась в руках наших врагов».

Что касается самой Америки, то «Акт о гербовом сборе» послужил только началом десятилетнего спора, закончившегося наложением американцами запрета на английские товары, попыткой обеспечить себе право ввоза силой, «Бостонским чаепитием», закрытием бостонского порта в качестве репрессалии и началом военных действий у Банкер-Хилл в 1775 г. В первые годы войны англичане добились ряда успехов. Колонисты страдали от тех же недостатков по части дисциплины и организации, которые ограничивали действия пуритан XVII в. и которые только усиливались соперничеством и разногласиями между отдельными штатами. Подобно пуританам, колонистам пришлось создавать инструмент борьбы уже в самом ходе войны. В этом им помогали жестокие методы британской армии, состоявшей главным образом из немецких наемных солдат, которым помогали индейцы.

В октябре 1777 г. американцы одержали свою первую крупную победу, когда генерал Бергойн и 5 тысяч солдат регулярной армии вынуждены были сдаться у Саратоги. Эта победа втянула Францию, Испанию, а позже и Голландию в войну против Англии, которой, главным образом из-за того, что Пруссия была оставлена в неведении во время заключения Парижского мира, впервые пришлось сражаться без европейского союзника. Балтийские страны, от которых флот Англии со времени восстания в Америке зависел более чем когда-либо из-за поставок строевого леса, смолы и пеньки, заключили пакт о вооруженном нейтралитете, направленном против Англии.

Впервые за весь XVIII в. британский военно-морской флот потерял свое господство на море, и французская блокада значительно способствовала сдаче Корнуоллисом, британским командующим в Америке, Йорктауна в 1781 г. Британское превосходство в Индии находилось под большой угрозой, и только благодаря некоторым достигнутым там успехам и победе на море, одержанной Родни в Вест-Индии, англичанам удалось в 1783 г. окончить войну на разумно выгодных условиях. Независимость Америки была признана, а Флорида и Минорка сданы Испании.

Победа американской революции нанесла сокрушительный удар по всей коррупционной олигархической системе XVIII в. и сопровождалась немедленной и резкой реакцией на нее внутри страны. Первым результатом этого стало возвращение вигов к власти на короткий период времени, в течение которого они пытались взять под контроль политическую деятельность короны и даже пресечь подкуп парламента.

Однако среди вигов произошел раскол, вызванный конфликтом между Уильямом Питтом-младшим, сыном Чатема, защитником интересов Ост-Индской компании, и Фоксом и Шелберном, искавшим поддержку у промышленников. Обе группы вели интриги с Георгом III и его министрами – лордом Нортом и Терлоу, причем Питт, воспользовавшийся для подкупов ресурсами Ост-Индской компании, сумел одержать верх над своими противниками. Фокс и Норт создали коалицию, которая внесла проект закона об установлении парламентского контроля над деятельностью компании, но он был отвергнут в результате оппозиции Питта, создавшего коалицию с Терлоу, которую в 1783 г. поддержал Георг III.

Когда Питт, которому скоро предстояло стать лидером реорганизованной партии тори, стал премьер-министром, он упрочил свое положение на выборах в 1784 г., где одержал победу, прибегнув для этого к средствам, даже тогда считавшимся исключительно дискредитирующими. И тем не менее он счел возможным выступить в роли реформатора и врага коррупции. Однако коррупция стала настолько мощным личным интересом, что ее сторонники не допускали любых изменений до тех пор, пока сохранялся существовавший баланс классовых сил. Уже через несколько лет начало Французской революции превратило большинство критиков в поборников британской конституции как «богоданной» и представлявшей собой «настоящий шедевр».

Любая попытка внести малейшие изменения в этот «шедевр» клеймилась как якобитство. В результате этого в парламенте количество защитников реформы уменьшилось до небольшой группы вигов, достаточно хорошо сплоченной, чтобы игнорировать подобные обвинения. Но это также привело к тому, что парламентская реформа стала предметом усиленного интереса рабочих масс.

5. Война и промышленность

Настоящую историю за период от 1688 г. до середины XVIII в. можно описать двумя словами: накопление капитала. Мы уже видели в предыдущих разделах этой главы некоторые пути, какими это накопление происходило. Во-первых, оно шло посредством роста государственного долга, а следовательно, и роста налогообложения, а также концентрации крупного капитала в руках небольшого класса людей, способных предоставить государству средства для ведения войны. Во-вторых, путем быстрого развития торговли, основанной прежде всего на монопольном управлении колониальной империей. И в-третьих, оно являлось результатом открытого ограбления Индии. В следующей главе будет описан еще один источник накопления капитала, а именно – окончательное уничтожение класса йоменов и создание сельского хозяйства на полностью капиталистической основе.

На первый взгляд этот период может показаться лишенным каких-либо разительных перемен. Общество было относительно стабильным, не наблюдалось резко выраженных изменений в отношениях между различными классами, не вспыхивало никаких восстаний, и почти не наблюдалось признаков открытого недовольства среди широких масс. Это была эпоха безоговорочного принятия общепризнанного авторитета властей, эпоха господства сквайра и священника в деревне, эпоха, в которой утонченность ценилась больше, чем воображение, и в которой слово «энтузиазм», подразумевавшее фанатизм, всегда употреблялось в пренебрежительном смысле. Но если глянуть глубже, то можно увидеть, как потоки золота текли в Сити, с каждым годом уровень их становился все выше и выше, пока наконец не разразился настоящий потоп, каким-то волшебством превратившийся в мельницы, шахты и литейные заводы, затопивший собою половину Англии и навсегда похоронивший старую жизнь. Этот потоп люди назвали «промышленной революцией», которой и будет посвящена следующая глава.

В действительности же, разумеется, революция не совершилась так внезапно и так драматично, как можно себе представить на основании приведенного здесь описания. Оно лишь подчеркивает то обстоятельство, что здесь мы имеем дело с поразительно ярким примером перехода количественного изменения – войны становились более дорогостоящими, эксплуатация колоний более выгодной, капиталисты более богатыми – в качественное. Это был переход из страны преимущественно сельскохозяйственной в страну преимущественно индустриальную, из страны с экономикой преобладающего торгового капитала в страну с преобладающим промышленным капиталом, из страны с относительно завуалированными и подавленными классовыми конфликтами в страну, разделенную на резко и неизбежно антагонистические друг другу классы.

С каждым накоплением капитала увеличивались возможности выгодного его использования. Войны XVIII в. почти все сопровождались захватом новых колоний: в ранее созданных колониях росло богатство и увеличивалось население. В 1700 г. в американских колониях насчитывалось около 200 тысяч жителей и от одного до двух миллионов 50 годами позже. С 1734 до 1773 г. белое население британской Вест-Индии возросло с 36 тысяч до 58 тысяч, а количество рабов увеличилось по меньшей мере в том же соотношении. Наиболее выгодным из всех британских владений фактически была Вест-Индия. В 1790 г. в нее, по подсчетам, было вложено 70 миллионов фунтов стерлингов против 18 на Дальнем Востоке, а торговля Вест-Индии с Англией почти вдвое превышала импорт и экспорт Ост-Индской компании. Богатейшие плантаторы Вест-Индии, в отличие от жителей американских колоний, составляли неотъемлемую часть английской буржуазии, вот почему американская революция не нашла у них отклика.

Такое беспрерывное увеличение колониального богатства и торговли обеспечивало постоянно расширяющийся рынок для британских товаров, рынок, для которого мелкомасштабные ручные методы производства домашней промышленности вряд ли могли быть адекватны. Крупномасштабные и затяжные войны XVIII в., которые велись регулярными армиями, не только приводили к постоянному спросу на британские товары, но и вызывали спрос на особые, стандартизованные товары.

Солдаты теперь носили одинаковую военную форму, и армия нуждалась в тысячах ярдов материи определенного цвета и качества; она нуждалась также в сапогах и пуговицах, в ружьях, стрелявших пулями определенного калибра, и в стандартных штыках, прикреплявшихся именно к этим ружьям. Помимо своих армий, Англии необходимо было накормить, одеть и экипировать также и многие армии своих союзников, боеспособность которых в равной степени зависела от британских субсидий и британской промышленности.

Именно неуклонно возраставший спрос на стандартизованные товары, а не гений того или иного изобретателя послужил основной причиной промышленной революции. Теоретически технические изобретения Уатта, Аркрайта или Робака могли быть сделаны в любое время, хотя, бесспорно, они зависели от технических достижений предшествующих поколений. В действительности же они были сделаны в конце XVIII в. именно потому, что условия этого периода заставляли людей искать способы решения проблем массового производства товаров, а также потому, что накопление капитала достигло того уровня, когда можно было в полной мере использовать методы массового производства.

Войны этой эпохи предоставляли прекрасный случай для всех, кто располагал капиталом или кредитом, взять на себя поставки для армии, и предоставление займов и кредита союзным державам было также одинаково прибыльным. Как и многим другим в XVIII в., этими поставками армии открыто спекулировали, а банкиры и армейские подрядчики составляли постоянную и не слишком уважаемую группу во всех парламентах этого века. Происходило беспрерывное взаимопроникновение земельной аристократии и классов банкиров и купцов. В каждом поколении десятки магнатов из Сити приобретали титулы и покупали земельные участки, особенно во внутренних графствах. Зачастую их отпрысков трудно было отличить от семей, разбогатевших еще в XVII в. или даже в XVI в. Помимо постоянного роста прибыли с капитала, вложенного в землю, владение землей придавало социальный статус в обществе, которого нельзя было добиться иным путем. В то же время землевладельцы начали вкладывать свои прибыли в промышленность и коммерческие предприятия, тогда как младшие сыновья помещичьих семей по-прежнему часто занимались торговлей.

Таковы были основные условия, которые привели Англию к промышленной революции. Во Франции та же серия событий, но при других обстоятельствах привела к совершенно другим результатам. Начиная с Войны за испанское наследство Франция все время оставалась в проигрыше. Даже ее победа во время американской войны не принесла ей ощутимой выгоды, чтобы возместить затраченные на войну расходы. Одну за другой Франция теряла свои колонии. Содержание таких сложных и дорогостоящих бюрократических и военных организаций французского государства оправдывало бы себя лишь в том случае, если бы Франция оставалась центром великой колониальной державы. Без колоний положение государства стало шатким и постоянно балансирующим на грани банкротства.

В то же самое время французская буржуазия ухитрялась извлекать прибыль, хотя и в меньшей степени, чем ее английские конкуренты, из общего расширения торговли, которое последовало за открытием мира для европейской эксплуатации, а также из тех доходов, которые приносит этому классу даже безуспешная война. В результате возник постоянно растущий, амбициозный капиталистический класс, столкнувшийся лицом к лицу с дискредитированным и обанкротившимся самодержавием, которое подкреплялось множеством институтов, уцелевших еще от эпохи феодализма. Ниже французской буржуазии на иерархической лестнице стояли обремененные налогами и эксплуатируемые крестьяне и ремесленники, считавшие своими главными угнетателями аристократических сторонников монархии.

Короче говоря, одна и та же цепь событий, различающаяся только по тому, как они происходили и какие сферы охватывали, привела как к революции во Франции, так и к промышленной революции в Англии и создала новый мир капитализма.

Глава XI

Промышленная революция

1. Сельское хозяйство

Не только тот факт, что Англия в XVIII в. была преимущественно сельскохозяйственной страной, но и изменения, происшедшие в то время в технике и организации сельского хозяйства, а также расстановка классов среди сельского населения создали условия, без которых промышленная революция была бы невозможной. Поэтому описание этой революции необходимо начать с ряда событий, завершивших длительный процесс превращения натурального сельского хозяйства в капиталистическое.

С 1685 г. за экспортируемую пшеницу выплачивалась премия в 5 шиллингов за квартер (2,9 гектолитра), когда цена не превышала 48 шиллингов за квартер, за исключением голодных лет. Последние семь лет XVII в. выдались дождливыми, и цены намного превысили установленную цену в 48 шиллингов; но с 1700 до 1765 г. цены снизились и относительно стабилизировались, держась примерно на уровне 35 шиллингов, редко превышая 40 шиллингов и почти не спускаясь ниже 30 шиллингов. Экспорт был значителен и постоянно увеличивался:

1697–1705 гг. 1160 тысяч квартеров

1706–1725 гг. 5480 тысяч квартеров

1726–1745 гг. 7080 тысяч квартеров

1746–1765 гг. 9515 тысяч квартеров

Устойчивый внешний рынок вместе с немалым экспортом солода и ячменя и снабжением Лондона обеспечили сельскому хозяйству постоянный стимул для усовершенствования техники. Теперь, когда у фермера имелся постоянный рынок, ему больше не приходилось «ожидать изобилия». Результаты этого были особенно ощутимы в восточных и юго-восточных графствах, где методы ведения сельского хозяйства значительно отличались от методов, применявшихся на еще неогороженных пахотных землях восточной части центральных графств, где сбыт продукции сильно затруднялся из-за отсутствия подходящих средств сухопутного транспорта. И только позже, когда были построены каналы и появился новый рынок сбыта в связи с индустриализацией соседних районов – Йоркшира, Блэк-Кантри и Ланкашира, – огораживания достигли своего апогея и в центральных графствах.

Хотя в XVII в. и наблюдался некоторый прогресс в сельском хозяйстве, он ускорился только после революции 1688 г. Революция, гарантировавшая устойчивый и постоянно расширявшийся рынок сбыта, сблизила Англию с гораздо более передовой техникой Голландии, и выращивание таких культур, как брюква, и посев травы (например, клевера), считавшиеся в течение целого столетия диковинками, начали применяться в широком масштабе. Введение новых культур сопровождалось отказом от старой системы двухгодичного севооборота и переходом к более прогрессивной системе севооборота, при которой зерно, корнеплоды и трава засеивались за четырехлетний сезон. Для получения более высоких урожаев стали применять более глубокое вспахивание и тщательное рыхление почвы, а также ее очищение от сорняков.

Не менее разительные перемены произошли в разведении овец и рогатого скота, которые до этого времени в основном ценились за шерсть и тягловую силу. Применение научных методов разведения скота было невозможно до тех пор, пока каждую осень из-за недостатка корма резали большую часть скота, а оставшиеся животные содержались полуголодными в течение всей зимы. Теперь можно было без ущерба для урожая зерна кормить животных всю зиму. Овцеводство, ранее конкурировавшее с земледелием, стало важной дополнительной статьей дохода в хозяйстве. Крупный рогатый скот вместо того, чтобы беспорядочно пастись на земле, находящейся под паром, содержался и кормился в стойлах. Средний вес продаваемых в 1710 г. в Смитфилде овец достигал 28 фунтов, а рогатого скота – 370 фунтов, в 1795 г. он уже соответственно равнялся 80 и 800 фунтам.

Применение новых методов скотоводства повлекло за собой увеличение урожая зерна. Впервые стал доступен обильный запас навоза для удобрения, получаемого как от систематической выпаски овец на участках, засеянных травой или засаженных корнеплодами, так и от рогатого скота и свиней, откармливаемых на фермах. Таким образом, каждое усовершенствование какой-нибудь одной отрасли сельского хозяйства давало возможность усовершенствовать также и другие. В то время как спрос на мясо вырос в связи увеличением населения, быки оказались непригодными для глубокой вспашки, вводящейся тогда в применение, и их постепенно заменили лошадьми. Усовершенствование сельскохозяйственных орудий и машин шло в ногу с прогрессом и в других областях. К началу XIX в. стали повсеместно использовать железный плуг; и не позднее чем в 1730 г. Талл[45] стал экспериментировать с рядовой сеялкой, которая уже в 1780-х гг. приобрела форму, сходную с современной.

Все эти нововведения имели одно общее сходство: они могли быть осуществлены только с помощью значительных капиталовложений. Эти новшества оказались совершенно недоступны для примитивного открытого земледелия, все еще применяемого более чем на половине территории страны, а также для мелких фермерских хозяйств, пришедших им на смену в некоторых районах. Пионерами новых методов стали состоятельные люди, главным образом богатые землевладельцы, занимавшиеся сельским хозяйством в крупных поместьях, такие как Джетро Талл, лорд Таунсенд, Вильям Кок и Бейквелл, которые первыми улучшили породы овец. Таким образом, техническая революция развивалась и одновременно вела к социальной революции, которая изменила всю структуру сельской Англии.

Если огораживания в более ранний период проводились с целью превращения пахотной земли в пастбища для овец, огораживания в XVIII в. превратили совместно обрабатываемые открытые поля в крупные и компактные фермы, на которых зерновое и скотоводческое хозяйство можно было успешно вести новым и более научным способом. Кроме того, огорожено было значительное количество не обрабатывавшейся ранее земли, которая использовалась деревенскими жителями в соответствии с давними, узаконенными обычаями правами под пастбища, для вырубки леса и добывания торфа; также были огорожены и другие земли, которые раньше оставались пустошами.

В других районах Англии мелкие фермеры-арендаторы постепенно сгонялись с земли или разорялись из-за роста арендной платы, в четыре, пять и даже в десять раз превышавшей обычную. Земля, обрабатываемая новыми методами, дала бы возможность платить повышенную арендную плату, но для людей, чьи фермы и капитал были слишком малы для успешного применения этих методов, наступили тяжкие времена. Многие мелкие фригольдеры также были вынуждены продать свои земли из-за невозможности конкурировать с современными методами ведения хозяйства своих более богатых соседей. Высокие земельные налоги, особенно после 1688 г., побудили лендлордов сдавать в аренду свои поместья тем арендаторам, которые обрабатывали не менее 200 акров земли и больше и сами производили требуемый ремонт, что привело к общему укрупнению участков и к вытеснению мелких фермеров-арендаторов.

В этот период наблюдается значительное уменьшение числа ферм с участками земли меньше 100 акров и возрастание ферм с участками более 300 акров. Было подсчитано, что от 1740 до 1788 г. число самостоятельных ферм уменьшилось больше чем на 40 тысяч. Процесс этот начался задолго до 1740 г. и продолжал ускоряться в следующие десятилетия. Число актов об огораживаниях, проведенных через парламент, может в определенной мере служить показателем того, как развивалось это движение, но при этом необходимо учитывать, что в начале столетия многие земли были огорожены без получения каких-либо актов. С 1717 по 1727 г. было 15 таких актов, с 1728 по 1760 г. их было 226; с 1761 по 1796 г. – 1482, тогда как с 1797 по 1820 г., в период Наполеоновских войн, число их равнялось 1727. По этим актам было всего огорожено более четырех миллионов акров.

Начавшись в Норфолке и Эссексе, огораживания достигли своего пика во второй половине XVIII в., когда они стали серьезно влиять на центральные графства. Приблизительно с 1760 г. положение полностью изменилось. Рост населения превратил Англию из экспортирующей страны в импортирующую в то время, когда лишь немногие страны располагали значительными излишками зерна. Цены быстро возросли и начали бешено колебаться. В период от 1764 до 1850 г. цена на пшеницу только четыре раза опускалась ниже 40 шиллингов за квартер, а в течение ряда лет, особенно в период 1800–1813 гг., она превышала 100 шиллингов. Если в XVIII в. можно было получать большой доход, теперь уже возможным стало наживать целые состояния, хотя их можно было и потерять. Когда война прекратила поставки зерна из Европы, цены начали скакать еще сильнее и земледелие превратилось в азартную игру, в которой только те, у кого хватало достаточно капитала, могли надеяться на выигрыш. Это одновременно привлекало капиталистов к инвестированию в земельную собственность и более чем когда-либо ослабляло положение мелких фермеров.

Акты об огораживаниях могли быть получены с согласия четырех пятых по количеству и значению арендаторов земли в приходе, подлежащем огораживанию. Там, где, как это часто случалось, большинство жителей прихода состояло из арендаторов одного или двух крупных землевладельцев, согласие на огораживания получить было легко, к тому же беспрепятственно использовался грубый нажим и взяточничество. Применение силы и мошенничества являлось не менее характерным для огораживаний в XVIII в., чем при огораживаниях во времена Мора.

После проведения акта об огораживаниях земля перераспределялась между ее держателями. Даже когда такое перераспределение проводилось добросовестно, оно обычно сопровождалось значительными трудностями. Держатели по воле лорда могли, что довольно часто случалось, потерять землю, которую их семьи обрабатывали на протяжении многих поколений. Копигольдеров и лизгольдеров часто убеждали продавать свои земли, и те трудности, с которыми они сталкивались при поиске крупных сумм денег для покрытия судебных издержек по огораживанию, а также стоимости изгороди для их новых ферм, неизбежно подталкивали их к этому. Страдали даже и фригольдеры, так что огораживание оказало влияние на значительную концентрацию как землевладения, так и землепользования. Французские историки Ренар и Вёлере описывают результат этого процесса следующим образом: «Как только парламент утверждал акт об огораживаниях, перераспределение земли проводила влиятельная комиссия, находившаяся под таким сильным давлением со стороны богатых землевладельцев, что, по существу, перераспределение сводилось к конфискации. Участки, отводимые мелким владельцам, стоили обычно гораздо меньше, чем те, что были у них отобраны».

Денежные суммы, получаемые при условиях, по существу представлявших собой вынужденную продажу, были крайне малы, чтобы можно было успешно их применить в каком-либо ином деле, даже если фермеры знали, как их использовать. Только немногие из них, в частности в Ланкашире и Йоркшире, стали преуспевающими промышленниками, но превалирующее большинство быстро растратило свои деньги и опустилось до положения наемных рабочих, будь то на земле или в новых промышленных городах.

Права третьей группы, коттеджеров (коттеджеры не являлись собственниками земли, они были «держатели по воле лорда»), оказались еще более безжалостно нарушенными. Лишь немногим удалось добиться законных оснований на установленные обычаем права на деревенский общий выгон, и еще меньше коттеджеров получили соответствующее вознаграждение за потерю этих прав. Ранее весь этот класс зарабатывал себе на существование тем, что совмещал занятие надомным производством с содержанием нескольких домашних животных или птицы, а также нанимался на постоянную или временную работу. С началом огораживания он оказался полностью отброшенным от этих ресурсов, ибо период огораживания был одновременно и периодом, при котором надомное производство уничтожалось, не выдерживая конкуренции с новыми фабриками. В работе лорда Эрнла «Английское сельское хозяйство в прошлом и настоящем» почти три страницы отведены списку отраслей местной и надомной промышленности, безвозвратно уничтоженных за этот период.

Приблизительно с середины XVIII в. усовершенствование сельскохозяйственной техники дало возможность начать экономить на оплате труда. Заработная плата быстро понижалась по отношению к ценам; во многих районах сельские дома были разрушены или превращены в руины; это привело как к уменьшению численности, так и к снижению уровня жизни населения в большей части сельской Англии. Последние десятилетия этого века отмечены не только общим приростом населения, но также и значительным перемещением его из одной части страны в другую. У нас нет достаточно точных сведений, но, по крайней мере, можно предположить, что увеличение населения было меньше, а перемещение куда значительнее, чем в свое время предполагалось. Революция в сельском хозяйстве привела к трем результатам, выходящим далеко за пределы самого сельского хозяйства.

Во-первых, производительность земли увеличилась, что дало возможность прокормить большое промышленное население в новых городах.

Во-вторых, создалась резервная армия пролетариев, полностью «освобожденных» от всякой связи с землей, людей, не привязанных ни к месту, ни к собственности. Образовался класс свободных рабочих, соответствующий свободному капиталу, накопление которого было описано в предыдущей главе. Именно одновременное появление такого труда и такого капитала в то время, когда наконец стало возможным крупномасштабное производство товаров, и послужило основой промышленной революции.

В-третьих, сильно возрос внутренний рынок сбыта для промышленных товаров. Фермер, ведущий натуральное хозяйство, со своей домашней промышленностью и оторванностью от внешнего мира, мог потреблять достаточно много и тем не менее покупать очень мало. Пролетарию же, в которого он теперь превратился, обычно приходилось потреблять намного меньше, но все, что он потреблял, нужно было покупать. И только на прочной основе значительного внутреннего рынка можно было создать крупную экспортирующую промышленность.

2. Топливо, железо и транспорт

В начале XVIII в. Англия столкнулась с обострением дефицита топлива, что столетием раньше привело к такому увеличению добычи каменного угля, что Лондон, а наряду с ним и другие большие города, хотя и в меньшей степени, в основном стали использовать уголь для домашних нужд, и целый ряд новых отраслей промышленности развивался полностью на его использовании. Несмотря на это, вырубка лесных массивов Англии шла быстрым ходом. Несколько столетий подряд обширные леса подвергались уничтожению: деревья вырубались, а земля распахивалась. Новые леса практически не насаждались вновь. Древесина для домашнего использования стала дефицитной и дорогой, а металлургическая промышленность находилась под угрозой уничтожения. Вся выплавка металла осуществлялась при помощи древесного угля, а поскольку применявшиеся методы были крайне примитивны, то для выплавки одной тонны железа требовалось много тонн дров. Сначала леса были уничтожены в Суссексе. Затем в Шропшире и в Форест-оф-Дине, куда эмигрировала промышленность, стали появляться все признаки исчезновения лесных массивов. В скором времени обнажились леса и в Ирландии. Неоднократно предпринимались попытки организовать в широких масштабах выплавку железа в Новой Англии, но здесь развитию промышленности помешали «Навигационные акты». В самой Англии выплавка железа с каждым годом шла на убыль, и страна становилась все более зависимой от поставок железа из Швеции и России.

Тем временем стали проводиться эксперименты по использованию угля для плавки железной руды. Уже в самом начале Средних веков этот уголь использовался для домашних нужд и в ряде отраслей промышленности и добывался в большом количестве около Ньюкасла, в Шотландии и в ряде других мест, где его пласты залегали близко к поверхности и откуда его легко было транспортировать по воде. Большие количества этого тайнсайдского «морского угля»[46]отправлялись в Лондон.

Без каменного угля невозможно было создать современную высокотехнологичную металлургию, служившую основой для развития крупной промышленности. Без металлургии было бы невозможным производить сложные машины, необходимые как в текстильной, так и в других отраслях промышленности, а также паровые двигатели, достаточно мощные для того, чтобы служить источником получения энергии. Вскоре железо начали использовать в самых разнообразных областях: в 1779 г. был построен первый железный мост через реку Северн, а в 1790 г. был запущен первый корабль, изготовленный с применением железа. Выплавка более высококачественных сортов железа и уменьшение примесей в нем шли рука об руку с изготовлением более усовершенствованных инструментов. Во второй половине столетия был изобретен токарный станок с суппортом, а также строгальный станок, который позволял механику обрабатывать детали с точностью до малых долей дюйма. Без этих разработок невозможно было бы создавать сложную технику, необходимую для массового производства; и именно эта техника позволила осуществить взаимозаменяемость частей, которой предстояло стать характерной чертой подлинно массового производства полвека спустя. Тем не менее британское инженерное дело, видимо по той причине, что оно развилось первым, далеко продвинулось в создании практических разработок, но всегда отставало от инженерного дела США по части стандартизации и методов массового производства.

За исключением некоторых более легких отраслей, таких как производство гвоздей, металлургическая промышленность Англии никогда не была организована на внутренней основе. Владельцы железоделательных заводов Суссекса и Мидленда были состоятельными людьми и вкладывали в свои предприятия большие капиталы, что давало возможность промышленности быстро развиваться без значительных изменений ее структуры. К концу века Англия уже была крупной экспортирующей страной и даже начала ввозить высококачественную руду из Швеции и Испании с тем, чтобы плавить ее с применением добытого у себя угля. Именно по этой причине промышленность пустила глубокие корни, например, вдоль побережья Южного Уэльса.

Угольная промышленность развивалась так же быстро. В Южном Уэльсе, Шотландии, Ланкашире и Йоркшире началась разработка новых угольных копей; угледобыча возросла с 2 миллионов 600 тысяч тонн в 1700 г. до 7 миллионов 600 тысяч тонн в 1790 г. и превысила 10 миллионов тонн в 1795 г. Эта отрасль также требовала капиталовложений, так что многие пэры и землевладельцы являлись одновременно и владельцами шахт. Герцог Бриджуотер, прославившийся строительством каналов, был также печально известен тем, что ввел систему оплаты труда товарами, которая позволяла ему присваивать большую часть заработной платы шахтеров Уэрсли. А семейства Лонсдейл и Лондондерри сохранили привычку XVIII в. воспринимать своих шахтеров как крепостных.

И все же у леса по сравнению с углем было одно серьезное преимущество: в то время как леса довольно равномерно распространялись по всей стране, залежи угля были сконцентрированы лишь в нескольких графствах. Этот недостаток частично компенсировался тем фактом, что в ряде мест, таких как Южный Уэльс и центральные графства, залежи угля и железа находились рядом друг с другом. Таким образом, уголь не мог служить эффективной заменой леса до тех пор, пока транспортное сообщение внутри страны находилось в таком же примитивном состоянии, в каком оно было в начале XVIII в. Именно добыча угля и начало развития тяжелой промышленности послужили толчком к усовершенствованию транспорта и прежде всего к строительству каналов.

В 1700 г. было лишь небольшое количество дорог, пригодных для гужевого транспорта во всякое время года. Легкие товары обычно перевозились во вьюках на лошадях, но для крупногабаритных предметов стоимость такой перевозки была непомерно высокой. Перевозка угля из Манчестера в Ливерпуль стоила 40 шиллингов за тонну. Даже после того, как между некоторыми важными центрами были проложены благоустроенные дороги, стоимость наземного транспорта оставалась высокой.

Герцог Бриджуотер в 1759 г. поручил Бриндли прорыть канал в 11 миль длиной между его копями в Уэрсли и Манчестером. Эта идея оказалась настолько удачной, что по окончании строительства канала цены на уголь в Манчестере упали ровно наполовину. Через два года канал продолжили до Ранкорна, связав таким образом Манчестер с морем. За этим последовало рытье канала, которому надлежало соединить реку Трент с районом гончарного производства, нуждавшегося в тяжелых материалах, таких, например, как глина из Девона и Корнуолла или кремень из Восточной Англии. Гончарные изделия были слишком громоздки и слишком хрупки для того, чтобы их можно было перевозить по дорогам. После окончания строительства Большого соединительного канала стоимость транспортировки стала в четыре раза ниже, что поспособствовало развитию гончарной промышленности и разработки залежей чеширской соли.

Очень скоро по стране прокатилась очередная лихорадка строительства каналов, сравнимая с великим железнодорожным бумом XIX в., которая покрыла Англию сетью водных путей.

На протяжении всего лишь четырех лет (1790–1794) через парламент было проведено не менее восьмидесяти одного акта о строительстве каналов. Вся внутренняя часть Англии, вынужденная до того времени сама потреблять и производить большую часть необходимых ей товаров, теперь оказалась открытой для торговли. Пшеница, уголь, гончарные и железные изделия из центральных графств быстро нашли путь к морю; и уголь, в частности, теперь можно было легко перевозить в любую часть страны. Несмотря даже на то, что в конце XVIII и в начале XIX в. повсеместно были улучшены дороги, каналы оставались главным средством доставки тяжеловесных и нескоропортящихся грузов, пока через 40–50 лет их намеренно не разрушили железнодорожные компании.

Качество дорог почти не улучшалось, пока их заставляли ремонтировать за счет принудительного труда жителей тех деревень, через которые они проходили, труда, организованного кое-как приходскими надзирателями. В самом начале XVIII в. эта система была дополнена возведением застав вдоль основных дорог: таким образом, содержание дорог стали оплачивать за счет транспорта, проезжающего по ним. После восстания якобитов в 1745 г. было построено несколько дорог специально для военных нужд, но развитие дорог все еще шло крайне неравномерно. В тех местах, где взимание денег на заставах было организовано четко, дорога обычно бывала благоустроенной. Несколькими милями дальше, если на заставе брали взятки и несли службу кое-как, что было довольно обычным явлением, дорога, соответственно, бывала плохой. Дальше дорога могла и вовсе не иметь застав и по-прежнему поддерживаться прихожанами, что делало ее практически непроходимой. Объездные и проселочные дороги почти не улучшались со Средних веков.

Только в начале XIX в., с появлением почтовой кареты и высокотехнологичного дорожного строительства, начатого Джоном Макадамом, дороги повсеместно начали улучшаться. Вскоре развитию дорог, как и развитию каналов, воспрепятствовало появление железнодорожного транспорта, и строительство удобных дорог не возобновилось до тех пор, пока не начали широко использовать автомобиль.

Как ни плохи были по нынешним стандартам дороги в период около 1800 г., они все же были значительно улучшены в течение предыдущего столетия, и, хотя большая часть грузов продолжала перевозиться по каналам, все же быстрота и легкость, с которой теперь можно было поддержать сообщение внутри всей страны и регулярные рейсы почтовых карет, явились стимулом к прогрессу промышленности, так как позволили производителям приблизиться к рынками.

3. Текстиль. Спинхемлендский эксперимент

О развитии шерстяной промышленности до полукапиталистической стадии в XV и XVI вв., когда суконщик являлся фактическим нанимателем ручного ткача, упоминалось выше. Мы видели, что дальнейшее развитие приостановилось в конце XVI в., когда отсутствие машин, ограниченность рынка и недостаточное накопление капитала послужили препятствием для роста подлинно фабричной системы и введения способов массового производства. С XVI по XVIII в. развитие промышленности шло медленно и без особых успехов, увеличиваясь в размерах, но не меняясь радикально по структуре и организации.

На самом деле иногда даже проявлялась тенденция к регрессу. В более старых промышленных центрах, таких как Восточная Англия и Уэст-Кантри, где влияние суконщиков сказывалось наиболее сильно, продолжался застой. Но в Западном Райдинге в Йоркшире, где ткачество развилось почти целиком на основе надомного труда, был достигнут наибольший прогресс. Различие между этими двумя районами можно проиллюстрировать примером введения в производство летающего челнока Кея к середине XVIII в. Этот челнок стоил не настолько дорого, чтобы его не могли приобрести индивидуальные ткачи, но когда в Восточной Англии попытались его применить, то это новшество было встречено крайне враждебно на том основании, что челнок отнимает у людей работу и что вся прибыль попадает к суконщикам. В Западном Райдинге надомные ткачи начали пользоваться челноком весьма охотно, так как он значительно повысил их заработок.

Тем не менее устойчивый рост промышленности, и особенно экспорта, должен был неизбежно со временем возыметь действие. Дж. Масси в 1764 г. писал, что экспорт шерстяных тканей, который при Карле II «не намного превышал ежегодную сумму в 1 миллион фунтов стерлингов, в 1699 г. возрос почти до трех, и с этой огромной суммы, при незначительных колебаниях, постепенно наш годовой экспорт суконной продукции за последние годы вырос до полных 4 миллионов». Западный Райдинг внес свою лепту в этот рост. Количество кусков «широкой шерстяной ткани», изготовлявшейся там, возросло с 26 671 в 1726 г. до 60 964 в 1750 г.; одновременно длина куска почти удвоилась и с 35 дошла почти до 60 ярдов.

Каким бы разительным ни был прогресс в шерстяной промышленности, все же решающие успехи были достигнуты не в ней, а в более новой, более концентрированной и с самого начала более капиталистической по характеру хлопчатобумажной промышленности. Эту отрасль удалось создать с большим трудом и только после длительной борьбы с влиятельными суконщиками, видевшими в ней опасного конкурента. Прекрасные хлопчатобумажные ткани ввозились из Индии и хорошо раскупались до тех пор, пока в 1700 г. постановлением парламента их ввоз не был запрещен на том основании, что это «неизбежно наносит большой вред королевству, выкачивая из него средства… и лишая работы людей, в результате чего очень многие работники мануфактур нации превращаются в чрезмерное бремя и обузу для своих приходов».

Запрещение ввоза индийских хлопчатобумажных товаров послужило стимулом для производства таких же товаров в самой Англии, хотя прошло довольно много времени, прежде чем удалось сделать бумажную пряжу достаточно прочной для того, чтобы из нее можно было изготовлять ткань без льняной или шерстяной основы. Поначалу рост новой промышленности тормозился различными препятствиями, чинимыми ей завистливыми производителями шерсти, но дешевизна, легкость и новизна хлопчатобумажных тканей обеспечивали им быстрый сбыт. И именно потому, что новая промышленность внедрялась искусственно и зависела от сырья, импортируемого из-за границы, и что ей приходилось приспосабливаться и быть готовой к применению новых методов, чтобы отражать нападки и преодолевать технические трудности, она развивалась на капиталистической основе и стала первой, получившей большую выгоду от изобретений конца XVIII в.

С самого начала эта промышленность концентрировалась в Ланкашире, где имелась необходимая для основы шерсть и был влажный климат, подходящий для прядения хлопчатобумажной нити. Как и всякое другое текстильное производство, хлопчатобумажное производство делится на два резко разграниченных основных вида работы – прядение и ткачество. Ткачество оплачивалось лучше и было вообще более перспективным. Прядение представляло собой медленный и трудоемкий процесс, так что обеспечить ткачей достаточным количеством пряжи для работы всегда было трудно. Летающий челнок Кея, вдвое ускоривший работу ткача, полностью нарушил равновесие между этими двумя процессами работы, создав хроническую нехватку пряжи и вызвав острую необходимость в улучшении методов прядения.

В 1764 г. некий ткач Харгривз из Блэкберна сконструировал свою прялку «дженни». Несколько лет спустя Аркрайт изобрел ватермашину, которая не только ускорила процесс изготовления пряжи, но также улучшила ее качества настолько, что теперь хлопчатобумажная ткань могла изготовляться без примеси шерсти или льна. Кромптоновская мюль-машина сочетала в себе лучшие качества обеих этих машин. Приблизительно в это же время появилась трепальная машина Уитни, упрощавшая процесс получения пригодного для обработки хлопка из растения и, таким образом, увеличивавшая поставки сырья, что повело к грандиозному развитию плантационного рабства в хлопковых штатах США.

Равновесие между ткачеством и прядением, таким образом, было снова нарушено, причем на этот раз из-за избытка пряжи. С этого времени начался непрерывный ряд появлений технических изобретений, приводивший к новым усовершенствованиям какого-нибудь одного вида работы, что, в свою очередь, стимулировало прогресс другого и, таким образом, создавало беспрерывный дисбаланс. Механический ткацкий станок Картрайта, после того как в течение десятилетия он усовершенствовался Хорроксом и другими инженерами, позволил ткачу снова обгонять в работе прядильщика. Другие изобретения того же периода относились к чесанию шерсти и набивке тканей.

В отличие от летающего челнока и прялки «дженни», которые на деле являлись лишь улучшенным видом ручного ткацкого станка и прялки, ватермашина Аркрайта и появившиеся вслед за ней другие машины нуждались во внешней двигательной силе, которой поначалу служила вода. Это, естественно, сделало их недоступными для надомных рабочих и привело к быстрому появлению фабрик, на которых сообща трудилось большое количество сначала прядильщиков, а затем и ткачей. За свой труд они получали зарплату от своих работодателей, которым принадлежал не только материал, из которого изготавливался текстиль, но также орудия производства и место, где они работали.

К 1788 г. насчитывалось 143 фабрики, работавшие на водяных мельницах, и обилие водной энергии в Ланкашире привело к дальнейшей концентрации в этом графстве промышленности и населения. В 1785 г. впервые для приведения в движение прядильной машины был применен паровой двигатель, который быстро вытеснил менее управляемую и менее надежную водную энергию. Открытие в этих местах крупных угольных залежей способствовало тому, что Ланкашир по-прежнему оставался местом концентрации промышленности, и к концу столетия фабриканты хлопчатобумажных тканей «обезумели от паровой мельницы». Использование пара в качестве источника энергии освободило промышленность от ее тесной зависимости от рек, в которых она ранее нуждалась. Фабрики и даже целые города возникали повсюду, где только для этого имелись благоприятные условия. Вскоре пар начал использоваться не только в текстильной промышленности: какое-то время его применяли для откачки воды из шахт, а теперь он стал главной движущей силой для всех отраслей промышленности, в которых требовалась энергия. В свою очередь, это послужило новым толчком к развитию угольной и металлургической промышленности, а также выдвинуло новые требования к системе транспорта – требования, которые были удовлетворены за счет применения самой энергии пара для привода в движение поездов и судов.

Некий очевидец перед фабричной комиссией 1833 г. следующим образом охарактеризовал разнообразный состав новобранцев, привлеченных на фабрики: «Многие пришли из сельскохозяйственных мест; многие из Уэльса; многие из Ирландии и Шотландии. Люди бросали свою работу и становились прядильщиками ради высокой зарплаты. Я вспоминаю сапожников, побросавших свое дело и учившихся прясть, вспоминаю портных, а также углекопов, но гораздо больше земледельцев оставили свое занятие ради того, чтобы научиться прясть. Очень немногие ткачи в то время шли в прядильщики, но поскольку ткачи могли отдавать работать на фабрики своих детей в более раннем возрасте, чем те могли становиться за ткацкие станки, то они отправляли их туда как можно скорее».

Основные источники рабочей силы на фабрике очевидны: это был детский труд, труд ремесленников, потерявших работу, труд ирландцев, доведенных до голодного состояния английским правлением, но прежде всего это был труд нового сельского пролетариата, бежавшего из обширных бедственных районов, в которые огораживание превратило большую часть Англии, где произошла промышленная революция. Условия труда и судьба промышленных рабочих в городах будут описаны в следующей главе.

Приблизительно до 1790 г. машинное производство ограничивалось почти исключительно хлопчатобумажной промышленностью Ланкашира. Таким образом, его влияние было ограничено небольшой частью населения, однако оно обеспечило занятостью гораздо большее число людей, чем принудило покинуть свои дома. Когда машины стали также применяться и для выработки шерсти, это отразилось уже почти на всех графствах. А поскольку удар пришелся на самый разгар огораживаний, когда сельские рабочие уже были лишены многих привычных источников дохода, эффект был катастрофическим. Цены росли гораздо быстрее, чем заработная плата, и как раз именно тогда, когда тысячи людей оказались вынужденными, как никогда раньше, полностью полагаться на нее. Ручные прядильщики и ткачи либо оказались лишенными своего занятия, либо втягивались в безнадежную борьбу с машинами, что привело к крайнему обнищанию работников, которое продолжалось более чем поколение, прежде чем надомная промышленность окончательно исчезла.

Совершенно очевидно, что в 1795 г., когда квартер пшеницы стоил 75 шиллингов, а заработок сельскохозяйственного рабочего равнялся примерно 8 шиллингам в неделю, рабочий, да еще вместе с семьей, не мог существовать на этот заработок, если он не пополнялся из какого-нибудь дополнительного источника. Сами рабочие, бесспорно, думали точно так же и выражали свое возмущение в хлебных бунтах, вспыхнувших почти во всех графствах Англии. Беспорядки были хорошо организованы; грабежей почти не было, чаще всего захватывались склады продуктов, которые затем продавались по пониженным ценам. На самом деле эти беспорядки являлись не чем иным, как примитивным способом установить цены на том уровне, который народ считал разумным, но тем не менее они вызвали тревогу.

Перед властями, у которых не имелось практических средств для установления твердых цен, лежали два возможных способа. Первым способом являлось возродить устаревшее законодательство XVI в. и установить расценки за работу, беря за основу прожиточный минимум. А другим способом, наиболее приемлемым для работодателей, было субсидировать из налогов заработную плату по скользящей шкале надбавок с проверкой нуждаемости. Это уже применялось в ряде мест еще до знаменитого собрания беркширского магистрата, состоявшегося в Спинхемленде 6 мая 1795 г. На собрании решили, что «каждому бедному и трудолюбивому человеку» требуется три шиллинга на содержание самого себя и 1 шиллинг 6 пенсов на каждого члена семьи, «заработанных либо им самим, либо трудом членов его семьи, либо выплаченных из пособия по пропорциональной ставке», исходившей из условия, что галлон хлеба стоил 1 шиллинг. Если цена на хлеб возрастала, субсидии рабочему надлежало увеличить. Эта шкала была принята настолько широко, что решение магистратов Беркшира стали называть Спинхемлендским актом и воспринимать практически как закон.

Результаты этой системы скоро стали ощутимы, когда «налог на бедных» (величина которого в середине XVIII в. равнялась примерно 700 тысячам фунтов стерлингов, а в 1790 г. около 2 миллионов фунтов стерлингов) к 1800 г. дошел уже почти до 4 миллионов, а позже почти до 7. В период 1810–1834 гг. он спускался ниже 6 миллионов фунтов стерлингов только в течение шести лет.

На протяжении XVIII в. «закон о бедных» базировался на принципе, что человек имел право на помощь только в приходе, где он родился, и нигде более. На практике это означало, что всех неимущих рассматривали как потенциальных нищих и они подлежали депортации в то место, где они родились, на одном только основании, что в будущем они могли рассчитывать на помощь за счет налогоплательщиков. Эта система была в духе статической цивилизации XVIII в. и совершенно шла вразрез с массовыми переселениями, характерными для периода промышленной революции. Спинхемлендская система, делавшая нищих дорогой обузой для налогоплательщиков, но прибыльной для класса работодателей, нанесла старому «закону о бедных» смертельный удар.

Около 1720 г. началось широкое движение за возведение работных домов. Во многих местах это привело к немедленному уменьшению выплат вдвое. Случай в Мейдстоуне, описанный вместе со многими другими в «Отчете о работных домах в Великобритании», опубликованном в 1732 г., достаточно характерен, чтобы представить себе картину других аналогичных случаев. После сообщения о том, что множество бедняков все еще содержится вне работных домов и, несмотря на это, выплаты упали приблизительно с 1000 фунтов стерлингов до 530, далее говорилось: «Преимущество работных домов состоит не только в том, что на содержание бедных расходуется менее половины их еженедельной заработной платы, но также и в том, что очень большое число ленивых людей не желают подчиняться ограничениям и трудиться в работных домах, а предпочитает сбросить маску и своим трудом зарабатывать себе на хлеб. И это так характерно здесь, в Мейдстоуне, что, когда строительство нашего работного дома было завершено и дано публичное уведомление, что все, кто придет за получением еженедельного пособия, будут туда отправлены, чуть больше половины бедняков из списка пришло к попечителям за получением выплат. Ежели бы всех бедняков нашего города обязали жить в работном доме, я полагаю, что мы вполне смогли бы содержать их самое большее на триста пятьдесят фунтов стерлингов в год».

Большинство обитателей этих работных домов, особенно детей, обучали прядению, ткачеству или еще какому-нибудь ремеслу. Затем этих нищих подмастерьев тысячами отправляли на фабрики Ланкашира, где благодаря своей полной беззащитности они становились идеальным человеческим материалом для владельцев хлопчатобумажных фабрик. Скандал, связанный с дурным обращением с ними, послужил в конечном итоге отправной точкой для фабричного законодательства.

Каковыми ни были бы намерения членов магистрата Беркшира, весьма маловероятно, что они являлись сентиментальными филантропами, какими их изображают некоторые историки. Их Спинхемлендский акт, по существу, будучи не более чем субсидией для тех, кто получал низкую заработную плату, привел к массовому обнищанию рабочих, и в конце концов в 1834 г., в виде реакции на него, к «акту о работных домах», прозванных «Бастилией для рабочих». Фермеры и другие работодатели повсюду снижали заработную плату, зная, что она будет восполнена субсидиями. Во многих районах все рабочее население было доведено до нищеты, и приходские власти гоняли людей с фермы на ферму до тех пор, пока не находился кто-нибудь, кто мог дать им работу за любые мизерные деньги. В некоторых приходах их труд продавался с аукциона. Эта система была, бесспорно, наиболее прибыльной для крупных работодателей, которые имели возможность частично переложить оплату своих расходов по заработной плате на тех налогоплательщиков, которые либо совсем не пользовались наемным трудом, либо пользовались им очень ограниченно.

Эта же система оказалась наиболее гибельной для мелких фермеров, которые и так уже столкнулись с большими трудностями. Тем из них, кому удалось сохранить свои фермы после огораживаний, мало что доставалось от доходов, получаемых их более богатыми соседями в связи с войной. Например, цены на скот и молочные продукты, служившие их основным доходом, возросли гораздо менее, чем цены на зерно. Кроме того, им еще пришлось платить большие налоги для того, чтобы можно было выдавать субсидии низкооплачиваемым рабочим их преуспевающих конкурентов, и это новое бремя разорило многих из них.

Система Спинхемленда также стимулировала рост населения, которое быстро увеличивалось, несмотря на всеобщее бедствие и каторжный труд на фабриках. Крестьянское население имело тенденцию оставаться относительно стабильным, поскольку слишком большие семьи приводили к значительному дроблению земельных владений и поскольку молодые люди не обзаводились семьями до тех пор, пока у них не появлялась собственная ферма. Огораживания сняли эти ограничения. Браки заключались намного раньше, потому что у рабочего не было возможности улучшить свое состояние, которой следовало бы дождаться. Согласно системе Спинхемленда, теперь дети фактически являлись источником дохода, и в некоторых местах один или несколько незаконнорожденных детишек даже стали считаться своего рода приданым, которое облегчало молодым женщинам поиски мужа.

Рост числа фабрик привел к подобным же результатам в промышленных районах, где заработная плата часто бывала настолько низкой, что рабочему приходилось посылать на работу совсем малолетних детишек. Усовершенствование техники скоро дошло до той стадии, когда мужской труд стал почти не нужен и распространившаяся среди мужчин безработица очень часто сопровождалась жестокой эксплуатацией женского и в особенности детского труда. Очень часто родителям отказывали в выдаче пособия, если они не соглашались посылать детей работать на фабриках. Тот период, когда труд прядильщика оплачивался настолько высоко, что это побуждало людей менять свою профессию, был очень кратковременным.

Нищенское существование людей того времени, вызванное революцией в промышленном и сельскохозяйственном производстве, к тому же усугубляемое ростом населения и высокими ценами, еще больше ухудшилось в связи с двумя внешними факторами. Во-первых, в 1789–1802 гг. из-за крайне плохих климатических условий почти беспрерывно был неурожай. Во-вторых, центральный период промышленной революции от 1793 до 1815 г. был заполнен европейскими войнами неслыханных ранее размахов. И вряд ли будет преувеличением сказать, что Англия вступила в эти войны сельскохозяйственной страной, а вышла из них уже страной промышленной.

4. Французская революция

Когда 5 мая 1789 г. в Версале собрались французские Генеральные штаты, мало кто из жителей Европы осознавал, что началась новая эпоха. На протяжении почти десятилетия Франция, казалось, скатывается до положения ниже Испании. Несбалансированный бюджет и опустошенная казна, армия и флот, нерегулярно получавшие жалование, руководимые некомпетентными военачальниками, крестьянство, обремененное налогами и страдающее от голода, вызванного целым рядом лет катастрофических неурожаев, послужили поводом к созыву штатов, не собиравшихся с 1614 г.

Вскоре третье сословие оказалось в ожесточенной оппозиции к королю и аристократии и было вынуждено вступить в революционную борьбу. В этом оно получало значительную поддержку со стороны крестьянства и низших городских слоев. Замки подвергались нападениям и сжигались, крупные поместья распадались на части. 14 июля парижане штурмовали Бастилию. В октябре они дошли до Версаля и привезли туда короля в качестве пленника. Иностранным наблюдателям могло показаться, что все эти события подтверждают их первое впечатление о том, что Франция погружается в анархию и может быть снята со счетов как европейская держава. Австрия, Россия и Пруссия, избавившись от опасности со стороны Запада, обратились к более близкой им задаче по разделу Польши. И только постепенно они осознали, что из этого хаоса возникла новая сила и новая угроза, перед которой были бессильны все традиционные средства защиты.

Англия первой спохватилась и отреагировала на эту угрозу. Здесь власть буржуазии укрепилась во время революционного периода столетием раньше, и поэтому только здесь господствующие круги буржуазии не испытывали симпатии к революции во Франции. За границей эта революция могла со временем привести к появлению торговых и промышленных конкурентов; в самой же Англии она могла поставить на повестку дня вопросы, которые лучше было оставить в покое, и поднять на борьбу классы, которые до этого времени удавалось удерживать в подчинении. По мере того как революция во Франции становится все более неистовой и народной, страх буржуазии перед ней усиливался. Якобинство означало натиск на привилегии, а в Англии привилегированной являлась не столько аристократия, сколько буржуазия. И если революция во Франции разделила каждую страну Европы на два лагеря, то демаркационная линия в Англии проходила совсем иначе, чем во всех остальных европейских государствах. В Англии крупная буржуазия находилась выше этой линии, в остальных странах – ниже.

Между тем британские интересы поначалу не находились под непосредственной угрозой по географическим причинам. Англия поэтому была одной из последних стран, активно включившихся в контрреволюционную войну, которую решительнее всех стремилась довести до конца.

Характерно, что именно Эдмунд Берк, принадлежавший ранее к партии вигов, первый поднял тревогу в своей фантастической, но красноречивой работе «Размышления о Французской революции». «Размышления» имели огромную популярность среди правящих классов Англии, за границей и даже в самой Франции, где они вдохновляли дворянство на бесполезное сопротивление революции. Для поддержки французской монархии принялись сплачивать мощный Союз венценосцев, ив 1791 г. император Австрии и король Пруссии опубликовали Пильницкую декларацию, в которой предлагали европейским державам «совместно с их вышеуказанными величествами использовать все имеющиеся в их распоряжении средства для того, чтобы дать королю Франции возможность свободно заложить основы монархического правления, равно обеспечивающего как права суверенов, так и процветание французской нации».

Эта декларация в основном являлась надувательством, но французский народ не мог этого знать и был встревожен постоянными интригами между императором и тысячами представителей знати (включая братьев Людовика XVI), покинувших Францию и всецело посвятивших себя контрреволюционным заговорам. Готовность к вмешательству со стороны европейских суверенов возрастала по мере того, как революционные идеи начали распространяться среди их собственных подданных. В Англии книга «Права человека» Тома Пейна произвела даже большую сенсацию, чем «Размышления» Берка, ответом на которые она и являлась.

И все же было бы ошибочно рассматривать войну 1792 г. исключительно как натиск реакционных держав на революционную Францию. «Свобода, равенство, братство» служили боевым лозунгом, вызывавшим одинаковый отклик во всех странах, и французы считали себя пионерами в деле всеобщего освобождения. Идея революционной войны быстро завоевала симпатии как среди жирондистов, так и среди якобинцев. Обе эти партии были готовы охотно принять вызов Австрии и Пруссии. Именно жирондисты фактически и объявили эту войну, надеясь, что она укрепит их позиции в их внутренней борьбе против якобинцев, а также распространит революцию за пределами Франции. Однако не подлежит сомнению, что к этому времени война стала уже неизбежной. Ей предшествовал манифест французского правительства, обещавшего поддержку всем нациям, которым необходимо поднять восстание против своих угнетателей. Позже последовало, правда, разъяснение, что это относится только к «народам, которые после завоевания свободы должны обратиться за помощью к республике».

После первых поражений новоиспеченные французские армии ворвались в Бельгию, приготовившуюся встретить их восстанием против австрийского господства, которое было подавлено всего лишь двумя годами ранее. Именно факт завоевания Бельгии и денонсирование коммерческих договоров, заключенных с этой страной, привели революционную Францию к прямому конфликту с британскими интересами. В начале 1793 г. Англия вступила в войну, объединившись с Австрией, Пруссией, Испанией и Пьемонтом для образования первой коалиции.

Прежде чем началась война, движение радикалов и республиканцев, которое явилось в Англии откликом на Французскую революцию, было встречено погромом и суровыми судебными преследованиями. Толпы приверженцев партии тори с ведома и попустительства членов городского магистрата разграбили и сожгли дома радикалов и диссентеров (несогласных) в Бирмингеме и других местах. Среди пострадавших оказался и британский ученый Джозеф Пристли. Партия вигов вскоре раскололась, причем большинство присоединилось к Питту и реакции, и только руководимая Фоксом небольшая группа продолжала настаивать на реформе. Несмотря на свою малочисленность, эта группа сыграла очень важную роль в истории, поскольку стала звеном, соединяющим вигов XVIII в. с либералами XIX в., а также ядром, вокруг которого объединились новые силы либеральной партии после Ватерлоо.

Фокс и его последователи были аристократами; тот же период стал свидетелем появления первой несомненно рабочей политической организации – лондонского Корреспондентского общества. Официально оно выступало только с программой всеобщего избирательного права и ежегодных перевыборов парламента, но большинство членов этого общества являлись республиканцами и последователями Пейна. Пейн, сражавшийся за американцев в Войне за независимость и помогавший составлять Декларацию независимости и Декларацию прав человека, был страстным поборником новой тогда идеи, что политика есть дело всего простого народа, а не только правящей олигархии. Правительство могло считаться толерантным, только если оно обеспечивало для всего народа «жизнь, свободу и стремление к счастью», и любое правительство, которое с этим не справлялось, должно было быть свергнуто, и если необходимо, то революционным путем. Доходчивое и логическое изложение Пейном принципов Французской революции получило широкое признание мыслящих рабочих, из рядов которых набирались члены Корреспондентского общества.

Слабость движения крылась в его ограниченном характере. Оно получило поддержку главным образом среди населения Лондона и таких городов, как Норвич, Шеффилд и Ноттингем, где квалифицированные ремесленники и механики составляли верхний слой рабочего класса. В промышленных городах Севера это движение не имело опоры. Там царили нищета и недовольство, а густо населявшие эти города согнанные с земли крестьяне и разоренные надомные рабочие были еще неспособны к политической мысли или действию. Их протесты принимали форму насилия и разрушения; нередко случалось, что правящим классам удавалось направить их гнев против радикалов, как это было в Манчестере и Болтоне. И только под конец, когда для подавления движения Питта прибегли к репрессиям, участники его наладили контакт с новым индустриальным пролетариатом, но это произошло слишком поздно, чтобы дать плодотворные результаты.

В 1794 г. Питт приостановил действие акта Habeas Corpus и в спешном порядке провел законы, запрещающие общественные собрания. Действие Habeas Corpus было приостановлено на восемь лет. Еще до этого был наложен запрет на «Права человека», и Пейн не попал под суд только благодаря бегству во Францию. Остаток жизни он провел там и позже в Америке. Корреспондентское общество и другие организации радикалов были объявлены вне закона; Томаса Харди, сапожника, судили за государственную измену вместе с Хорном Туком и другими руководителями общества. Их оправдание лондонским жюри присяжных, хотя и явилось поражением правительства, не помешало объявлению репрессий и не спасло Корреспондентское общество от разгрома.

В последующие годы, хотя открытое выражение радикальных взглядов стало невозможным, все же частые забастовки, хлебные бунты и уничтожение машин терроризировали правительство. Вся страна покрылась сетью казарм, построенных таким образом, чтобы воспрепятствовать общению между населением и солдатами, которых до этого расквартировывали по частным домам и постоялым дворам. Индустриальные районы воспринимались почти как завоеванная страна в руках оккупационной армии. Для подавления беспорядков широко использовались войска, но подчас они сами оказывались ненадежными из-за их симпатии к толпе, которую им приказывали усмирять.

Именно это обстоятельство и привело к созданию в начале войн с Францией нового формирования, йоменри (кавалерии), набранного из высших и средних классов. Будучи совершенно бесполезными с военной точки зрения, йоменри надлежало стать классовой организацией, созданной для подавления якобинства. Эту цель они преследовали столь рьяно и с такой неизменной жестокостью, что стали объектом всеобщей ненависти.

В Шотландии радикализм был развит гораздо сильнее, репрессии начались раньше и были крайне суровыми. В созданное там Общество друзей народа входили как буржуазия, так и рабочие, и когда оно собралось на Национальном конвенте в Эдинбурге в декабре 1792 г., то на нем присутствовало 160 делегатов, представлявших 80 филиалов. В августе 1793 г. один из руководителей общества, Томас Мьюр предстал перед подтасованными присяжными и пресловутым мировым судьей Бредфилдом по обвинению в подстрекательстве к мятежу. На тон судебного разбирательства указывает замечание Бредфилда одному из присяжных: «Приходите и помогите нам повесить одного из этих проклятых негодяев», или последующее заявление Питта о том, что присяжные были бы «в высшей степени виновными», если бы не воспользовались своей властью «для немедленного наказания таких дерзких преступников и подавления доктрин, столь опасных для страны». Мьюр был приговорен к четырнадцатилетней высылке за океан. Позже его вывез из залива Ботани американский корабль и доставил во Францию, где он пытался убедить директорию вторгнуться в Шотландию.

После целого ряда подобных судов движение было вынуждено принять более повстанческую форму, но все же организация, носившая название «Объединенные шотландцы» и построенная по ирландскому образцу, оставалась малочисленной и была ликвидирована в 1798 г. вместе с лондонским Корреспондентским обществом.

Бешеная ненависть правительства и правящего класса к якобинству продолжала усиливаться из-за беспрерывных побед, одерживаемых французскими армиями. Период с середины 1793 г. до середины 1794 г., то есть до свержения якобинцев 9 термидора, стал, по сути, героическим периодом революции. После термидора власть была захвачена директорией, которая выражала интересы наиболее деморализованной части буржуазии – земельных спекулянтов, валютчиков и поставщиков армии, жульническим путем наживавших состояния. И все же революция оставила после себя немало достижений – в первую очередь раздел крупных феодальных поместий и уничтожение всех препятствий на пути развития торговли и промышленности. Путь для кодекса Наполеона, призванного служить интересам буржуазного прогресса, был расчищен. Разрешение аграрного вопроса обеспечивало прочную базу для любого правительства, выступавшего против возвращения Бурбонов и знати.

В 1796 г. Вульф Тон заметил, что «Республика существует в армиях». И в самом деле, именно революция создала армию, не имеющую себе равной в Европе. По словам капитана Лиделла Харта, она «вдохновила гражданские армии Франции и в качестве компенсации за отсутствие систематического обучения, которое было в этих условиях невозможным, дала волю тактическому чутью и личной инициативе. Эта новая гибкая тактика давала французам теперь крайне важное преимущество – маршировать и сражаться со скоростью в 120 шагов в минуту, в то время как их противники придерживались общепринятых 70 шагов».

Более того, бедность молодой республики не позволяла обеспечивать армии стандартным большим обозом и громоздкой боевой техникой. Армиям приходилось жить за счет местности, через которую они проходили, постоянно передвигаться с большой скоростью и разделяться на небольшие автономные единицы. Применяя стратегические методы в соответствии с реальной ситуацией, они сумели превратить слабость в источник силы.

Линейное построение войск, которого в то время придерживались все европейские армии, не могло применяться без систематического обучения и по этой причине было заменено построением колоннами. Одновременно с этим была введена тактика прикрытия из метких стрелков, которые высылались впереди колонны для дезорганизации войск противника. Артиллерия также выдвигалась перед основными силами с теми же целями. Против не желавших воевать призывников европейских деспотов такая тактика оказалась непобедимой.

Военный талант Карно и Наполеона заключался в их умении точно оценить достоинства и недостатки сил, которыми они располагали. Вместо того чтобы пытаться построить французскую армию по общепризнанному образцу, они приняли ее такой, какой она была, и дали ей возможность достичь совершенства. Величайшие победы Наполеона почти все основывались на стремительности передвижения его войск до начала настоящего боя и на силе и решительности удара, наносимого на тщательно выбранном и решающем участке. И только по мере спада революционного порыва наполеоновские армии потеряли свою мобильность и стали зависеть просто от массы солдат, а не от массы солдат, передвигающейся на большой скорости. Его метод постепенно превратился в догму, не менее окаменелую, чем та догма, которую они изначально вытеснили.

Французский флот никогда не достигал особых высот, отчасти по той причине, что одним энтузиазмом нельзя было заменить дисциплину на борту корабля, а отчасти из-за того, что проживавшее в районе нормандских и бретонских рыболовных портов население, из среды которого старый флот набирал большинство своих лучших матросов, оставалось клерикальным и реакционным на протяжении всей революции. Со времени победы Гоу 1 июня 1794 г. Англия удерживала морское превосходство, которое у нее редко когда оспаривалось. В начале войны Англия имела 158 линейных кораблей против 80, которыми располагала Франция. К 1802 г. соотношение было 202 против 39, а после Трафальгара – 250 против 19. В это время общее количество кораблей Франции, Испании и Голландии доходило только до 92. Явное отставание французского флота само по себе служило причиной того, что почти все усилия сосредоточивались на проведении сухопутных операций, вместо того чтобы тщетно пытаться наверстать упущенное на море.

5. Наполеоновские войны

С момента создания первой коалиции в 1793 г. Англия занимала первое место в различных союзах против Франции. Другие державы иногда переходили от одной воюющей стороны к другой, вступали в войну или выходили из нее, но Англия, за исключением краткого периода после Амьенского мира в 1802 г., постоянно находилась в состоянии войны с Францией до самого взятия Парижа в 1814 г. Главным источником ее силы являлась модернизированная и капитализированная организация экономики, дававшая возможность торговле и промышленности развиваться даже в условиях военного времени, а также обеспечивающая государство крупными денежными суммами, привлеченными без опасности банкротства.

Военно-финансовая политика Питта являлась лишь продолжением политики, проводимой на протяжении всего XVIII в.: усиленное и постоянно возрастающее обложение налогами предметов первой необходимости, огромный государственный долг и субсидии в сумме 50 миллионов фунтов стерлингов европейским державам, которые согласились собрать против Наполеона армии. Было подсчитано, что у рабочего, получавшего 10 шиллингов в неделю, половина этой суммы забиралась с помощью косвенных налогов. Государственный доход неуклонно возрастал, и с 18 миллионов 900 тысяч фунтов стерлингов в 1792 г. он дошел до 71 миллиона 900 тысяч в 1815 г.; проценты по государственному долгу составляли 9 миллионов 470 тысяч в 1792 г. и 30 миллионов 458 тысяч – в 1815 г. Займы делались с большой скидкой против номинала, и из 334 миллионов фунтов стерлингов, прибавившихся к государственному долгу за время правления Питта, правительство получило наличными только около 200 миллионов фунтов.

Такая финансовая политика, помимо того что она снизила реальную заработную плату рабочих и привела к возрастанию цен, укрепила класс финансистов и рантье и значительно увеличила размах и размеры банковских и кредитных операций. Появившиеся в связи с этой политикой новые финансовые магнаты стали с течением времени землевладельцами и столпами партии тори. Количество пэров увеличилось: за семнадцать лет Питт возвел в звание пэров девяносто пять английских и семьдесят семь ирландских представителей буржуазии. В 1802 г. Коббет писал: «Старая знать и джентри, за очень небольшими исключениями, вытеснены со всех государственных должностей… Представители торговцев, фабрикантов, банкиров, маклеров и поставщиков узурпировали их места». В 1804 г. он писал: «Среди креатур и приближенных Питта всегда присутствовала странная мешанина из расточителей и ханжей: все утро – биржевые спекулянты, а после полудня – методисты».

Но несмотря на все богатства, находившиеся в распоряжении Питта, его коалиции рассыпались, как кегли, перед французскими армиями. Первая коалиция распалась в 1795 г. после того, как подверглись вторжению Фландрия и Голландия, а герцог Йоркский, вероятно наиболее бездарный из всех генералов, когда-либо командовавших британской армией, был наголову разбит при Дюнкерке. Вест-Индия, всегда представлявшая огромную важность в интересах Сити, поглощала большую часть сухопутных войск Британии. За три года там погибли 80 тысяч человек, не добившись каких-либо заметных успехов. Отправка военных экспедиций практиковалась и раньше, но только прежде такой большой корпус плохо оснащенных войск не посылали в тропические страны. Завоевание Италии в 1797 г. вывело из войны Австрию.

Теперь Англия оказалась такой же изолированной, как и Франция в 1792 г. Возможно, что война закончилась бы, если бы этому не помешал первый и наиболее пагубный стратегический просчет Наполеона. Этим просчетом стало его решение нанести удар по Великобритании через Египет и Восток, а не через Ирландию, – решение, которое показало, в какой степени революционный прагматизм уступил место грандиозным империалистическим замыслам. Победа в это время, до того как Французская республика окончательно выродилась в военную диктатуру и до того как затянувшаяся война вынудила ее предъявить к народам оккупированных стран непомерные требования и тем самым лишить себя их сочувствия, могла бы полностью изменить весь последующий ход европейской истории.

Влияние Французской революции сказалось на Ирландии, пожалуй, даже больше, чем на какой-нибудь другой стране в Европе. У «Объединенных ирландцев», возглавляемых Вульфом Тоном, требование о независимости Ирландии сочеталось с радикальным республиканизмом Пейна. Тон, во всяком случае, прекрасно понимал взаимосвязь классовой и национальной борьбы. Справедливо не доверяя аристократии и буржуазии после предательства волонтеров, он обратился с воззванием к «большому и представительному классу общества – людям без собственности». «Объединенные ирландцы» быстро стали во главе всего национального движения и на какое-то время покончили с враждой между католиками и протестантами, объединив их против Англии и ее приспешников среди правящего класса Ирландии.

Приготовления к восстанию продвигались успешно, и в 1796 г. Тон отправился во Францию убеждать директорию послать в Ирландию экспедиционные войска для совместного выступления с повстанцами. Там ему пришлось бороться с идеями относительно покорения Востока, уже захватившими разум Наполеона, и, хотя уже была создана 15-тысячная армия, планы вторжения были весьма половинчатыми. И когда в конце года флот покинул Брест и подошел к побережью Манстера, то ненастная погода в сочетании с грубыми военными просчетами помешали ему войти в бухту Бантри.

Таким образом, первая возможность была упущена, но зато летом 1797 г. представилась другая. На этот раз базой для экспедиции избрали Голландию, и действия всего британского северного морского флота больше чем на месяц были парализованы восстанием в Норе. Но из-за неумелого руководства экспедиционные войска оказались готовыми к выступлению только после того, как восстание было подавлено, и новость об этом дошла до континента, лишь когда все уже было окончено[47]. После чего предусмотрительные голландские командиры отказались плыть, и со смертью Гоша, единственного французского генерала, высоко оценившего значение Ирландии, надежды на успешное вмешательство окончательно поблекли.

В течение двух лет ирландцы ждали помощи, и, когда стало ясно, что она не придет, английские власти, учинившие жестокие репрессии, спровоцировали крестьян на восстание, которое заранее было обречено на провал. Сэр Ральф Эберкромби, британский командующий в Ирландии, лично признал, что «здесь свершались любые преступления, любая жестокость, на которые могли быть способны казаки или монголы».

В марте 1798 г. правительству удалось при помощи осведомителя захватить нескольких руководителей, и вся Ирландия была объявлена находящейся в состоянии мятежа и подчинена законам военного положения. «Объединенным ирландцам» предстояло сделать выбор: либо восстать без поддержки французов, либо быть уничтоженными по частям. Наконец восстание было назначено на 22 мая, но арест руководителей, в том числе и лорда Эдуарда Фицджеральда, снова внес путаницу в планы. Кроме того, умелая игра на смеси террора и классовых интересов отпугнула многих его сторонников из числа крупной и средней буржуазии, так что, когда восстание началось, оно носило в основном крестьянский характер.

На Юге восстания проходили особенно успешно, главным образом в Уэксфорде и Уиклоу. На Севере, под руководством протестантов, жители Антрима и Дауна выступили 7 июня. В обоих местах вначале даже удалось добиться некоторых успехов, но восстание было обречено на провал при любых обстоятельствах. После упорного боя оно было подавлено с такой жестокостью, что страна оказалась совершенно запуганной, и, когда немногочисленные французские войска все же высадились в августе, они увидели, что с восстанием уже покончено; и, прежде чем французы смогли сплотиться для поддержки, их окружили и принудили сдаться. Вскоре Тон, захваченный в плен после морского боя, покончил с собой в тюрьме. А в 1803 г. было подавлено и второе восстание, возглавляемое Робертом Эмметом.

В то время как Ирландия все еще была охвачена восстанием, Наполеон отплыл в Египет. Поражение его флота в битве на Ниле (в августе 1798 г.) отрезало его войска от родины и поставило их в такое тяжелое положение, из которого никакие победы не могли бы их выручить. Теперь, когда Наполеон больше не стоял на пути, Питту удалось создать вторую коалицию в союзе с Россией и Австрией. Русская армия прогнала французов из Северной Италии, и королю Неаполя (также Бурбону) удалось осуществить контрреволюционный переворот на Юге с помощью флота Нельсона. Осенью Наполеон проскользнул обратно во Францию, бросив свою армию на произвол судьбы. Совершив государственный переворот 18 брюмера (9 ноября), он сверг директорию и назначил себя первым консулом. Когда он позже провозгласил себя императором, то это ничего не изменило, кроме названия. Война отныне определенно вступила во вторую фазу.

Вначале средние и низшие классы завоеванных стран встречали французские армии как своих освободителей. Для Италии, Швейцарии, Рейнской области и Нидерландов они принесли буржуазную революцию. В недавно опубликованной биографии Маркса приводится типичное отношение к французам в Трире: «Жители Трира встретили французов с энтузиазмом. Революция освободила крестьян от оков феодализма, предоставила буржуазии административный и законодательный аппарат, который ей был необходим для дальнейшего развития, освободила интеллигенцию от опеки священников. Жители Трира танцевали вокруг „дерева свободы“, так же как и жители Майнца. У них был свой собственный якобинский клуб. Многие из почтенных граждан в тридцатых годах с гордостью вспоминали свое якобинское прошлое».

Многое из того, что было сделано за эти годы, принесло долговременную пользу, но вскоре население оккупированных стран обнаружило, что в лучшем случае ему позволено довольствоваться второсортной революцией и что его интересы всегда будут подчинены интересам Франции. Ценой за освобождение стали большие налоги и пополнение редеющих рядов французской армии за счет их сыновей. Войны были, или, во всяком случае, считались, необходимыми для сохранения внутренней стабильности наполеоновского режима. Однако продолжать эти войны можно было только при условии усиления эксплуатации «освобожденных» территорий; и чем более затяжной оказывалась война, тем больше территорий должно было быть «освобождено» и подвергнуто эксплуатации. Таким образом, возникли противоречия, из которых не было выхода. Кроме того, содержание своих войск за счет покоренных стран, практиковавшееся французами вначале по чистой необходимости, в дальнейшем превратилось в источник их военной мощи, что всегда считалось политической слабостью.

В результате те самые классы, которые приветствовали французов и благодаря им приобрели политическую зрелость, постепенно начали от них отворачиваться. Все это напоминает историю с Бетховеном, который намеревался посвятить свою Героическую симфонию Наполеону, а затем передумал. Подорвав основы феодализма и покончив со странным оцепенением, ознаменовавшим XVIII в. в Европе, французы породили буржуазный национализм, который неизбежно обратился против своих творцов.

Однако в 1799 г. у Наполеона оставалось впереди еще несколько лет, в течение которых ему предстояло одержать немало побед. Сведение счетов с ним откладывалось из-за несостоятельности монархий, через которые, пусть даже против воли, вынужден был выражаться новый национализм. С помощью быстрой и блестящей кампании была вновь завоевана Италия, а в самом конце 1800 г. при Маренго разгромлена вторая коалиция. Последующие годы, когда единственным противником Франции оставалась Англия и когда почти не проводились значительные сухопутные операции, были потрачены на составление кодекса Наполеона и на создание новой и эффективной гражданской службы. Амьенский мирный договор, который все подписавшие его стороны рассматривали лишь в качестве договора о перемирии, положил конец военным действиям на период от 1802 до 1803 г. По этому мирному договору Франция сохраняла контроль над Голландией и всем западным берегом Рейна.

Когда война возобновилась, союзниками Наполеона были Испания и Голландия. Французская армия расположилась лагерем в Булони, готовясь двинуться на Англию в случае, если бы удалось сконцентрировать французский и испанский флоты для прикрытия переправы. Насколько серьезным был этот план, так и осталось невыясненным.

В марте 1805 г. флот Тулона прорвал блокаду и, преследуемый Нельсоном, направился к Вест-Индии. Брестскому флоту не удалось уйти, а Тулонский флот повернул обратно, чтобы присоединиться к испанцам в Кадиксе. В октябре оба флота были уничтожены при Трафальгаре.

Однако еще до битвы при Трафальгаре план нашествия на Англию был отменен. Пообещав неслыханные субсидии Австрии и России, Питт убедил их примкнуть к третьей коалиции, и французская армия прошла через всю Европу, чтобы встретиться с новым врагом. То, что Трафальгарская битва спасла Англию от нашествия, не более чем миф: ее роль состояла в том, что она закрепила за Англией бесспорное морское превосходство на весь остальной период войны.

За день до Трафальгара Наполеон разгромил австрийскую армию при Ульме на Дунае. Вскоре после этого он вошел в Вену и 2 декабря одержал ошеломляющую победу над австрийцами и русскими в битве при Аустерлице. В январе умер Питт, оставив управление страной своим приспешникам Каслри, Сидмуту, Элдону и Персивалю. Пробуждение национального сознания в Германии заставило в октябре вступить в войну короля Пруссии, который отказался примкнуть к третьей коалиции, когда его вмешательство могло бы сыграть большую роль, и потерпел сокрушительное поражение при Иене. В течение шести лет ни Австрия, ни Пруссия не считались важными европейскими державами, а после еще одного поражения, при Фридланде в 1807 г., заключил мир и русский царь. Наполеон теперь управлял империей, в которую входили Северная Италия, восточный берег Адриатического моря, вся территория на западном берегу Рейна, включая Голландию, и большие территории в Северной Германии от Кёльна до Любека. Испания, Неаполь, Польша и вся Центральная и Южная Германия образовали вассальные государства.

Россия и Испания, эти две из наиболее отдаленных и менее развитых европейских держав, нанесли армии Наполеона окончательное поражение. Ни в одной из них не было сильной буржуазии, как та, что облегчила победу французов в других странах. На какое-то время Наполеон и царь Александр объединились с тем, чтобы властвовать над Европой, но Наполеон не пожелал счесть Александра за равного, а последний отказался ему подчиняться. После крушения всех остальных планов относительно Англии Наполеон попытался нанести по ней удар, введя запрет на английские промышленные товары в Европе. Англия ответила на это блокадой, но ни то ни другое полностью не принесло желаемых результатов, возникла напряженность отношений, которая привела к распаду союза Франции с Россией и другими северными странами Европы.

Однако еще до этого Португалия, столетие находившаяся под господством британского правительства, отказалась признать наполеоновскую «континентальную систему». Поэтому туда была послана французская армия, чтобы воспрепятствовать торговле между Португалией и Англией. Одновременно с этим Наполеон попытался заменить свой косвенный контроль над Испанией непосредственным управлением ею, сделав своего брата Жозефа ее королем. Это привело к немедленному и всеобщему восстанию. Испанцы показали себя самыми плохими солдатами регулярных армий и самыми лучшими партизанами в Европе. Испанские армии терпели поражение, где бы только они ни вступали в бой, но народная война продолжалась и вынуждала Наполеона посылать в Испанию все большее и большее количество войск.

В 1808 г. сэр Артур Уэллсли, позднее герцог Веллингтон, был послан с небольшими силами на защиту Португалии и оказания помощи партизанскому движению в Испании. В тот период французы располагали на полуострове силами примерно в 300 тысяч человек, но им редко удавалось выставить больше одной пятой против Веллингтона, поскольку остальные войска были заняты проведением мелких операций по всей стране. Любая попытка сконцентрировать силы армии оставляла большие территории открытыми для партизан, что вынуждало французов одновременно вести войну как против регулярных войск, так и против партизан, перед которыми они были беспомощны. Подробности ведения кампании, затянувшейся на шесть лет, продвижения, отступления и отдельные бои не представляют для нас особого интереса. В 1811 г., когда Наполеон был вынужден отозвать часть своих войск для авантюры в России, Веллингтону удалось перейти в наступление и шаг за шагом вытеснить французов с полуострова.

Армия численностью примерно в полмиллиона человек – поляки, итальянцы и немцы наряду с французами – была собрана Наполеоном в 1811 г. для нападения на Россию. Вступление Великой армии в Москву и ее паническое бегство оттуда привели к новым брожениям в Европе. Германия восстала против потерпевшего поражение императора, и теперь уже французам пришлось иметь дело не с мобилизованными армиями королей, а с вооруженными нациями. Несмотря на то что Наполеону удалось быстро собрать новую армию, почти столь же большую, как и ту, что он потерял, он был окончательно разбит при Лейпциге в октябре 1813 г. Несмотря на это, он отверг предложение заключить мир, по которому Рейн стал бы его границей, и в апреле 1814 г. союзные войска вступили в Париж, власть Бурбонов была восстановлена, а Наполеон сослан на Эльбу.

Представители Англии, России, Австрии и Пруссии собрались на конгрессе в Вене, чтобы побороться за трофеи, которые принесла победа. Их переговоры были прерваны в 1815 г. неожиданным возвращением Наполеона во Францию и «Ста днями»[48], которые закончились его поражением при Ватерлоо.

Главные достижения конгресса в Вене в основном сводились к восстановлению деспотизма и к торжеству принципа, носившего название «легитимизм». Пренебрегать этим принципом позволялось только в том случае, если он противоречил интересам Австрии, России или Пруссии: таким образом, Польша, Венеция, Саксония и другие мелкие государства были поглощены или расчленены их более могущественными соседями.

К революции начали относиться столь же враждебно, как и к самой Франции, и победа реакционных сил была закреплена созданием Священного союза, по которому Австрия, Россия и Пруссия соглашались оказывать взаимную помощь против ужасов восставшей демократии. Священный союз был призван легализовать международную реакцию, направленную против восстаний в Италии, Германии и в других странах. Но ни Меттерниху, ни Александру не удалось вернуть Европу к ее прежнему блаженному состоянию полной апатии или надолго задержать процесс, начало которому положила революция. Сам Священный союз не пережил потрясений 1830 г.

Во Франции реставрация Бурбонов не означала реставрации привилегий для аристократов в деревне или отмены кодекса Наполеона. В Германии, хотя власть Пруссии распространилась и на рейнские земли, сохранились многие социальные изменения, появившиеся в результате французской оккупации. Мелкие разрозненные германские государства были объединены в Германскую конфедерацию, в которую вошли также Австрия и Пруссия и которой суждено было стать театром сражений между этими двумя государствами за гегемонию в Центральной Европе.

Англия получила свою долю награбленного, главным образом за пределами Европы. Фундамент для грандиозного расширения империи был заложен, возможно даже против желания, путем приобретения ряда важных стратегических пунктов: Мальты, острова Маврикий, Цейлона, Гельголанда и мыса Доброй Надежды, населенного в то время лишь небольшим числом голландских фермеров и ценившегося исключительно как место стоянки на пути в Индию. Британская буржуазия вышла из войны, полная решимости добиться мировой монополии для товаров, производимых ее фабриками, и положить начало периоду неслыханного до сих пор развития. Однако же первым результатом после наступления мира стал острый политический и экономический кризис.

Глава XII

Триумф промышленного капитализма

1. Англия после Ватерлоо

Во время всеобщего ликования, начавшегося после заключения Амьенского мира, Коббет писал: «Аллитерационные слова, „мир“ и „изобилие“, очень созвучны в песне или прекрасно украшают транспарант, выставленный в окне какого-нибудь недоумка; но вещи, кроющиеся за этими гармоничными словами, не всегда идут в унисон». Оптимизм, с которым буржуазия встретила мир 1815 г., имел еще меньшее обоснование. Фабриканты полагали, что окончание войны немедленно откроет обширные рынки для сбыта их товаров, а посему усиленно копили запасы. Вместо этого спрос на промышленные товары сразу же упал.

Пока европейский рынок был практически закрыт из-за Берлинских декретов Наполеона, а американский рынок – из-за войны, разразившейся в результате того, что Англия настаивала на предоставлении ей права обыскивать и захватывать нейтральные корабли, направляющиеся в Европу, крупные военные поставки компенсировали эти потери. После Ватерлоо эти поставки сразу же прекратились, и Европа оставалась все еще слишком взбудораженной и слишком бедной, чтобы закупать большие партии английских товаров. Новый значимый рынок был создан в результате того, что война отрезала Испанию от Южной Америки и сделала ее колонии на этом материке, по сути дела, независимыми; но это привело к бешеной спекуляции и к тому, что рынок наводнили различными товарами, на многие из которых не имелось спроса. Помимо этого оставались еще Вест-Индия и Дальний Восток, но они могли потреблять только весьма ограниченное количество довольно специфических товаров.

В результате этого в 1815 г. экспорт и импорт сильно сократились, оптовые цены резко упали, розничные цены также несколько снизились и началась массовая безработица. Тяжелая промышленность, спрос на продукцию которой особенно зависел от военного времени, пострадала больше всего. Цена на железо упала с 20 фунтов стерлингов до 8 фунтов за тонну. В Шропшире из 34 действующих доменных печей 24 остались в бездействии, и тысячи рабочих-металлургов и углекопов оказались выброшенными на улицу.

Имелись и другие причины, усугубившие и затянувшие кризис. Триста тысяч демобилизованных солдат и матросов вынуждены были усилить конкуренцию на и без того переполненном рынке труда. Заработная плата упала, но цены сохранялись на искусственно высоком уровне благодаря политике инфляции, начатой Питтом в 1797 г., когда он разрешил Английскому банку выпустить бумажные деньги без обеспечения их золотом. Налогообложение продолжало оставаться высоким из-за государственных долгов, доходивших в 1820 г. до 30 миллионов фунтов стерлингов при общей сумме поступлений в 53 миллиона. Безрассудный выпуск займов, с помощью которых финансировалась война, лег тяжким бременем на следующие поколения.

И хотя Коббет и многие радикалы считали, что основными причинами кризиса послужили инфляция и высокие налоги, это было не так; и тем не менее они чрезвычайно способствовали обнищанию масс и препятствовали быстрому восстановлению промышленности.

Радикал Самуил Бемфорд дает следующее описание внезапно вспыхнувшего классового конфликта, ознаменовавшего послевоенный кризис: «…серии беспорядков начались после внесении билля о хлебных законах в 1815 г. и продолжались с небольшими перерывами до конца 1816 г. В Лондоне и Вестминстере начались волнения, которые продолжались в течение нескольких дней, пока шло обсуждение билля. В Бридпорте поднялись бунты из-за высоких цен на хлеб; в Бидефорде произошли схожие волнения, целью которых было не допустить экспорт зерна; в Бери безработные громили машины; восстание в Или не удалось подавить без кровопролития; в Ньюкасле-на-Тайне восстали углекопы и прочий люд; в Глазго кровопролитие началось из-за раздачи супа нуждающимся; в Престоне бунтовали безработные ткачи; в Ноттингеме – луддиты, уничтожившие 30 станков; в Мертир-Тидвиле волнения вспыхнули из-за снижения заработной платы; в Бирмингеме бунтовали безработные; в Уолсолле – нищенствующие, а 7 декабря 1816 г. в Данди из-за высоких цен на мясо было разгромлено свыше 100 лавок».

Такие волнения сами по себе не являлись чем-то новым. Мы уже упоминали хлебные бунты 1795 г. В 1812 г. Байрон в своей превосходной речи, направленной против предложения карать смертной казнью разрушителей машин, высмеял попытки военных подавить восстания луддитов в Ноттингеме: «Марши и контрмарши! Из Ноттингема в Булуэлл, из Булуэлла в Банфорд, из Банфорда в Мансфилд! И когда наконец отряды прибывают к месту назначения „со всей своей помпезностью, гордостью и ореолом славных военных побед“, то они появляются там как раз вовремя, дабы засвидетельствовать, что злодеяние уже свершено, что содеявшие его преступники уже скрылись, и чтобы забрать spolia opima (оружие убитого) в обломках разрушенных станков и затем вернуться на свои штаб-квартиры под насмешки старух и улюлюканье детей».

Движение луддитов происходило главным образом в Ноттингеме, в районе чулочных мастерских, где внедрение новых машинных методов вязания чулок в частично надомной промышленности снизило цены настолько, что для ручных вязальщиков стало почти невозможно заработать себе на жизнь. Погромы машин происходили также и в Западном Райдинге, и в других местах. Забастовки, во время которых борьба часто велась с крайним ожесточением, случались нередко как до, так и после издания Актов о союзах в 1799 и 1800 гг.

Эти более ранние волнения отличались от волнений, начавшихся после Ватерлоо, тем, что носили сознательный и политический характер. В результате жестокого классового законодательства, а также отклонения бесконечных петиций об увеличении заработной платы до прожиточного минимума и об улучшении условий труда массы рабочих начали осознавать, что государственный аппарат находится в руках их угнетателей. Так что требование парламентской реформы, вокруг которого сконцентрировались все волнения этих лет, не носило некоего абстрактно демократического характера, а скорее являлось попыткой масс получить возможность контролировать парламент и заставить его служить своим интересам. Хлебные законы 1815 г., проведенные землевладельцами для того, чтобы сохранить высокие цены, в то время как заработная плата повсюду падала, послужили новым поводом к политическим выступлениям.

В начале 1817 г. правительство «обнаружило», что существует «изменнический заговор против конституции и собственности». Действие акта Habeas Corpus было снова приостановлено, и был поспешно проведен акт («билль, затыкающий рот»), ограничивавший право проводить общественные собрания, запрещавший клубы радикалов и дающий членам магистрата право налагать запрет на издание и продажу памфлетов радикального и вольнолюбивого содержания.

В марте «Бланкетеры» выступили маршем в свой первый голодный поход из Манчестера в Лондон с петицией о введении в действие Habeas Corpus. (Этот был марш, разработанный, направленный на привлечение внимания к проблемам ланкаширских хлопковых рабочих; было предложено, чтобы ткачи и прядильщики маршировали группами по десять человек (чтобы избежать обвинений в массовых собраниях), каждый с одеялом на спине, и петиция к принцу-регенту была прикреплена к их руке. Одеяло не только согревало их ночью, но и указывало на то, что они были текстильщиками.) Марш был запрещен, и многим из пяти или шести тысяч рабочих, намеревавшихся принять в нем участие, не дали выйти из Манчестера. На оставшихся напали и разогнали у Стокпорта, и только небольшой горстке людей удалось пробиться и добраться до Эшборна в графстве Дерби. Правительство пустило против них все виды борьбы, начиная от применения оружия до услуг провокаторов (один из которых, «шпик Оливер», стал печально знаменитым на всю страну), которым надлежало организовать бесплодные заговоры и беспорядки, дабы оправдать еще большее усиление репрессий. На какое-то время стало казаться, что правительственным мерам, которым способствовало временное оживление торговли в 1818 г., удалось добиться успеха.

Но в 1819 г. торговля снова пошла на спад, и в северных и центральных графствах состоялись огромные митинги радикалов, требовавших проведения реформы и отмены хлебных законов. Один из таких митингов был организован на поле Святого Петра в Манчестере 16 августа, когда собралась 80-тысячная толпа, чтобы послушать «оратора» Ханта, известного радикала. Когда Хант начал говорить, он был арестован, и местная конная милиция (йоменри) внезапно набросилась на толпу, остервенело махая саблями направо и налево. В течение нескольких минут 11 человек было убито и около 400, в том числе свыше 100 женщин, ранено. Жестокая расправа с мирной толпой и то бездушие, с которым ее оправдывало правительство, еще больше убедили промышленных рабочих в необходимости проведения реформы и одновременно с этим дали понять многим представителям буржуазии, что только реформа является единственной альтернативой политике репрессий, которые неизбежно приведут страну к гражданской войне. С этого времени парламентская реформа стала считаться «заслуживающей уважение» и заняла видное место в программе вигов, из которой ее практически исключили с 1793 г.

Но все же незамедлительным результатом Манчестерской бойни («бойни при Петерлоо») стало усиление репрессий. Хант, Бемфорд и другие были арестованы и брошены в тюрьму. Коббет был вынужден найти себе временное пристанище в Америке. В ноябре полностью парализованный от страха парламент поспешно провел «Шесть актов». Эти акты давали магистрату право запрещать собрания, в которых принимало участие больше пятидесяти человек, и производить обыски в тех частных домах, где, по их мнению, могло храниться оружие. Запрещалось также любое военное обучение и организация процессий с оркестрами и лозунгами. Лица, печатающие «богохульные и подстрекающие к мятежам пасквили», подлежали заключению в тюрьму или высылке за океан, а за каждый экземпляр всех газет и всех памфлетов устанавливался налог в 4 пенса. Все это делалось с той целью, чтобы такие газеты, как издаваемый Коббетом «Политический регистр» и «Черный карлик», стали недоступными для широких масс.

«Шесть актов» крайне затруднили возможность ведения организованного легального движения за реформу и снова заставили прибегнуть к методам конспирации. В феврале 1820 г. полицейский шпион донес о заговоре на Като-стрит, организованном с целью убийства членов кабинета, и его руководители были схвачены и казнены. 1 апреля 60 тысяч рабочих в Глазго и вокруг него начали всеобщую политическую забастовку, обещавшую перерасти в вооруженное восстание. Но сигнал к началу восстания так и не был подан, и все свелось к схватке у Боннимюра между 10-м отрядом йоменри и немногочисленным отрядом ткачей, которых заманили в ловушку правительственные агенты. Ни должного руководства, ни надлежащих условий для успешной организации восстания в то время еще не существовало.

После проведения «Шести актов» начался временный спад движения радикалов. Возможно, что причиной спада послужили не столько сами акты, сколько возрождение промышленности, начавшееся в 1820 г. и продолжавшееся до бума 1826 г. Такое возрождение было неминуемым, как только последствия войны были ликвидированы, потому что британская промышленность в этот период действительно обладала мировой монополией. В этом и состоит основное различие между кризисом, наступившим после 1815 г., и кризисом, начавшимся после Первой мировой войны, с которым его слишком часто сравнивали. Фабриканты, стремившиеся снизить заработную плату, любили говорить об иностранной конкуренции, но на самом деле ни одна другая страна не имела в достаточной степени развитой промышленности или излишков промышленных товаров для экспорта. Во Франции и в Соединенных Штатах только начинала развиваться хлопчатобумажная промышленность, но даже к 1833 г. их совместный выпуск составлял всего лишь две трети того количества продукции, которое выпускалось Британией. Превосходство Британии в угледобывающей и металлургической промышленности было также повсеместно признано.

Экспорт возрос с 48 миллионов фунтов стерлингов в 1820 г. до 56 миллионов в 1825 г., а импорт – с 32 до 44 миллионов. Но это только одна сторона процесса. В самой Англии этот же период отмечался устойчивым спадом мелкого производства и надомной промышленности, не выдерживавших конкуренции с фабриками. Это был период укрепления внутреннего рынка. Вытеснение надомной промышленности шло неравномерно: сначала была вытеснена хлопчатобумажная промышленность, а затем уже льняная и шерстяная; сначала шли ручные прядильщики, а затем уже ручные ткачи, и сначала это происходило в Восточной Англии и Уэст-Кантри, а затем распространилось на Север и на центральные графства. Процесс этот не был завершен до 1840 г. и стал причиной самых массовых и продолжительных страданий народа. Он разделил рабочих на группы, у каждой из которых были свои интересы и свои заблуждения, и заставил ту часть рабочих, которая страдала больше всех, прибегнуть к безуспешным и имевшим обратный эффект формам протеста.

С укреплением внутренней и внешней монополии британских промышленных капиталистов начался новый период, с новыми классовыми группировками и новой политической тактикой. Его приход был отмечен волнующим происшествием в августе 1822 г. Каслри[49], по мнению многих ответственный за социальную политику правительства, перерезал себе горло. Огромные толпы запрудили улицы Лондона, когда гроб с его телом переносили в Вестминстерское аббатство, ликуя и приветствуя кончину Каслри, которая, по их мнению, олицетворяла собой конец эпохи Петерлоо.

2. Война в деревнях

Рабочие люди в Англии отличались от своих собратьев во всей Европе тем, что Французская революция и последовавшие за ней войны ничего не принесли только им одним. В своей стране они были единственным классом, который стал беднее, а не богаче к концу этих войн. В особенно тяжелом положении оказались фермерские работники, и трудно сказать, страдали ли они больше от высоких цен военного периода или же от более низких цен послевоенного времени.

С 1793 по 1815 г. каждый свободный клочок земли распахивался и засеивался пшеницей. Какой бы ни была почва бедной и малопригодной для посевов, все же оставалась надежда на прибыль, поскольку цены доходили до 100 шиллингов за квартер. В результате чего сельское хозяйство стало крайне специализированным, и, когда началось резкое падение цен, у фермеров, имевших плохую землю, не было пути для отступления. К тому же чем выше становились цены на пшеницу, тем интенсивнее проводилось огораживание и тем вероятнее было то, что они будут проводиться в нарушение всех законов. Самые захудалые общественные выгоны и даже самые маленькие садики захватывались землевладельцами, жаждавшими превратить урожаи с них в золото. Фермерство в целом процветало, но помещики и откупщики процветали еще более. И только реальная заработная плата рабочих беспрерывно падала. Когда в 1805 г. было внесено предложение установить твердую минимальную заработную плату, его приняли на смех на том основании, что установить ее, беря за основу цены на хлеб по уровню 1780 г., когда средняя заработная плата равнялась 9 шиллингам, означало бы заработную плату в 1 фунт стерлингов 11 шиллингов 6 пенсов. Фактически же заработная плата в то время не превышала одной трети этой суммы.

С наступлением мира начались быстрые перемены. Пшеница стоила 109 шиллингов за квартер в 1813 г., 74 шиллинга 4 пенса в 1814 г., 65 шиллингов 1 пенс в 1815 г. В 1816 г. в связи с хлебными законами 1815 г. и плохим урожаем цена снова поднялась до 78 шиллингов 6 пенсов, хотя в данном случае голые цифры, взятые средними за год, неточно воспроизводят картину, поскольку цена была гораздо ниже в начале года и значительно выше осенью. Хлебные законы спасли земледельцев и некоторых фермеров, но они не избавили сельскохозяйственных рабочих от безработицы, низкой заработной платы и сокращения субсидий, получаемых по закону о бедных.

В 1816 г. цены на пшеницу упали и заработная плата снизилась, но арендная плата и цены на продукты питания остались по-прежнему высокими. В результате поднялись бунты, которые в хлебных графствах Восточной Англии вылились почти во всеобщее восстание. Дома и скирды хлеба сжигались. В Бери-Сент-Эдмундс и Норидже бунтовщики вступали в схватки с йоменри на улицах. В Литлпорте на острове Или трехдневное восстание закончилось ожесточенной битвой, в результате которой два работника были убиты, а семьдесят пять брошены в тюрьму. Пятеро из них было повешено, а девять отправлено в ссылку. За этими беспорядками последовало временное всеобщее увеличение заработной платы.

Однако для этого периода характерно неуклонное снижение жизненного уровня. По спинхамлендской шкале 1795 г., предусматривающей самый низкий прожиточный минимум, считалось, что семья из четырех человек должна съедать семь с половиной галлонов хлеба; шкала 1831 г. уже допускала снижение минимума до 5 галлонов. Большинство сельского населения в течение жизни немногим более одного поколения перестало потреблять мясо, хлеб, эль и вынуждено было довольствоваться картофелем и чаем. Именно этот факт вызвал такую неприязнь Коббета к картофелю и осуждение чаепития, которое, по его словам, «разрушает здоровье, ослабляет организм, порождает изнеженность и леность, развращает молодежь и приносит несчастье старикам».

Коббет не был прозорливым политическим мыслителем. Не обделенный талантами выходец из семьи мелких землевладельцев, он обращался к старому времени – как это всегда свойственно согнанным с земли крестьянам, чьи жалобы он отражал, – которое виделось ему золотым веком, и мечтал о его возврате, предлагая множество непрактичных способов избавления от тех бед, которые лишь отчасти понимал. Но одно он сознавал совершенно отчетливо: что простой народ, его народ, обокрали, обкрадывают и будут обкрадывать до тех пор, пока он не сплотится для того, чтобы дать отпор и подчинить контролю действия класса собственников. Это ясное и простое понимание политики придавало его требованиям демократии и парламентской реформы прямолинейность и заявляло о желаниях масс, что вызывало ненависть и страх перед ним всех правительств в период между 1810 и 1830 гг.

Его «Политический обозреватель», написанный таким простым английским языком, что никто не мог ошибиться в понимании вложенного в его статьи смысла, первым открыто выступил с осуждением всякого рода угнетения и был воспринят тысячами англичан как выражение их собственного мнения. Кроме того, «Обозреватель» боролся за интересы сельского пролетариата, наиболее эксплуатируемого, наиболее невежественного и беспомощного человека того времени, которого Коббет лучше всего знал и больше всего любил. Коббет был далеко не уравновешенным человеком, который яростно выступал против лендлордов, откупщиков и банкиров и против «этого заговора» богатых против бедных. Не будь Коббета, недовольство и бунты в эти годы все равно возникли бы, но они не имели бы такой четкой цели и слаженного руководства.

В 1815 г. ив последующие годы многие фермеры обанкротились и большое количество земли перестало обрабатываться. Многие земли в хозяйствах стали обрабатывать хуже, чем раньше: нанималось меньше работников, земля хуже удобрялась навозом, поголовье скота уменьшилось, инвентарь ремонтировался реже. Тяжелое положение в деревне усугублялось еще и высокими налогами, притеснениями со стороны банкиров и ссудой денег по закладным. Бедствовали не только сельскохозяйственные рабочие, но также деревенские ремесленники: кузнецы, плотники и колесные мастера, которые приняли активное участие в восстаниях, охвативших всю Южную Англию в 1830 г.

Помимо этих восстаний и поджогов скирд, которые случались еще до начала движения и также после него, классовая борьба в деревне приняла своеобразную форму организованного браконьерства. Крестьяне, потерявшие свои полоски земли и право пользоваться общинным выгоном, неизбежно начинали мстить и пытались возместить свои убытки тем, что убивали дичь в лесах помещиков, где им категорически запрещалось охотиться. На протяжении приблизительно шестидесяти лет почти по всей Англии велась беспощадная партизанская война между бандами вооруженных браконьеров и соперничавшими с ними бандами мелких помещиков и их лесничих. С 1770 г. через парламенты, членами которых являлись почти исключительно землевладельцы, был проведен ряд жестких законов по отношению к браконьерам. В 1800 г. браконьерство стало караться каторжными работами, а при повторном правонарушении – тюремным сроком на два года. В 1803 г. был издан указ, гласивший, что браконьер, попытавшийся оказать вооруженное сопротивление при аресте, подлежал казни через повешение как тяжкий преступник. В 1817 г. любой человек, не принадлежащий к классу тех, кто имел право охотиться на дичь, пойманный в каком-нибудь парке или лесу с ружьем или другим оружием, подлежал высылке за океан. На практике такая высылка оказывалась почти всегда пожизненной, поскольку никто не оплачивал ссыльным обратный проезд и они редко возвращались домой.

Но эти законы не положили конец браконьерству, а привели лишь к увеличению размеров банд и вынудили браконьеров прибегать к еще более отчаянным поступкам, дабы избежать ареста. К ряду других разрешаемых законом мер по охране дичи прибавились еще пружинные ружья и западни для людей, к тому же каждый пойманный браконьер мог быть уверен в том, что он окажется на скамье подсудимых и что каждый судья будет рассматривать его как своего личного врага. В Бери-Сент-Эдмундс количество заключений под стражу за браконьерство возросло с 5 в 1810 г. до 75 в 1822 г. Только за три года, начиная с 1827-го, более 8500 мужчин и мальчиков были обвинены в нарушении законов охоты и большая часть их была выслана за океан.

Браконьерство было самым простым, а подчас и единственным способом увеличить нищенскую заработную плату, так как дичь охотно покупали и хорошо за нее платили. Но часто браконьерство также было сознательным или полусознательным неповиновением, ответом на ту войну, которую богачи вели против бедняков, отражением гнетущей ненависти в те голодные времена. Браконьер редко был преступником в привычном смысле этого слова: скорее он был человеком выдающегося ума и смелости.

В 1830 г. недовольство вылилось в восстание, которое прозвали «последним восстанием работников». Непосредственной причиной восстания послужило введение молотилки. Молотьба оставалась единственным видом работы в сельском хозяйстве, которая давала деревенскому жителю возможность заработать на прожиточный минимум или пополнить свой скудный доход. Но гумно и ручной цеп не могли конкурировать с машинной молотилкой, не только удешевлявшей и ускорявшей молотьбу, но улучшавшей также и самый процесс обмолота. Кроме того, 1830 г. стал годом всеобщего экономического кризиса и исключительно бедственного положения в сельском хозяйстве, которое усугубилось еще и страшной эпидемией шелудивости у овец, от которой, если верить подсчетам, погибло два миллиона животных.

Первые восстания произошли в Кенте, где в августе были уничтожены молотильные машины. Часто возникали случаи поджогов скирд, но движение бунтовщиков не было направлено только на разрушение. В небезызвестном письме, распространявшемся за подписью «капитан Свинг», отражалась целая социальная программа, в которой заявлялось: «В этом году мы будем уничтожать скирды хлеба и молотилки, в следующем году настанет очередь священников, а еще через год мы будем вести борьбу против государственных деятелей».

Хотя движение началось с крушения машин, однако на передний план все больше и больше выдвигалось требование о прожиточном минимуме: в Кенте и Суссексе требовали 2 шиллинга 6 пенсов в день, а в Уилтшире и Дорсете, где жизненные условия вообще были хуже, – 2 шиллинга. Поразительным явлением была готовность фермеров во многих местах принять эти требования, но только при условии уменьшения десятины и ренты. Они сами принимали участие в движении и направляли его против лендлордов и священников. Известно было даже несколько случаев, когда фермеры помогали уничтожать свои собственные машины.

По мере распространения на Запад в течение всего ноября движение стало принимать все более насильственный и отчаянный характер. Бунты и требования денег становились все более частым явлением. В Гемпшире были уничтожены работные дома и происходили стычки с местной йоменри. И хотя восстание стремительно распространялось и выглядело угрожающим, оно с самого начала было обречено на провал. Целое поколение голодного существования и пауперизации, к которым привела спинхамлендская система, истощило силы и разрушило солидарность жителей деревни. Законы об охоте отняли у них тысячи деревенских лидеров, людей, обладавших огромной энергией и чувством независимости, – людей, способных поднять мятеж, но не способных вести длительную борьбу.

Как только власти прибегли к помощи вооруженной силы, восстание быстро было подавлено. И тем не менее правящий класс был крайне встревожен и поспешил принять самые жестокие контрмеры. Среди тех, кто проявил особую активность, находились Беринги, могущественная семья банкиров, чье процветание началось еще во времена Питта. Один из представителей этого семейства отличился тем, что избил тростью арестованного в наручниках, который ожидал суда.

Всего было повешено 9 человек, не меньше 457 выслано за океан и примерно столько же брошено в тюрьму. Среди высланных находились люди из тринадцати графств, но 250 из них были из Гемпшира и Уилтшира. Все они являлись выходцами с Юга и Востока Англии. На Севере, где у рабочих имелась возможность найти себе работу на шахтах и на фабриках, заработная плата была всегда выше и спинхамлендская система никогда так широко не применялась. Необходимо отметить, хотя невозможно точно установить, насколько этот факт связан с восстанием, что заработная плата сельскохозяйственных рабочих в тридцатых годах была в среднем на один шиллинг в неделю выше, чем в 1824 или в 1850 г.

Для окончательного завершения своей победы правительство попыталось привлечь Коббета к суду за статьи в «Политическом обозревателе». Королевским судьям, которые без труда расправились с запуганными и неграмотными рабочими, вскоре пришлось перейти к защите, когда Коббет обнародовал, как одному из арестованных мятежников грозили смертью, а затем пообещали помилование, если он даст показания, что Коббет подстрекал его к насильственным действиям. После этого суд вынужден был полностью его оправдать, что было встречено восторженным ликованием. К несчастью, эта победа не принесла облегчения ни сотням высланных за океан, ни тысячам тех, кто остались в деревнях.

Основное значение этого восстания заключается в том, что оно стало последним крупным политическим движением в сельских районах. После этого в сельском хозяйстве наблюдались свои подъемы и спады, но оно уже не играло особой роли по сравнению с промышленностью, и сельский пролетариат, который проявил настоящее геройство в стольких битвах начиная с великого восстания 1381 г., погрузился в апатию. Из этого состояния народ лишь частично вывели во время профсоюзных волнений Джозефа Арча в 1872 г. и позднее. В наши дни, особенно после 1914 г., сельскохозяйственный пролетариат начал все больше пробуждаться как в производственной, так и политической сферах. Если долгая история аграрных восстаний в Англии теперь закончилась, то это только потому, что он покончил со своей отсталостью и изолированностью и принимает активное участие в боях всего рабочего класса в целом.

3. Фабричное законодательство

История фабричного законодательства в значительной степени является историей развития технического оборудования. В самом начале промышленной революции, когда техническое оборудование было крайне примитивным, быстро выводилось из строя и работало на ненадежной водной энергии, фабриканты стремились выжать из него все, что возможно, в предельно короткий срок. Рабочий день стал длиться шестнадцать и даже восемнадцать часов, а на тех фабриках, где работали по двенадцать часов, была введена посменная работа с тем, чтобы оборудование никогда не простаивало. Таким образом, можно было получить наибольший выпуск продукции при наименьшем вложении капитала, и крайне важно не забывать, что многие фабриканты открывали фабрики, располагая лишь очень незначительными средствами, не превышавшими порой 100 фунтов стерлингов.

Общеизвестно, что такая система привела к крайнему обнищанию рабочего класса и к жестокой эксплуатации детского труда. Когда факты об условии труда на фабриках впервые стали достоянием общественности, они шокировали даже суровые нравы людей начала XIX в., а также гуманно настроенных обывателей, в особенности землевладельцев-тори, которые наживали свои состояния более «благовидной» эксплуатацией сельских рабочих и которые начали движение за запрещение некоторых, особо возмутительных злоупотреблений. Их движение могло бы не добиться особых успехов, если бы не вмешались другие силы, направленные на достижение тех же результатов.

Уже в 1800–1815 гг., в период управления нью-ланаркскими фабриками, Роберт Оуэн доказал, что выпуск продукции не напрямую зависит от количества рабочих часов и что возможно установить рабочий день продолжительностью в 10 с половиной часов, вполне обойтись без труда детей младшего возраста и тем не менее получать хорошую прибыль. С введением машинных станков, быстрее и более точно работающих, более мощных и более дорогостоящих, заменой водной энергии на паровую преимущество слишком длинного рабочего дня намного уменьшилось. На фабриках, использовавших водяную энергию, рабочий день всегда был длиннее, а условия труда хуже, и хозяева этих фабрик всегда наиболее упорно противились любым нововведениям. По мере увеличения вкладывания капитала в машинное производство соотношение между используемым таким образом капиталом и капиталом, используемым для выплаты заработной платы, постепенно изменилось. Количество ручного труда, затраченного для производства какого-либо предмета, теперь значительно уменьшилось, в то же самое время скорость, с какой новые станки могли работать, стала намного выше той скорости, с которой могли работать на них рабочие и работницы, занятые по шестнадцать или восемнадцать часов в день. Теперь стало экономически невыгодно использовать это оборудование не на полной скорости в течение долгого рабочего дня; предпочтительнее было сократить рабочий день и работать на станках на их полной скорости.

Это не означало, однако, что фабриканты приветствовали сокращение рабочего дня или согласились на проведение фабричного законодательства без ожесточенной борьбы. Фабричное законодательство, говоря политическим языком, можно назвать продуктом двух взаимосвязанных сторон классовой борьбы.

Во-первых, его удалось добиться при помощи постоянных выступлений самого рабочего класса, который объединил требование о проведении парламентской реформы с требованием сокращения рабочего дня, повышения заработной платы, улучшения условий труда на фабриках и отмены детского труда. Одним словом, он фактически рассматривал реформу как главное средство, которое даст ему возможность добиться осуществления всех этих требований.

Во-вторых, фабричное законодательство являлось одним из результатов отчаянной внутренней борьбы между двумя основными группами правящего класса – промышленниками и землевладельцами.

Промышленники настоятельно требовали отмены хлебных законов, поскольку более дешевые продукты питания позволили бы им снизить заработную плату и, таким образом, намного успешнее конкурировать на мировом рынке. В отместку за это и для того, чтобы отвлечь от себя слишком пристальное внимание, землевладельцы начали кампанию против продолжительного рабочего дня и ужасных условий труда на фабриках своих соперников.

В 1847 г. К. Маркс писал: «Английские рабочие дали почувствовать сторонникам свободной торговли, что их не могут сбить с толку все увертки и вся ложь этих последних; и если тем не менее они присоединялись к ним в борьбе против землевладельцев, то решились они на это с целью разрушить последние остатки феодализма, чтобы иметь потом дело лишь с одним врагом. Рабочие не обманулись в своих расчетах; чтобы отомстить фабрикантам, землевладельцы перешли на сторону рабочего класса в борьбе за десятичасовой билль, которого напрасно требовали рабочие в течение тридцати лет и который был проведен немедленно после отмены хлебных законов».

Отстаивая свои интересы, фабриканты использовали доводы как общего, так и личного порядка. Они взывали к священным принципам laissez-faire (принцип невмешательства), широко распространенной доктрине, которая основывалась на том, что каждый член общества должен свободно следовать своему принципу разумного эгоизма, и это каким-то таинственным образом должно было содействовать благополучию общества в целом. На основании этого принципа любое вмешательство государства в дела промышленности осуждалось как попирание естественного права. Следует также отметить, что в самый разгар увлечения принципом laissez-faire было сделано два важных исключения: во-первых, законом запрещалось объединяться рабочим для того, чтобы добиваться повышения заработной платы, и, во-вторых, землевладельцам предоставлялась возможность добиться запрещения импорта пшеницы.

Помимо этих общих принципов фабриканты старались, в частности, доказать опасность иностранной конкуренции. Выдвигались возражения, что, если фабрикантов заставят сократить рабочий день или огородить места, где установлены станки, они уже не смогут продавать свои товары за границей. Таким образом, фабричное законодательство, несмотря на его благие намерения, привело бы только к безработице и еще большему обнищанию рабочих. Другим излюбленным аргументом было уверение, что «вся прибыль производится за последний час» и, следовательно, сокращение рабочего дня даже на час автоматически уничтожило бы всю прибыль. Как оказалось, все эти доводы настолько противоречили фактам экономики, что не могли убедить никого, кроме тех лиц, которые их приводили.

В 1802 г. был издан первый, крайне умеренный закон, пресекавший только самые злостные случаи эксплуатации нищих детей. В 1819 г. за ним последовал акт, регулирующий положение на хлопчатобумажных фабриках, по которому запрещалось применять труд детей младше девяти лет, а продолжительность рабочего дня для детей от девяти до шестнадцати лет устанавливалась в 13 с половиной часов. Но поскольку не существовало способа для проведения этого закона в жизнь, он так и остался на бумаге.

И только в 1833 г., после принятия билля о реформе и под давлением напористых выступлений рабочего класса на всем Севере Англии, был наконец принят эффективный закон. Этот закон запрещал применение труда детей младше девяти лет на всех фабриках, за исключением тех, где изготовлялся шелк, закон ограничивал рабочий день детей старшего возраста, а также вводил несколько фабричных инспекторов, в обязанности которых входило наблюдение за исполнением этих новых ограничений. Наконец, в 1847 г. десятичасовой билль ограничил рабочий день для женщин и молодежи, а на практике установил 10-часовой рабочий день также и для большинства мужчин, поскольку оказалось невыгодным держать фабрики открытыми только для них. Однако потребовалось несколько лет, чтобы претворить все это в жизнь, так как наниматели всячески пытались уклониться от соблюдения новых правил, прибегая для этого к всевозможным уловкам и ухищрениям.

Эти законы распространялись только на текстильную промышленность. Они не затрагивали, например, шахтеров, и в 1842 г. комиссия по делам шахтеров обнаружила, что положение на шахтах только ухудшилось, поскольку после акта от 1833 г. детский труд на шахтах стал применяться еще интенсивнее, особенно в Ланкашире и Западном Райдинге. Этот факт объяснялся тем, что заработная плата взрослых рабочих упала настолько низко, что родителям приходилось посылать детей на любую доступную им работу.

Перед введением каждого фабричного законодательства наниматели утверждали, что многие виды работ могут быть выполнены только с применением детского труда, и никак иначе. Но затем неожиданно обнаружилось, что вместо детского труда можно было с легкостью использовать машины, применение которых вело также к уменьшению трудозатрат и снижению себестоимости продукции. «Принудительное регулирование рабочего дня со стороны продолжительности, перерывов, момента начала и окончания, система смен для детей, исключение всех детей до известного возраста и т. д. побуждают к усиленному применению машин и к замене мускулов как двигательной силы паром… коротко говоря, усиливается концентрация средств производства и, в соответствии с этим, уплотнение рабочих» (К. Маркс. Капитал).

Так, например, распространение фабричного законодательства на спичечную промышленность привело к изобретению макального станка, который позволил сделать процесс изготовления спичек более безопасным для здоровья, и, кроме того, на одной фабрике 32 молодых рабочих стали выполнять всю работу, для которой раньше требовалось 230 человек.

Пожалуй, наиболее поразительным примером того, как капиталисты обращали себе во благо труды ученых, обеспокоенных судьбами рабочих, может служить лампа Деви. Сэр Хемфри Деви был настолько шокирован распространенностью несчастных случаев в шахтах, что в 1816 г. он изобрел лампу, позволяющую работать в атмосфере горючих газов без риска возгорания и взрывов в шахте. Эта лампа быстро вошла в употребление, а сам Деви отказался принять вознаграждение за свое изобретение, которое он считал своим даром человечеству. Однако применение этой лампы на практике привело к увеличению несчастных случаев, поскольку владельцы шахт получили возможность разрабатывать более глубокие и опасные пласты и во многих случаях использование этой лампы служило им оправданием для того, чтобы не обеспечивать шахтеров надлежащей вентиляцией.

Если фабричное законодательство и привело к увеличению использования машинной техники и к ее усовершенствованию, то это произошло не по всей стране. Только более крупные и процветающие предприятия могли проводить необходимые для этого изменения, дабы увеличивать свою прибыль. Фабрики с устаревшим оборудованием, и в особенности те, что продолжали использовать водную энергию, не могли приспособиться к новым условиям. Некоторые из них пришли в упадок или были поглощены более богатыми фирмами, но исчезновение этих фабрик вовсе не означало упадка промышленности в целом. Наоборот, фабричное законодательство привело к развитию промышленности, так как оно дало новый толчок к применению более эффективных методов и одновременно привело к концентрации промышленности в руках владельцев самых крупных и новых фирм, соответственно обладавших концентрацией капитала. По существу, это законодательство помогло крупным предприятиям вытеснить с рынка более мелкие.

Еще одним результатом фабричного законодательства, по словам Маркса, было то, что «…в некоторых отраслях промышленности регулирование рабочего дня лишь равномернее распределило бы на весь год ту массу труда, которая уже применяется в них; что оно послужило бы первой рациональной уздой для человекоубийственных, бессмысленных и по существу не согласующихся с системой крупной промышленности ветреных капризов моды; что развитие океанского судоходства и средств сообщения вообще устранило собственно техническое основание сезонной работы… Однако капитал, как он неоднократно заявлял устами своих представителей, соглашается на такой переворот „лишь под давлением общего парламентского акта“, который принудительным законом регулирует рабочий день» (К. Маркс. Капитал).

Короче говоря, фабричное законодательство, несмотря на сопротивление фабрикантов, явилось частью, возможно даже и неизбежной частью, того развития, которое привело к замене водной энергии паровой, к массовому использованию машин для изготовления не только товаров общего потребления, но и самих орудий производства. А главное, оно привело к смещению решающего положения в производстве от малого предприятия к более крупному, что явилось окончательным триумфом промышленного капитализма в Англии. Наконец пришло время, когда этот триумф вылился в открытую борьбу между промышленником-капиталистом, с одной стороны, и союзом землевладельца с финансистом – с другой, за политическое господство.

4. Корни либерализма

С 1793 г. партии тори удалось сплотить вокруг себя огромное число представителей всех имущих классов для борьбы с якобинством как в самой Англии, так и за границей. Партия вигов, которая не была готова примкнуть к антиякобинскому лагерю и неспособна возглавить массовое движение против правительства, в конечном итоге представлявшее интересы тех классов, из которых вышли и сами члены партии вигов, утратила какое бы то ни было значение в политике. Это была секта, основанная скорее на традициях и желаниях, чем на подлинно классовых интересах. Парламентская политика неизбежно привела к борьбе групп внутри партии тори, а не между самими партиями. И хотя тори объединили все слои высших классов, они не поставили их на одинаковую экономическую платформу.

Бразды правления государством сосредоточились в руках землевладельцев, коммерсантов и финансовой олигархии Сити, которые в конечном счете обычно покупали помещичьи владения и перенимали характер и мировоззрение землевладельцев. К промышленным капиталистам продолжали относиться как к аутсайдерам, которых не допускали до участия в политической игре с ее спекуляцией и махинациями с выборными местами в парламенте. Лишь незначительное число новых фабричных городов Севера, где промышленный капитал был наиболее силен, посылало своих депутатов в парламент. Фабриканты имели возможность покупать землю, что они иногда и делали; владея землей, они приобретали некоторое политическое влияние, но как у класса в целом у них были свои особые интересы, зачастую резко противоречащие интересам землевладельцев и банкиров. По своему характеру и взглядам они были буржуа, а не аристократы.

Первое крупное расхождение интересов произошло в 1815 г., после того как опасность, грозящая от якобинства извне, была возложена на хлебные законы, которые, по мнению промышленников, приносили их интересы в жертву интересам землевладельцев. В течение некоторого времени внутреннее брожение, кульминационным моментом которого стало Петерлоо, препятствовало этому расхождению, но примерно с 1820 г. появились признаки надвигающихся перемен. Прежде всего, партия вигов возродилась на новой основе. В XVIII в. к партии вигов принадлежали аристократы и коммерсанты; в XIX в. партия вигов, члены которой начали называть себя либералами, стала партией промышленных капиталистов и буржуазии крупных городов, возглавляемой, правда, членами старой аристократии вигов, уцелевших с дореволюционных времен.

Таким же разительным, но имеющим еще большее незамедлительное значение было изменение характера партии тори и ее окончательный раскол, который поначалу сопровождался изменением как внутренней, так и внешней политики и в конце привел к переходу большой группы тори в партию вигов, перед самым проведением билля о реформе. После смерти Каслри, совпавшей с возрождением торговли и с уменьшением волнений по поводу реформы, на передний план выступила новая группа, возглавляемая Каннингом и включающая в себя Наскиссона, Палмерстона, временами Пиля и других «умеренных» тори, которая часто вступала в конфликты с аристократической группой тори, руководимой Веллингтоном и лордом Элдоном.

В создавшейся новой ситуации появилась необходимость применения новой тактики. «Шесть актов» предотвратили революционный кризис, но более дальновидные представители правящего класса стали понимать, что вряд ли подобные меры будут всегда эффективными и в будущем. Они не возражали против применения насилия (как показали события 1830 г. и позже – чартистского периода), но предпочитали избегать его в тех случаях, где могли подействовать другие методы. В результате был проведен целый ряд «либеральных» мероприятий – как до билля о реформе, так и после него, – которые были направлены на беспрепятственное укрепление государственного аппарата, и, хотя на первый взгляд казались менее репрессивными, чем меры времен Петерлоо, на самом деле они были гораздо более эффективными.

Таково было, например, изменение, внесенное в уголовный кодекс в тот период, когда пост министра внутренних дел занимал Питт (1823–1830). По старому законодательству примерно 200 преступлений, зачастую совершенно тривиальных по характеру, карались смертной казнью. И тем не менее преступность была широко распространена – частично из-за того, что тогда еще не существовало полицейской системы, отличной от малопригодной для этого организации ночных стражников, так что шансы избежать поимки оставались весьма высоки; частично же по той причине, что чрезмерная строгость закона побуждала присяжных оправдывать обвиняемых, несмотря на всю очевидность их вины, и не посылать человека на виселицу за какую-нибудь мелкую кражу.

Пиль и другие реформаторы полагали, что преступность можно снизить не с помощью ужесточения законов, а в том случае, если преступник действительно будет подвергнут наложенному на него наказанию, а также будет создана организация, способная задерживать большую часть преступников. Таким образом, изменение уголовного кодекса сопровождалось созданием новых полицейских сил (пилеров), сначала в Лондоне, а затем постепенно и в провинциях.

Использование полиции в политических целях имело также те преимущества для господствующих классов, что оно укрепляло власть государства, не заставляя при этом опасаться серьезных внутренних беспорядков, которые всегда происходили, если в дело вступал корпус йоменри или регулярные войска. Вместе с тем уменьшение активности радикалов после 1820 г. дало возможность ослабить цензуру печати и убрать многих шпионов и провокаторов из организаций радикалов и рабочего класса. Теперь предпочитали избегать беспорядков, а не провоцировать их. Частичная отмена Актов о запрещении союзов в 1824 г. была проведена в тех же целях. До тех пор пока профсоюзные объединения (тред-юнионы) считались нелегальными, каждое объединение служило удобной почвой для организации заговора. Отмена Актов о запрещении союзов в значительной мере явилась результатом хитроумной агитации Френсиса Плейса, который убедил правительство, а возможно, и самого себя, в том, что, когда профсоюзные организации будут легализованы, необходимость в них исчезнет и они сами по себе распадутся.

Исходя примерно из решения тех же задач, Хаскиссон в торговой палате приступил к пересмотру путаницы с тарифами, некоторые из которых являлись протекционными, а некоторые были введены с целью получения дохода. Протекционные тарифы, необходимые на более ранней стадии, служили теперь препятствием для промышленности, которая не имела явных конкурентов и стремилась только к тому, чтобы производить как можно дешевле и продавать свои товары как можно в большем количестве. Хаскиссон отменил некоторые тарифы, а многие сильно снизил, чем подготовил полную их отмену с помощью системы имперских преференций, которая, по сути, скорее была ближе к свободной торговле, чем к системе протекционизма. Немалое значение Хаскиссон придавал и торговле с колониями, гораздо большее, чем это было принято со времен американской Войны за независимость, он также в известном смысле считался отцом школы либералов-империалистов. Навигационные законы были значительно изменены, и главным результатом всего этого стало увеличение ввоза сырья по предельно низким ценам.

После 1822 г. Каннинг был назначен министром иностранных дел, и его политика стала также развиваться в «либеральном» направлении. В годы после Ватерлоо Англия довольно неохотно плелась в хвосте Священного союза, скорее соглашаясь, чем участвуя в его действиях в роли жандарма европейской реакции. Но к 1822 г. прямая угроза революции миновала, и ей на смену пришла гораздо более реальная с точки зрения британского правительства опасность постоянного господства в Европе Австрии, России и Пруссии. По этой причине Каннинг вернулся к старой политике равновесия сил, надеясь договориться с Францией, которая стала теперь весьма уважаемой державой с бурбонской монархией и была готова применить репрессии к Испании, когда там в 1822 г. вспыхнула демократическая революция.

Каннинг не стал ни во что вмешиваться, однако послал армию с тем, чтобы проследить, как бы интервенция не распространилась на Португалию, и дал ясно понять, что он не потерпит никаких вмешательств в дела Южной Америки, в которой Англия была непосредственно заинтересована. Испанские колонии в Америке приобрели независимость во время Наполеоновских войн, когда они оказались отрезаны от Европы британской морской блокадой. С 1815 г., несмотря на целый ряд войн, Испании так и не удалось восстановить свою власть над этими колониями. Британские торговцы, для которых Южная Америка со времени войны стала очень важным рынком, помогали повстанцам займами. Шесть тысяч британских волонтеров сражались рядом с восставшими под командованием генерала Боливара, а их флотом командовал бывший офицер британского флота лорд Кокрейн. Таким образом, «либерализм» Каннинга явился лишь результатом нежелания британской буржуазии упускать из своих рук крупный рынок, который она фактически монополизировала.

В довершение всего, восстание греков против турецкого господства послужило возникновению того самого мучительного восточного вопроса, который не удавалось разрешить на протяжении всего XIX в. В этом вопросе Австрия и Россия оказались на противоположных враждующих сторонах, и Каннинг смотрел на интервенцию в Грецию как на способ расколоть Священный союз. Но действовал он осторожно, чтобы своим вмешательством не дать России укрепить позиции на Балканах или продвинуться вдоль берега Черного моря к Константинополю. Британский, французский и русский флоты разбили турок в Наваринской бухте в 1827 г., но как Англия, так и Франция постарались позаботиться о том, чтобы новое греческое государство не попало под русский контроль (см. главу XIII, раздел 3).

В тот период виги во многом соглашались с политикой правительства, поэтому возникла вероятность того, что они примкнут к группе Каннинга, с которой у них имелось гораздо больше общего, чем с аристократической частью тори. В 1827 г. смерть лорда Ливерпуля, премьер-министра, препятствовавшего открытой вражде между группами Каннинга и Веллингтона, обнажила раскол в партии тори. Каннинг сформировал министерство из своих сторонников, в чем его поддержали виги, а аристократические тори остались в большей или меньшей степени в оппозиции. Шесть месяцев спустя он также умер, и после периода некоторого замешательства Веллингтон создал новое правительство, из которого Хаскиссон, унаследовавший руководство тори от Каннинга, вскоре вышел в отставку. Положение партии тори в этот период можно сравнить лишь с положением вигов примерно в 1760 г.

Профессор Г.М. Тревельян весьма метко характеризует одну из сторон возникшего положения, когда пишет: «Политическое положение этого периода сбивает с толку человека, изучающего его; оно богато парадоксальными событиями, поскольку в то время, как старые партии раскалывались, „дух века“ и постоянное давление, оказываемое извне людьми, лишенными избирательных прав в парламент, тяготело изо дня в день над политикой тех, кто номинально держал в руках власть. Картина представляла собой всю суматошную неразбериху крупного военного отступления, когда никто не знает, что делает кто-то другой, а позиции занимаются только затем, чтобы их тут же оставить».

Но дело было как раз в том, что за личными склоками, «суматошной неразберихой» политиков и их преодолением прокладывали себе дорогу новые классовые объединения. И что промышленная революция достигла той точки, когда класс, который она породила, становился достаточно сильным, чтобы диктовать новую политику, даже еще до того, как он приобрел непосредственную политическую власть. Как это часто случается в такие моменты, правительство вынуждено было прибегнуть к действиям, которые в данный момент были для него неизбежны, но, несомненно, губительны в будущем.

Не успел Веллингтон прийти к власти, как он уже оказался перед выбором: либо гражданская война, либо согласие на эмансипацию католиков в Ирландии. Он избрал последнее, хотя и знал, что для англиканской церкви, главного оплота аристократических тори, эмансипация католиков была неприемлемой, и за нее не было бы прощения. Этим почти случайным событием – случайным, поскольку оно не имело непосредственного отношения к внутренней политике Англии, – уничтожение партии тори было завершено. У нее не осталось ни сплоченности, ни руководства, ни общих принципов, ни общей политики. А четкость характера предстоящих изменений определялась тем фактом, что тори Каннинга влились в партию вигов, а не виги – как это в одно время казалось вероятным – присоединились к тори Каннинга.

Когда в конце двадцатых годов торговля, возродившаяся на некоторое время, снова переживала кризис и вигам удалось направить недовольство голодного народа против тори, против синекур и всех аномалий переформированного парламента, не было уже силы, которая могла бы предложить достойное сопротивление.

5. Билль о реформе

Экономический кризис к 1830 г. достиг своей кульминации. Фабрики закрывались, безработица быстро возрастала, а заработная плата тех, кто еще работал, падала. Осенью на Юге начались уже описанные выше восстания. На Севере как грибы вырастали профсоюзы и распространялись упорные слухи о том, что рабочие вооружаются и проводят учения. Революция, которая произошла в Париже в июле и в Бельгии в августе, еще более накалила атмосферу.

Как ив 1816 г., экономические беды потребовали незамедлительного проведения парламентской реформы. Но при нынешних обстоятельствах имелось существенное отличие от 1816–1820 гг., когда это требование исходило практически исключительно от рабочего класса, а теперь проведения реформы добивалась также и буржуазия. Находясь в гораздо более близком контакте с массами, чем тори, фабриканты и владельцы магазинов, сознавая опасность простого подавления недовольства, решили превратить его в оружие, которое могло обеспечить их собственное политическое господство.

Таким, образом движение за реформу распространилось более широко и стало опаснее, чем когда-либо ранее. И хотя для каждого класса реформа означала совершенно разные вещи, такому блестящему политическому интригану, как Плейс, удавалось сгладить эти противоречия и даже обратить их себе во благо. Когда Ловетт и сторонники Оуэна создали свой Национальный союз рабочего класса, известный под названием ротондистов (так как их обычным местом встреч служила ротонда), который выдвинул программу с требованием всеобщего избирательного права, тайного голосования и ежегодных перевыборов парламента, Плейс немедленно разглядел всю опасность и значимость этой организации. Национальный союз вызывал опасность, поскольку его члены серьезно взялись за дело и, кроме того, они воспринимали парламентскую реформу как первый шаг к социальной реформе и экономическому равенству. Но он был также и полезен, поскольку его можно было превратить в оружие, которое путем шантажа могло заставить членов партии тори согласиться на частичную реформу (достаточную для нужд средних классов), как альтернативу революции. Революцию же Плейс и виги неустанно рисовали в самых мрачных тонах, заявляя во весь голос, что только их собственный такт и умеренность с огромным трудом позволяют предотвратить эту революцию.

Бронтер Обрайен, ставший в дальнейшем лидером чартистов, откровенно разоблачал их ухищрения в газете «Защитник бедных людей», органе ротондистов: «Запугивание „революцией“ используется средним классом и „мелкими хозяйчиками“ как аргумент, чтобы побудить вас на приятие их мер… насильственная революция не только не по силам тем, кто ей угрожает, но и вызывает у них самих величайшие опасения».

Для того чтобы полностью использовать ситуацию, Плейс создал свою Национальную политическую ассоциацию, организацию, находившуюся под контролем буржуазии, но включавшую в себя множество представителей рабочего класса, которую можно было использовать для того, чтобы припугнуть кого надо революцией в тщательно контролируемых пределах. Эта организация тесно сотрудничала с бирмингемским Политическим союзом Томаса Эттвуда и родственными организациями по всей стране. Ротондисты оказывали влияние только на наиболее передовую часть рабочих, и билль о реформе, несомненно, завоевал восторженную поддержку у большинства рабочего класса, хотя и принес ему мало прямой выгоды. Почему так случилось, можно понять только из рассмотрения характера дореформенного парламента и предлагаемых изменений.

Характер парламента, по господствовавшим в нем классам, по методам проведения выборов, по своей нерепрезентативной сущности и сопутствующей всему этому системе синекур и спекуляции, ничем принципиально не отличался от парламента XVIII в., который уже был нами описан. Несколько синекур было отменено, и рост критики заставил коррупцию принять более скрытый характер, но все эти достижения значительно перевешивались двумя изменениями к худшему.

Во-первых, рост населения с 1760 г. и изменившееся распределение населения по областям сделали парламент еще менее представительным. Возникли новые крупные города, которые не имели права выдвигать своих членов в парламент; среди них были Манчестер, Бирмингем, Лидс и Шеффилд. Население многих старых городов, представленных в парламенте, оставалось прежним или даже уменьшилось.

Так что, помимо того факта, что члены парламента в любом случае не представляли большинства жителей тех мест, от которых они избирались, промышленные районы оставались практически без представительства по сравнению с сельскими районами и маленькими, но зато старыми торговыми городами, управляемыми местными джентри. И во-вторых, прослойка 40-шиллинговых фригольдеров, обладавшая правом голоса на выборах от графств, была почти полностью уничтожена огораживанием. С исчезновением прослойки йоменов избирателями оставались главным образом землевладельцы и разношерстное сборище отдельных лиц, которым посчастливилось владеть небольшими участками земли.

Билль о реформе фактически имел две стороны. С одной стороны, билль регулировал предоставление права голоса фермерам-арендаторам в графствах (таким образом усиливалось влияние лендлордов в этих избирательных округах) и съемщикам домов с ежегодной платой в размере, превышавшем 10 фунтов стерлингов в год, в городах, то есть городской буржуазии. В целом ряде городов право голоса было фактически отнято у большого количества граждан, ранее им обладавшего. Эту сторону билля рабочий класс, разумеется, встретил без явного энтузиазма, но она тщательно замалчивалась, а наряду с нею проводилась остервенелая кампания, направленная против «гнилых местечек» и синекур.

Крайне большой популярностью пользовалась та часть билля, по которой сметались «гнилые местечки» и их избирательное право в парламенте перемещалось к промышленным городам и графствам. Пятьдесят шесть городов, представленных в парламенте, потеряли право избирать обоих своих депутатов, и еще тридцать – лишались права избирать одного депутата. Было создано сорок два новых избирательных округа в Лондоне и больших городах, а графства получили право избрать шестьдесят пять новых депутатов. Рабочие были убеждены, что, поскольку старая система взяточничества и спекуляции парламентскими местами теперь уничтожена, они могут рассчитывать на немедленное улучшение своего положения. Большинство из них поверило в это: отсюда и энтузиазм, с которым был встречен билль, и отсюда же их быстрое и полное разочарование.

Всеобщие августовские выборы 1830 г. проводились в начале сильных волнений, связанных с реформой, но теперь уже было поздно предоставлять хотя бы незначительное большинство различным группам, обещавшим реформу, но еще не слившимся с новой партией вигов. В ноябре Веллингтон вынужден был подать в отставку, и министерство вигов приступило к своим обязанностям как раз вовремя, чтобы навлечь на себя ненависть в связи с подавлением восстания сельского пролетариата.

В марте новый премьер-министр Грей и его помощник лорд Джон Рассел внесли на рассмотрение билль о реформе, наиболее поразительным и неожиданным предложением которого было уничтожить все «гнилые и карманные местечки», не предоставляя компенсации их владельцам. Маколей дал следующее описание сцены, разыгравшейся в палате общин, когда при втором чтении билль был принят большинством в один голос: «У Пиля даже челюсть отвисла, а лицо Твисса стало походить на лицо человека, у которого прокляли душу, Херрис смахивал на Иуду, приготовившегося накинуть себе на шею удавку. Мы пожали друг другу руки, похлопали друг друга по спине и вышли в вестибюль, смеясь, шумя и выкрикивая, ура!“». Для полноты картины надлежит добавить, что Маколей как раз перед этим произнес свою знаменитую речь, в которой он поддерживал билль и утверждал, что непринятие билля приведет к «крушению законов, смешению сословий, захвату чужой собственности и нарушению общественного порядка».

Спустя несколько дней члены правительства потерпели поражение в комитете и подали в отставку. Новые выборы проходили в мае, в обстановке крайнего возбуждения. Почти все депутаты в парламенте, в избрании которых частично участвовали и широкие слои населения (в число их входили также 74 из 80 депутатов от графств), прошли от партии вигов, что вместе приблизительно с одной третью «гнилых местечек», контролируемых вигами, было достаточно для того, чтобы обеспечить им большинство в 136 голосов. Билль был проведен через палату общин, но в октябре отклонен палатой лордов. Весьма показателен тот факт, что большинство голосов, поданных против билля, принадлежало епископам и группе спекулянтов военного времени, получивших пэрство по воле Питта.

Именно в этот период механизм, предусмотрительно подготовленный Плейсом, был пущен в ход. При помощи секретных правительственных фондов и денег, предоставленных богатыми сторонниками билля, во многих местах вспыхнули инсценированные восстания, после чего поползли упорные слухи о том, что в индустриальных городах начались повстанческие выступления. В значительной степени народное недовольство палатой лордов было совершенно искренним, а повсеместная безработица и голод служили массам убедительным поводом для бунтов и демонстраций. В обстановке всеобщего возбуждения требование ротондистов о всеобщем избирательном праве выглядело чисто теоретическим и не связанным с настоящим политическим конфликтом. Таким образом, вигам удалось одержать верх над обеими группами своих врагов сразу.

Палате лордов было дано несколько месяцев для того, чтобы преподанный ей урок был хорошо усвоен. Между тем значительная часть всего центра Бристоля была сожжена дотла, у Веллингтона и у епископа были выбиты стекла, десятки петиций поступали из всех провинций, а Лондон стал местом широкомасштабных и бурных демонстраций. В декабре в палату общин был внесен новый билль, и 13 апреля он был принят палатой лордов с незначительным перевесом голосов.

Однако позже тори постарались выхолостить этот билль в комитете, и в мае правительство ушло в отставку. Веллингтон попытался сформировать новое правительство, но не смог заручиться поддержкой даже своей собственной партии. Плейс и виги, видимо встревоженные успехом своих предыдущих махинаций, вызвавших народное возмущение, прибегли к новому, но не менее успешному приему – наезду на банки. Через девять дней Веллингтон отказался от своих стараний, а Грей вернулся, пообещав Вильгельму IV сотворить достаточное количество новых пэров, чтобы заставить палату лордов провести билль. Эта угроза возымела должное действие, и билль принял силу закона 7 июня 1832 г.

Хотя этот новый закон выглядел достаточно ограниченным (он увеличил электорат всего примерно с 220 тысяч до 670 тысяч при населении в 14 миллионов), его важность трудно переоценить. Во-первых, передав политическую власть в руки промышленных капиталистов и их мелкобуржуазных последователей, он создал надежную базу для либеральной партии, которая господствовала в политике на протяжении всей середины XIX в. С этого времени, начиная с избрания Коббета и Фильдена от Олдена, некоторые города промышленного Севера стали посылать в парламент радикалов. Таким образом, образовалась определенная политическая группа, более левая, чем либералы; иногда эта группа действовала с ними заодно, но чаще всего она придерживалась независимого политического курса. Всегда, например, имелась небольшая, но активная группа, которая поддерживала требования чартистов в палате общин.

За 55 лет, между 1830 и 1885 гг., сменилось девять правительств вигов и либералов, которые находились у власти в общей сложности примерно 41 год: за тот же самый период шесть правительств тори находились у власти только 14 лет. Этот факт действительно поразительный, но еще более поразительно то, что тори могли сохранять власть лишь ценой проведения либеральной политики, как, например, отмена хлебных законов или билль о реформе в 1867 г. Билль о реформе создал политические институты, необходимые для экономической революции двух предшествующих поколений.

Во-вторых, новый закон изменил соотношение политических сил между палатой общин, палатой лордов и королем. Палата общин выиграла за счет палаты лордов, так как члены палаты общин, хотя и обманным путем, теперь могли заявлять, что они представляют народ в противовес клике аристократов, а также потому, что уничтожение «гнилых местечек» практически отняло у пэров возможность влиять на состав нижней палаты. По этой же причине корона теперь не могла непосредственно вмешиваться в политику парламента. Король больше не мог продвигать своих фаворитов и действовать подкупами, как это принято было делать в XVIII в., и в силу этого он лишился толкателей своих интересов в палате общин. Начиная с этого момента король вынужден был оказывать свое влияние, хотя все еще значительное, только тайными и косвенными путями, через личные связи с представителями правящего класса и с главами иностранных государств. Этим и объясняется тот факт, что он оставался гораздо более могущественным в вопросах внешней политики, чем внутренней.

Третье следствие билля о реформе, возможно наиболее важное, можно считать непреднамеренным и косвенным. Рабочие, больше всех боровшиеся за проведение этого законопроекта, скоро начали понимать, что новая реформа не принесла им каких-либо ощутимых выгод. Закон о работных домах 1834 г. убедил их в том, что их интересы столь же безразличны для вигов, как и для тори. И вовсе не случаен тот факт, что после 1832 г. народные массы с отвращением отвернулись от парламентской политики и примкнули к революционному тред-юнионизму; а когда обнаружилась ограниченность и этого оружия, они приступили к созданию чартистского движения – первой независимой политической партии рабочего класса.

Глава XIII

Либеральное господство

1. Новый закон о бедных и век железных дорог

После 1832 г. буржуазия вигов принялась укреплять свое положение и свою власть за счет землевладельцев и рабочих, которых она была вынуждена принять в союзники во время борьбы за билль о реформе. Первой задачей вигов являлось распространить победу 1832 г. на местное управление. Если парламентская система была устаревшей и хаотичной, то городское управление находилось, пожалуй, еще в худшем состоянии. Города управлялись корпорациями, так или иначе избранными и, как правило, выражавшими интересы какого-нибудь местного землевладельца или клики влиятельных лиц в городе. Многие новые города, выросшие из деревень за последние одно-два поколения, вовсе не имели эффективного административного аппарата. Округа графств деспотически управлялись мировыми судьями, а для разрешения каких-нибудь особых вопросов создавались разные комитеты с не согласованными между собой функциями и противоречивыми интересами. При такой неразберихе, естественно, процветала коррупция и безрезультатность действий администрации.

Акт о муниципальных городах в Шотландии (1833) и акт о реформе муниципальных городов в Англии (1835) свели на нет большинство этих организаций и заменили их корпорациями, избираемыми в Шотландии владельцами домов с доходом не менее десяти фунтов, а в Англии – всеми налогоплательщиками. На практике это дало возможность буржуазии вигов контролировать большинство крупных городов, поскольку рабочий класс самостоятельно выступил на арену муниципальной политики только к концу столетия.

Сельские округа остались в руках сквайрархии тори, с чем вигам пришлось примириться после 1688 г. Только в 1888 г. были организованы советы графств с целью обеспечить какую-либо форму местного самоуправления для территорий, не включенных в муниципальные города. Эта двойственность в местном управлении давала землевладельцам как классу устойчивую социальную базу на протяжении всего периода господства промышленных капиталистов. Это позволило им вести длительную борьбу против хлебных законов и делало двухпартийную систему парламентского правления отражением разногласий внутри британских правящих классов.

Среди других мер этого первого послереформенного правительства вигов следует отметить принятие фабричного законодательства 1833 г., о котором мы уже говорили, и отмену рабства негров, которая будет нами рассмотрена несколько позже. О напряженных классовых конфликтах, в условиях которых эти изменения произошли, тоже будет сказано позже, но их необходимо не упускать из виду. Ничто не вызвало более горького классового разочарования и ничто так полно не вскрыло истинный характер правления вигов, как закон о бедных от 1834 г., применявший к решению наиболее болезненных проблем местного самоуправления принципы ортодоксальных политологов того времени.

Пересмотр закона о бедных был необходим правящему классу по двум причинам. Прежде всего потому, что в государственной и местной финансовой системе быстро надвигался кризис. В 1815 г. из общего бюджета в 67 миллионов 500 тысяч фунтов стерлингов примерно 25 миллионов 500 тысяч собиралось путем прямого налогообложения, причем свыше 14 миллионов поступало от подоходного налога. После войны буржуазии удалось добиться отмены подоходного налога, и в 1831 г. только 11 миллионов 500 тысяч фунтов стерлингов из общего дохода в 47 миллионов было получено путем прямого налогообложения. Последняя цифра не превышала двух пятых суммы, выплачиваемой как проценты держателям облигаций государственного долга. Результатом всего этого явился целый ряд несбалансированных бюджетов, сопровождаемых тяжелым бременем налогообложения широких масс населения.

В некоторых местах спинхамлендская система, становившаяся все менее и менее пригодной для потребностей промышленной страны, довела многие приходы почти до банкротства. Налог в пользу бедных после того, как под влиянием экономического кризиса он снизился почти до 4,5 миллиона фунтов стерлингов в середине двадцатых годов, снова превысил 7 миллионов в 1831/32 финансовом году.

Однако спинхамлендская система была не только крайне дорогостоящей, но она также затягивала борьбу надомной промышленности с фабриками и препятствовала притоку дешевой рабочей силы, необходимой фабрикантам в промышленных городах. Целое поколение ручных ткачей и мелких ремесленников ожесточенно боролось за то, чтобы избежать работы на фабриках. Из года в год их доход уменьшался до тех пор, пока ремесленник за полную рабочую неделю не мог заработать больше пяти или шести шиллингов.

Даже при получении дополнительных выплат по закону о бедных эти заработки означали полуголодное существование для рабочих и их семей, но, по крайней мере, ткачи и сельские безработные, как и те из них, что имели случайный заработок, могли голодать на воле. В 1834 г. им было предложено сделать выбор между фабрикой и работным домом. Таким образом, закон о бедных, отменив преимущества открытого воздуха, загнал новые партии рабочих на предприятия, где они могли получить примерно такую же прибыльную работу, как и африканские негры на американских плантациях в конце столетия.

Принцип нового закона был очень прост: каждый нуждающийся в помощи должен был получать ее в работном доме. На протяжении всего периода действия спинхамлендской системы работные дома сохранялись как места для призрения престарелых, инвалидов, детей и всех тех, кто был настолько беспомощен и беззащитен, что мог избежать заключения туда. Эти дома брались за образец, по которому создавалось много подобных домов, и не только отдельными приходами, но теперь уже группами приходов, так называемых союзов.

Для более полной эффективности новой системы требовалось, чтобы положение бедняка было «менее желаемым», чем положение наименее преуспевающего рабочего за стенами работного дома. На зловещем языке комиссии по реорганизации закона о бедных 1834 г. «каждый трудоспособный человек в работном доме должен подвергаться такому порядку труда и дисциплины, который оттолкнет бездельников и людей порочных». В то время, когда миллионы людей находились на грани голодной смерти, этого можно было добиться, только превратив эти дома в места, где прибегали к всевозможным унижениям и жестокости. Семьи разлучались, пища была отвратительная и скудная, работа, которую принуждали выполнять, была унизительна и бессмысленна – чаще всего работников заставляли рассучивать канаты и дробить камни.

С целью избежать общественного контроля над исполнением закона было назначено трое уполномоченных, фактически ни за что не отвечающих лиц – «три короля Сомерсет-Хаус», которые на протяжении десятилетия вместе с их секретарем Эдвином Чедвиком слыли самыми ненавистными людьми в Англии. Это поразительно напоминает создание правительством Советов по пособию по безработице в 1934 г.

На последнем году своей жизни Коббет начал бороться против «Бастилии для бедных» в палате общин, но уже другим суждено было продолжить эту борьбу и соединить ее с великим классовым движением чартизма. Закон о бедных, как ничто другое, сделал вигов непопулярными и убедительно показал народу, что с биллем о реформе их обвели вокруг пальца. Огромные толпы разъяренных демонстрантов аплодировали таким ораторам, как Остлер или методистский священник Дж. Р. Стивенс, который открыто провозглашал в Ньюкасле: «Раньше, чем жена и муж, отец и сын будут разлучены, брошены в темницу и накормлены „тюремной кашицей“, раньше, чем жена или дочь наденут тюремные лохмотья, Ньюкаслу должно – и нужно – вспыхнуть одним пылающим костром, который можно потушить только одним способом – кровью всех тех, кто поддержал эту меру».

В некоторых местах работные дома брались штурмом и сжигались после ожесточенных стычек между восставшими и войсками. Во многих северных городах новый закон удалось полностью осуществить только лет через десять или даже позже. В Тод морд ене первый работный дом был построен только спустя тридцать лет. Однако массовые волнения прекратились по завершении первой фазы чартистского движения примерно в 1839 г., и основные пункты закона о бедных были осуществлены как в сельских, так и в промышленных районах. В конце тридцатых годов налогообложение в пользу бедных снизилось примерно до суммы в 4–4,5 миллиона фунтов стерлингов.

Для этого имелись и внешние причины, из которых самой главной было наступление века железных дорог. В 1823 г. была открыта Стоктон-Дарлингтонская железная дорога; в 1829 г. вступила в эксплуатацию гораздо более важная линия, соединившая Манчестер и Ливерпуль. Вначале железная дорога воспринималась в основном как средство для перевозки грузов, но вскоре обнаружилось, что локомотивы способны развивать гораздо большую скорость, чем это предполагалось, и что они могут перевозить пассажиров куда быстрее и дешевле, чем почтовая карета.

Началась настоящая лихорадка железнодорожного строительства, сопровождавшаяся спекулятивным бумом и игрой на акциях и земельных участках. В 1834–1836 гг. для постройки железных дорог было собрано около 70 миллионов фунтов стерлингов. Тысячи миль рельсов были уложены сначала в промышленных районах, затем на главных путях, расходящихся радиусами из Лондона, а затем уже и на менее важных участках. Значительная часть затраченного капитала на эти работы не могла принести быстрый доход, и в 1845 г. начался жестокий кризис, охвативший многие отрасли промышленности и затронувший значительную часть банков. Этот кризис явился скорее результатом излишне спекулятивного оптимизма, чем реальной нестабильности железнодорожных компаний. Он вскоре закончился, после чего последовал еще больший размах железнодорожного строительства.

В результате начался период, который можно назвать второй промышленной революцией. Век железных дорог знаменует собой начало огромного роста всех отраслей промышленности, укрепление монополии британских производителей и развития современной тяжелой промышленности. Экспорт возрос с 69 миллионов фунтов стерлингов в 1830 г. до 197 миллионов в 1850 г.; но гораздо важнее простого количественного увеличения был тот стимул, который получили некоторые главные отрасли промышленности, особенно угольная и металлургическая. В 1830 г. плавилось 678 тысяч тонн чугуна; в 1852 г. его выплавка дошла до 2 миллионов 701 тысячи тонн. Добыча угля возросла с 10 миллионов тонн в 1800 г. до 100 миллионов тонн в 1865 г.

Англия не только была первой страной, создавшей для себя завершенную железнодорожную сеть, но она вскоре начала также строить железные дороги, получая от этого огромные прибыли, во всех странах мира, особенно в колониальных и полуколониальных странах, не имевших достаточно плотного населения или же достаточной концентрации капитала, чтобы строить их самостоятельно.

В таких случаях железные дороги обычно не только строились британскими подрядчиками, но также и финансировались займами, получаемыми из Лондона. Таким образом, начался новый этап британской торговли. Приблизительно до 1850 г. экспорт преимущественно состоял из предметов широкого потребления, и главным образом из хлопчатобумажного текстиля. И хотя после этого года текстиль остался самой крупной статьей экспорта, наряду с ним за границу начали вывозить все больше и больше скобяных изделий, рельсов, локомотивов, железнодорожных платформ, а также всякого рода технику. Англия стала экспортировать орудия производства, и центр тяжести британского промышленного капитализма начал перемещаться из Манчестера в другие города.

Непосредственным эффектом железнодорожного бума внутри страны послужило значительное увеличение спроса на рабочую силу, как для самого железнодорожного строительства, так и для угледобычи, для сталелитейной и других отраслей промышленности, связанных со строительством железных дорог. С 1830 г. тысячи землекопов были заняты на работах, причем число их беспрерывно возрастало, дойдя к 1848 г. почти до 200 тысяч. Многие из них были ирландцами, но большинство все же были английскими рабочими, «освобожденными» законом о бедных от 1834 г. Часть людей пошла работать на шахты, где они, будучи доведенными до отчаяния и разобщенными, составили конкуренцию профессиональным шахтерам. Таким образом, в 1843 г. в Стаффорде было объявлено, что «батти» (толстые задницы, в смысле хозяева) «весьма склонны брать на работу в шахты людей от плуга или же любых других профессий, ежели те готовы прийти и получать за работу на 3 или 4 пенса в день меньше, чем обычные шахтеры».

Кроме того, железные дороги значительно облегчили для рабочих возможность передвигаться с места на место, покидать деревни в поисках какого-либо промышленного городка, где можно было найти работу. Уполномоченные по закону о бедных в 1835 и 1836 гг. указывали в своих отчетах, что им многократно удавалось способствовать выезду людей из «бедствующих районов» Восточной Англии и с Юга на Север и в центральные графства.

Развитие железных дорог и попутно развивающегося пароходства дало возможность более широкомасштабному осуществлению второго вида эмиграции. В 1837 г. началась колонизация Новой Зеландии. В 1840 г. число поселенцев в Австралии стало так велико, что ее фактически перестали использовать в качестве места для ссылки преступников. Много людей эмигрировало в Канаду, в то время как строительство железных дорог в Соединенных Штатах (4 тысячи километров к 1840 г.) открывало обширные новые территории за Аллеганскими горами. До 1840 г. ежегодно эмигрировало примерно 70 тысяч человек, а после того, как в Австралии и Калифорнии нашли золото, это число практически удвоилось к середине пятидесятых годов.

К 1840 г. власть вигов пошатнулась. Пять дефицитных бюджетов и затянувшийся кризис подорвали их престиж. Закон о бедных был непопулярен не только среди рабочих, не имевших права голоса, но также и среди большого числа мелкой буржуазии, которая его имела. Для других слоев буржуазии ожесточенная классовая борьба, сосредоточенная вокруг хартии, казалось, требовала положить конец социальным экспериментам и сформировать сильное реакционное правительство.

Помимо этого, виги в силу своей специфической классовой структуры не могли разрешить вопрос о хлебных законах, отмена которых становилась теперь неизбежной. Промышленники, сформировавшие костяк партии, настаивали на отмене этих законов, но старые землевладельческие семьи вигов, все еще занимавшие много лидирующих постов, не желали прибегать к мерам, которые, по их мнению, должны были резко сократить их земельный доход. Частичная отмена этих законов не могла удовлетворить ни одну из сторон и повсюду справедливо расценивалась как признак слабости.

При таких обстоятельствах выборы 1841 г. закончились победой тори и созданием правительства, возглавляемого Пилем. Землевладельцы вздохнули с облегчением, но потребности экономики вскоре толкнули новое правительство на путь свободной торговли и отмены хлебных законов.

2. Хлебные законы

Хлебные законы 1815 г. в Англии стали последней явной победой землевладельцев как класса, но это была самоубийственная победа, так как она неизбежно изолировала их от всех остальных классов и давала промышленникам возможность стать в позу, пусть целиком лицемерную, защитников всего народа от эгоистичного и монополизирующего меньшинства. Непосредственной целью хлебных законов было откровенное удержание цен на пшеницу на голодном уровне, достигнутом во время Наполеоновских войн, когда поставки из Польши и Франции или полностью, или частично задерживались и не попадали в Англию. Даже в разгар войны 1811 г. бедственное положение крестьян на севере Франции заставило Наполеона разрешить экспорт зерна в Англию. В другие годы власти часто смотрели на такую торговлю сквозь пальцы. Весь импорт пшеницы был запрещен, когда цены упали ниже 50 шиллингов за квартер.

С самого начала хлебные законы вызывали ненависть у всех, за исключением землевладельцев и фермеров, но даже последние убедились в том, что колебания цен на пшеницу чрезвычайно гибельны и что манипуляции с рынком лишают их ожидаемой прибыли. Попытки, предпринятые в 1828 и 1842 гг. с целью улучшения законов введением скользящей шкалы, оказались неудачными. Оппозиция хлебным законам в сочетании с требованием парламентской реформы получила очень широкое распространение в период Петерлоо, но она прекратилась после 1820 г., чтобы вновь возродиться с наступлением депрессии в промышленности в 1837 г. На этот раз это было уже не столько движение широких народных масс, сколько движение промышленной буржуазии, стремившейся снизить затраты на рабочую силу.

С 1838 г., когда Кобден и Брайт создали лигу борьбы против хлебных законов, эта лига оспаривала у чартистов руководство рабочим классом. В 1847 г. Карл Маркс писал: «В людях полных самоотвержения, в Боуринге, в Брайте и прочих, народ видит своих злейших врагов и самых бесстыдных лицемеров. Всякому известно, что борьба между либералами и демократами в Англии есть в то же время борьба между приверженцами свободной торговли и чартистами» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. V).

Чартисты организовывали контрдемонстрации в пику демонстрациям лиги, выводили ораторов лиги на чистую воду и в некоторых промышленных городах не давали им возможности устраивать какие-либо митинги, за исключением тех, на которые по билетам допускались их собственные сторонники. И С.Р. Фэй, последний историк хлебных законов, описывает, как летом 1842 г. время великого Ланкашира вывернулось наизнанку: «Раскаленные докрасна ораторы лиги превратились в бледнолицых полицейских. Делегаты покинули Лондон и направились на Север, дабы сохранить там мир ее величества, которому служили Пиль и Грэм (министр внутренних дел тори)».

И тем не менее чартистская агитация, по сравнению с которой перебранка между сторонниками лиги и тори звучала как детское щебетание, явилась одним из факторов, наиболее способствовавших отмене хлебных законов. Страшась революции, враждующие между собой фракции правящего класса были вынуждены позабыть разногласия и помимо отмены хлебных законов провести акты, касающиеся фабрик, угольных шахт, а также акт об установлении десятичасового рабочего дня в 1847 г. Именно рабочий класс гораздо более, чем «гнилая картошка», так «чертовски испугал Пиля».

Конечно, было бы ошибкой полагать, что агитация лиги никак не повлияла на рабочих. Она велась в неслыханно больших масштабах, щедро финансировалась (в 1843 г. было собрано 100 тысяч фунтов стерлингов и распространено 9 миллионов листовок) и пользовалась всеми преимуществами, которые давали ей железные дороги, дешевые газеты и почта. Все выступления Кобдена и Брайта широко распространялись десятками газет, а ораторы лиги могли быстро и легко передвигаться по всей стране. У них имелись все возможности для распространения евангелия свободной торговли (евангелия фритредеров)[50], о которых Пиль и Коббет не могли даже подумать.

В свете этого продолжающегося внешнего давления в сочетании с тем очевидным фактом, что рост населения не дает возможности Англии самой себя прокормить, нам необходимо проследить нерешительные шаги, предпринятые Пилем в направлении свободной торговли после 1841 г.

Первый из этих шагов был продиктован запутанным финансовым положением, доставшимся ему после вигов. Множество таможенных тарифов и пошлин было аннулировано и заменено подоходным налогом, который было проще взимать и который приносил больше дохода и в долгосрочной перспективе оказался также и менее обременительным для промышленности. Эти тарифы, не будучи связанными с промышленностью, не защищались сторонниками Пиля из класса землевладельцев.

Однако в результате их отмены, преднамеренно или нет, хлебные законы стали восприниматься изолированной аномалией, которая становилась все более заметной и которую все труднее было защищать.

В течение этих лет Пиль, по-видимому тщательно изучивший положение дел, уяснил для себя всю несбыточность широко распространенного среди землевладельцев ожидания, что огромные запасы зерна в балтийских странах готовы потоком хлынуть в Англию. Он понимал то, что мало кому было понятно в то время как в Англии, так и за ее пределами, что излишки зерна для экспорта в любой стране весьма незначительны и отмена хлебных законов могла самое большее предотвратить неизбежный в противном случае рост цен, а это могло быть чревато революцией. Поэтому, когда голод в Ирландии предоставил ему оправдание, он готов был насильственно провести отмену хлебных законов, против воли большинства его собственных сторонников.

Однако еще прежде этого произошел политический кризис, имевший самые серьезные последствия. Столкнувшись зимой 1845 г. с бунтом внутри партии тори, Пиль ушел в отставку. Виги, которые вынуждены были не отставать от политики лиги, высказались за полную отмену хлебных законов и начали формировать новое правительство. Совершенно неожиданно, воспользовавшись каким-то незначительным предлогом, лорд Джон Рассел заявил, что он не может формировать правительство, и снова передал власть Пилю. На этот раз проявление бесстыдной политической трусости было вознаграждено по заслугам. Заставив Пиля отменить хлебные законы при поддержке вигов, Рассел ускорил раскол в партии тори, лишивший ее силы на двадцать лет.

Бунт против Пиля возглавил молодой и мало кому известный политик, еврей Бенджамин Дизраэли, и именно он воссоздал партию тори в начале века империализма, но уже не как в первую очередь партию землевладельцев, а как партию новой силы финансового капитала. Когда Пиль умер в 1850 г., несколько тори, сторонников свободной торговли, присоединились к вигам. Среди них был Уильям Эварт Гладстон, которому тогда исполнилось сорок один год.

Хлебные законы были отменены в июне 1846 г., причем до 1849 г. сохранялся небольшой временный тариф. Но результат оказался совсем не таким, как ожидалось. Понижение цены не произошло, фактически средняя цифра в течение 1851–1855 гг. равнялась 56 шиллингам против 54 шиллингов 9 пенсов за 1841–1845 гг. Для этого имелся целый ряд оснований: рост населения и увеличение спроса, вызванное развитием промышленности, неурожай в течение ряда лет, а также Крымская война 1853 г., прекратившая поставки пшеницы из Польши. Открылись, правда, новые, но сравнительно незначительные источники поставки зерна из Турции, США и др., но совершенно очевидно, что, если бы хлебные законы продолжали действовать, цены возросли бы еще сильнее. Позднее гражданская война в Америке прекратила на несколько лет экспорт зерна, и только около 1870 г., когда крупный пшеничный район Среднего Запада стал поставлять пшеницу из Америки (благодаря постройке железных дорог), начало поступать действительно большое количество зерна.

Промышленники добились своей цели не за счет снижения цен на продовольствие, что являлось их главным аргументом, когда они старались заручиться поддержкой народа в своем стремлении уничтожить хлебные законы, а за счет увеличившегося импорта и постоянного расширения рынка сбыта своих товаров. Так, наряду с увеличением импорта пшеницы из Леванта возрос экспорт ланкаширского хлопчатобумажного текстиля с 141 тысячи фунтов стерлингов в 1843 г. до 1 миллиона фунтов стерлингов в 1854 г.

В этом отношении отмену хлебных законов необходимо рассматривать как часть всего законодательства фритредеров, благодаря которому период между 1845 и 1875 гг. стал золотым веком для промышленников. За свободной торговлей зерном последовала свободная торговля сахаром и, наконец, в 1860 г. – лесоматериалами. Пока в иностранных государствах не была создана своя промышленность, ничто больше не создавало преград между британским производителем и мировыми рынками.

Энгельс подводит итог этого периода следующим образом: «Годы, непосредственно следовавшие за победой фритредерства в Англии, видимо, оправдали самые фантастические надежды на вызванное им процветание. Британская торговля возросла до сказочных размеров; промышленная монополия Англии на мировом рынке казалась более прочной, чем когда-либо раньше; новые домны, новые текстильные фабрики поднимались целыми гнездами; новые отрасли промышленности вырастали во всех концах… Небывалое развитие промышленности и торговли в Англии между 1848 и 1866 гг., несомненно, было вызвано в значительной степени отменой покровительственных пошлин на пищевые продукты и сырье. Но отнюдь не только этим. Одновременно произошли и другие важные перемены, которые точно так же влияли в этом направлении. К этим годам относятся открытие и разработка калифорнийских и австралийских золотых приисков, которые до огромных размеров увеличили средства обращения на мировом рынке. В эти же годы пар одерживает окончательную победу над всеми другими видами транспорта; в океанских водах пароходы совершенно вытеснили парусные суда; на суше железные дороги заняли во всех цивилизованных странах первое место, шоссейные дороги – второе; транспорт сделался вчетверо быстрее и вчетверо дешевле. Ничего нет удивительного в том, что при таких благоприятных условиях английская промышленность, работающая при помощи пара, могла распространить свое влияние за счет иноземной кустарной промышленности, пользующейся ручным трудом» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. XVI).

Для британских капиталистов настали замечательные времена, и они воспринимали свою удачу как закон природы и надеялись, что так будет длиться вечно.

В сельском хозяйстве отмена хлебных законов привела к более удивительным результатам, если не сравнивать их с теми, что параллельно произошли в промышленности по-еле введения фабричного законодательства. Вместо разорения – рост благосостояния, вместо сокращения посевных площадей под плуг – расширение. Один только страх перед иностранной конкуренцией привел к ряду усовершенствований в технике. В виде компенсации за отмену хлебных законов землевладельцы добились в парламенте постановления о выдаче им ссуд под невысокие проценты для проведения мелиорации на их землях, что позволило им увеличить стоимость своей земли и получить ощутимую прибыль от фермеров, с которых они взимали плату за внедренные улучшения по значительно завышенной ставке.

Изобретенная в 1845 г. машина для изготовления труб дала возможность осушать земли в широких масштабах. Это значительно увеличило урожайность земли под пшеницей и облегчило ее обработку, а также дало возможность использовать искусственные удобрения, такие как селитра, гуано и костяной помол. В употребление было введено много новой техники. На выставке королевского сельскохозяйственного общества в 1853 г. было представлено не менее 2 тысяч единиц сельскохозяйственной техники.

Непосредственным стимулом для введения техники послужил рост заработной платы сельскохозяйственных рабочих между 1845 и 1859 гг., явившийся следствием увеличения спроса на рабочие руки на шахтах, на строительстве железных дорог и т. д. Со временем более широкое применение техники привело к снижению количества занятых рабочих, хотя посевная площадь увеличилась на полмиллиона акров, а общий выпуск сельскохозяйственной продукции возрос в гораздо большей пропорции.

Рост капиталовложений в сельское хозяйство привел к дальнейшему увеличению фермерских хозяйств. Между 1851 и 1871 гг. общее число ферм с количеством земли менее 100 акров уменьшилось, тогда как число ферм с количеством земли от 300 акров и больше возросло с 11 018 до 13 006, причем пропорционально больше всего увеличилось число ферм с количеством земли, превышавшим 500 акров.

Период процветания продолжался до конца непродолжительного бума, последовавшего за Франко-прусской войной. Затем он резко прервался и сменился длительной депрессией, вызванной притоком в огромных количествах американской пшеницы и австралийской шерсти. Улучшение жизненных условий рабочих закончилось еще раньше, когда рост цен, вызванный потоком калифорнийского и австралийского золота, привел к неуклонному снижению реальной заработной платы.

Одновременное процветание промышленности и сельского хозяйства как раз и может служить объяснением того знаменательного факта, что после отмены хлебных законов между промышленниками и землевладельцами не возникало явной борьбы на протяжении двадцати лет. Никакие крупные политические спорные вопросы не разделяли различные группы правящего класса вплоть до времени возобновления движения за реформу в шестидесятых годах. Политика стала такой же легкой игрой, как и в XVIII в. Палмерстон, в котором воплотились все наиболее консервативные воззрения вигов, выступал в роли руководящего гения. Знаменитая выставка 1851 г., намеревавшаяся ознаменовать собой начало эры всеобщего мира, на деле сопровождалась новым раундом европейских войн. Но тем не менее она послужила в Англии прелюдией к периоду небывалой социальной стабильности, когда подробности политических событий стали гораздо менее интересными, чем статистика о росте экспорта и импорта или данные о скачкообразном росте подоходного налога.

Это была par excellence (квинтэссенция), Викторианская эпоха.

3. Внешняя политика: от Палмерстона до Дизраэли

Принципы, лежащие в основе внешней политики либералов к концу XIX в., были исключительно просты. Это были принципы «вдохновленного торговца», человека с мешком товаров для продажи. При поддержке военно-морского флота, гораздо более многочисленного, чем флот какой-либо конкурирующей державы, экономическое проникновение Британской империи и Дальнего Востока продвинулось вперед. В Европе всячески избегали любых затруднительных положений, причем британское влияние использовалось только для того, чтобы помешать какой-либо державе занять доминирующее положение. С более сильными государствами обращались с крайней осмотрительностью, а мелкие государства запугивали всякий раз, когда запугивание казалось выгодным.

Воплощением этой политики являлся лорд Палмерстон, который заправлял всеми делами в министерстве иностранных дел почти без перерыва с 1830 по 1865 г. В делах внутренней политики Палмерстон придерживался доктрины наиболее реакционной части вигов. В области внешней политики он совершенно незаслуженно пользовался репутацией либерала. Маркс в 1853 г., после тщательного изучения всей доступной тогда информации, прямо заявил, что «Палмерстон был продан в Россию на несколько десятилетий». До сих пор невозможно сказать с уверенностью, насколько это правда, но по крайней мере ясно, что политика Палмерстона сыграла на руку России.

Он подстрекал поляков к восстанию, обещав им помощь Англии, и затем предал их точно так же, как он предал датчан в 1864 г. Он одобрил отправку русских войск на подавление венгерской революции в 1848 г. Он поддерживал революцию в Италии в надежде, что объединение Италии ослабит Австрию и таким образом косвенно укрепит Россию. Во время восстания горных племен в Дагестане около 1850 г. Палмерстон сыграл такую же роль, как Самуил Хор в отношении недавнего завоевания Абиссинии Муссолини. Именно Палмерстон с поспешностью признал Наполеона III после совершенного им coup d’etat (государственного переворота) в декабре 1851 г., и не кто иной, как Палмерстон несет главную ответственность за грабительские войны против Китая в 1840 и 1860 гг.

Тем не менее после 1850 г. столкновение Англии и России стало явно неизбежным. Поражение революционного движения во всей Европе, явившееся в значительной степени результатом вмешательства России, оставило последнюю без соперников на материке. Австрия пребывала в состоянии упадка и банкротства; Германия по-прежнему была разделена на множество мелких государств, еще не покорившихся главенству Пруссии; Франция, где борьба была наиболее ожесточенной, продолжала находиться в взбудораженном состоянии. Россия играла роль «великого оплота, резервной позиции и резервной армии европейской реакции».

Что вызывало наибольшие опасения, так это то, что наступление России поставило под угрозу интересы британской буржуазии по двум направлениям. Прежде всего в Азии, где Россия пожирала Туркестан огромными кусками. И во-вторых, наступление России на Индию также вызывало тревогу, поскольку Индия теперь становилась краеугольным камнем всей структуры британской промышленности и финансов[51].

В 1850 г. непосредственная угроза для Индии была еще не так близка: ближе была угроза с ситуацией в Турции. С развитием пароходства средиземноморский путь в Индию и на Восток снова приобрел большое значение. Морской путь, проходящий мимо мыса Доброй Надежды, все еще представлял большие трудности для пароходов, и, кроме того, по-прежнему ощущалась нехватка угля. Поэтому примерно с 1835 г. было организовано регулярное судоходство из Англии в Александрию и из Суэца в Индию. Суэцкий канал открылся только в 1869 г., но планы его строительства уже вовсю продвигались. Неуклонно возрастающее значение этой части Средиземного моря явилось одной из веских причин пристального интереса, проявляемого как Россией, так и Великобританией к святым местам в Иерусалиме около 1850 г.

Русское проникновение в Турцию не только дало бы России возможность оседлать дорогу в Индию; это также позволило бы ей занять господствующее положение в восточной части Средиземного моря, где сосредоточились прямые интересы как Франции, так и Великобритании. Присутствие же русских войск на Дунае превратило бы и без того уже сильную позицию России в Центральной Европе в безоговорочно главенствующую. Весь Балканский полуостров в это время находился под властью Турецкой империи, но ее господство все больше ослабевало, и среди населения Сербии, Болгарии и Румынии набирало обороты сильное национальное движение. В планы царского правительства России входило овладеть этим движением и использовать его в целях ослабления как Турции, так и Австрии.

Какими бы исключительно эгоистичными ни были мотивы Великобритании и Франции в развязывании Крымской войны, победа России стала бы настоящей катастрофой для прогресса и демократии во всей Европе. Именно понимание этой угрозы и делало Крымскую войну чрезвычайно популярной в Англии, в которой основная оппозиция исходила из группы Брайта – Кобдена. Со стороны эксплуататоров Индии и Ирландии или авантюрных биржевых акул, оказавших поддержку коротышке Наполеону, было абсурдно и крайне лицемерно поносить тиранию русского царизма, но у народных масс, в чьей памяти была еще свежа судьба Польши и Венгрии, ненависть к царизму была велика и искренна.

Мнимые причины войны – охрана святых мест и защита притесняемых христианских меньшинств в Турции – были совершенно тривиальными. Длительная дискуссия, предшествующая началу войны, характерна тем, что британское правительство, согласившись пойти на компромисс с Россией, сразу же принялось подстрекать турецкие власти не подчиняться им, неофициально обещая Турции через лорда Стратфорда-де-Редклиффа, посла в Константинополе, морскую и военную помощь в случае войны.

Военная оккупация, центральное место в которой занимала осада морской базы и крепости Севастополь, представляла собой одну длинную серию грубых ошибок. Севастополь легко можно было взять в любое время на протяжении шести недель после битвы при Альме (20 сентября 1845 г.), но французские и британские командиры из излишней осторожности решили приступить к осаде по всем правилам, но на успешное завершение операции у них не хватило сил. Вскоре осаждающих застигла зима, а у них не имелось ни надлежащей организации, ни необходимого снаряжения. Тысячи людей умирали от болезней и холода, и позднее Флоренс Найтингейл заявила, что из 25 тысяч погибших английских солдат 16 тысяч были обречены на смерть из-за неэффективности военной системы[52].

Война была успешной только потому, что русские генералы и руководители оказались еще более неумелыми вояками. Вскрылась внутренняя слабость царизма, о которой внешний мир и не подозревал, слабость, которая еще более ярко проявилась в Русско-японской войне 1904 г. Россия, экономическое и социальное развитие которой все еще находилось в XVIII в., оказалась все менее и менее способной вести крупномасштабную войну в точном количественном соотношении, поскольку растущая механизация войны требовала наличие развитой машинной индустрии. В 1854 г. этот процесс только начался, и у обеих сторон оружие, тактика и организация почти не отличались от тех, что применялись в Наполеоновских войнах.

После падения Севастополя в сентябре 1855 г. был подписан мирный договор, в котором разрешение реальной проблемы турецкого господства на Балканах откладывалось в долгий ящик. Турецкая империя была снова собрана в одно целое, а России было запрещено укреплять порты на Черном море или держать там военные корабли.

Этот договор привел к желанному результату – он задержал продвижение России до 1870 г., когда победы Пруссии над Францией изменили соотношение сил в Европе. Тогда пункты договора о нейтрализации Черного моря были денонсированы, и началась новая наступательная политика, кульминационным моментом которой стала Русско-турецкая война 1876 г. На этот раз военно-морская демонстрация, организованная Дизраэли, задержала продвижение России без английского вмешательства в войну. По договору, заключенному в Сан-Стефано в 1878 г., из турецких владений на Балканах выделился ряд новых государств, однако этот район стал не сферой русского влияния, а полем битвы между этой страной и Австрией.

Крымская война была первой в серии европейских войн, ставшей естественным результатом поражения революции 1848 г., что привело к установлению военного деспотизма в поднимающихся централизованных национальных государствах. В 1864 г. последовала война за Шлезвиг-Гольштейн, затем Австро-прусская война 1866 г., серия войн, связанных с объединением Италии, и, наконец, Франко-прусская война 1870 г. После 1871 г. начался новый период, во время которого завершилось образование сплоченных агрессивных государств, которые принялись объединяться в соперничающие группы. Это был период империализма, приведший к мировой войне 1914 г., которую мы будем обсуждать позже.

В этой серии войн сама Англия играла весьма незначительную роль, и их влияние на английскую историю было невелико. Гораздо более важной во многих отношениях стала гражданская война в Америке, начавшаяся в 1861 г. Это была война, которой надлежало определить, пойдет ли США дальше по пути индустриализации страны или же по пути преобладания плантационной экономики, при которой продовольственные товары и сырье производятся для экспорта трудом рабов и которой руководит рабовладельческая аристократия. После определенного момента эти два вида экономики не могли существовать бок о бок, и, следовательно, война явилась классовой борьбой между земельной аристократией и буржуазной демократией. Это была модифицированная форма борьбы, начатой в Европе Французской революцией, точно так же, как рабство было специфической формой американского феодализма.

В Англии это воспринималось как классовая борьба, и поддержку Северу и Югу оказывали строго в соответствии с классовой принадлежностью. Практически весь правящий класс выказывал солидарность с рабовладельцами Юга[53]: землевладельцы из-за естественной симпатии, хлопковые магнаты и судовладельцы из-за того, что Север блокировал южные порты и не пропускал хлопок в Ланкашир. Было выдвинуто требование признания южного конфедеративного правительства, и использовались любые возможности для того, чтобы всячески вредить Северу. Кульминационный момент наступил тогда, когда каперу «Алабама» позволили выйти из Ливерпуля и устроить хаос среди торгового судоходства Севера.

Весь рабочий класс точно так же поддерживал Север. Особого внимания заслуживает случай с рабочими ланкаширских хлопчатобумажных фабрик, которые, несмотря на невероятную безработицу, сопротивлялись любым усилиям нанимателей втянуть их в кампанию против Севера с тем, чтобы заставить северян снять блокаду. Именно этот классовый конфликт, возникший из-за гражданской войны, пробился через глубокий застой, в котором пребывало движение рабочего класса со времен падения чартизма в 1848 г. Начало этого конфликта привело к биллю о реформе в 1867 г., к возрождению социалистического движения и к подъему движения фениев в Ирландии. Об этом будет говориться ниже; здесь нам необходимо коснуться некоторых экономических последствий гражданской войны.

В 1861 г. хлопчатобумажная промышленность в Англии все еще являлась ведущей, и большая часть хлопка, который пряли в Ланкашире, поступала из Соединенных Штатов. В 1860 г. из Соединенных Штатов было импортировано 1 миллион 115 тысяч фунтов хлопка и из Индии 204 миллиона фунтов. К осени 1863 г., когда голод достиг своего апогея, почти 60 процентов текстильных рабочих оказались безработными. Тем, кто еще продолжал работать, сильно понизили зарплату, частично по той причине, что американский хлопок был заменен более низкокачественным индийским хлопком, но главное – из-за того, что наниматели воспользовались депрессией для понижения заработной платы до 4 или 5 шиллингов в неделю в некоторых случаях. Для рабочих голодание было настоящей трагедией, наниматели же в конечном счете сумели превратить это в источник получения дополнительных прибылей. Новые хлопковые плантации были созданы в Индии (импорт индийского хлопка возрос к 1865 г. до 446 миллионов фунтов) и в Египте, который производил длинноволокнистый хлопок высокого качества. Весь доход с этих плантаций шел к британским, а не американским капиталистам. Введение новой технической культуры, приносящей наличные деньги, еще больше сократило площадь, доступную в Индии и Египте для выращивания сельскохозяйственной продукции, так необходимой беспрерывно увеличивающемуся населению этих стран. Это явилось одной из причин хронического голода и все возрастающей задолженности крестьян.

В то же самое время голод уничтожил ряд более мелких, менее прибыльных фабрик и привел к значительной рационализации остальных. К 1868 г., когда промышленность снова вернулась к нормальному состоянию, работающих фабрик оказалась меньше, количество же веретен – больше, выпуск продукции увеличился, а число занятых рабочих сократилось на 50 тысяч. В отношении ткачества произошло увеличение выпуска продукции при сократившемся количестве станков.

Но достигнутые результаты оказались не столь удовлетворительными. Победа Севера, как только дезорганизация, вызванная войной, была преодолена, привела к росту крупной текстильной промышленности, сначала в Новой Англии, а позже в южных штатах, поддерживаемая высокими пошлинами. Увеличившийся импорт индийского и египетского хлопка в Ланкашире уже сам по себе заставил Соединенные Штаты увеличить потребление собственного сырья. Гражданская война в конечном счете значительно способствовала уничтожению монополии Ланкашира и ускорила уже упоминавшееся нами перемещение центра тяжести британской промышленности из Манчестера в Бирмингем, что привело в дальнейшем к политическим переменам.

4. Второй билль о реформе

Палмерстон умер в 1865 г., пробыв на посту почти непрерывно с 1810 г. членом кабинета министров сначала тори, а затем вигов. Его смерть завершила эволюцию партии вигов к либерализму и освобождению промышленников от двусмысленного руководства группы аристократов-землевладельцев. Теперь, когда Палмерстон больше не стоял на пути, а лорд Джон Рассел сильно постарел, руководство партией перешло в руки Гладстона, и господство промышленников нашло выражение во все более близких отношениях между Гладстоном, официальным партийным руководством и радикальной группой Брайта.

Союз с радикалами вынудил Гладстона принять их требование о расширении избирательного права. Именно в этом требовании особенно ярко выявилась возобновившаяся воинственность рабочего класса, о которой говорилось выше, как об одном из результатов гражданской войны в Америке. Уже в 1861 г. некоторые тред-юнионы подняли вопрос о парламентской реформе. В 1864 г. было основано Международное товарищество рабочих (Первый Интернационал), которое быстро приобрело такое сильное влияние, что в начале 1865 г. сторонники Кобдена обратились к Генеральному совету с просьбой выступить совместно с ними с агитацией за реформу.

В 1866 г. Совет лондонских союзов, созданный в 1860 г. для организованной поддержки крупной стачки строителей, занялся этим вопросом, и было создано Лондонское товарищество рабочих.

Таким образом, существовало два параллельных движения: одно – руководимое Кобденом[54] и Брайтом вместе с буржуазными радикалами, а второе – с профсоюзами, получившими большую часть своего политического вдохновения от Интернационала. Важно учесть, что впервые почти за двадцать лет организации рабочего класса, как таковые, начали интересоваться политическими вопросами. Эти движения иногда сходились вместе, но временами расходились, так как радикалы пытались свести на нет требование союзов о всеобщем избирательном праве для мужчин. В 1866 г. Гладстон, к большому разочарованию левых, внес билль, который всего лишь понижал цифру в 10 фунтов стерлингов, определяющую имущественный ценз в городах, обладающих правом участвовать в парламентских выборах, до 7. Но даже это показалось слишком большой уступкой для тех вигов, которые пережили Палмерстона, а руководимая Робертом Лоу группа, известная под названием «Аделламиты», перешла к тори и привела к поражению правительства. Уход этой группы послужил причиной значительного увеличения веса радикалов внутри либеральной партии.

Все это привело к неожиданному результату. Билль Гладстона и так не вызвал особого энтузиазма, но Лоу открыто выступил против него, заявив, что в принципе рабочие по своей сути не годятся для избирательного права. Именно наглость и вопиющая несправедливовть этого заявления внезапно сделала реформу классовым вопросом и почти вопросом чести.

Осенью 1866 г. правящий класс был неприятно удивлен и встревожен вспышкой волнений, вызванных этим заявлением. В десятках промышленных городов проводились многолюдные демонстрации, в которых, казалось, принимало участие все рабочее население и мелкая буржуазия. Обычно в таких демонстрациях тред-юнионы принимали участие как организованные корпорации со своими плакатами. В Лондоне огромная толпа людей собралась на Трафальгарской площади и в Гайд-парке, где демонстрация переросла в серьезные беспорядки, во время которых была снесена парковая решетка на протяжении полумили. Все это явилось немедленным следствием формирования нового правительства тори Дизраэли.

Любые пересуды о расширении избирательного права Дизраэли характеризовал как «доктрину Тома Пейна», но он никак не ожидал такой бурной реакции. Агитация за реформу, создание Интернационала, возрождение тред-юнионов и активные действия фениев – все это вместе убеждало тори в том, что они находятся на грани революции, и поэтому в виде уступки, дабы предотвратить революцию, Дизраэли выдвинул свой билль о реформе в 1867 г. Согласно этому биллю избирательное право предоставлялось владельцам либо съемщикам отдельных домов, квартир либо комнат, если арендная плата составляла не меньше 10 фунтов в год, а также некоторым другим лицам в городах – ремесленникам, мелким буржуа и квалифицированным фабричным рабочим; лишенными права голоса оказались сельскохозяйственные рабочие и те промышленные рабочие, включая большое количество шахтеров, которым не довелось быть жителями городов, обладающих правом выбора в парламент. В 1885 г. избирательное право стало одинаковым как для муниципальных городов, так и для графств. Не менее важным было принятие Акта о баллотировании 1872 г., отменявшего открытое голосование. Без этого акта предоставление права голоса сельскохозяйственным рабочим выглядело только злой насмешкой.

Крайне важное значение билля о реформе 1867 г. состояло в том, что он создавал основу для образования независимой парламентской партии рабочего класса. Партия чартистов была агитационной партией обездоленных и лишенных избирательных прав, подверженной резким колебаниям фортуны по мере того, как условия становились более или менее благоприятными для ее деятельности. Лейбористская партия, страдавшая из-за своего происхождения из буржуазного радикализма и оппортунизма ее вождей, выросла, опираясь одной ногой на профсоюзы, а другой на парламент, и поэтому обладала той устойчивостью, которой никогда не было у чартистов.

Потребовалось целое поколение для рождения этой новой партии, а за это время на передний план выдвинулись радикалы, ставшие в политическом отношении выразителями союза буржуазии и рабочих, до появления независимого рабочего движения. Это сотрудничество, действовавшее, конечно же, в основном в интересах буржуазии, оставалось очень тесным, главным образом потому, что наиболее передовой части буржуазии приходилось бороться за доведение до конца либерально-демократических реформ до 1870-х гг. Даже после выдающихся реформ 1867–1875 гг. политическое положение промышленников не соответствовало их промышленной мощи, и первое министерство с значительным радикальным представительством было сформировано в 1880 г., когда в его состав вошли Чемберлен и Дильк.

Однако, когда главные реформы этих лет были осуществлены и радикализм таких личностей, как Брайт, стал менее пылким, мы наблюдаем возникновение гораздо более продвинутого радикализма, который во многих отношениях явился прямым предшественником политического рабочего движения. В провинции это движение носило в основном нонконформистский характер, но даже здесь, а еще более в Лондоне, оно временами приобретало отчетливую республиканскую и светскую окраску. В клубах радикалов, обеспечивавших организационную форму движения, нашли себе прибежище чартисты и социалисты, сохранившиеся еще с более ранних времен. Выдающейся фигурой среди них был атеист Чарльз Брэдлоу, чье исключение из членов парламента из-за его отказа принести присягу так сильно взволновало широкие массы населения в начале восьмидесятых. В Лондоне клубы радикалов отказывались сливаться с организациями партии либералов, а в 1887 г. именно Столичная федерация радикалов призвала к демонстрации на Трафальгарской площади в день Кровавого воскресенья…[55]

Движение радикалов приняло участие в последней крупной прогрессивной реформе либерального капитализма – в завершении реорганизации местного управления. И действительно, во многих местах реорганизации подверглись различные местные органы, такие, например, как выборные школьные советы, которым надлежало претворить в жизнь акт об образовании 1870 г. После возрождения независимого рабочего движения среди радикалов начался раскол. Лидеры капиталистов, такие как Чемберлен, нашли себе прибежище у империалистов; некоторые из них, Брэдлоу и Дж. У. Фут, продолжали проповедовать секуляризм, но выступали против социализма; однако большинство, как нонконформисты в провинциях, так и лондонские секуляристы, постепенно примкнуло к рабочему движению.

Во время выборов 1868 г. либералы вернули себе значительное большинство голосов. Вигский элемент был устранен, положение радикалов укрепилось благодаря возвращению многих представителей их группы в индустриальных городах, и, когда Гладстон сформировал правительство, Брайт впервые удостоился места в кабинете. Последующие годы характеризуются рядом важных социальных реформ. Правящий класс мог позволить себе пойти на уступки, а вспышка гнева у масс в 1866 г. не была так скоро забыта. После расширения избирательного права обе партии вынуждены были искать поддержки рабочего класса, и, по существу, практически не существовало разницы во внутренней политике, было ли правительство либеральным, как, например, в 1868–1874 гг., или же власть принадлежала тори, как в период между 1874 и 1880 гг.

Введение системы всеобщего начального образования Актом 1870 г. связанно с именем У.Е. Форстера, и оно стало одним из наиболее важных мероприятий этого периода. Потребности промышленности нового века, бесспорно, делали начальное образование настоятельно необходимым. В прошлом быть грамотным для рабочего класса считалось не обязательным, но теперь, при резком усилении иностранной конкуренции и более высоком стандарте образования в Германии, Соединенных Штатах и других странах это стало чрезвычайно важным. Вместе с тем, поскольку Англия являлась теперь коммерческим и финансовым центром мира, понадобилось большее число конторских служащих и контролирующих менеджеров, а этих людей также приходилось набирать из рядов рабочего класса. И наконец, рабочие проявляли тревожную тенденцию к получению самообразования, и не было никаких гарантий, что их самообразование не будет развиваться по весьма нежелательным направлениям.

Победа либерализма напрямую ответственна за реформу государственной службы. В прошлом все ведомства этой службы считались прерогативой аристократов и их приспешников. В результате сложился бюрократический аппарат, не отличавшийся ни умением управлять, ни честностью. В 1870 г. было объявлено, что для занятия любой должности необходимо пройти публичный экзамен, в результате чего на государственных должностях оказались по большей части представители буржуазии. Однако в некоторых ведомствах, особенно таких, как министерство иностранных дел и дипломатический корпус, социальное положение продолжало иметь очень большое значение, и даже сегодня они остаются в руках высшего класса. Подобные результаты с подобными же ограничениями были достигнуты в 1871 г. отменой практики покупки чинов в армии.

Эти реформы, направленные в основном против аристократии и англиканской церкви, которая фактически потеряла свою монополию на начальное образование, являлись заслугой либералов. Тори, как и можно было ожидать, сконцентрировали свою деятельность главным образом на законодательстве, касающемся фабрик, жилищ и санитарии. Во время промышленной революции городам позволялось разрастаться бесконтрольно и без всякого плана, и они становились отвратительно уродливыми и крайне нездоровыми для проживания. Только сильнейшие эпидемии холеры в 1831 г. и в последующие годы вынудили богачей наконец осознать тот факт, что эпидемия не может быть ограничена лишь трущобами и что необходимо хоть что-то делать для сооружения надлежащих стоков для нечистот и обеспечения населения незагрязненной водой. Дальнейшие вспышки народных волнений 1849 и 1854 гг. заставили власти предпринять дополнительные меры в том же направлении, а акт о народном здравоохранении 1875 г. скоординировал и расширил то, что было уже достигнуто в области санитарии.

Именно во время правления Гладстона фении привлекли общее внимание к Ирландии. Нет ничего более показательного, чем знаменитое восклицание Гладстона, когда он вступал на свой пост в 1868 г.: «Моя миссия – умиротворить Ирландию». Здесь умиротворить – ключевое слово. Для всех слоев правящего класса Ирландия была завоеванной провинцией, которой необходимо было управлять в их интересах, по возможности мирно, но при необходимости – с применением насилия. Именно в пределах этой концепции и велась борьба по ирландскому вопросу между либералами и тори в конце XIX в. Но их разногласия носили чисто тактический характер, и только среди рабочего класса вера в то, что Ирландия является нацией, имеющей право определять свою собственную судьбу, находила всяческую поддержку.

В следующей главе нам предстоит более детально остановиться на одном выдающемся событии того периода, которое окончательно знаменует собой переход к новой эпохе. Это покупка британским правительством в 1875 г., по инициативе Дизраэли и с помощью Ротшильдов, акций Суэцкого канала, принадлежавших египетскому хедиву. Это событие важно как по тому месту, которое оно занимает в развитии Британской империи, так и тем, что оно разоблачает тесное сотрудничество между правительством тори и могущественной международной финансовой олигархией.

На сцене появляются новые фигуры – Гошены, Кассели и им подобные – для уравновешивания уже ранее утвердившихся Берингов и Ротшильдов; они оказывают все усиливающееся влияние на британскую политику и направляют ее в новое русло. По мере того как возрастала их власть и расширялось влияние банков на промышленность, либеральная партия все больше и больше становилась партией буржуазии, и ее влияние уменьшалось[56]. В то же время произошло усиление рабочей партии, которая поглощала массы рабочих из партии либералов. Весьма характерным является то, что именно в тот период, когда партия тори перестала быть подлинной представительницей землевладельцев, она начала рекламировать претенциозную и нелепую пропаганду за «Веселую Англию»[57]. Перед Дизраэли стояла непростая задача – примирить английскую аристократию с ее положением младшего партнера в фирме «Безграничный империализм».

Для британской буржуазии действительно возникла настоятельная необходимость изучить новые пути, поскольку в конце семидесятых годов ее накрыл глубокий экономический и социальный кризис, с котором было не так легко справиться, как с периодическими кризисами лет господствующего либерализма.

Глава XIV

Организация рабочего класса

1. Революционный тред-юнионизм

С самых ранних времен, когда наемные работники начали существовать как класс, они объединялись в организации для защиты своих интересов и прав перед работодателями. Такие объединения, как бы их ни называли и являлись ли они общенациональными организациями, подобными «Великому обществу» XIV в., или же местными организациями ремесленников, как, например, гильдии йоменов[58], по сути являлись тред-юнионами, то есть профсоюзами. Так что, когда к концу XVIII в. промышленный пролетариат осознал свою общность, профсоюзы стали спонтанной формой объединения рабочих, и вначале борьба пролетариата вдохновлялась тем, что можно назвать революционным синдикализмом.

Оружие было готово к борьбе. Несмотря на нелегальное положение, в котором они находились в XVIII в., мы можем видеть множество проявлений их деятельности. В прокламации, выпущенной в 1718 г. против нелегальных клубов в Девоне и Сомерсете, содержатся сетования на то, что «очень многие чесальщики шерсти и ткачи осмелились незаконно воспользоваться официальной печатью компании и выступать в качестве юридических лиц, отдавая приказы и принимая незаконные решения, и теперь они претендуют на то, чтобы решать, кто имеет право на профессию, сколько и каких учеников и подмастерьев можно одновременно иметь… когда же многие из вышеупомянутых заговорщиков ищут работу, потому что их прежние хозяева не захотели подчиняться таким поддельным приказам и неразумным требованиям, они подкармливают их деньгами, пока те снова не смогут найти работу в расчете на то, что заставят своих хозяев нанять их из-за нехватки рабочих рук».

Триста ткачей Нориджа в 1754 г., желая добиться увеличения заработной платы, ушли на возвышенность за три мили от города и построили себе там лачуги, в которых прожили шесть недель, получая поддержку от своих товарищей-рабочих. К 1721 г. у портных-подмастерьев Лондона уже имелся влиятельный и постоянный союз, и в начале XVIII в. мы можем наблюдать рабочие объединения и уничтожение вязальных машин в чулочной промышленности Ноттингема.

Такие организации всегда подлежали судебному преследованию в соответствии с общим правом – единой для всей Великобритании системой прецедентов, против заговорщиков или по обвинению в действиях, «наносящих ущерб промышленности», и специальным парламентским актом 1726 г. союзы были открыто объявлены незаконными в шерстяной промышленности. Но до прихода промышленной революции и до развития крупной фабричной промышленности они носили в основном местный характер и обычно представляли собой небольшие организации ремесленников, причиняющих беспокойство своим хозяевам, но не представлявших угрозы для государства или для социального устройства в целом. Этим организациям часто давали возможность спокойно существовать, за исключением особо напряженных периодов, а существующий закон считался достаточно суровым, чтобы удерживать их деятельность в надежной узде.

Промышленная революция изменила это положение, позволив создавать более крупные и более значительные союзы. Когда недовольство промышленных рабочих пересеклось с политическим якобинством, напуганный правящий класс стал прибегать к более решительным действиям, которые повели к изданию законов, направленных на запрещение союзов в 1799 и 1800 гг. Эти законы явились плодом работы Питта и его лицемерного друга Уилберфорса, известного своей активной деятельностью против рабства и работорговли, что, однако, не помешало ему выступать в качестве одного из главных защитников и поборников любой тирании в Англии, начиная от услуг шпика Оливера или незаконного содержания несчастных узников в тюрьме в Колд-Бат-Филдз до резни в Петерлоо и приостановки действия акта Habeas Corpus.

Согласно акту 1799 г., немного дополненному в 1800 г., все союзы, как таковые, объявлялись вне закона, даже если не удавалось доказать их участие в заговорах, нанесение ими ущерба промышленности и т. п. Теоретически действие акта распространялось не только на рабочих, но также и на работодателей, и, хотя рабочие привлекались к ответственности тысячами, не было ни единого случая вмешательства в дела хозяев. Однако слишком часто члены городского магистрата, которым надлежало проводить закон в жизнь, сами являлись предпринимателями, виновными в его нарушении. Случаи привлечения рабочих к ответственности на основании старого общего права также были не редки.

Предписаний акта не всегда придерживались в отношении давно организованных обществ ремесленников, хотя все же и здесь имелся ряд пресловуто известных процессов, например процесс над наборщиками газеты «Таймс», который имел место в 1810 г., или процесс над каретниками в 1819 г. Сильнее всего от него пострадали рабочие текстильных фабрик. Плейс писал: «Страдания рабочих хлопчатобумажной промышленности невероятны; их втянули в союзы, предали, привлекли к суду, объявили виновными, вынесли приговоры и подвергли чудовищно жестоким наказаниям; их довели до самого ужасного состояния и заставили жить в нем».

К 1800 г. сравнительно высокая заработная плата, выплачиваемая вначале в некоторых отраслях текстильной промышленности, осталась далеко в прошлом и в течение последующих двадцати лет неуклонно понижалась. Суровость закона не могла воспрепятствовать созданию союзов, и, действительно, в истории рабочего класса есть еще несколько более ярких эпизодов, чем то, как нарушались законы, запрещающие объединения, но эти законы лишали профсоюзные организации шансов на успех. Стачки стали обычным явлением и проводились с исключительным упорством, но они неизменно заканчивались массовыми арестами, разгромом организации, поражением и новым понижением заработной платы. Весьма характерной для того времени является длительная забастовка моряков Тайн и Уир в 1815 г. против нехватки матросов на судах. Сломить эту забастовку удалось лишь после призыва войск, причем судовладельцы проявляли такую вопиющую недобросовестность, что это возмутило даже представителя министерства внутренних дел, посланного в этот район лордом Сидмутом.

В 1824 г. Плейсу и другим лицам удалось протолкнуть в парламенте билль, отменяющий законы против союзов, проделав это столь быстро и тихо, что работодатели не успели сообразить, что произошло. В следующем году они постарались видоизменить эту отмену соответствующим актом, который формально позволял союзам легальное существование, но на деле считал любую их деятельность незаконной.

Но даже это служило значительным улучшением статуса союзов до 1824 г., что привело к немедленному всплеску организаторской активности и забастовок, еще не виданных ранее. Ланкаширские ткачи собрались в августе 1824 г. с целью создать постоянную организацию. Манчестерские красильщики начали стачку с тем, чтобы добиться повышения заработной платы. Бастовали даремские и лондонские кораблестроительные рабочие, а также чесальщики шерсти и ткачи Бредфорда. Это был период безудержной энергии, когда Дик Пендерин руководил повстанческой борьбой рабочих металлургической промышленности Доулейса и Мертира против отрядов йоменри и регулярных войск, закончившейся только после того, как его поймали и казнили в 1831 г. На протяжении всего 1826 г. Ланкашир был охвачен беспрерывными забастовками, сопровождавшимися массовыми уничтожениями ткацких станков и частыми стычками между забастовщиками и войсками.

И именно в Ланкашире появился первый выдающийся профсоюзный лидер Джон Доэрти. Он прошел свой срок обучения в те дни, когда профсоюзы находились на нелегальном положении, и тогда же стал доверенным лидером рабочих на хлопкопрядильной фабрике. Опыт поражения как до, так и после 1824 г. убедил Доэрти в необходимости объединить местные организации в прочный союз. Доэрти также являлся вдохновителем конференции английских, шотландских и ирландских текстильщиков, проходившей на острове Мен в 1829 г., на которой был создан Великий всеобщий союз Соединенного Королевства. Несмотря на такое название, это был, по-видимому, всего лишь союз рабочих хлопкопрядильных фабрик. В 1830 г. Доэрти стал секретарем Национальной ассоциации по охране труда.

Это был первый «профессиональный союз», или «союз профессий», отличавшийся от организаций, отстаивающих интересы рабочих только одной профессии. Этот союз стремился объединить весь рабочий класс, и количество его членов действительно дошло до 100 тысяч. Его еженедельная газета, хотя и стоила 7 пенсов из-за высокого налога, тем не менее имела тираж в 3 тысячи экземпляров.

Национальная ассоциация скоро перестала существовать по причинам, которые еще и теперь не удалось выяснить. После нее появилась другая значительная организация – Союз строительных рабочих, которая образовалась в 1833 г. из ряда союзов ремесленников, и число ее членов скоро достигло примерно 40 тысяч человек, связанных главным образом с Манчестером и Бирмингемом. В начале 1834 г. этот союз влился в новую организацию – в Великий национальный профессиональный союз.

В нем полностью воплотилась идея создания единого крупного союза. Цели его выражались в одном из пунктов его устава, гласящем, «что, хотя союз ставит перед собой цель прежде всего добиться повышения заработной платы рабочих или же предотвратить ее дальнейшее снижение, а также добиться сокращения продолжительности рабочего дня, великой и конечной его целью должно стать установление первостепенных прав труда и человека, путем учреждения действенных мер, которые помешают невежественным, праздным и бесполезным слоям общества осуществлять над плодами нашего труда неправомерный контроль, который из-за содействия порочной денежной системы находится в их руках. И следовательно, члены союза должны использовать все возможности для оказания поддержки и взаимопомощи, дабы добиться установления „другого порядка вещей“, при котором только действительно полезная и разумная часть общества будет управлять его делами и при котором слажено управляемая промышленность и добродетель будут соответствовать своему справедливому различию и получат признание и вознаграждение, а порочная праздность удостоится заслуженного презрения и лишений».

Из этого заявления очевидны два момента: во-первых, в нем проявляется инстинктивная революционная классовая сознательность, а во-вторых, в нем отражены сбивчивые и нравоучительные взгляды Роберта Оуэна. Две эти тенденции были несовместимы, и этим в основном и объясняется тот факт, что Великий национальный союз вскоре распался. Около 1817 г. у Оуэна уже выработалась система взглядов на социализм и кооперацию, но его социализм не принимал во внимание классов, базировался на абстрактных идеях о праве и справедливости и сводился к различным проектам проведения денежной реформы, создания идеальных республик и едва ли не чудодейственного пришествия золотого века на земле. Но некоторая чудаковатость его воззрений не должна заслонять от нас величие его положительных достижений. Будучи первым утопистом, он твердо осознал тот факт, что «человеческая» природа является всего лишь продуктом человеческого общества и что если изменить общество, то изменится и сам человек. Одного этого было бы уже предостаточно; но, кроме того, он сумел прийти к выводу, что ключ к изменению общества лежит в руках рабочего класса. Именно это понимание и предоставило ему решающую роль в создании тред-юнионизма, кооперативного движения и движения за фабричные реформы.

К 1834 г. Оуэн достиг вершины своей славы, и лидеры профсоюзного движения приветствовали его в качестве своего союзника. Укреплению Великого национального союза содействовало глубокое разочарование, которое испытывали народные массы после билля о реформе 1832 г., а также их убежденность в том, что парламент и политическая деятельность для них бесполезны и что их социальные цели могут быть достигнуты только путем организации самих рабочих и забастовок. Оуэн разделял их нелюбовь к парламенту, но хотел подчинить стачечное движение созданию кооперативных предприятий, которые постепенно и мирным путем пришли бы на смену капитализму.

Еще до создания Великого национального союза доктрины Оуэна вовлекли строительных рабочих в разорительные попытки создать производственные гильдии и построить в Бирмингеме огромный гилдхолл. Оуэн настаивал на отсутствии резкой критики в адрес предпринимателей, и, хотя он и высказывался за всеобщую забастовку, выдвигавшую требование установить восьмичасовой рабочий день, все же он рассматривал ее скорее как некий апокалиптический акт, чем как серьезную форму классовой борьбы.

Ссоры, вспыхнувшие между Оуэном и Моррисоном и другими лидерами левого крыла, вскоре привели к ослаблению союза, и именно в то время, когда он и так уже переживал большие трудности. Поначалу успех союза был ошеломляющим. За несколько недель число его членов выросло до полумиллиона. Союз возглавил целый ряд забастовок, организованных строителями и другими учредительными органами, включая также и стачку, начавшуюся из-за массового увольнения рабочих в Дерби, где членам союза предъявили требование подписать «документ», в котором они обязывались выйти из союза и в дальнейшем не принимать участия в его деятельности. Союз также взял на себя руководство продолжением стачки, парализовавшей жизнь Ланкашира на протяжении шестнадцати недель. Как только Великий национальный союз был сформирован, забастовки начались повсеместно, истощая ресурсы, пополнить которые у него не имелось средств. В то же время забастовки нагоняли страх на правительство близостью революции. Именно при таких обстоятельствах арест шестерых сельскохозяйственных рабочих из Толпаддла в Дорсете по обвинению в принесении незаконной присяги приобрел всенародное значение. Этих рабочих поспешно осудили и приговорили к высылке в Австралию, несмотря на колоссальные протесты. По меньшей мере 100 тысяч человек приняло участие в демонстрации, организованной в Кингс-Кросс, на окраине Лондона, которая была намеренно превращена в грандиозный парад солидарности тред-юнионов. Эти выступления не сразу привели к успеху, но в 1836 г. приговор был отменен, а позже эти люди вернулись домой.

Между тем Великому национальному союзу все меньше удавалось справляться с организационными трудностями, порожденными его собственным быстрым ростом. Забастовка в Дерби закончилась поражением, но за ней последовал целый ряд других стачек. Разногласия Оуэна с левым крылом приняли настолько острый характер, что Оуэн закрыл газеты союза, чтобы не дать соперникам высказывать свои взгляды. Распад союза произошел так же быстро, как и его разрастание, и в августе 1834 г. конференция делегатов решила распустить союз, от которого, по сути, осталась уже только одна оболочка. Отчаявшись чего-либо добиться, Моррисон вышел из исполнительного комитета и годом позже умер в большой бедности.

Но распад Великого национального союза не стал концом тред-юнионизма, хотя бы даже на время. Местные союзы и союзы отдельных профессий продолжали существовать; в большинстве случаев число их членов значительно уменьшилось, а цели сузились, но таким образом был положен конец попыткам создавать организации в грандиозных масштабах и тем наивными надеждам, которые такие попытки вызывали. Многим казалось, что стоит только объявить всеобщую стачку, и стены капитализма рухнут сами собой. Всеобщая стачка проповедовалась как конечная цель, а не как один из способов начать борьбу.

Революционный тред-юнионизм потерпел поражение: политическая агитация, тащившаяся в хвосте старых буржуазных партий, оказалась еще более бесплодной. Следующим этапом стала политическая агитация, которая корнями уходила в массы рабочего класса. Поражение Великого национального союза отнюдь не привело рабочих к разочарованию, и спустя только два года начали появляться первые признаки чартистского движения. Чартисты, в свою очередь, совершили немало серьезных ошибок, но это были ошибки на гораздо более высоком политическом уровне.

2. Чартисты

Оплот чартизма, как и тред-юнионизма, опирался на промышленный Север, но сам чартизм зародился среди радикально настроенных лондонских ремесленников. Лондон с его близостью к парламенту, относительным благополучием ремесленников, многие из которых занимались изготовлением предметов роскоши, и их привычкой к политическим дискуссиям, а не к политическим действиям послужил наиболее благоприятной почвой для того, чтобы росток чартизма пустил корни. Но как только его перенесли на более богатую почву и живительный воздух Севера, он странным образом превратился в нечто совершенно непредсказуемое. Выдающийся чартист Ловетт, снова подпавший под влияние Плейса, оказался сбитым с толку, так же как и другие, странным видом колючего монстра, которому он помогал подняться на ноги.

Лондонская ассоциация рабочих была создана в июне 1836 г. как политическая и просветительная организация, стремящаяся привлечь к себе «разумную и влиятельную часть рабочего класса». Придерживаясь взглядов радикалов и Оуэна, она могла бы тихо и мирно пойти по пути осуществления скромных задач, если бы кризис, наступивший в начале 1837 г., не возродил требования о проведении парламентской реформы. В феврале ассоциация обратилась в парламент с петицией, содержавшей ряд требований, которые в дальнейшем получили название Народной хартии. Главное требование петиции выражалось в шести пунктах:

равные избирательные округа;

отмена имущественного ценза для депутатов;

всеобщее избирательное право для мужчин старше 21 года; годичный срок парламентских полномочий;

тайное голосование;

вознаграждение депутатам.

Эти требования были восторженно поддержаны сотнями тысяч промышленных рабочих, видевших в них способ избавиться от своих нестерпимых экономических бед. Энгельс заявлял, что «эти шесть пунктов достаточны для того, чтобы смести с лица земли английскую конституцию вместе с королевой и Верхней палатой». «По существу своему чартизм, – писал он, – есть явление социального характера. Для радикального буржуа „шесть пунктов “ – все и вся… для пролетария эти „шесть пунктов“ – лишь средство. „Политическая власть – наше средство, социальное благоденствие – наша цель“ – таков теперь ясно выраженный девиз чартистов» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. III).

Весной 1838 г. эти шесть пунктов были внесены в парламентский законопроект, и именно он стал подлинно исторической хартией. Билль был одобрен на многотысячных митингах, происходивших по всей стране: так, в Глазго собралось 200 тысяч, в Ньюкасле – 80, в Лидсе – 250 и в Манчестере – 300 тысяч человек. На всех этих митингах хартия получила самое восторженное одобрение, и скоро была выработана тактика, с помощью которой было предложено добиться принятия этого билля. Эта тактика заключалась в следующем: проведение крупных демонстраций, подача массовой петиции в парламент[59], создание национального конвента (это название избрали умышленно из-за его связи с Французской революцией) и, в случае если петиция будет отклонена, организация всеобщей политической забастовки, или «священного месяца».

По мере того как движение стало выходить за пределы Лондона, характер его менялся, и среди его руководителей возникли резкие разногласия. Обычное разделение между чартистами на приверженцев «моральной силы» и «физической силы», хотя в известной степени и верное, все же не совсем удовлетворительное. Точнее будет разделить их на три группы. Правое крыло состояло из Ловетта и его лондонских сторонников, а также отдельной группы, руководимой Эттвудом, банкиром-радикалом из Бирмингема. Обе эти группы представляли интересы более или менее преуспевавших ремесленников и мелких производителей соответствующих районов и были главным образом озабочены чисто политическим аспектом чартистского движения. По мере того как конфликт между чартистами и правящими классами обострялся, это крыло все более ограничивалось методами просветительства и мирного убеждения.

Кроме того, существовал крупный центр, сгруппировавшийся вокруг энергичной фигуры Фергюса О’Коннора. С самого начала О’Коннора поддерживало огромное большинство промышленных рабочих, шахтеров и разоренных и находящихся на грани голодной смерти рабочих Севера. Несмотря на множество совершенных им ошибок и присущие ему слабости, он никогда не терял этой поддержки. Но хотя О’Коннор и призывал их бороться за хартию и лучшую жизнь, его собственное представление о лучшей жизни было представлением независимого производителя. О’Коннор был ирландцем, племянником одного из вождей восстания 1798 г., воспитанным на ирландских революционных традициях, совершенно отличных от английских традиций и не всегда приемлемых для английских условий. Он был твердым индивидуалистом, человеком с неиссякаемой энергией, с мощным, но довольно запутанным интеллектом; в основном он обращался к инстинктивной ненависти к индустриализму среди рабочего класса, большинство из представителей которого было оторвано от земли лишь за одно или два поколения до этого. О’Коннор был решительным противником социализма, и хотя он с увлечением говорил о восстании, у него не имелось ясного представления о том, как его осуществить или каковы должны быть его цели.

Гораздо менее определенный характер, чем правое крыло или центр, носило левое крыло чартистов. Зачастую оно не выражало четко своей позиции, и ему приходилось выступать в поддержку О’Коннора против правого крыла. Его вожди, Бронтер О’Брайен в самом начале движения и позднее Джордж Джулиан Харни и Эрнест Джонс, никогда не пользовались такой популярностью, как О’Коннор. О’Брайен находился под сильным влиянием идей о социализме и кооперативах Оуэна, но он намного превзошел его в отношении четкого понимания классовой борьбы, к чему его привели экономические теории Томаса Годскина. Основывая свои идеи на праве рабочего на весь продукт его труда, О’Брайен объявил войну капиталистам, обрекавшим рабочего на нищету. В подтверждение своих теорий он провел классовый анализ общего исторического развития и природы буржуазных революций в Англии и Франции. Отсюда недалеко было до утверждения о необходимости новой «социалистической» революции. Излагаемые им взгляды показали глубокое понимание природы буржуазного государства, функций права, новой полиции и армии. Его талант теоретика заслужил ему звание наставника чартистов. Харни и Джонс были людьми более молодыми, и Джонс включился в движение, только когда оно уже пошло на убыль. Харни слыл человеком излишне эмоциональным, который испытывал большую склонность к неизбирательному почитанию героев. Его главное практическое значение заключалось в том, что он был интернационалистом, сделавшим много полезного для установления контактов между чартизмом и революционным движением за границей. Как у Харни, так и у Джонса имелось много общих взглядов с Марксом, с которым они тесно общались, когда Маркс переехал в Англию после 1848 г.

Запутанность взглядов и слабости чартизма очевидны. Сила его заключалась в том, что, пока в Европе рабочий класс все еще плелся в хвосте у промышленной буржуазии, в Англии рабочие к 1838 г. сумели проявить себя как независимую силу и осознать, что их главным противником является буржуазия. Даже во Франции к этому пришли только спустя десять лет, и то только рабочие Парижа и нескольких самых крупных промышленных городов.

Выборы в первый чартистский конвент состоялись в октябре 1838 г. Зимой начался сбор подписей для петиции, и в феврале в Лондоне собрался конвент, на котором правое крыло было представлено непропорционально. Когда Харни поднял вопрос о том, что нужно будет делать, если петиция будет отклонена, то большинство отказалось даже обсуждать такую возможность. Разбирательство затянулось на несколько месяцев, отмеченных неоднократными ссорами между представителями правого и левого крыла. В то же время практически по всей стране велись приготовления к вооруженному восстанию. В июле правительство нанесло удар по чартистам. Митинги были запрещены, произошли многочисленные аресты, и 4 июля отряд полиции, специально вызванный из Лондона, атаковал митингующих на рынке Булл-Ринг в Бирмингеме, проявив при этом исключительную жестокость. Рабочие оказали отпор и изгнали полицию из Булл-Ринг, и только через несколько дней в городе восстановилось спокойствие. Известие о событиях в Бирмингеме стремительно распространилось повсюду, и в Глазго, Ньюкасле, Сандерленде и ряде ланкаширских городов произошли кровопролитные стычки.

5 июля Ловетт был арестован. 12 июля петиция, под которой стояло 1280 тысяч подписей, была отклонена. Конвенту теперь предстояло сделать выбор – признать ли себя побежденным или же вступить на путь решительных действий. Была предпринята слабая попытка организовать всеобщую забастовку, но, когда обнаружилось отсутствие организации, способной принять окончательное решение, воззвания к забастовке были отозваны. И 14 сентября конвент был распущен.

Затем последовало еще несколько арестов, и движение пошло на спад, еще более ускорившийся в связи с восстанием в Южном Уэльсе. Это восстание является самым неясным событием во всей истории чартизма. До сих пор не установлено, было ли оно частью плана повсеместного восстания или самопроизвольной местной вспышкой, или даже простой попыткой спасти чартистского лидера Генри Винсента из монмутской тюрьмы. По крайней мере, можно предположить, что в случае успеха за ним последовали бы подобные восстания и в других местах.

Все, что известно наверняка, так это то, что несколько тысяч кое-как вооруженных горняков под предводительством Джона Фроста прошли к Ньюпорту сквозь потоки дождя в ночь на воскресенье 3 ноября 1839 г. Остальному контингенту, с которым им надлежало соединиться, не удалось добраться до места встречи, и, когда промокшая и измученная колонна достигла Ньюпорта, она была встречена огнем солдат, прятавшихся в отеле Уэстгейт. Десять человек было убито и около пятидесяти ранено. Остальные рассеялись, а Фрост и другие руководители шахтеров были арестованы и приговорены к смертной казни, которую позднее им заменили высылкой за океан.

Это событие предоставило правительству возможность, которую оно ожидало. За несколько месяцев было произведено около 450 арестов, причем в числе пострадавших оказались такие выдающиеся личности, как О’Коннор, О’Брайен и многие другие. В течение первой половины 1840 г. движение вынуждено было уйти в подполье и казалось практически обезглавленным и уничтоженным. Но по мере того, как вожди один за другим выходили из тюрьмы, началось постепенное возрождение. Наиболее важным моментом этого возрождения послужило создание Национальной чартистской ассоциации. В то время любая национальная партия считалась незаконной, и в движении участвовали только местные организации, не имевшие какого-либо реального центрального руководства или координирующей силы. Несмотря на то что Национальная чартистская ассоциация считалась нелегальной, она представляла собой первую подлинно политическую партию в современном смысле слова, с наличием выборного исполнительного комитета, членскими взносами и около 400 местных отделений. К 1842 г. число ее членов дошло до 40 тысяч, и благодаря этой ассоциации движение в целом достигло вершины своего влияния и развития. Правое крыло было дискредитировано провалом первого конвента, и Ловетт вскоре отказался от активного участия в его работе.

Национальная чартистская ассоциация многого достигла в искоренении одного из главных недостатков чартизма, и теперь ее усилия были направлены на преодоление еще одной проблемы – изолированности чартизма от профсоюзов, путем создания чартистских групп внутри профсоюзов. Но эта попытка увенчалась лишь частичным успехом.

О’Коннор был освобожден в августе 1841 г., после чего началась подготовка второй петиции. Этот документ сильно отличался от первого, который был составлен в очень почтительном тоне и содержал чисто политические требования. Во втором документе роскошь богачей открыто противопоставлялась нищете масс и содержались требования о повышении заработной платы, сокращении рабочего дня и введении фабричного законодательства. Тираж чартистской газеты «Северная звезда» достиг 50 тысяч экземпляров, и движение получило ценные политические навыки в борьбе с Лигой против хлебных законов.

Экономический кризис, который несколько ослаб после тяжелого 1838 г., внезапно вновь усилился, вылившись в безработицу для сотни тысяч людей и повсеместное сокращение заработной платы рабочих. Чартизм распространился с быстротой пожара, и вторую петицию подписало не меньше 3 миллионов 315 тысяч человек, что намного превышало половину взрослого мужского населения Великобритании. Тем не менее и эта петиция была презрительно отклонена парламентом в мае 1842 г.

Снова возник ключевой вопрос, какие шаги предпринять в дальнейшем. Ассоциация проявила не меньшую нерешительность, чем конвент, но спонтанные действия рабочих вырвали решение из ее рук.

По всему Ланкаширу прокатились стачки, и в августе конференция профсоюзов в Манчестере подавляющим большинством голосов приняла следующее решение:

«Мы твердо и совершенно сознательно убеждены в том, что причиной всего зла, которое влияет на общество и истощает энергию класса производителей, является классовое законодательство; и что единственным средством пресечения существующего бедственного положения и повсеместного разорения широких масс является немедленное и безоговорочное принятие и введение в действие документа, известного под названием „Народной хартии“.

Это собрание рекомендует людям всех профессий и призваний незамедлительно прекратить работу до тех пор, пока вышеупомянутый документ не приобретет силу закона в нашей стране».

Застигнутой врасплох ассоциации оставалось только признать забастовку, быстро охватившую весь Ланкашир, Йоркшир и центральные графства. Однако Лондон и Юг не откликнулись на нее. В районы, где происходили забастовки, были посланы войска, и к сентябрю репрессии и голод заставили забастовщиков вернуться к работе. Было произведено свыше 1500 арестов, и к концу года снова начался постепенный спад движения. На помощь властям пришло возрождение торговли между 1843 и 1846 гг.

Поскольку чартизм пошел на убыль, О’Коннор, у которого не осталось серьезных противников, направил свою энергию на создание грандиозных, но бессмысленных проектов организации ряда аграрных колоний. Тысячи рабочих и мелких лавочников внесли деньги на покупку двух имений, которые были поделены между отобранными колонистами, выбранными, по-видимому, скорее по принципу их политических убеждений, чем на основании их умений вести фермерское хозяйство. Предполагалось, что за счет прибылей с первых имений можно будет покупать имения и в дальнейшем и, таким образом, продолжать действовать по схеме до бесконечности. В экономическом отношении эта идея была абсурдна и обречена на провал с самого начала, она подтачивала энергию, которая могла быть потрачена с большей пользой. Но, с другой стороны, она помогала удерживать движение на низком уровне до тех пор, пока кризис 1846 г., сопровождавшийся страшным голодом в Ирландии, не привел чартизм к третьему периоду его деятельности. Первым признаком возрождения послужило избрание О’Коннора членом парламента от Ноттингема в 1874 г.

На первый взгляд это возрождение обладало всей жизненной силой движения 1839 и 1842 гг. Устраивались такие же демонстрации, проявлялся тот же энтузиазм, и все это происходило в той же самой обстановке нищеты и полуголодного существования. Но в действительности между ними существовало большое различие. Занятые рабочие не до конца оправились от поражения 1842 г. и теперь успокоились проведением акта о десятичасовом рабочем дне. Так что в движении в основном принимали участие безработные. В апреле 1848 г. в Глазго вспыхнули крупные хлебные мятежи, и много людей было убито и ранено. Правительство демонстративно предприняло ряд военных приготовлений и призвало на службу большое количество специальных констеблей из высших и средних слоев общества.

Механическое принятие старой, изжившей себя тактики петиций и конвентов само по себе являлось признанием слабости, и, когда конвент состоялся, он уже заранее был убежден в том, что петиция будет отклонена. Более молодые лидеры Джонс и Рейнольдс настаивали на немедленном восстании. Более опытные, включая О’Коннора и О’Брайена, которые имели возможность сравнить существующее положение с положением прежних лет, считали, и совершенно справедливо, что восстание не получит достаточной поддержки, чтобы можно было иметь хоть какой-то шанс на успех. Даже толчок, данный прокатившимися по всей Европе революциями, не смог вернуть движение на тот уровень, которого оно достигало раньше.

После того как петиция была подана, оказалось, что под ней подписалось 1 миллион 975 тысяч человек, а не пять миллионов, как утверждал О’Коннор. Многолюдный митинг, который должен был состояться после представления петиции 10 апреля, оказался ничтожно малочисленным по сравнению с войсками, призванными правительством для расправы с «революцией», которая, как они знали, не должна была произойти. На Кеннингтон-Коммон собралось около 30 тысяч человек, и О’Коннор решил отказаться от своих планов похода на Вестминстер. Волнения чартистов продолжались до лета 1848 г., но были сломлены систематическими полицейскими атаками на их митинги и арестами самых выдающихся руководителей движения, включая Эрнеста Джонса.

Начиная с этого момента история чартизма – это непрерывный спад движения, несмотря на принятие новой программы с ярко выраженными социалистическими чертами. «Земельная компания» О’Коннора обанкротилась, и ее вынуждены были ликвидировать, а в 1852 г. О’Коннор был признан умалишенным. После 1853 г. прекращение деятельности ассоциации было официально подтверждено решением о прекращении выборов в исполнительный комитет. Национальная чартистская организация продолжала существовать примерно до 1858 г.

Провал чартистского движения отчасти можно объяснить слабостью его лидеров и тактики. Но сама эта слабость явилась лишь отражением того факта, что рабочий класс был еще очень молод и незрел. В сороковых годах буржуазия все еще представляла собой набирающий силу класс, продолжала вносить положительный вклад в социальный прогресс и могла позволить себе пойти на существенные уступки, чтобы предотвратить восстание. Бедствия того времени по своей природе скорее были похожи на болезненность роста, чем на признаки непреодолимого разложения.

В 1848 г., хотя, наверное, мало кто это осознавал, Англия находилась на пороге длительного периода торговой экспансии и процветания, и, хотя немногое из этого процветания перепадало на долю рабочих, тем не менее относительное улучшение жизненных условий отвлекало их от мысли о революции. В политическом отношении двадцать лет, прошедшие после 1848 г., являли собой разительный контраст по сравнению с периодом упадка чартизма. Попытки создать крупную, независимую партию рабочего класса больше не повторялись, политическая деятельность стала более локальной или же ограничивалась каким-нибудь конкретным практическим вопросом, но, как мы уже отмечали в связи с викторианским радикализмом, такая деятельность никогда не прекращалась.

Сегодня мы можем отчетливо видеть то, что не было столь ясно тогда, и понимаем, почему Энгельс в 1858 г. едва ли не с отчаянием писал, что «английский пролетариат фактически все более и более обуржуазивается, так что эта наиболее буржуазная из всех наций, по-видимому, хочет, в конце концов, иметь наряду с буржуазией буржуазную аристократию и буржуазный пролетариат. Для нации, которая эксплуатирует весь мир, это и в самом деле является до известной степени естественным» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. XXII). Положительный вклад этих лет – а это был реальный вклад, значение которого иногда недооценивалось, – был сделан в других областях, таких как тред-юнионизм и кооперация.

3. Новая модель тред-юнионизма

Еще прежде, чем старый революционный тред-юнионизм прошел в блеске славы Великого национального союза и «священного месяца» 1842 г., уже можно было разглядеть первые признаки зарождения организации нового вида. После 1848 г., когда надежды на разительные политические победы исчезли, быстро вырос тред-юнионизм «нового типа». Он строился на более узком, но более прочном фундаменте. От попыток создать союз рабочих разных профессий отказались, после того как потерпела крах Национальная ассоциация рабочих всех профессий (1845–1850). Даже здесь уже наблюдались заметные различия. Национальная ассоциация скорее носила характер федеративной организации, к которой были прикреплены небольшие местные союзы, и она всегда старалась действовать осторожно, всячески избегая стачек.

Тред-юнионизм нового типа не являлся союзом рабочих разных профессий, он был союзом рабочих одной профессии. Эти союзы представляли собой национальные организации, практически всегда состоящие из квалифицированных рабочих. По своим взглядам и политическим убеждениям эти союзы выражали точку зрения профессиональных ремесленников, давно уже имевших свои местные союзы и клубы, из которых Ловетт и чартисты, поборники «моральной силы», пополняли ряды своих приверженцев.

Уже в 1835 г. Комитет лондонских наборщиков печати следующим образом характеризовал их действия: «К сожалению, почти все организованные до сего времени профсоюзы добивались успеха, прибегая к вымоганию обещаний и принуждению… Пусть наборщики Лондона покажут Англии более яркий и лучший пример; давайте откажемся от содействия хитрости и грубой силы, и, когда мы станем вести борьбу с нашими противниками, давайте будем применять только неопровержимое оружие истины и разума».

Считалось, что заработная плата и стоимость рабочей силы зависят только от законов спроса и предложения. В 1849 г. рабочие, занятые в промышленности, обрабатывающей горный хрусталь, заявили, что «одним из основных принципов является нехватка рабочей силы… Все дело в спросе и предложении». Та же мысль еще более ясно выражена в любимом изречении Томми Рэмси, основателя профсоюзов даремских шахтеров: «Друзья, объединяйтесь, чтобы улучшить свое положение. Когда яиц мало, яйца стоят дорого; когда рабочих мало, рабочие стоят дорого».

В результате возникла тенденция отказывать в поддержке забастовкам и вместо этого прибегать к сдерживанию предложения рабочей силы путем ограничения количества новичков, препятствования сверхурочной работе, а в отдельных случаях даже субсидирования эмиграции. Высказывание «Придерживайся правила и не допускай парней к работе» было характерным лозунгом того времени.

Таковы были основные принципы, которых придерживались национальные союзы около 1850 г. Будучи строго исключительными и часто передаваемыми по наследству, они обслуживали рабочую аристократию, мало заботившуюся о массах за пределами их рядов. Но внутри своей организации они достигли такой солидарности, которая позволяла союзам пережить тяжелейшие поражения с почти неизменным членством. Они привнесли в движение английского рабочего класса деловые методы и внимательное отношение к нудным организационным деталям, без которых нельзя было добиться длительных успехов. Они впервые сделали тред-юнионизм нормальной и привычной частью повседневной жизни тысяч рабочих.

Новые союзы требовали большие взносы, часто шиллинг в неделю или даже больше, и на них возлагалось выполнение всевозможных обязанностей, помимо разрешения конфликтов между членами союза и предпринимателями. Союзы обычно выдавали пособия по болезни, на похороны и в связи с безработицей, и самая серьезная опасность заключалась в том, что они становились обыкновенными обществами взаимопомощи, чья истинная цель была полностью скрыта, а политика действий была крайне осторожной, если не сказать трусливой. Таковой на деле оказалась судьба многих союзов нового типа, что привело к возникновению совершенно иного вида тред-юнионизма в восьмидесятых и девяностых годах. Одним из полезных видов деятельности союзов явилась помощь, оказываемая ими в самообразовании членам союза; и уже в 1840 г. это способствовало развитию важного и ценного движения за независимое образование рабочего класса.

Вначале большая часть организационной работы выполнялась отдельными энтузиастами-волонтерами, которые посвящали ей свое свободное время, или сочувствующими им представителями буржуазии вроде Оуэна. Но теперь понадобилось наличие штатных чиновников, специализирующихся на такой работе. В этом тоже крылись свои опасности, но ни одна постоянная организация национального масштаба не могла без этого обойтись.

Первым союзом нового типа стало Объединенное общество механиков (A.S.E.), основанное в 1851 г. в результате слияния ряда обществ ремесленников, наиболее влиятельным из которых были Объединенное общество инструментальных мастеров и машинистов и Товарищеское общество машиностроителей и монтажников. Именно Объединенное общество механиков и послужило образцом, по которому создавались также и другие ремесленные союзы. Общее число его членов в 11 тысяч может показаться незначительным по сравнению с полумиллионом Великого национального союза или с десятками тысяч, которые сливались в различные эфемерные организации рабочих хлопчатобумажной промышленности и шахтеров. Но это был постоянный контингент, плативший членские взносы, приносившие обществу неслыханный доход в 500 фунтов стерлингов в неделю. Наиболее влиятельным из других союзов в то время были союзы литейщиков и каменщиков, в каждом из которых насчитывалось от четырех до пяти тысяч членов.

Различие между старыми и новыми союзами быстро выявилось во время трехмесячной забастовки, которая началась в январе 1852 г. из-за сверхурочной работы. Предприниматели пытались уничтожить Объединенное общество механиков старым испытанным способом, отказав в работе всем рабочим, которые не соглашались подписать «документ», обязующий их выйти из союза. Такие методы успешно действовали при массовом увольнении рабочих в Дерби и во многих других случаях. Теперь, однако, они не имели успеха, и, несмотря на то что Объединенное общество механиков потерпело поражение, оно окончило борьбу с потерей только 2 тысяч членов от своего начального состава, и за три последующих года все утраченные им позиции были восстановлены.

В последующие десять лет пример механиков был широко использован. Рабочие хлопчатобумажных фабрик Ланкашира создали постоянную организацию в 1852 г., число членов союза каменщиков и литейщиков удвоилось; Объединенное общество плотников, основанное в 1860 г., скоро заняло по своей численности и влиянию второе место после общества механиков. Создание союза плотников явилось непосредственным результатом упорной забастовки в Лондоне в 1859 г., которая убедила рабочих в необходимости иметь организацию более мощного типа.

Около 1860 г. у этих союзов появилось неофициальное центральное руководство, известное под названием «джунты». Оно состояло из должностных лиц, основным местом деятельности которых был Лондон. Работа этих людей, имевших общие взгляды на профсоюзные и политические вопросы, приводила их к постоянному общению друг с другом. Основное плотное ядро состояло из Аллана и Аплгарта от союза механиков и плотников, Гайла – от литейщиков и Колсона – от каменщиков. Пятый член, Джордж Роджер, отличался от них всех. Он принадлежал к небольшому союзу квалифицированных сапожников и добился значительного положения благодаря своей работе секретаря Совета лондонских союзов и своему влиянию в радикальных кругах. Рождер служил выразителем политических взглядов группы и ее рупором, когда она хотела обратиться к широкой публике.

С самого начала джунта интересовалась вопросами политики, но не в том смысле, в каком его понимали чартисты. Члены джунты не имели ни малейшего представления о том, как возглавлять самостоятельное классовое движение, однако они использовали свое влияние в профсоюзных кругах для оказания давления на существующие партии. Они участвовали в движении за реформу в 1866–1867 гг. и сыграли положительную роль при проведении кампании против таких злоупотреблений, например, как закон о «хозяине и слуге». Они занимали позицию более левую, чем либеральная партия, но довольно часто скатывались к явному оппортунизму из-за отсутствия четко выраженной политической философии. Так что в одно время они могли сотрудничать с европейскими революционерами в Исполнительном комитете Первого интернационала, а в другое – с Брайтом и либералами. С. и Б. Веббы говорили, что их промышленная политика «ограничивается обеспечением для каждого рабочего тех условий, которые лучшие работодатели готовы были предоставить добровольно».

Но несмотря на все это, а также «одержимость манией компромиссов и тягой к соблюдению светских приличий», в основном это были честные и способные люди с подлинным организаторским талантом. Профсоюзное движение никогда бы не достигло таких широких масштабов без их скромных трудов, и более того, что было бы, если бы их методы позже не были превзойдены, а их доктрины не были бы отвергнуты.

Даже когда влияние джунты достигало своих высот, ее политика была отнюдь не бесспорной. Многие организации, особенно на Севере, включавшие в себя шахтеров и текстильщиков, не создавались по «новому типу». В этих отраслях промышленности у рабочих часто возникали воинственные настроения, сопровождаемые заметным разочарованием в членстве. Именно эти организации, бросившие вызов влиянию джунты с ее главной базой в Лондоне, совершили первые шаги по пути создания национальной организации, из которой впоследствии вырос конгресс тред-юнионов. В этой борьбе северяне получили неоценимую поддержку от Джорджа Поттера, редактора «Бихайв», наиболее влиятельной газеты профсоюзов того времени. Организация Поттера, Ассоциация лондонских рабочих, созвала конференцию союзов в Лондоне в 1867 г., которая, хоть и подвергалась бойкоту со стороны джунты, была широко представлена разными союзами. Бойкот продолжался до 1872 г., однако за этот период состоялись еще три национальные конференции. В этом году джунта решила предпринять активные действия и, вступив в альянс с Александром Макдональдом, лидером Национального союза шахтеров, и другими представителями правого крыла среди северных союзов, сумела устранить своего старого противника Поттера и добиться контроля над движением.

Невозможно определить, какая из всех конференций стала «первым» конгрессом профсоюзов. Важно то, что, как и многие другие организации рабочего класса, конгресс профсоюзов вырос из практической необходимости, и в данном случае это была необходимость организоваться для борьбы против пагубного законодательства и добиться законодательства, полезного для тред-юнионизма. В частности, конгресс организовал сопротивление попытке применить законы о заговорах, которые угрожали раз и навсегда положить конец легальной деятельности профсоюзов. Эта угроза привела к волнениям, в результате которых удалось добиться надежного легального положения союзов. Во время всеобщих выборов 1874 г. лидеры профсоюзов впервые выступили в качестве кандидатов независимо от партий либералов и тори, хотя сами они по-прежнему являлись только радикалами. Это подводит нас к новой фазе: союзы нового типа теперь сами становились устаревшими, и для их замены необходим был обновленный «новый юнионизм». Эпоха монополии, во время которой выросли заслуживающие уважения ремесленные союзы, приближалась к концу, и усугубляющееся бедственное положение миллионов людей, о которых они не заботились, требовало к себе внимания. Результат этих изменений будет описан в следующей главе, но сначала необходимо рассмотреть ряд явлений, поспособствовавших возникновению союзов нового типа в другой области движения – в области кооперативных обществ.

Первые кооперативы представляли собой в основном сообщества рабочих, пытавшихся бороться против монополии мельников и обеспечить своих членов дешевой мукой. Таковы были общество борьбы с мельниками 1795 г. в Гулле и мельничный союз 1817 г. в Девонпорте. Затем поднялась волна революционного утопизма Оуэна и кооперативы приветствовались в качестве способа для мирного преодоления капитализма. В 1829 г. цели Брайтонского общества описывались следующим образом: «Они закупали по оптовым ценам такие товары, которые они обычно потребляли… добавляя разницу или прибыль к общему капиталу (потому что основным правилом этих обществ было никогда не делить какую-либо часть фондов, но давать ему накапливаться до тех пор, пока его не станет достаточно для использования среди всех членов)».

Обычно эти общества стремились организовать кооперативные общины, подобные общине, созданной Оуэном в Орбистоне в Шотландии. Множество таких обществ возникали и снова исчезали на протяжении тридцатых годов.

Кооператив нового типа был создан впервые в Рочдейле, который в 1844 г. начал выплачивать дивиденды за сделанные покупки. Кооперативное движение постепенно избавлялось от своего утопизма (хотя остатки его все еще присутствуют в путаных терминах, когда некоторые сторонники кооперативов рассуждают о «кооперативной республике»), и кооперативные общества начали успешно организовываться как чисто деловые предприятия, продающие товары своим членам по ходовым ценам и распределяющие прибыль в виде дивиденда. В шестидесятых годах было создано Кооперативное общество оптовой торговли, которое поставляло товары обществам, торгующим в розницу, и в следующее десятилетие оно приступило к производству товаров на своих собственных предприятиях.

С этого времени прогресс движения пошел быстрым и почти беспрерывным темпом. Благодаря кооперативам тысячи рабочих научились тому, как нужно организовывать и управлять крупными предприятиями, и убедительно продемонстрировали, что способность делать это отнюдь не ограничивается классом капиталистов.

4. Социализм и организация неквалифицированных рабочих

Изменения, произошедшие в положении британского капитализма, и влияние событий в других странах привели к возрождению социализма и воинствующего тред-юнионизма в восьмидесятых годах. Движение в Англии всегда было отзывчиво к событиям за границей и часто проявляло изрядный интернационализм. Не говоря уже о реакции, вызванной Французской революцией, когда чартисты взяли на себя инициативу создания организации, известной под названием «Братские демократы», ставшей предшественницей Первого интернационала. Основанная в 1846 г., главным образом благодаря усилиям Харни, она просуществовала примерно до 1854 г. и сыграла почетную роль в поддерживании связи между движением в Великобритании и революционными действиями в других странах во время одной из великих революционных эпох Европы.

В 1861 г. началась гражданская война в Америке, после чего в 1864 г. был создан Первый интернационал. Руководимый Марксом и Энгельсом, Первый интернационал в течение десяти лет являлся направляющей силой передовых отрядов рабочего класса во всей Европе. В Англии его поддерживали, по разным мотивам, ведущие профсоюзы, включая и членов джунты, но все же ему не удалось отучить их от желания сохранять приличия и цеховых предрассудков. Интернационал в Англии распался, не оставив после себя никаких прямых результатов в отношении организации. Однако во Франции и Германии после Первого интернационала остались молодые и здоровые социалистические партии. И к 1880 г. эти партии уже достигли значительных размеров.

Франко-прусская война сопровождалась коротким замещающим бумом, особенно отмеченным в угольной и металлургической промышленности. Были заложены сотни новых шахт, и заработная плата шахтеров внезапно (хотя и временно) повысилась. Окончание войны способствовало огромному промышленному развитию как во Франции, так и в Германии, и в это же время США оправились от последствий гражданской войны. По этим причинам быстрыми темпами последовало наступление на британскую промышленную монополию. Бум перешел в жестокий кризис 1875 г., за которым последовали кризисы 1880 и 1884 гг. Следует отметить, что восстановление после этих кризисов было более затяжным и не таким окончательным, как в середине века. Британская промышленность все еще продолжала развиваться, но с большим трудом и гораздо медленнее.

Кризис особенно остро ощущался в Лондоне. Здесь перемещение кораблестроительной промышленности на Тайн и Клайд около 1866 г. повлекло за собой повсеместную нищету, и наряду с этим постепенный упадок мелкой промышленности стал гибельным для этого района, где, как это ни парадоксально, она сохранилась в большей мере, чем где-либо. Ист-Энд переполняли сотни тысяч докеров, неквалифицированных и имевших случайный заработок рабочих, среди которых безработица достигла угрожающих масштабов, а их зарплаты, когда им удавалось найти работу, были крайне низкими.

Поэтому именно в Лондоне, а не на промышленном Севере, как ранее, новое движение имело свой центр и основную поддержку.

Первая реакция на происходящие перемены наблюдалась среди интеллигенции и небольшого числа сознательных рабочих. Газета «Прогресс и нищета» Генри Джорджа, которая пользовалась большой популярностью около 1880 г., акцентировала внимание читателей непосредственно на частной собственности на землю, но косвенно на частной собственности как на институте в целом. В 1881 г. Энгельс написал ряд передовых статей для «Рабочего знамени», газеты Лондонского совета профсоюзов, которая начала выходить незадолго перед этим и в которой остро ставились основные вопросы отношения тред-юнионизма к политике рабочего класса. Во всех последовавших за этим событиях значимость роли Энгельса, скромно работающего в тени, трудно переоценить.

В 1884 г. Демократическая федерация, организованная за три года до этого Х.М. Гайндманом, успешным предпринимателем, стремившимся создать партию, стала называться Социал-демократической федерацией и проповедовать учение, в котором плохо усвоенный марксизм сочетался с большим количеством претенциозной чепухи. Эта федерация смогла привлечь, но не всегда сохранить поддержку многих из наиболее политически передовых и сознательных рабочих и интеллигентов, таких людей, как Том Манн, Джон Бернс, Уилльям Моррис и Эвелинги, а также других малоизвестных личных приверженцев Гайндмана.

Диктаторские и беспринципные методы Гайндмана, приведшие к скандалу на всеобщих выборах 1885 г., когда три кандидата от социалистов были проведены на деньги, полученные от тори, вскоре дискредитировали Социал-демократическую федерацию.

Еще до 1885 г. Моррис и другие покинули федерацию, чтобы создать Социалистическую лигу, но она попала под влияние клики анархистов и распалась после ожесточенных внутренних склок.

В 1884 г. зародилось также Фабианское общество, организация, которая выдвигала вперед некий «улучшенный» и «английский» социализм, подменяя классовую борьбу теорией мирного и постепенного проникновения в правящие классы и его органы. Само Фабианское общество всегда оставалось небольшим, но позже его идеи были горячо подхвачены лидерами правого крыла лейбористской партии, стремившейся найти теоретическое оправдание своему оппортунизму.

Все эти первые социалистические организации оставались по-прежнему изолированными сектами и без пробуждения массового движения рабочих значили бы крайне мало. Это движение началось среди безработных Ист-Энда Лондона зимой 1886/87 г., но его развитию препятствовала тактика социал-демократической федерации, эксплуатировавшей это движение в качестве трюка для саморекламы. 13 ноября 1887 г., в день знаменитого Кровавого воскресенья, полиция разогнала демонстрацию с небывалой жестокостью. В результате все силы социалистов и радикалов сосредоточились на проведении крупной кампании за свободу слова, кампании, которая сопровождалась многочисленными стычками с полицией. Одновременно с этим велась настойчивая и плодотворная пропаганда во многих клубах радикалов, к которым тогда принадлежало большинство политически сознательных рабочих.

К 1887 г. движение распространилось и на провинции, Кейр Гарди начал работать в организации, превратившейся в дальнейшем в Шотландскую рабочую партию, одновременно с этим рабочая избирательная организация добилась некоторых успехов в Тайнсайде. Но annus mirabilis, годом чудес, стал 1888 г., когда движение прорвалось через скрытые вулканические силы, и местом этого прорыва стал лондонский Ист-Энд, место обитания десятков тысяч рабочих, которые никогда не были организованы и считались для этого непригодными.

В мае работницы спичечной фабрики «Брайант и Май» провели успешную забастовку под руководством социалистов. За ними последовал союз рабочих газового производства, организованный Уиллом Торном при помощи Бернса, Манна и Эвелингов. Спустя несколько месяцев этот союз стал настолько сильным, что газовые компании вынуждены были сократить часы работы с двенадцати до восьми и поднять заработную плату на 6 пенсов в день. Союз рабочих газового производства и чернорабочих, значительно упрочивший свое положение в результате этой победы, стал первым из «новых» союзов, воспринявшим все лучшее из уроков, преподанных изворотливым юнионизмом, но избежавшим его ограниченности и склонности к компромиссам.

Когда вслед за победой рабочих газового производства последовала крупная стачка портовых рабочих в 1889 г., возглавленная Бернсом и Манном (которые сами были членами Объединенного общества механиков), в ряды союзов стали вливаться неквалифицированные рабочие. За один год в организации вступили 200 тысяч человек. В 1888 г. была также создана Федерация шахтеров, объединившая более старые местные союзы, которые в последнее время добились значительных успехов. К 1893 г. в федерации, выступавшей за установление минимума заработной платы и законного ограничения рабочего времени, в противовес преобладавшей ранее системе «скользящей шкалы, которая увязывала заработную плату с ценами», число членов возросло с 36 тысяч до более 200.

Все это произошло скорее вопреки Социал-демократической федерации, чем благодаря ей, поскольку она осталась вне массового движения и даже относилась к нему несколько пренебрежительно, так как оно не являлось открыто социалистическим. Члены федерации, такие как Бернс и Манн, принимали активное участие в работе союзов в личном порядке, а не от имени федерации, и часто подвергались нападкам за отказ от социалистических принципов. Какое-то время такая позиция федерации не препятствовала движению масс, но в конечном счете она оказалась гибельной. Социалисты, теоретически передовое меньшинство, выродились в секту, массовое движение было брошено на руководство всякого рода карьеристов. Кроме того, некоторые из самых боевых лидеров профсоюзов, например Бернс и Торн, скоро поддались влиянию оппортунизма, превалирующему среди более старых деятелей союзов, с которыми они контактировали. Бернсу выпала честь стать первым тред-юнионистским лидером, попавшим в либеральный кабинет министров. В Англии никогда не существовало единства теории и практики, из которого только и могли вырасти верные действия, и обеим сторонам движения пришлось дорого поплатиться за их отсутствие.

Тем не менее новый тред-юнионизм делал большие успехи, несмотря даже на отсутствие политической ясности. В 1889 г. Энгельс с восторгом приветствовал отход союзов от «окаменелых братств» ремесленных рабочих: «…они рассматривают свои теперешние требования как временные, им еще не ясна конечная цель, которой они добиваются. Но смутное представление о ней владеет ими настолько глубоко, что заставляет их выбирать вождей только среди социалистов» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. XXVIII).

Разница четко проявилась, когда Всеобщий союз железнодорожных рабочих немедленно после его создания в 1890 г. заявил, «что этот союз будет боевым и не будет себя обременять никакими пенсионными или страховыми фондами». С самого начала новые союзы приняли политику взимания низких членских взносов и массовости членства, вместо высоких взносов и ограниченного членства. Впервые они стали уделять внимание положению женщин, а Союз рабочих газовой промышленности распространил деятельность своей организации на Ирландию.

Когда в 1892 г. Энгельс выпустил новое издание своей работы «Положение рабочего класса в Англии в 1844 г.», он выделил это массовое движение как наиболее значимый признак того времени: «Эта юдоль безмерной нищеты (лондонский Ист-Энд) перестала быть той стоячей лужей, какою она была еще шесть лет тому назад. Ист-Энд стряхнул с себя апатию отчаяния: он возродился к новой жизни и стал родиной „нового юнионизма“, то есть организации широких масс „необученных“ рабочих. Хотя эта организация в некоторых отношениях и облеклась в форму старых союзов „обученных“ рабочих, но по своему характеру она все же существенно отличается от них. Старые союзы сохраняют традиции той эпохи, когда они возникли; они рассматривают систему наемного труда как вечный, раз навсегда данный факт, который они могут в лучшем случае лишь немного смягчить в интересах своих членов. Другое дело – новые союзы: они были основаны в такую эпоху, когда вера в вечность системы наемного труда уже потерпела жестокое крушение. Их основатели и руководители были сознательными социалистами или же социалистами по чувству; устремившиеся к ним массы, которые составляют их силу, были грубы, забиты, и аристократия рабочего класса смотрела на них сверху вниз. Они имеют одно неизмеримое преимущество: их психика является еще девственной почвой, совершенно свободной от унаследованных „почтенных“ буржуазных предрассудков, которые сбивают с толку головы лучше поставленных „старых юнионистов“. И теперь мы видим, как эти новые союзы становятся во главе всего рабочего движения и мало-помалу берут на буксир богатые и гордые „старые “ тред-юнионы» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. XVI).

Новый тред-юнионизм скоро дал о себе знать, и ожесточенная борьба закончилась крупной победой на конгрессе тред-юнионов в Ливерпуле в 1890 г., когда требование о включении в программу законного восьмичасового рабочего дня было принято 193 голосами против 155 после курьезных дебатов, во время которых лидеры старого тред-юнионизма пользовались наиболее очевидными революционными аргументами. Важность голосования заключалась именно в том, что профсоюзное движение вновь вынуждено было включиться в сферу политической деятельности. В начале 1893 г. состоялась конференция социалистических и рабочих организаций, на которой была создана независимая рабочая партия. Социал-демократическая федерация со свойственным ей упрямством отказалась сотрудничать со вновь созданной организацией, и в результате руководство новой партии, самой большой на тот момент социалистической партии, перешло в руки сначала Кейра Харди, а затем наиболее опасных фабианцев и замаскированных либералов, вроде Сноудена и Рамсея Макдональда.

Социал-демократическая федерация повторила свою ошибку с еще более катастрофическими последствиями в 1900 г., когда конгрессом тред-юнионов была создана лейбористская партия (вначале известная как Комитет рабочего представительства), к которой присоединилась независимая рабочая партия и Общество фабианцев. Поначалу новая организация не получала существенной поддержки. Ни один из предложенных ею кандидатов не прошел на всеобщих выборах в 1900 г., и общее число членов всех входивших в нее организаций доходило в 1901 г. только до 469 тысяч. Затем последовали знаменитое дело «Тэфф Вейл»[60] и ожесточенная газетная кампания против тред-юнионизма. Численность профсоюзов возросла почти до миллиона, и на дополнительных выборах было одержано несколько сенсационных побед. После выборов 1906 г. в палату общин прошла группа, состоящая из 29 членов лейбористской партии.

Теперь и в самом деле существовала независимая массовая политическая партия рабочих, на создание которой ушли усилия и жертвы целого столетия, но этой партией руководили люди, охотно следовавшие указанию либералов почти во всех вопросах. И все же, каковой бы она ни была, лейбористская партия по сути являлась выражением массового движения рабочих, и рядовые ее члены никогда полностью не поддавались буржуазному влиянию, подчинившему себе руководство партии. Внутри партии шла непрерывная борьба против этого пагубного влияния. Ленин, поддерживая ходатайство лейбористской партии о присоединении ее ко Второму интернационалу в 1908 г., сказал, что «она („Рабочая партия“) представляет собой первый шаг действительно пролетарских организаций Англии к сознательной классовой политике и к социалистической рабочей партии» (В.И. Ленин. Соч. Т. 15). И в статье по поводу решения Интернационала принять лейбористскую партию он говорит, что английские союзы «… стали тем не менее подходить к социализму, неловко, непоследовательно, криво, но все же подходить к социализму. Что теперь в Англии быстро растет социализм в рабочем классе… этого могут не видеть только слепые люди» (Там же).

Примерно с 1900 г. под давлением бурного роста воинственного настроения среди рабочих социалистическая оппозиция добилась больших успехов внутри лейбористской партии. Но в 1914 г. начало войны прервало это движение, и на какое-то время положение реакционеров укрепилось сильнее, чем когда-либо.

5. Война за землю и национально-освободительная борьба в Ирландии

Акт об унии 1801 г. стал естественным следствием подавления восстания объединенных ирландцев. Несмотря на то что ирландский парламент в Дублине был коррумпированным и непредставительным, он по-прежнему оставался потенциальным центром, вокруг которого могли сплотиться революционно-национальные силы, и поэтому его следовало уничтожить. Питт поручил эту благую задачу Каслри, и с помощью подкупов, на которые ушло миллион фунтов стерлингов, было обеспечено большинство голосов, принадлежавших протестантским джентльменам, из которых состоял в тот период ирландский парламент и которых убедили самим отказаться от его существования. Обещание, что вслед за актом об унии последует снятие юридических ограничений, наложенных на католиков, выполнено не было.

Вместо этого акт об унии сопровождался рядом «принудительных актов», направленных на подавление непрекращающихся крестьянских восстаний против непосильного бремени арендной платы, десятины и налогов. Объединившись в тайные организации, такие как «Уайтбойс» и «Рибонмен», крестьяне вели партизанскую войну, и собирать с них десятину можно было только при помощи штыков. Часто происходили стычки, подобные той, что произошла у Раткормака, во время которой было убито двенадцать человек. Никакие репрессии не могли подавить эти волнения, вызванные крайне отчаянным положением ирландского народа. Но то, чего не смогли сделать английские штыки, было достигнуто предательством ирландского высшего класса под руководством Даниэля О’Коннела.

Джон Митчел говорил об О’Коннеле, что «после Англии он был злейшим врагом Ирландии». Он захватил стихийно вспыхнувшие аграрные волнения, возглавил их и превратил в орудие усиления политической власти буржуазии. С помощью священников он создал Католическую ассоциацию, которая вскоре приобрела неограниченную власть над крестьянством. Все силы ассоциации были направлены на то, чтобы добиться «эмансипации католиков», под которой О’Коннел подразумевал право землевладельцев-католиков на избрание в члены Вестминстерского парламента.

В 1829 г. он достиг этой цели, но одновременно с этим был отменен имущественный ценз в 40 шиллингов, и число избирателей в Ирландии снизилось с 200 тысяч до 26. Лишение избирательного права мелких держателей устранило одно из главных препятствий к сгону их с земли, поскольку до этого политическое влияние землевладельцев зависело от числа избирателей, которые были его арендаторами и голосами которых он мог распоряжаться по своему усмотрению. Теперь же, когда мелких арендаторов лишали права голоса, они стали не нужны землевладельцу. После своей победы О’Коннел начал кампанию по ликвидации союза, но предусмотрительно проводил ее в рамках, не допускавших какое-либо эффективное действие масс.

Ирландия была важна для английских правящих классов только как источник получения дешевых продуктов: на протяжении последних ста пятидесяти лет, вне зависимости от того, какую форму принимала эксплуатация, это всегда лежало в ее основе. С развитием мануфактур в Англии Ирландия превратилась в зернопроизводящую страну. При высоких ценах во время Наполеоновских войн арендная плата невероятно возросла и сильно повысилась субаренда держаний. После войны, согласно хлебным законам, Ирландия оставалась единственным местом, из которого можно было свободно экспортировать зерно в Англию, и, хотя цены упали, прибыли землевладельцев практически не уменьшались, поскольку падение цен означало только то, что крестьяне должны были производить больше пшеницы для выплаты арендной платы. Выселение с земли было частым явлением, а значительный рост населения облегчал возможность поиска новых арендаторов, даже за чудовищно высокую арендную плату.

В 1835 г. цифры, опубликованные в отчете «Ирландской комиссии по проведению закона о бедных», показали, что общая стоимость ирландской сельскохозяйственной продукции составляет 36 миллионов фунтов стерлингов. Из этой суммы 10 миллионов шло на арендную плату, 20 миллионов – на налоги, десятины и прибыль посредников и купцов, а менее 6 миллионов оставалось непосредственным производителям, мелким держателям земли и сельскохозяйственным рабочим. Крестьянин выращивал пшеницу, чтобы платить арендную плату, а картофель – чтобы прокормить себя и свою семью. Таковы факты, которые лежат в основе Великого голода, свирепствовавшего с 1845 по 1850 г.

Факты, связанные с этим голодом, грубо искажались прежними историками. По существу, голода в обычном понимании этого слова не было, случился только неурожай на одну культуру – картофель. В то время ходила поговорка: «Провидение наслало болезнь на картофель, а Англия сотворила голод». В 1847 г., когда сотни тысяч людей умирали с голоду и от тифа, из страны под охраной английских войск фактически было вывезено продовольствия на сумму 17 миллионов фунтов стерлингов. Полтора миллиона ирландцев, которые умерли в течение этих лет, погибли не от голода, а были сведены в могилу арендной платой и наживой предпринимателей.

Лучшие руководители Движения молодой Ирландии, пришедшего на смену ассоциации О’Коннела, призывали к насильственному захвату земли и отказу от уплаты арендной платы или десятины. Так же как Тон прежде искал в революционной Франции союзника, Джон Митчел и Джеймс Финтан Лалор планировали организовать восстание вместе с чартистами. Но восстание не состоялось из-за ареста Митчела и Лалора, а землевладелец Смит О’Брайен, в чьи руки перешло руководство, был не тем человеком, который мог возглавить аграрное восстание против собственного класса. Он и его друзья не могли помешать восстанию, но они оказались достаточно сильны для того, чтобы локализовать его и обречь на провал. То состояние физической слабости, до которого голод довел людей, возможно, также отчасти ответственно за провал восстания в 1848 г.

Следующий период стал временем крайнего отчаяния и невзгод, массового сгона с земли и эмиграции в США и Канаду. С отменой хлебных законов ирландская пшеница потеряла свою монополию на английском рынке, и выращивание пшеницы стало вытесняться скотоводством. Население уменьшилось с 8 миллионов 170 тысяч в 1841 г. до 4 миллионов 700 тысяч в 1891 г., и за тот же период посевная площадь зерна снизилась с 3 миллионов акров до 1 миллиона 500 тысяч. Небольшие земельные участки «очистились» от их держателей и были организованы в крупные фермы, где поля использовались под пастбища для скота. Таким образом, несмотря на уменьшение населения, плотность крестьянского населения на доступной им земле никак не уменьшилась.

В этот же период наблюдалось вытеснение продукции ручных прядильщиков и ткачей машинными товарами, изготовленными в Ланкашире, то есть происходил процесс, закончившийся в Англии на целое поколение раньше. Между 1841 и 1881 гг. число рабочих, занятых в текстильной промышленности, снизилось с 696 тысяч до 130. Ирландская промышленность оставалась отсталой по всей стране, кроме района вокруг Белфаста, где кораблестроение и производство полотна осуществлялось почти полностью на основе английского капитала. Именно по этой причине влиятельные слои английского правящего класса всегда были полны решимости не допустить применение самоуправления, или гомруля (хоумруя), – в британской и ирландской истории движение за обеспечение внутренней автономии для Ирландии в Британской империи, на этот район.

Начавшиеся затем крупные движения фениев и Земельной лиги были направлены против сгона крестьян с земли. Общество фениев было основано в Килкенни в 1857 г., но оно вдохновлялось группой революционных эмигрантов из Парижа, руководимой Джемсом Стивенсом, находившимся в связи с тайной организацией Бланки и с европейскими коммунистами. Общество фениев оставалось малозначащим до окончания гражданской войны в Америке, в которой доблестно сражались тысячи ирландских эмигрантов. После войны многие из этих бывалых солдат готовы были употребить свой военный опыт на службу Ирландии. Фении вскоре набрались сил, и их лидеры установили тесные связи с Первым интернационалом, членами которого кое-кто из них, по-видимому, являлся. Но и на этот раз планы восстания попали в руки английского правительства, и руководители фениев были арестованы. Без них восстание пошло не так как надо и было быстро подавлено, когда оно достигло критической точки в 1867 г.

Фении являлись организацией политической, черпавшей силу в аграрном недовольстве: Земельная лига была основана в 1879 г. для защиты экономических интересов крестьян, и только постепенно она стала втягиваться в политическую активность. Ее тактика заключалась в борьбе с выселением с земель посредством бойкота, и ее члены взяли на себя обязательство: «Никогда не домогаться, брать или арендовать ферму, с которой был согнан наш сосед за неуплату несправедливой арендной платы, и никогда не прилагать руки, не участвовать в севе и не получать прибыли с урожая на такой ферме и считать человека, который будет это делать, врагом общества». Вскоре это движение разрослось в общенациональное сопротивление землевладельцам и правительству.

Тесно связанной с борьбой Земельной лиги была борьба за политическое самоуправление. Партия самоуправления образовалась в 1872 г. и одержала победу на всеобщих выборах в 1874 г. На следующий год в парламент от графства Мит был избран Чарльз Парнелл, ставший через пару лет признанным вождем партии. Несмотря на то что Парнелл был землевладельцем, он остро реагировал на зло, причиняемое Ирландии, и решительно намеревался покончить с ним любой ценой. В Земельной лиге он скоро разглядел средство для объединения борьбы за землю с борьбой за национальную независимость. С этой целью он образовал тесный союз с лидером лиги Майклом Девиттом, хотя вряд ли он разделял убеждение Девитта о том, что война за землю может стать переходным этапом к вооруженному восстанию. Голод 1879 г., а также сопутствующая ему нищета и массовое выселение с земли сделали Парнелла и Девитта неоспоримыми руководителями общенациональной политической и экономической борьбы. Любые обвинения со стороны католического духовенства, напуганных землевладельцев или даже «умеренных» из их собственной партии только укрепляли их положение среди крестьянства, видевшего в них единственную силу, которая могла спасти их от гибели.

К этому времени правительство находилось в сильном замешательстве, и в 1881 г. Уильям Гладстон провел свой «Акт о принуждении», дававший право арестовывать и держать в заключении без суда каждого, кто подозревался в оказании поддержки Земельной лиге. Девитт и большинство руководителей лиги были арестованы, а вскоре и Парнелл был также отправлен к ним в Килманхеймскую тюрьму. Тем временем появились признаки того, что начался спад движения. С одной стороны, часть крестьянства была удовлетворена уступками, предлагаемыми Земельным актом 1881 г.; но с другой, массовая борьба, оставшаяся теперь без централизованного руководства, явно начала распадаться на отдельные террористические акты. Как бы там ни было, но Парнелл пришел к выводу, что настала пора отступить, и за время пребывания в Килманхейме он достиг соглашения с правительством, согласно которому насильственные и незаконные методы должны были быть прекращены в обмен на амнистию и закон о прекращении выселения.

Парнелл был освобожден в мае 1882 г. Спустя несколько дней вся договоренность с правительством была сведена на нет, когда новый министр по делам Ирландии лорд Фридрих Кавендиш, прибывший в Дублин для ее осуществления, был убит в Феникс-парке. Парнелл никогда не одобрял террористические методы и теперь направил всю свою энергию на проведение кампании за самоуправление, то есть за то, чтобы ирландцы получили право на самоуправление в рамках империи. Будучи великим знатоком парламентской тактики, он сумел создать идеально дисциплинированную группу депутатов-националистов. Он действовал исходя из предположения, что такая группа окажется достаточно сильной, чтобы привлечь к себе серьезное внимание, а временами, когда либералы и тори будут разделены поровну, она сумеет удерживать равновесие и добиться больших уступок в награду за свою поддержку. Пока партия находилась под его руководством, эта тактика действовала успешно, но после того, как внутри партии произошел раскол, Парнелл был отстранен от руководства в результате беспринципного сговора между католической церковью, лендлордами и английскими империалистами, что привело Ирландскую националистическую партию к еще большему оппортунизму. Дело дошло до того, что в 1914 г. лидер партии Джон Редмонд в палате общин заверил английское правительство, что в случае войны Ирландия окажет ему поддержку. Это обещание прозвучало для партии Парнелла как смертный приговор.

Земельный акт 1881 г. явился расчетливым ударом по Земельной лиге. Согласно этому акту, создавались специальные трибуналы для установления арендной платы на пятнадцатилетний срок, в течение которого фермеры не должны были выселяться с земли. Целью этого акта являлось спасти землевладельцев от разорения, которым грозила им война за землю, и таким образом лишить лигу основания для борьбы. В этом отношении акт оказался весьма успешным, так как крестьяне готовы были ухватиться за любую надежду избежать выселения.

За этим актом последовал ряд актов о покупке земли, по которым арендаторы получали право покупать свои фермы в рассрочку. Таким образом, землевладельцы получали меньший, но верный доход, полученный по государственному займу, а крестьяне выплачивали проценты за этот заем, вместо арендной платы, которую, если бы Земельная лига продолжала свою деятельность, они вполне могли бы не платить. О’Коннор, который был в ту пору совсем молодым революционером, выразил цель этого законодательства в следующих словах: «Политика Гладстона заключалась в том, чтобы закрепить отношения между лендлордом и арендатором; лига же должна была разорвать эти отношения и растоптать каблуками лендлордизм».

Наконец в 1886 г. Гладстон попытался при помощи билля о самоуправлении покончить с национальным движением. Но он потерпел поражение из-за противостояния открыто империалистической группы либеральной партии, возглавляемой бирмингемским политиком Джозефом Чемберленом. После чего период обуздания национального движения под влиянием философа тори Бальфура возобновился. Второй билль о самоуправлении был отклонен палатой лордов в 1893 г.

Вся история Ирландии, начиная с восстания волонтеров в 1778 г. до сегодняшнего дня, сводится к трагической непрекращающейся борьбе крестьян и рабочих за освобождение от английской эксплуатации и постоянному предательству этой борьбы лидерами высших и средних классов, поскольку эта борьба со временем не может не обернуться как против иностранных эксплуататоров, так и против эксплуататоров в самой Ирландии. Ирландские лендлорды, в частности, получая огромную арендную плату с крестьян, которую они тратили и инвестировали в основном в Англии, всегда были более враждебно настроены к своим собственным арендаторам, чем к англичанам.

Объединенные ирландцы в своем манифесте 1791 г. заявили, что, «когда аристократия выходит вперед, народ отступает; когда выходит вперед народ, аристократия, опасаясь остаться позади, втирается в наши ряды и превращается в трусливых лидеров или вероломных помощников». Для того чтобы найти выход из этого положения, необходимо, как и тогда, ответить на вопрос: «Какой класс должен возглавить национально-освободительную борьбу?»

Глава XV

Колониальная экспансия

1. Индия

Упразднение торговой монополии Ост-Индской компании в 1813 г. ознаменовало собой новый этап в экономической эксплуатации Индии. Это была торговая компания, получавшая большую часть своих доходов от прибыли, извлекаемой из продажи экзотических товаров Востока в Англии. Вместе с тем это была лондонская компания, а Лондон являлся традиционным центром британского торгового капитала. В 1813 г. он еще не был центром британской промышленности. К этому времени можно отнести открытие индийского рынка для английских фабричных товаров, прежде всего хлопчатобумажных тканей ланкаширского производства. Чуть более чем за десять лет экспорт в Индию практически удвоился, и экспорт хлопчатобумажных товаров, крайне незначительный в 1813 г., в двадцатых годах достиг цифры почти в 2 миллиона фунтов стерлингов в год.

После 1813 г. главной статьей дохода Ост-Индской компании стала ее монополия на торговлю китайским чаем, которая сохранялась за ней в течение еще двадцати лет. Поскольку компания ежегодно продавала чая на сумму примерно в 4 миллиона фунтов стерлингов по ценам, примерно вдвое выше той цены, что они платили за чай в Кантоне, прибыли ее были весьма внушительны. Первая опиумная война (1839–1841) велась как раз в тот период, когда Ланкашир готов был наводнить Китай дешевыми хлопчатобумажными тканями так же, как он наводнил ими Индию. Война якобы велась с целью заставить китайцев против их воли покупать индийский опиум, а по существу преследовала более значительный интерес – сломить барьеры, препятствующие свободному экспорту британских товаров в Китай[61]. После войны произошла аннексия Гонконга, и для британских торговых судов было открыто пять «договорных портов». Вторая война (1856–1858) открыла путь для проникновения англичан в бассейн реки Янцзы Ланкаширские товары с поразительной быстротой уничтожили промышленность Индии, использовавшую для производства ткани ручные станки. Доктор Бауринг, выдающийся защитник фритредеров, в речи, произнесенной в парламенте в 1835 г., заявил:

«Несколько лет назад Ост-Индская компания ежегодно получала продукцию, изготовленную на индийских станках, в количестве от 6 до 8 миллионов кусков ткани. Спрос постепенно снизился приблизительно до 1 миллиона кусков, и теперь он почти прекратился.

Ужасны сведения, поступающие о нищете бедных индийских ткачей, доведенных голодом до абсолютного истощения. И какова же единственная причина? Наличие более дешевой английской мануфактуры… Множество ткачей умерло от голода; остальные по большей части обратились к другому занятию, главным образом сельскому хозяйству. Муслины Дакки, славящиеся во всем мире своей красотой и тонкостью, почти исчезли по той же причине».

Население Дакки, основного центра индийской текстильной промышленности, уменьшилось между 1815 и 1837 гг. со 150 тысяч до 20 тысяч.

Менее наглядным, но более важным, чем сокращение населения Дакки, стало постепенное уничтожение независимых общин, которые образовывали основу индийской общественной жизни. Маркс, говоря об Индии и Китае, писал, что «семейные общины зиждились на домашней промышленности, при своеобразной комбинации ручного ткачества, ручного прядения и ручного способа обработки земли, – комбинации, которая придавала этим общинам самодовлеющий характер. Английское вмешательство, помещая прядилыциков в Ланкашир, а ткачей в Бенгалию, или сметая с лица земли как индусских прядильщиков, так и индусских ткачей, разрушило эти маленькие полуварварские, полуцивилизованные общины, уничтожив их экономический базис» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. IX).

В результате уничтожения сельской ручной промышленности крестьяне снова оказались в исключительной зависимости от сельского хозяйства. Индия, как и Ирландия, стала чисто сельскохозяйственной колонией, поставляющей в Великобританию продовольственные товары и сырье. Уничтожение ручной промышленности означало не только то, что ланкаширские товары монополизировали этот рынок, но также и то, что индийский хлопок и джут вместо того, чтобы обрабатываться на месте, стали вывозить в Англию. Высокие налоги также этому способствовали, что являлось частью платы за благо британского правления в Индии. Когда крестьяне столкнулись с требованием выплачивать налоги наличными деньгами, они были вынуждены продавать излишки своих продуктов по ценам намного ниже стоимости их производства. Во многих частях Индии сборщики налогов быстро превратились в одну из разновидностей землевладельцев.

Таким образом, на протяжении всего XIX в. происходило прогрессирующее обнищание населения, постоянное уменьшение средних земельных участков по мере роста доли населения, занимавшегося сельским хозяйством, а также рост задолженности крестьян деревенским ростовщикам. Официальное исследование показало, что в деревне в окрестностях Пуны средний размер участка был 40 акров в 1771 г., 17,5 акра в 1818 г. и только 7 акров в 1915 г. В Бенгалии и в других местах участки были намного меньше, в среднем около 2,2 акра. Более современные данные: с 1921 по 1931 г. количество крестьян, лишившихся земли, возросло с 291 до 407 на тысячу человек и задолженность сельского населения увеличилась с 400 миллионов фунтов стерлингов до 675 – показывают, что это обнищание не только продолжилось в XX столетии, но и усиливалось со все возрастающей скоростью.

Упразднение торговой монополии Ост-Индской компании в 1813 г. совпало с периодом завоеваний и агрессии. В начале века маркиз Уэлсли провел ряд военных кампаний против маратхов в Центральной Индии. При лорде Гастингсе, занимавшем пост генерал-губернатора с 1813 до 1823 г., обширные пространства Центральной Индии попали под прямое британское правление, и местные князья, избежавшие завоевания, вынуждены были признать британское владычество. С этого времени контроль Великобритании над всей территорией Индии к востоку от Инда стал общепризнанным фактом. В 1824 г. была совершена первая экспедиция в Бирму, за пределы собственно Индии, и ее прибрежная область была оккупирована. Захват Сингапура в том же году позволил Великобритании овладеть одним из главных стратегических пунктов, дававших ей выход к Индийскому океану и к Дальнему Востоку.

После окончания войны в Бирме (1826) вплоть до 1838 г. продолжался период мира и быстрого расширения британской торговли в Индии. Этот период закончился попыткой завоевать Афганистан, где дали о себе знать первые слухи о русском проникновении в Центральную Азию. Афганский эмир был смещен и заменен марионеточным князьком, поддерживаемым 15-тысячной оккупационной армией. В 1842 г. восстание местных племен вынудило эту армию покинуть Кабул, и во время своего отступления через горы она была окружена и полностью уничтожена. Эффект этого события был ошеломляющим: впервые крупные британские вооруженные силы потерпели поражение, и вера в непобедимость белых завоевателей сильно пошатнулась. Войны против сикхов Пенджаба (1845–1849) так и не смогли восстановить эту веру. Пенджаб был завоеван, но только после ожесточенных сражений, закончившихся битвой при Чиллианвалле, во время которой сикхи находились на шаг от победы. Войны против афганцев и сикхов следует считать одной из основных причин восстания сипаев.

Британское правление в Индии политически поддерживалось хорошо обученной и дисциплинированной армией сипаев и местными князьями и землевладельцами, которые, в свою очередь, всеми своими привилегиями были обязаны британским властям. Разрушая деревенские общины, социальную основу жизни народа, британские власти сохраняли своего рода окаменевший феодализм, коррумпированное и насильственное притеснение князей и знати. Таким образом, массы подвергались двойной и, в некотором отношении, параллельной эксплуатации. До тех пор пока обе группы эксплуататоров действовали согласованно, можно было не опасаться успешного восстания в эпоху, когда Индия оставалась исключительно аграрной и раздробленной на части страной.

Но в середине XIX в. агрессивная политика британцев привела их к конфликту с местной феодальной знатью. Недавно разработанная «доктрина о выморочных владениях», по которой туземные княжества, где их правители умерли, не оставив наследников, отходили к британским властям, противоречила восточному обычаю, в соответствии с которым туземные князья по обыкновению усыновляли наследника. С 1848 по 1856 г. несколько туземных княжеств, включая Сатару, Джанси, Нагпур и Ауд, были аннексированы. Казалось, что это лишь вопрос времени, когда вся страна попадет под непосредственное британское правление.

Вместе с тем систематически подрывались устои индийской культуры и религии, что особенно возмущало знатных сипаев, составлявших костяк армии. Кульминацией этого процесса послужил знаменитый инцидент с патронами, смазанными животным жиром, который фактически спровоцировал восстание. Постройка железных дорог, хотя до 1857 г. было уложено только 273 мили рельсов, и телеграфа также рассматривалась как возрастающая концентрация власти в руках европейцев.

Изначально мятеж по характеру не являлся ни национальным, ни аграрным восстанием, а был восстанием профессиональной армии, руководимой реакционными феодальными правителями, чьей власти угрожали присоединение к Англии и европейские инновации. И только в Ауде восстание превратилось во всеобщее движение против англичан, и то только в нескольких районах, особенно около Бенареса, где оно стало классовым движением крестьян против землевладельцев и сборщиков налогов. В этом и кроются причины слабости мятежа и секрет его быстрого поражения.

С самого начала находящиеся в упадке князья, возглавлявшие движение, проявили полную неспособность к решительным или совместным действиям. Восстание было локализовано, и небольшие отряды войск англичан получили возможность передвигаться беспрепятственно. Решение о реставрации власти Великих моголов лишило восстание поддержки многих индийцев и особенно воинственных и недавно покоренных сикхов. Главные силы сипаев позволили малочисленной британской армии запереть себя в Дели, в то время как решительный марш к Бенгалии, возможно, поднял бы на ноги всю страну.

Мятеж начался в Мируте в мае 1857 г. Через несколько недель восставшие взяли Дели и осадили британские гарнизоны в Лукноу и Каунпуре. Вся Центральная Индия была охвачена огнем, но в остальных местах происходили только отдельные вспышки. В Пенджабе попытки организовать мятеж были быстро подавлены, а отсутствие какого-либо народного движения привело восставших к изоляции в чужой и часто враждебной стране. В результате Пенджаб фактически превратился в базу англичан, из которой было подавлено движение в Центральной Индии. Малочисленность британских вооруженных сил компенсировалась согласованностью их действий, значительно усилившейся благодаря наличию телеграфа и артиллерии. К сентябрю Дели был снова взят, и течение явно повернулось против мятежа.

Подавление восстания осуществлялось с крайней жестокостью, порожденной страхом. Кэй и Меллисон в своей известной работе «История восстания в Индии» в числе многих других происшествий описывают это так: «Добровольческие отряды вешателей ходили по разным районам, а палачи-любители не ждали удобного случая. Один джентльмен хвастался числом жертв, которых он прикончил „в творческой манере“, используя манговые деревья в качестве виселицы, а слонов в качестве подставки; жертвы этой дикой расправы были „ради смеха“ повешены в виде цифры восемь».

Это происходило в Бенаресе. Те же власти признают, что шесть тысяч человек «вне зависимости от пола и возраста» были убиты в Аллахабаде и его окрестностях. Схожие события происходили повсюду, и многие зверства совершались задолго до знаменитой Каунпурской резни, на которую принято ссылаться для их оправдания.

После подавления мятежа была проведена полная реорганизация британских военных сил в Индии. Ост-Индская компания явно себя изжила и была распущена, а ее функции перешли непосредственно к правительству. Число британских солдат было доведено до 65 тысяч, а число индийских солдат уменьшено. Но самое главное, произошло примирение с туземными князьями. Профессор Тревельян пишет: «От „доктрины о выморочных владениях“ после восстания отказались, и туземные княжества впредь стали считаться основным оплотом всей структуры Британской Индии». Князья, хотя их реальная власть неуклонно ослабевала, с этого времени сохраняли верность ради своих титулов, денежных субсидий и молчаливого понимания того, что под охраной британских штыков им, в пределах разумного, разрешается мучить и грабить своих подданных, как им заблагорассудится.

Строительство железных и шоссейных дорог ускорилось, что обуславливалось частично военной, частично коммерческой целью. Железные дороги давали возможность быстро перебрасывать войска в любую часть страны, они давали возможность английским товарам проникать повсюду, и, кроме того, они позволяли доставлять в порты оптовые партии индийского зерна, хлопка, чая и другого сырья по низкой цене. Но строительство железных дорог повлекло за собой и другие, непредвиденные последствия. Как бы ни старалась британская буржуазия сохранять Индию в качестве сельскохозяйственной колонии и рынка сбыта для своей промышленной продукции, необходимость создания сети железных дорог помешала этому. Неизбежно и невзирая ни на какие препятствия вокруг железных дорог начала развиваться угольная и металлургическая промышленность. Уже в 1853 г. Маркс предсказал это развитие: «Но раз только вы ввели машину в качестве средства передвижения в страну, обладающую железом и углем, вы не можете помешать тому, чтобы эта страна сама стала производить эту машину. Вы не можете поддерживать сети железных дорог в огромной стране без организации тех отраслей промышленности, которые необходимы для удовлетворения непосредственных и текущих потребностей железнодорожного движения, а это повлечет за собою развитие механического производства и в тех отраслях промышленности, которые непосредственно не связаны с железнодорожным движением. Железные дороги станут поэтому в Индии действительным предвестником современной индустрии» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. IX).

Железные дороги не только изменили положение вещей, они также изменили и людей. Они создали промышленную буржуазию и промышленный пролетариат. Они связали всю страну в одно экономическое целое, которого никогда раньше не существовало, и заложили основы политического единства. Они впервые сделали возможной настоящую борьбу за национальную независимость.

Наряду со всем этим необходимость сохранения за собою Индии стала еще более важной задачей для британского империализма. Помимо того что Индия служила крупным рынком сбыта для потребительских товаров, она также стала рынком сбыта для продукции тяжелой промышленности, для средств производства и для экспорта капитала. Сотни миллионов фунтов стерлингов были вложены в железные дороги, шахты, шоссейные дороги и в другие работы, которые приносили ежегодно десятки миллионов фунтов стерлингов в виде процентов с этих капиталовложений. Индия стала центром и краеугольным камнем экономической и финансовой основы империи.

2. Канада и Австралия

Характер развития как Канады, так и Австралии определился главным образом их географическим положением и особенностями. О Канаде вряд ли можно сказать, что она существует вообще как географическая единица. Эта страна является продолжением США на севере, представляя собой полосу плодородной земли, такой же самой, как и на территории США к югу от нее, и постепенно и незаметно переходит в холодную арктическую пустыню. За одним исключением, все ее естественные выходы расположены на юге в сторону США, а не на востоке или западе в сторону моря.

Этим исключением является река Святого Лаврентия, которая имела решающее значение, поскольку в то время, когда американские колонии завоевывали свою независимость, бассейн этой реки оставался единственной оседлой территорией, запад и центр континента занимали лишь кочевые племена индейцев. Тогда жителями Канады были французские поселенцы, чьи единственные контакты с их южными соседями выражались в военных конфликтах. Так что, когда в Соединенных Штатах поднялось восстание, Канада осталась английской колонией и обе страны расширялись в западном направлении по параллельным и независимым линиям.

После Войны за независимость в США примерно 40 тысяч, считавших себя лоялистами империи, которые поддерживали Англию и желали остаться под английским управлением, перешли через границу в Канаду. Некоторые из них направились в прибрежные провинции – Новую Шотландию и Новый Брауншвейг, а некоторые – к Онтарио, севернее Великих озер. Французы, таким образом, хотя и оставались в большинстве, оказались окруженными со всех сторон. В административных целях Канада была разделена на две провинции – Верхнюю Канаду, по преимуществу английскую, и Нижнюю Канаду или Квебек, главным образом французскую.

В течение последующих тридцати лет шел беспрерывный приток иммигрантов из Англии, и население быстро увеличивалось. Но управление страной осуществлялось далеким, бюрократическим и малоэффективным министерством колоний на Даунинг-стрит, и лорду Дарему в своем отчете в 1839 г. пришлось нарисовать картину яркого контраста между развитием Канады и США: «На британской стороне, за исключением только нескольких избранных мест, где наблюдается некоторое приближение к американскому процветанию, все выглядит пустынным и заброшенным. Старинный город Монреаль, всегда бывший торговым центром Канады, не выдерживает никакого сравнения с недавно возникшим Буффало. Разбросанное на широкой территории население, бедное и, по всей видимости, не предприимчивое, хотя и трудолюбивое, едва добывающее себе скудное пропитание с плохо обрабатываемой земли и, вероятно, неспособное улучшить свое положение, представляет резкий контраст по сравнению со своими предприимчивыми и преуспевающими американскими соседями…»

В 1837 г. вспыхнули восстания французских и английских колонистов. Два восстания произошли совершенно независимо друг от друга, но оба они стали результатом провального управления с Даунинг-стрит. Восстание в Верхней Канаде было отчасти антиклерикальным, одной из главных причин послужило отчуждение большого количества лучшей земли для передачи церкви, которая не оказывала никакого влияния и к которой принадлежали лишь немногие из поселенцев. Оба восстания были вскоре подавлены, но они вызвали сильное беспокойство у британского правительства, опасавшегося, что Канада собирается пойти по пути Соединенных Штатов. Результатом явилось создание комиссии с участием Дарема и отчет, в котором рекомендовалось предоставить Канаде самоуправление на правах доминиона. Одновременно политическая власть была передана в руки английских поселенцев при помощи объединения провинций Верхней и Нижней Канады, и французы, составлявшие большинство в Нижней Канаде, оказались, таким образом, в объединенной провинции, в меньшинстве.

По прошествии века все более важной продукцией Канады становится пшеница. Производящие ее районы находились глубоко в центре страны, где их возможно было эффективно развивать только как малозначительную часть большого американского пшеничного пояса, северный край которого они образовывали, или же при условии постройки восточно-западной железной дороги, соединяющей центральные провинции с Атлантическим океаном. Первая из этих альтернатив означала бы опасность слишком тесной связи Канады с Соединенными Штатами. Кроме того, в 1871 г. новая провинция, Британская Колумбия, согласилась примкнуть к доминиону только при условии, что строительство железной дороги будет осуществлено в течение десяти лет. Таким образом, канадская Тихоокеанская железная дорога оказалась столько же политическим, сколь и экономическим предприятием. Она служила единственным средством придать находившимся на последнем издыхании поселениям искусственное единство и предотвратить их поглощение Соединенными Штатами.

В течение нескольких лет строительство железной дороги откладывалось из-за скандалов, связанных с взяточничеством и бездеятельностью, повлекшими за собой отставку двух правительств. Эта дорога в значительной степени послужила своей политической цели, но она требовала беспрерывных субсидий для возмещения убытков от ее эксплуатации. Открытие Панамского канала уменьшило экономическое значение этой дороги, потому что теперь стало выгоднее посылать многие товары из Британской Колумбии в Англию по морю, а не по суше с Восточного побережья. За последние годы наиболее поразительным фактом в истории Канады стало непрекращающееся проникновение в страну американского капитала, который и сейчас намного превосходит британский. Но, с другой стороны, Англия остается наиболее важным рынком сбыта для канадских товаров, в число которых помимо пшеницы входят рыба, меха, лесоматериалы и древесина, причем последняя приобрела особо большое значение в связи с ростом газетной индустрии.

В отличие от Канады Австралия находится на краю света, вдали от всех главных торговых путей. По этой причине она оказалась последним континентом, который надлежало открыть и освоить. Ее развитие происходило крайне медленно до той поры, пока она сама не приобрела весьма важное значение, превратившись в конечный пункт регулярных торговых путей в Старый Свет и обратно. Поначалу, когда Австралия использовалась в качестве места ссылки каторжников, ее изолированность не являлась помехой. Между 1786 и 1840 гг. тысячи самых худших и самых лучших англичан были переправлены туда. Несмотря на жестокое обращение, многие из них, по истечении срока своего наказания, стали самостоятельными фермерами и ремесленниками. Некоторые же бежали вглубь страны, чтобы превратиться в бандитов и рейнджеров.

Первоначально существовал план по созданию страны небольших ферм, на которых после освобождения могли бы селиться каторжники. Однако от этого намерения отказались в пользу другого плана, отстаиваемого предприимчивым дельцом Макартуром, настаивавшим на создании огромных овцеводческих ранчо. Такие ранчо были предусмотрительно запланированы в больших масштабах еще во время и после Наполеоновских войн, когда фабрики Западного Райдинга стали испытывать острый недостаток в запасах шерсти. Обширные участки земли были переданы богатым капиталистам, владевшим десятками и сотнями тысяч голов овец.

Эти скваттеры, принадлежавшие к тому же классу, что и государственные чиновники, вскоре стали полновластной местной аристократией. Между ними и бедными поселенцами назревали ожесточенные конфликты, когда последние сталкивались с тем, что лучшая земля присваивалась скваттерами, у которых часто ее было больше, чем они могли сами использовать.

В стране, где землю можно было получить практически даром, перед правящим классом возникла проблема нахождения необходимого количества рабочей силы. Эдвард Уэйкфилд, проповедовавший «систематическую колонизацию» и доктрину, что нищету в Англии можно наилучшим способом излечить массовой отправкой класса, производящего богатства, на край земли, горько сетовал на то, что, «где земля очень дешева и все люди свободны, где каждый может по своему желанию получить участок земли для себя, там не только труд очень дорог с точки зрения доли рабочего в продукте, но проблема состоит в том, чтобы получить совместный труд за любую цену».

Это печальное положение дел – где, как выразился Маркс, «сегодняшний наемный рабочий завтра становится независимым, ведущим самостоятельное хозяйство крестьянином или ремесленником. Он исчезает с рынка труда, но только не в работный дом… Наемный рабочий утрачивает вместе со своей зависимостью от бережливого капиталиста и чувство зависимости от него» (К. Маркс. Капитал), – задерживало накопление капитала и препятствовало его свободному притоку в новую колонию.

Уэйкфилд и его друзья разработали оригинальную схему, дабы противостоять этому явлению. По их плану, необходимо было положить конец свободной раздаче земли колонистам и вместо этого продавать ее по как можно более высокой цене. В этом случае поселенцам, не имеющим капитала, пришлось бы проработать сначала несколько лет, прежде чем они могли получить надежду на приобретение собственной земли. Доход от продажи земли должен был пойти на субсидирование иммиграции, и, таким образом, в страну хлынул бы бесконечный поток рабочих, чтобы занять место тех, кто стал независимыми. Со временем цена на землю должна была бы подняться, а цена на труд падать до тех пор, пока колония не станет по-настоящему цивилизованной страной с полностью укрепившимся капитализмом. Уэйкфилд настолько преуспел в своей деятельности, что в 1831 г. свободная раздача земли была ограничена, а в 1840 г. совсем прекращена, но одним из последствий его достижений стало отвлечение значительной части потока эмигрантов из британских колоний в США. Система Уэйкфилда была наиболее широко применена в Новой Зеландии, где в 1837 г. были созданы первые поселения его Ново-Зеландской ассоциацией.

Борьба австралийских колонистов против скваттеров и правительства дошла до своего апогея в 1854 г., что можно рассматривать как последний акт драмы чартизма и европейских революций 1848 г. Открытие золота в Балларате в 1851 г. привлекло тысячи золотоискателей со всей Европы, среди которых оказалось много старых революционеров из Англии, Ирландии, Германии, Франции и Италии. Скваттеры, видевшие в этих иммигрантах угрозу своим обширным участкам земли, а также обнаружившие, что погоня за золотыми приисками затрудняет возможность нанять пастухов и стригалей (рабочих для стрижки овец), использовали все свое влияние на правительство, чтобы добиться введения высоких налогов и всевозможных каверзных полицейских ограничений для золотоискателей. В ответ на это был создан союз золотоискателей, выдвинувший наряду с экономическими требованиями демократическую политическую программу, почти идентичную программе чартистов. Эта программа фактически одержала значительную победу по многим пунктам, чем и объясняется раннее развитие в Австралии передовой формы политической демократии и профсоюзного и лейбористского движения.

Правительство было вынуждено снизить налоги, принявшие форму больших выплат за лицензию, без которой никому не позволялось добывать золото, но их снижение сопровождалось усилением полицейских репрессий, что вскоре привело к вооруженному восстанию золотоискателей. Они провозгласили некую Австралийскую республику и укрепились за фортом Эврика. В воскресенье 3 декабря 1854 г. мятежники были застигнуты врасплох и разбиты войсками, при этом от тридцати до сорока человек было убито. Борьба золотоискателей вызвала такой горячий отклик по всей стране, что правительству не удалось осуществить свой план массовых репрессий. Вместо этого ему пришлось снизить налоги до приемлемой суммы и отказаться от применения полицейских ограничений к золотоискателям. В 1858 г. была принята новая конституция, устанавливающая всеобщее избирательное право для всех мужчин, и на последовавших за этим выборах Питер Лейлор, руководивший восстанием и получивший ранение при штурме форта Эврика, был избран огромным числом голосов.

Через несколько лет золотые прииски истощились, но население продолжало увеличиваться: с приблизительно 200 тысяч в 1840 г. оно возросло до 2 миллионов 308 тысяч в 1881 г. Овцеводство и горное дело продолжали играть большую роль, но с развитием железных дорог появились передовые отрасли промышленности, и до сих пор более половины населения Австралии сконцентрировано в пяти крупнейших городах. Основные конфликты происходят между британским и американским капиталом, а также между австралийскими массами и иностранными банкирами и держателями облигаций, чьим капиталом финансировалось развитие Австралии и кто теперь получает огромные ежегодные проценты.

3. Египет

Историю отношений Великобритании с Египтом стоит рассказать подробнее не только потому, что она важна сама по себе, но поскольку она в наиболее концентрированной форме содержит всю сущность империалистического метода. То, на что в Индии потребовались столетия, здесь было втиснуто в период жизни немногим больше одного поколения, а компактный и однообразный характер страны, долина единственной великой реки, позволяет сразу увидеть всю картину.

Со времени арабских завоеваний в VII в. до начала XIX в. в Египте почти не происходило каких-либо фундаментальных изменений. Возникали новые династии, появлялись и затем приходили в забвение новые торговые пути, но неизменной оставалась многовековая основа крестьянского земледелия, зависящая от годового цикла Нила. Пришел и ушел Наполеон, рухнула Турецкая империя, оставив Египет фактически независимым под управлением хедива. Почти столь же призрачной, как и власть турецкого султана в Египте, была власть хедива над обширной территорией Судана и еще более отдаленным побережьем Сомали.

В пятидесятых годах появился проект строительства Суэцкого канала, и европейские капиталисты обратили свой взор на долину Нила. Канал был открыт в 1869 г. Большая часть капитала принадлежала французам, но хедив Измаил получил почти половину акций. Египет сразу же стал ключом к наиболее важному водному пути в мире. Великобритания была куда больше заинтересована в контроле над Суэцким каналом, чем Франция, поскольку канал лежал на главном пути в Индию. Вместе с тем развитие крупных хлопковых плантаций в Египте, мощным толчком для которого послужила гражданская война в Америке, являлось еще одной причиной интереса Британии к этому району, поскольку она была главным импортером хлопка и эти плантации разрабатывались в основном на вложения британского капитала.

Так что, само собой разумеется, когда Измаил в шестидесятых и семидесятых годах начал вводить европейские новшества, он обратился именно к Лондону за капиталом, которого не было в его собственной стране. Это были годы бурной деятельности. Немногим более чем за одно десятилетие было проложено 900 миль железнодорожных путей, выстроены сотни мостов, прорыты тысячи миль каналов, создан телеграф и возведены дорогостоящие доки в Суэце и Александрии.

Все эти операции оказались едва ли не безгранично прибыльными для британских банкиров и промышленников. Прежде всего Египту понадобились займы. С 1864 до 1873 г. было предоставлено под большие проценты четыре крупных займа на общую сумму, превышавшую 52 миллиона 500 тысяч фунтов стерлингов. Но Египет получил только 35 миллионов 400 тысяч из этой суммы, остальные же деньги попали в руки лондонских финансистов в качестве комиссионных и уплаты за расходы. Это послужило только началом, поскольку почти все полученные деньги немедленно вновь были выплачены британским поставщикам, которые также получали огромные прибыли. Так, работы в Александрийском порту, за которые египетское правительство уплатило 2 миллиона 500 тысяч фунтов стерлингов, принесли подрядчикам прибыль, выразившуюся в сумме 1 миллион 100 тысяч. К 1876 г. задолженность Египта достигала приблизительно 80 миллионов фунтов стерлингов, а проценты с этой суммы составляли 6 миллионов в год. Их приходилось выплачивать из общего государственного дохода в 10 миллионов, и вся эта сумма выжималась из крестьянского населения, составлявшего приблизительно 8 миллионов человек и обрабатывающего менее 5,5 миллиона акров земли. В 1875 г. хедив вынужден был продать свои акции Суэцкого канала, которые были куплены британским правительством с помощью Ротшильдов.

Год за годом, по мере того как страна получала один заем за другим, она все больше приближалась к банкротству. Из крестьян, которые менее всех выиграли от новых железных дорог и доков, выжимали все соки для того, чтобы расплачиваться с иностранными держателями займов. В 1878 г. началась эпидемия чумы у скота, наступил голод, и стало ясно, что приближается кризис. Египетская государственная машина пришла в негодность, и настало время для Великобритании, как представительницы своих финансистов, выступить на защиту их интересов. Неутихающие волнения вынудили хедива Измаила согласиться на конституцию, и партия националистов, открыто выступавшая против иностранцев, начала получать усиленную поддержку. Это было слишком для британцев, которые сместили Измаила и заменили его более сговорчивым Тауфик-пашой, его старшим сыном. Националистическое движение, под руководством Араби-паши и других армейских офицеров, продолжало расти. В 1881 г. националисты захватили власть и создали правительство, полное решимости противостоять иностранным посягательствам.

Великобритания и Франция послали военные корабли в Александрию, где они организовали «резню» христиан, в основном греков и армян, при помощи наемных убийц-бедуинов, как предлог для интервенции. Но антагонизм между различными европейскими державами помешал приступить к немедленным действиям. В 1882 г. в июне состоялась конференция, на которой Англия, Франция, Италия, Германия, Россия и Австрия заключили соглашение не добиваться «каких-либо территориальных преимуществ или концессий с особыми привилегиями», за исключением, согласно британскому дополнению, «чрезвычайной ситуации».

11 июля англичане создали «чрезвычайную ситуацию», подвергнув бомбардировке форты Александрии под предлогом, что их ремонтировали египтяне. Была высажена армия, разбившая войска Араби при Тель-эль-Кебире, и к концу сентября британцы уже обладали полным военным контролем над всей страной. Были, разумеется, даны самые торжественные заверения в том, что оккупация эта только временная и что она окончится немедленно после водворения порядка. В течение последующих двадцати пяти лет подлинным правителем Египта являлся сэр Ивлин Бэринг (из банкирской фирмы «Братья Бэринги», впоследствии лорд Кромер), занимавший официальный пост генерального консула. Прежде чем приступить к описанию политики, к которой Бэринг прибег для реорганизации Египта в интересах крупных финансистов, необходимо обрисовать события, благодаря которым британское правление распространилось на Судан.

Судан, простирающийся на юг от Египта почти до экватора, имел большое значение не только благодаря своей плодородной земле и естественным богатствам, но и потому, что через него проходит верховье Нила, и тот, кто контролирует Судан, также контролирует и Египет. К концу столетия Судан приобрел особое значение для Британии как часть того пути, который, как надеялись, должен был протянуться прямо через Африку от Египта до мыса Доброй Надежды.

Около 1880 г. религиозное национальное движение, руководимое Мухаммадом Ахмедом, более известным под именем аль-Махди, распространилось по всей стране. От Дафура на западе до Суакима на Красном море и к югу до Великих озер египетские гарнизоны были сметены. В 1883 г. египетская армия, посланная к Нилу против Махди под командованием полковника Хикса, была полностью разгромлена. Только Хартум оставался в руках египтян, но и там большому гарнизону угрожала опасность.

Сэр Ивлин Бэринг и большинство членов британского кабинета, в том числе и Гладстон, бывший в то время премьер-министром, решили, что на какое-то время Судан следует оставить. Но влиятельное меньшинство, действовавшее в тесном контакте с лордом Уолсли и другими ведущими армейскими чинами, придерживалось другого мнения. Прибегнув к услугам опытного журналиста У.Т. Стеда, они начали проводить усиленную и якобы стихийную агитацию, направленную на то, чтобы послать генерала Гордона в Хартум и организовать вывод гарнизона из Хартума, хотя тот публично высказал свою оппозицию этой политике. С протестами Бэринга также не посчитались, и Гордон прибыл в Хартум в феврале 1884 г.

Вместо того чтобы приступить там к эвакуации, как ему было поручено, Гордон позволил взять себя в осаду, очевидно с целью заставить правительство послать подкрепления, разбить Махди и вновь завоевать Судан. После долгого промедления подкрепления были посланы, но прибыли они только 28 января 1885 г., спустя два дня после того, как Хартум пал, а Гордон был убит. Экспедиционные войска вернулись обратно, поскольку повторное завоевание Судана было невозможно до завершения реорганизации Египта. Но британский империализм приобрел для себя нечто более полезное, чем присоединение новой провинции, – он приобрел святого и мученика. Те самые черты характера, которые при жизни делали Гордона несовершенным орудием, – его наивное благочестие, недисциплинированность и презрение к условностям – делали его наиболее подходящим для канонизации, поскольку присущая британскому правящему классу некоторая склонность к сентиментальности помешали бы ему признать святого, который не был бы в известной степени простаком.

Судан оставили на двенадцать лет. За это время произошло много событий: положение в Египте упрочилось, Англия, Франция и Италия проникли на побережье Сомали, в Абиссинию и Уганду, а мечты Сесила Родса[62] о Британской империи, непрерывной полосой тянущейся с севера на юг, воплотились в колонизации Родезии. И в противовес этому французы планировали восточную и западную блокировку британских владений где-нибудь в верхнем течении Нила.

А между тем 1 марта 1896 г. первая попытка итальянцев завоевать Абиссинию закончилась поражением под Адуа. Неудачи под Адуа стали не только поражением Италии. Косвенно это стало также поражением Великобритании, союзницы Италии в Восточной Африке, и победой Франции, снабжавшей Абиссинию оружием и выдававшей себя за ее верного друга, с целью использовать эту страну в качестве базы для завоевания Судана и угрозы Великобритании с фланга. Победа под Адуа означала, что теперь расчищен путь для того, чтобы попытаться осуществить задуманное.

Через неделю британское правительство приняло решение начать вторжение в Судан. Генерал Китченер, под командованием которого находилась мощная англо-египетская армия, медленно двинулся вверх по Нилу, закрепляя каждый свой шаг и прокладывая железную дорогу по мере продвижения. В сентябре 1898 г. Хартум был вновь взят после разгрома суданцев в кровавой битве при Омдурмане. Вскоре победоносная армия вступила в сражение с горсточкой французских солдат, занявших населенный пункт Фашода, расположенный на Верхнем Ниле. На короткое время создалось впечатление, что вот-вот разразится война между Францией и Англией, но французы отступили, отчасти потому, что Судан был фактически уже занят вооруженными силами их противников, но главным образом потому, что они не отважились начать войну, которая могла быть на руку враждебной Германии.

Финансирование завоевания было довольно специфичным. Египет должен был заплатить две трети из суммы по счету в 2 миллиона 500 тысяч фунтов стерлингов, и в дальнейшем в течение долгих лет он оплачивал львиную долю расходов по управлению. Но прибыли от эксплуатации новой провинции попадали исключительно в руки британских капиталистов. Строительство железных дорог и другие работы проводились на тех же условиях, что и в Египте, и вскоре Судан стал производителем высококачественного хлопка. Апогей сотрудничества британского правительства с владельцами хлопковых плантаций был достигнут при создании Синдиката суданских плантаций, одним из директоров которого стал бывший премьер-министр Асквит. На большой площади, где были проведены ирригационные работы, вся земля была принудительно арендована правительством у владельцев-суданцев по 2 шиллинга за акр, а затем перераспределялась между ее прежними держателями-крестьянами на условиях, что одна треть каждого участка в 30 акров будет использована под выращивание хлопка. Земледельцу дозволялось оставить себе 40 процентов урожая хлопка, а остальные 60 процентов делились между синдикатом и правительством. Так что неудивительно, что за первые восемь лет своей деятельности синдикат получал в среднем 25 процентов прибыли. Помимо того что Судан являлся зоной выращивания хлопка, он также стал важным и стабильным рынком сбыта для продукции британской тяжелой промышленности.

В течение двадцати пяти лет, пока Бэринг был консулом и управлял Египтом, он руководствовался принципом, что «интересы держателей займов и интересы египетского народа являются идентичными». На практике это означало, что излишки для экспорта должны быть увеличены настолько, чтобы можно было регулярно покрывать расходы по займам. К 1907 г. сумма, получаемая с экспорта хлопка, возросла с 8 миллионов фунтов стерлингов в год примерно до 30 миллионов. Поскольку доля земель под хлопком увеличилась, сельскохозяйственную продукцию приходилось импортировать, чтобы прокормить население, которое ранее само могло себя обеспечить. Таким образом с крестьян удавалось получить двойную прибыль: первую – для экспортеров хлопка, а вторую – для импортеров пшеницы. По мере того как возрастала общая производительность страны, крестьяне получали неуклонно уменьшающуюся долю стоимости своих урожаев.

Египтом управлял бюрократический аппарат, находившийся целиком под британским контролем, и в течение долгого времени какая-либо организованная оппозиция была невозможна. Однако в 1906 г. расправа английских колониальных властей над жителями деревни Деншавай послужила той самой искрой, которая превратила в пожар тлеющее недовольство и дала начало новому национальному движению. Под напором этого движения пришлось пойти на незначительные уступки, но Первая мировая война, во время которой Египет стал пунктом крайне важного стратегического значения, предоставила возможность еще больше усилить контроль над страной. В Египте было объявлено военное положение, его номинальная связь с Турецкой империей была наконец порвана, была введена строгая цензура, и почти миллион крестьян и рабочих были призваны на военную службу, невзирая на самые убедительные заверения, что этого сделано не будет.

По окончании войны возобновилось движение за национальное освобождение. В 1919 г. повсюду происходили беспорядки и забастовки, во время которых было убито свыше тысячи египтян. После десятилетней борьбы Великобритания была вынуждена предоставить Египту номинальную независимость, при которой подлинная сущность британского правления была сохранена, во-первых, благодаря надежной военной оккупации зоны Суэцкого канала, а во-вторых, из-за продолжавшейся оккупации Судана. Мощные ирригационные сооружения, возведенные в верхнем течении Нила, дают возможность прекратить жизненно важное для египтян водоснабжение в любой момент, и поэтому первоочередное требование египетских националистов состоит в том, чтобы вся долина Нила была объединена под властью независимого правительства.

4. Тропическая и Южная Африка

Какой бы прибыльной ни была работорговля в XVIII в., ее отмена в XIX в. оказалась даже более выгодной. Пока рабы служили единственным значительным товаром для экспорта из Западной Африки, никакие попытки проникнуть вглубь страны европейцы не предпринимали. Наоборот, европейцы вооружали прибрежные племена и подстрекали их к совершению набегов внутрь страны и доставке своих пленников примерно в полдюжины торговых портов для продажи и отправки за океан.

Результатом этого явились бесконечные серии войн между племенами и опустошение необъятных территорий[63]. Если за период существования работорговли в Америке было продано примерно 8 миллионов африканцев, то, по имеющимся оценкам, по крайней мере еще 40 миллионов было убито в войнах и набегах или умерло во время перевозки на кораблях.

Британское правительство запретило в 1807 г. работорговлю, переставшую быть выгодной для сахарных плантаций Вест-Индии, но в империи рабство было отменено только в 1834 г. Отмена рабства в основном сказалась на Вест-Индии, где на сахарных плантациях рабский труд использовался в большом объеме. В качестве компенсации за потерю своих рабов плантаторы получили 20 миллионов фунтов стерлингов, однако производство сахара значительно сократилось. По странной иронии, отмена рабства здесь способствовала развитию работорговли в Африке, так как увеличение производства сахара на Кубе и в Бразилии, где рабство еще продолжало существовать, привело к его быстрому развитию и созданию спроса на рабочую силу.

Более чем на протяжении жизни одного поколения британский флот активно использовался на побережьях Африки, охотясь за невольничьими судами мелких держав, и именно в ходе этих действий и были заложены основы британского владычества в Западной Африке. Вскоре обнаружилось, что этот район может производить пальмовое масло, какао и других ценные продукты и сырье, в связи с чем здесь быстро начала развиваться обширная торговля, причем спиртные напитки и огнестрельное оружие служили одними из основных предметов бартера. В стране Ашанти, включающей в себя внутренние районы колонии «Золотой берег», обнаружили богатые месторождения золота, и, соответственно, она была захвачена после длинной серии войн, закончившихся только в 1900 г.

Немного восточнее лежит гораздо более важная по значению колония Нигерия, протянувшаяся от поселения Лагос, созданного в 1862 г. для борьбы с работорговлей. Эксплуатация этой страны была предоставлена Королевской компании Нигерии, одной из тех новомодных привилегированных компаний, которые стали излюбленным инструментом для осуществления британской экспансии в Африке в течение последних двадцати лет XIX в. Действуя при поддержке правительства и обычно включая в свою дирекцию членов правящих кругов, эти компании имели возможность спокойно работать от своего имени, без официального участия британских властей, и осуществлять целый ряд мероприятий, при проведении которых правительство столкнулось бы с сильной оппозицией. Обычная процедура заключалась в том, чтобы укрепить свое влияние над выбранной территорией до такого момента, когда правительство могло выкупить их права и обеспечить непосредственный контроль. Таким образом, в 1900 г. была выкуплена территория Королевской компании Нигерии, и ее представитель лорд Лугард стал первым губернатором. Наиболее значимыми из числа других компаний были Британская восточноафриканская компания и Британская южноафриканская компания.

Из-за своего климата Западная Африка оказалась неподходящей для организации плантаций под непосредственным европейским контролем. Поэтому была создана особая система косвенной эксплуатации, при которой местные земледельцы продавали свою продукцию британским купцам; поскольку такая торговля является практически монополией крупного объединения Lever Combine (пальмовое масло используется также при изготовлении мыла и маргарина), цена, выплачиваемая земледельцам, является только незначительной долей (во время войны 1914–1918 гг. не более одной восьмой) цены, получаемой за их товары в Англии. И наоборот, высокие цены назначаются за хлопчатобумажные ткани и другие товары, продаваемые местному населению. За последнее время успехи медицины, научившейся бороться с тропическими болезнями, сделали Западную Африку более безопасной для европейских поселенцев, и теперь уже имеются признаки, что эта система вытесняется более непосредственной эксплуатацией и начинают создаваться плантации и фабрики.

Отмена рабства имела важные последствия также и в Южной Африке, где по окончании Наполеоновских войн Великобритания осталась правителем общины голландских фермеров, буров. Для Великобритании Капская колония представляла значение только как место, куда могли заходить корабли по пути в Индию, и буры скоро стали сетовать на пренебрежительное отношение к себе властей и плохое управление. После отмены рабства в 1834 г. они сочли себя обманутыми, так как им не выплатили большей части причитавшейся им компенсации. Спустя два года тысячи буров начали свой «великий поход» на север, с тем чтобы создать независимые республики за пределами тех районов, на которые претендовали англичане.

Ситуация осложнялось великим передвижением на юг исключительно хорошо организованных и воинственных кафрских племен, зулусов и других, которые изгнали более миролюбивых намаев и в течение ряда лет вели борьбу против буров и англичан. В результате борьбы с кафрами англичане оказались втянутыми вглубь страны, где они обошли с флангов и окружили буров. Из-за войн с кафрами бурам постоянно приходилось находиться в состоянии боевой готовности, и окончательное уничтожение зулусского государства англичанами в 1879 г. сделало дальнейший конфликт между бурами и англичанами почти неизбежным. Война с зулусами послужила предлогом для аннексии Трансваальской республики буров, остававшейся под британским господством до тех пор, пока буры вновь не добились своей независимости победой в битве за Маджуба-Хилл в 1881 г.

Затем наступила эра Сесиля Родса с его знаменитым планом создания «Красной линии от Капа до Каира» (на геополитических картах британские владения всегда обозначались красным или розовым). В 1889 г. для эксплуатации Родезии была создана Британская южноафриканская компания, и через несколько лет Британская Африка уже простиралась на север вплоть до Ньясаленда и берегов озера Танганьика. Одновременно Китченер продвигался на юг через Судан, и план «От Капа до Каира», который Родс предложил завершить проведением железной дороги, казался близким к осуществлению. Но на безопасность этой железной линии нельзя было рассчитывать до тех пор, пока две вооруженные и враждебно настроенные бурские республики – Трансвааль и Оранжевое Свободное государство – оставались на ее флангах. Англичане также не могли рассчитывать на сохранение за собой Родезии и Ньясаленда, поскольку до этих мест было легко добраться только с юга.

Но это была только одна, политическая и стратегическая, причина войны с бурами. Другой причиной послужило открытие алмазных россыпей и золотых залежей в Кимберли и Йоханнесбурге, куда более богатых, чем любые другие залежи во всем мире. Кимберли лежит как раз за границей Оранжевого Свободного государства, а Йоханнесбург – почти в самой глубине Трансвааля. Родс с самого начала заинтересовался как алмазами, так и золотом. К 1887 г. он уже находился во главе горной компании De Beers и в 1890 г. объединился с Барни Барнато и Альфредом Бейтом с целью монополизировать всю добычу алмазов в Южной Африке. В течение нескольких лет его южноафриканская компания Golds Fields Limited почти полностью захватила крупную Витватерсрандскую золотоносную жилу. Когда Родс стал премьер-министром Капской колонии, его власть казалась почти безграничной.

Тысячи золотоискателей, спекулянтов и всякого рода авантюристов устремились в Йоханнесбург, образовав там космополитическое сообщество, чуждое и крайне неприятное для консервативных бурских фермеров. Они нашли, что патриархальное государство буров совершенно не годится для свободного роста капиталистического предпринимательства, тогда как буры воспринимали этих «уитлендеров» пригодными только для того, чтобы собирать с них налоги, и упорно не выпускали политическую власть из своих рук. Для Родса и его приспешников, в числе которых находился и Джозеф Чемберлен, к тому времени уже признанный лидер империалистической части английской буржуазии, было совершенно неприемлемым, чтобы богатейшие в мире залежи золота оставались в собственности горстки бурских фермеров.

События развивались стремительно. В 1895 г. Родс подготовил восстание «уитлендеров» в Йоханнесбурге, поддержанное вторжением в Трансвааль и возглавляемое его сторонником доктором Джеймсоном. Но подготовка была проведена плохо, и Джеймсон совершил свой налет прежде, чем заговорщики в Йоханнесбурге приготовились к действиям. Он попал в окружение и бесславно сдался вместе со всем своим войском. Когда его передали в распоряжение британских властей, он был подвергнут лишь номинальному наказанию, а Родсу, который, как все знали, являлся зачинщиком этого рейда, вообще удалось выйти сухим из воды. Буры, понимая, что война является только вопросом времени, принялись спешно вооружаться.

В 1899 г. буры отказались удовлетворить требование «уитлендеров» о предоставлении им избирательного права, что было воспринято британским правительством как предлог для вмешательства в дела Трансвааля, и в октябре началась война. Буры вскоре проявили себя умелыми, хотя и недисциплинированными, воинами. Меткие стрелки, они использовали кавалерию для увеличения мобильности своих сил, тогда как у англичан она служила для нападения на заранее выбранные позиции, когда каждый всадник представлял собой отличную мишень. Сила буров заключалась в умелой обороне и партизанских нападениях. Но в атаках они были слабы, и эта слабость заставила их осадить Ледисмит, Кимберли и Мафекинг, с чем им не удалось до конца справиться. В результате осады этих городов и того, что им приходилось отбивать вражеские подкрепления, все их силы оказались скованы, и они потеряли то естественное преимущество, которое давала им их превосходная мобильность.

Британцы, бестолково управляемые, плохо экипированные и совершенно неподготовленные к тому виду борьбы, которую им приходилось вести, понесли большие потери в целой серии безуспешных фронтальных атак. Но бурам не удалось продвинуться к Капской колонии, где многие фермеры голландского происхождения были готовы к ним присоединиться. В феврале 1900 г. благодаря одному особо удачному маневру англичанам удалось обойти с фланга армию буров, прикрывающую Кимберли, окружить и захватить ее при Пардеберге. Блумфонтейн и Претория были заняты без особых осложнений, и на этом первая фаза войны была закончена.

Затем последовали два года крупномасштабных партизанских действий, в течение которых лидерам буров Бота, Де-Вету и Делари неоднократно удавалось перехитрить неторопливые, отягощенные тяжелым снаряжением регулярные английские войска. Сопротивление удалось сломить только после массового уничтожения бурских ферм и заключения женщин и детей в концентрационные лагеря, где они тысячами умирали от болезней и голода. Но даже и при таком положении бурам удалось заключить мир в мае 1902 г. на условиях, которые лорд Мильнер, британский верховный комиссар мыса Доброй Надежды, сделавший вначале все возможное, чтобы война стала неизбежной, отказался за год до этого даже обсуждать.

Вместе взятые, буры и англичане составляли только незначительное меньшинство белых среди негритянского населения, и по этой причине, поскольку власть британского империализма уже закрепилась, необходимо было сделать все возможное, чтобы снискать доверие побежденных. Буры получили самоуправление доминиона в 1906 г., а в 1909 г. был создан Южно-Африканский союз. Всякий раз, когда возникали разногласия, а они продолжали оставаться значительными, основная масса белого населения объединялась в их главном стремлении – сохранить свое положение господствующей расы, эксплуатирующей подчиненное им цветное население. Что касается обращения с африканцами, то между бурами и британцами нет особой разницы: до сегодняшнего дня туземное население обременено непосильными налогами, их труд низко оплачивается, их сгоняют в резервации и содержат в условиях, недалеких от положения рабов.

Подавление работорговли сыграло важную роль в завоевании третьей области, которая будет рассмотрена ниже. Это группа колоний и протекторатов, составляющих Британскую Восточную Африку. Здесь в восьмидесятых годах прошлого столетия побережье было занято несколькими мелкими арабскими государствами, ведущими оживленную торговлю с плодородными и густонаселенными неграми внутренними районами.

В 1886 г. Великобритания и Германия договорились о разделе между собой всей этой области и, как обычно, поручили положить начало этому проекту Британской восточноафриканской компании. Под тем предлогом, что арабы занимаются работорговлей, что, бесспорно, имело место, в Восточную Африку были посланы войска, и в течение нескольких лет вся прибрежная территория была завоевана. Следующим шагом стало вторжение в Уганду, богатейшую и наиболее культурную область в глубине Африки, где в течение ряда лет уже вели свою деятельность миссионеры. Когда правительство проявило некоторое нежелание платить за строительство железной дороги от побережья в Уганду, компания начала усиленную агитацию, к которой с энтузиазмом присоединились также печать и церковь. Правительство уступило и вскоре переняло у компании управление как Угандой, так и Кенией.

Завоевание Восточной Африки было связано с операциями Родса и его Южноафриканской компании по захвату юга и с открытием Судана с севера. Последняя стадия завоевания была достигнута только после окончания мировой войны, когда Британия добилась мандата на германскую Восточную Африку, известную под названием территории Танганьика. И теперь наконец осуществился план Родса о создании непрерывного британского пояса с севера на юг, но строительство железной дороги «от Капа до Каира» было еще далеко от завершения.

Большая часть возвышенностей в Восточной Африке, особенно Кения, вполне пригодна для белого поселения, и поэтому британское завоевание сопровождалось широкомасштабным присвоением земли, принадлежавшей африканцам. Уже в 1898 г. вся земля в Кении была объявлена конфискованной. Лучшая земля была отдана или продана европейским плантаторам, а туземцам пришлось ограничиться небольшими и перенаселенными резервациями на скудной земле. Только в Уганде им позволялось сохранять юридическое право собственности на любую часть земли. Однако коренное население не только сгоняли в резервации, в некоторых случаях даже эта земля у них отбиралась из-за открытия на ней полезных ископаемых или по каким-либо другим причинам, когда она становилась ценной для европейцев.

Поскольку плантации бесполезны при отсутствии рабочей силы, следующим шагом стало изгнание туземцев из резерваций и превращение их в наемных работников. Это делается введением прямого налогообложения, которое должно быть оплачено наличными и которое слишком неподъемно, чтобы его можно было оплатить за счет продажи излишков продукции, которые невозможно получить на плохой земле в густонаселенных резервациях. Губернатор Кении в 1913 г. открыто признал, что налогообложение рассматривается правительством как единственно возможный способ согнать туземцев с земли в резервациях и заставить их искать работу по найму. Когда этим способом не удавалось обеспечить нужное количество рабочих рук, тогда время от времени к нему добавлялись фактически принудительные работы.

Глава XVI

Причины первой мировой войны

1. Империализм

В предыдущей главе прослеживается рост мощи Великобритании в разных частях света; теперь соединим нити вместе и покажем картину процесса в целом, демонстрируя, как колониальная экспансия явилась только частью развития, которое меняло экономическую структуру британского капитализма. Прежде всего необходимо кое-что сказать о размерах этой экспансии. В начале XIX в. внимание было сосредоточено главным образом на Индии. Затем появилась тяга ко внутренним областям Канады и Австралии, заселению Новой Зеландии и, наконец, разделу Африки и тихоокеанских островов между европейскими державами. В 1860 г. колониальные владения Англии занимали 2 миллиона 500 тысяч квадратных миль с населением в 145 миллионов человек; в 1880 г. эта площадь достигла 7 миллионов 700 тысяч квадратных миль, на которых проживало 268 миллионов жителей; в 1899 г. было уже 11 миллионов 600 тысяч квадратных миль, а жителей – 345 миллионов человек. К этой последней дате раздел мира между крупными странами-колонизаторами был практически завершен.

Начался век империализма, и британская экономика приобрела новую базу. Вместо старой и теперь исчезающей промышленной монополии, благодаря которой Великобритания пользовалась статусом мастерской мира, появилась более узкая, но зато более законченная колониальная монополия. Власть британского государства распространилась на огромные «отсталые» районы земного шара, и эта власть преднамеренно использовалась с целью закрепления исключительных прав не столько для экспорта товаров широкого потребления, сколько для экспорта средств производства и капитала. Мы уже проследили этот процесс в Индии, Египте и других странах, и ввиду особой его значимости связь между колониями и британской тяжелой промышленностью так многократно подчеркивается.

Слово «империализм» часто используют в совершенно разных случаях, так что стоит вспомнить очень точное определение империализма, данное Лениным. Империализм, с его точки зрения, является стадией развития капитализма, которой присущи пять следующих основных экономических признаков:

«1. Концентрация производства и капитала, дошедшая до такой высокой ступени развития, что она создала монополии, играющие решающую роль в хозяйственной жизни;

2. Слияние банкового капитала с промышленным и создание, на базе этого „финансового капитала“, финансовой олигархии;

3. Вывоз капитала в отличие от вывоза товаров приобретает особо важное значение;

4. Образуются международные монополистические союзы капиталистов, делящие мир;

5. Закончен территориальный раздел земли крупнейшими капиталистическими державами» (В.И. Ленин).

Необходимо добавить, что Ленин определяет в качестве даты появления империализма как всемирного феномена приблизительно 1900 г.

Основной чертой империализма является монополия, и в Великобритании развитие монополий набирает силу к концу XIX в. Особенно это относится к черной металлургии и сталелитейной промышленности, судоходству и кораблестроению, некоторым новым отраслям промышленности, к таким, например, как химическая, производящая мыло и маргарин, а также к железным дорогам и банкам. Такие фирмы, как Amstrong-Whitworth, Dorman Long & С° и Vickers, занимали доминирующее положение в тяжелой промышленности. Англоамериканский атлантический судоходный трест был основан банкиром Морганом с капиталом в 34 миллионов фунтов стерлингов. Brunner Mond & С° положили начало крупному Unilever Combine и Imperial Chemical Industries.

В 1900 г. десятки конкурирующих железнодорожных компаний, хаотично возникавших в период усиленного железнодорожного строительства, сократились примерно до дюжины, и между ними было принято рабочее соглашение, открывавшее путь дальнейшему слиянию четырех огромных железнодорожных компаний. Точно так же частные банки поглощались крупными объединенными акционерными концернами с сотнями филиалов по всей стране. В 1896 г. был основан Barclays Bank, и вскоре небольшое количество таких банков контролировало почти всю без исключения деловую жизнь страны. Это имело чрезвычайно важное значение в то время, когда все деловые соглашения все чаще основывались на кредите.

Стремление к созданию монополий было менее заметно в старых отраслях экспортирующей промышленности, особенно в текстильной и угледобывающей, за исключением Южного Уэльса. Эти отрасли оставались сравнительно отсталыми, с большим количеством мелких предприятий, не имеющих достаточного капитала, устаревшими заводами и методами производства, которые затрудняли им возможность конкурировать с массовым производством Германии и США.

Почти столь же важным признаком империализма, как и монополии, но существовавшим в Великобритании еще раньше, был экспорт капитала, как в форме займов, так и капиталовложений. Мы уже наблюдали, как этот экспорт осуществлялся на практике в Египте в восьмидесятых годах и как одновременно с этим аналогичное развертывание капитала происходило в Индии, Китае, Южной Америке и во всех частях света, где индустрия была мало развита. Экспорт капитала был связан с территориальной экспансией, являвшейся как его причиной, так и следствием. Британские капиталовложения служили оправданием аннексий, и, когда происходила аннексия территории, британская государственная власть использовалась как средство продвижения монополистических интересов лондонских держателей облигаций.

После 1900 г., когда раздел мир между главными державами был практически завершен, экспорт капитала пошел намного быстрее. К 1900 г. общая сумма британских капиталовложений за границей равнялась примерно 2 миллиардам фунтов стерлингов, из которых ежегодный доход оценивался в 100 миллионов.

К 1914 г. как капитал, так и доход с него приблизительно удвоились. Львиная доля этой суммы была вложена в железные дороги. Экономист Джордж Пэйш подсчитал, что в 1909 г. британские капиталовложения в иностранные железные дороги доходили не менее чем до 1700 миллионов фунтов стерлингов и что доход с этих вложений равнялся примерно 83 миллионам. По приблизительному подсчету, британские капиталовложения распределялись в пропорции шесть к пяти между империей (включая Египет) и остальным миром. За пределами империи самые большие капиталовложения были сделаны в Южную Америку и особенно в Аргентину.

Прибыль от этих капиталовложений, оплачиваемая главным образом продовольствием и сырьем, теперь уже намного превосходила доходы от внешней торговли Великобритании. Великобритания во все большей степени становилась паразитическим государством-ростовщиком, и интересы ее займодержателей служили решающим фактором в ее внешней политике. В промышленности начался некоторый спад, иллюстрируемый, например, уменьшением доли населения, занятого в основных отраслях промышленности, с 25 процентов в 1851 г. до 15 процентов в 1901 г., и соответствующее увеличение доли людей, занятых сбытом, торговлей, домашним обслуживанием и изготовлением предметов роскоши.

Большое число безработных стало обычным явлением, и в предвоенные годы число безработных все реже опускалось ниже 1 миллиона. Другим явным признаком упадка явилось то, что циклические кризисы стали повторяться гораздо чаще.

Один из таких кризисов произошел в 1902–1904 гг., второй в 1908–1909 гг., третий же быстро развивался в 1914 г. и был прерван только началом войны.

Концентрация капитала означала не только увеличение размера предприятий, но также и резкое увеличение числа совершенно пассивных акционеров. Типичный капиталист теперь уже не являлся владельцем фабрики или завода, который сам вел свое дело и вкладывал в промышленность свои знания и энергию; теперь это был акционер, получающий дивиденды и не вкладывающий ничего, кроме собственного капитала. Таким образом, фактический контроль над огромными массами капитала перешел в руки весьма незначительного числа лиц, по существу обладающих сравнительно небольшим количеством акций. Сеть взаимно связанных директоратов объединяла все виды на первый взгляд независимых концернов, и это, что особенно важно, приводило к проникновению финансового капитала в промышленный, что, в свою очередь, вылилось в сосредоточение все более усиливающейся власти в руках банкиров.

Другим симптомом паразитизма британского капитализма в эти годы был медленный рост британской промышленности по сравнению с ее главными конкурентами – Германией и США. Эти три страны продвигались к империализму разными путями, но конечный эффект получился одинаковым во всех случаях.

В то время как Великобритания начинала с территориальной экспансии и экспорта капитала и лишь поздно и неравномерно перешла на стадию монополии, то США, обладавшие обширной и достаточно однородной внутренней территорией для экспансии, начали с установления внутренней монополии (трест «Стандарт-Ойл» был организован уже в 1882 г.) и выступили в качестве колониальной державы и экспортера капитала только после испано-американской войны 1898 г. Германия, не обладавшая ни колониями, ни свободной территорией, предприняла атаку на мировой рынок на основе преднамеренной регламентации отечественной промышленности и развила монополистическое производство в значительной степени в форме государственного капитализма. Кроме того, если в Великобритании, традиционно зависевшей от экспортной торговли и нуждавшейся в экспорте большого количества продовольствия и сырья, монополистическое производство развилось из свободной торговли и конкуренции, которые привели к постепенному вытеснению мелких и неэффективных предприятий, то в Германии и США монополистическое производство развилось под надежной защитой протекционных тарифов.

Великобритания выступила на арену первой, но скоро ее оттеснили на задний план. Главной причиной этого сравнительного упадка послужило существование Британской империи и возможностей, которые она предоставляла для необычайно выгодного вложения капитала. Британская промышленность была создана давно и являлась устаревшей во многих отношениях; она могла бы успешно соперничать со своими конкурентами только в случае полной реконструкции. Но пока инвестиции за границей давали огромные сверхприбыли, произвести эту реконструкцию не было возможности. И если потеря старой промышленной монополии XIX в. являлась неизбежной, то не стоит забывать, что капитал, который можно было бы израсходовать на развитие британской промышленности для того, чтобы соответствовать новым условиями, в значительной степени использовался при оснащении ее потенциальных противников.

Сверх того, раннее промышленное развитие Великобритании само по себе служило серьезной помехой. Французская, американская и немецкая промышленность развивалась в условиях конкуренции с уже устоявшейся промышленностью Великобритании, и могла выдержать эту конкуренцию только за счет большей производительности и новых технологических методов. Если раньше Великобритания являлась ведущей в технологическом отношении страной во всем мире, теперь ей приходилось довольствоваться своим установившимся положением, и британская индустрия отрасль за отраслью становилась все более отсталой и консервативной. В стране наблюдалась настойчивая тенденция использовать устаревшие, но все еще пригодные к эксплуатации установки и методы производства, вместо того чтобы пойти на крупные капитальные затраты, связанные с модернизацией. Новая промышленность за границей, с другой стороны, естественно развивалась на базе самого современного оборудования. Таким образом, в техническом отношении уже с XIX в. Великобритания на целое поколение отставала, и поныне отстает, от США в области методов массового производства, а в отношении производства синтетических красителей, несмотря на то что первоначальный импульс исходил от британского изобретения в 1856 г., инициатива перешла к Германии, что создало базу для основания в стране крупной химической промышленности. Похожую картину можно наблюдать и в отношении текстиля, горного дела и других основных отраслей промышленности. В целом в результате Британия неуклонно уступала позиции своим новым соперникам на мировых рынках.

В эпоху колониальной экспансии, то есть приблизительно вплоть до 1900 г., Британия чаще всего пребывала в состоянии конфликта с Францией, второй по активности державой-колонизатором. Но с этого момента ее основным конкурентом стала Германия, которая, далеко отставая в погоне за колониями, начала проникать в области, издавна рассматриваемые английской буржуазией как принадлежащие ей рынки. Соединенные Штаты, становившиеся еще более опасным конкурентом, не включились полностью в мировую политику до войны 1914–1918 гг., но уже с 1900 г. они начали добиваться успехов за счет британских торговцев в Южной Америке. Причиной их позднего появления на мировой арене послужило то, что они еще не исчерпали возможностей эксплуатации своих собственных внутренних ресурсов, а также ресурсов Мексики, Центральной Америки и Вест-Индии, попавших под сферу их влияния.

Раздел мира был завершен, но не без конфликтов и не без угрозы нарастания еще больших конфликтов, которая не осуществилась до 1900 г. Великобритания и Франция отхватили себе богатейшую добычу как в Африке и Азии, так и в Австралии. Германия и Италия опоздали и должны были довольствоваться мелкой и не менее желаемой поживой. На Дальнем Востоке Россия и Япония с подозрением следили друг за другом, готовясь начать битву за Корею и Маньчжурию.

Становилось ясно, что произведенный раздел добычи не может оставаться неизменным: он был осуществлен на основе соотношения сил европейских держав, существовавших в начале XIX в., и уже не соответствовал реальному положению. В первую очередь это относилось к Великобритании и Германии. В предвоенный период англо-германское соперничество сосредоточивалось вокруг некоторых отсталых районов, которые фактически не являлись колониями. Таковы, например, были Балканы, где доля германской торговли увеличилась с 18,1 до 29,2 процента, в то время как доля торговли Великобритании снизилась с 24 до 14,9 процента, Южная Америка, где германская торговля возросла с 16 до 19 процентов, наряду с тем, что британская торговля упала с 31 до 28 процентов, а также медленно разлагающаяся Турецкая империя. Даже в пределах самой Британской империи Германия набирает обороты за счет Британии.

Поскольку больше не осталось неразделенных территорий, имевших хоть какое-то значение, передел мира мог быть осуществлен только за счет войны – войны, которую необходимо было вести в гигантских масштабах, так как она решала вопрос, в котором были глубоко заинтересованы все великие державы. Именно в зигзагообразном пути, по которому мир пришел к этой войне, и заключается главная значимость изучения истории 1900–1914 гг.

2. Тройственный союз, Тройственное соглашение

Британская внешняя политика на протяжении большей части XIX в. в основном определялась, как мы уже видели, стремлением избежать более близких отношений с другими европейскими державами и сосредоточить основное внимание на колониальной агрессии. Теперь нам предстоит проследить, как Великобритания отказалась от этой политики и объединилась с одной из двух крупных группировок, на которые разделилась Европа к 1914 г. История их образования ведет свое начало как минимум с 1870 г., когда Франция была разбита Пруссией. Это история целого рада сложных и беспринципных интриг, заключенных союзов, от которых потом отказывались и которые подрывались другими конфликтующими союзами, это запутанный клубок секретных договоров, из которых далеко не все стали известными и по сей день. Эту историю невозможно привести в подробностях, но некоторые основные линии можно проследить с приемлемой достоверностью.

Поле действий было занято четырьмя главенствующими державами: Германией, Россией, Францией и Австро-Венгрией, а также пятой, гораздо менее значимой Италией. После Франко-прусской войны, в результате которой Германия аннексировала Эльзас и Лотарингию и потребовала огромной военной контрибуции, отношения между этими двумя державами оставались почти неизменно враждебными. Французское правительство решило при первом же удобном случае отомстить. Германская политика, таким образом, была направлена на то, чтобы изолировать Францию, поскольку не вызывало сомнения, что без союзников она не может тягаться с Германией. Взаимоотношения между другими державами были гораздо менее откровенно выраженными.

Германский канцлер Бисмарк стремился сохранить союзы и с Австрией, и с Россией, и в течение ряда лет он с этой трудной задачей справлялся. Даже после того, как в 1887 г. распался Союз трех императоров, дружественные отношения между Германией и Россией поддерживалась еще в течение трех лет секретным договором, о существовании которого австрийские союзники Бисмарка и не подозревали. Двойственный союз между Германией и Австрией с присоединением Италии в 1882 г. превратился в Тройственный союз.

Однако в конечном счете Германия больше не могла сохранять союз как с Австрией, так и с Россией, поскольку эти державы были привержены принципиально противоположной политике в Юго-Восточной Европе. Даже Бисмарк, вероятно, нашел бы эту задачу не по силам, и за его неудачей в этом вопросе почти немедленно последовало заключение военного союза между Францией и Россией. Что положило конец двадцатилетней изоляции Франции, а Германия приобрела в лице Австрии союзника более надежного и менее независимого, чем могла быть когда-либо Россия. Две центральные державы сблизились перед опасностью со стороны России, которая, по их представлению – как и по представлению всех до 1914 г., – казалась более грозной, чем являлась на самом деле; они придавали большое значение огромным человеческим ресурсам русских и мало учитывали коррумпированность и неэффективность Российского государства.

Великобритания пока оставалась вне любой из этих группировок, несмотря на то что германское и британское правительства предварительно делали попытки заключить англо-германское соглашение приблизительно с 1890 г. Следует отметить, что тори заметнее склонялись к заключению соглашения с Германией, чем либералы, вероятно, потому, что тори являлись партией, наиболее непосредственно связанной с колониальным предпринимательством, и в этой области часто сталкивались с французским соперничеством.

Последний и наиболее острый из этих колониальных конфликтов косвенно и был ответствен за зарождение англо-французского союза. Унизительное поражение при Фашоде в 1899 г. убедило французское правительство в том, что его действия будут обречены на неудачу до тех пор, пока оно будет находиться в оппозиции как к Великобритании, так и к Германии. Оно вынуждено было решить, какую же страну стоит выбрать своим противником, точно так же, как и Германия была вынуждена выбирать себе союзника между Австрией и Россией. Затем началась война с бурами, которая показала британскому правительству всю его опасную изолированность и необходимость начать поиски союзника в Европе. Первый подход был обращен к Германии, но Германия запросила слишком высокую цену за свою дружбу. Переговоры были прерваны потоком ругательств со стороны прессы и политиков обеих стран, и теперь путь для союза с Францией был открыт.

Характерно, что он был заключен над телом колониальной жертвы. Марокко, в котором старатели обнаружили признаки ценных минералов, явно созрело для того, чтобы быть завоеванным какой-либо европейской державой. К тому же эта страна представляла собой лакомый кусочек, который ни одна держава добровольно не уступила бы другой без соответствующей компенсации. Таким образом, в 1904 г. Франция признала «особые интересы» Англии в Египте, а Британия на довольно осторожном, но прекрасно понимаемом языке пообещала предоставить Франции свободу действий в Марокко[64]. Таково было многообещающее начало: по существу же подразумевалось, что одна страна окажет другой полную поддержку против любой третьей державы, попытавшейся претендовать на Египет или Марокко.

Это соглашение вступило в силу в 1911 г., когда Франция, обнаружив или, скорее, вызвав беспорядки в Марокко, необходимые ей для оправдания собственных действий, вторглась в страну и захватила столицу Марокко – Фец. Тогда Германия потребовала компенсации во Французском Конго и подкрепила свое требование посылкой канонерок в марокканский порт Агадир. Правительство Великобритании через Ллойд Джорджа, бывшего некогда пацифистом, дало понять, что Франции будет оказана всяческая поддержка, вплоть до военной, если потребуется. Война была действительно не за горами, но ни одна сторона не была к ней вполне готова, и поэтому было достигнуто компромиссное соглашение, по которому Франция сохраняла за собой Марокко, а Германии предоставлялась гораздо меньшая часть Конго, чем та, на которую она претендовала.

Даже еще до того, как англо-французское соглашение полностью вступило в силу, отношения с Германией начали носить определенно более выраженный враждебный характер[65], и эта враждебность нашла свое выражение в самоубийственной военно-морской гонке. В Германии строительство морского флота в крупных масштабах началось в 1895 г., и брошенный ей вызов был немедленно подхвачен. В 1904 г. лорд Фишер, крайний джингоист, был назначен первым лордом адмиралтейства и принялся за решительную реорганизацию морских сил, нарочито направленную против Германии. Главные силы боевой флотилии были выведены из Средиземноморья и сконцентрированы в Северном море. В частных беседах Фишер, по сути, настаивал на необходимости неожиданного нападения и уничтожения германского флота в родных портах Германии без всякого объявления войны. Когда сведения об этом просочились в Германию, они мало способствовали тому, чтобы убедить ее в миролюбивых намерениях Великобритании.

Спустя два года, в 1906 г., спуск на воду «Дредноута», несущего на борту дюжину двенадцатидюймовых орудий, вместо обычных четырех, превратил все существовавшие до того боевые корабли просто в железный лом. Правительство намеревалось строить по четыре таких чудовища каждый год, однако по разным причинам в течение трех последующих лет их выпускалось меньше. В 1909 г. возникла чрезвычайная паника по поводу строительства военно-морского флота Германии, и общественное мнение так накалилось, что толпы обратились в парламент с требованием построить больше военных кораблей с криками: «Нам нужно восемь, и мы не будем ждать!», выбив тем самым почву из-под ног правительства. В народе распространились невероятные «откровения», содержащие ужасающие подробности о строительстве германского военно-морского флота, оказавшиеся в дальнейшем совершенно необоснованными, и нарочито распускаемые агентами некоторых фирм, производящих вооружение. Бульварная пресса во главе с нордклифовской «Дейли мейл» запугивала читателей вторжением, что действовало не менее эффективно, поскольку бросало вызов любой политической и военной возможности. Результат запугивания вылился в огромное увеличение бюджета военно-морского флота и заметный прогресс в психологической подготовке к войне народов по обе стороны Северного моря.

Пока шла гонка морских вооружений, лорд Холдейн инициировал полную реконструкцию британской армии. Территориальные войска в качестве массового резерва сменили гораздо менее эффективных волонтеров, но главной задачей являлось создание 100-тысячной армии, которую можно было бы немедленно мобилизовать для службы во Франции. Британское правительство отказалось заключить какой-либо конкретный военный союз, но британский и французский генеральные штабы провели ряд совещаний, на которых был выработан план совместных действий. Уже в 1905 г. были сделаны приготовления к посылке экспедиционных войск во Францию. Эти штабные переговоры, фактически обязующие Англию оказать военную помощь Франции, держались в таком глубоком секрете, что оставались неизвестны даже большинству членов кабинета[66], что служит поразительным примером того, как бюрократическая машина в современном капиталистическом государстве становится независимой от демократических институтов, которым надлежит ее контролировать.

Обязательство было закреплено не менее секретным и даже более обязующим Военно-морским соглашением. В соответствии с этим соглашением, французский флот был сконцентрирован в Средиземном море, а британский – в Северном море, причем обе державы обязывались охранять интересы друг друга в районах господства своих флотов. Для Великобритании это соглашение не оставляло ни малейшей возможности избежать участия в войне между Германией и Францией.

На достижение взаимопонимания между Великобританией и Россией, хотя это было неизбежным результатом изменившихся отношений между Францией и Германией, потребовалось больше времени. В Центральной Азии и на Ближнем Востоке между Великобританией и Россией существовал глубокий традиционный антагонизм, а в 1902 г. Англия заключила союз с Японией. Во время Русско-японской войны отношения стали весьма напряженными, и создавалось впечатление, что Россия вернется вновь в германский лагерь. Однако союз с Японией, как это ни странно, помог Великобритании достичь договоренности с Россией, поскольку он перестраховывал ее положение в Азии. К тому же Россия, ослабленная войной с Японией и революцией 1905 г., уже не вызывала такого большого опасения и сама нуждалась в союзниках. Французское правительство с большой охотой взяло на себя роль посредника, и первым признаком новых отношений послужило получение царским правительством в Лондоне займа, дававшего ему средства для подавления революции. Англо-русское соглашение было заключено в 1907 г., а в следующем году Эдуард VII и царь Николай встретились в Ревеле для того, чтобы его закрепить.

Эдуард заслуживает некоторого внимания как символическая фигура типичного монарха новой эры монополистического капитализма. Трудно определить, объясняются ли его горячие симпатии к французам тем, что он ценил Париж как центр развлечений и удовольствия или же как центр ростовщичества, где можно было получить деньги взаймы. Во всяком случае, его предубеждения имеют историческую важность, поскольку они шли в том же направлении, что и события того времени. Самыми близкими его друзьями были джингоисты, подобные Фишеру и лорду Эшеру, а также самые вульгарные и обладающие дурной репутацией финансовые магнаты. Об одном из них И. Уингфилд-Страт-форд в своей книге «Викторианские последствия» пишет: «Трудно подсчитать, чем обязан был Эдуард своей дружбе с сэром Эрнестом Касселем, но, если бы это удалось сделать, удобнее всего это было бы записать на листке в линейку из чековой книжки». В благодарность за услуги Эдуард воспользовался визитом в Ревель, чтобы употребить свое влияние по вопросу займа, который Кассель разместил в России за спиной у британского правительства.

Антанте теперь требовалось только одно – страна, которую можно было принести в жертву, и этой жертвой с легкостью стала Персия. Договором, подписанным в 1907 г., Великобритания и Россия гарантировали независимость и целостность Персии и разделили ее на три зоны: юго-восточную, попадающую под влияние Великобритании, северную – под влияние России, и остальную ее часть, сохранявшуюся в виде своего рода нейтральной территории. В 1909 г. в Персии произошла демократическая революция, шах оказался низложен и были приложены реальные усилия, чтобы навести в стране порядок и создать надлежащее правление. Но это отнюдь не пришлось по вкусу повелителям Персии, и русская армия, при поддержке Великобритании на юге, продолжила наведение порядка – восстановила на троне шаха и удостоила страну благодеяния европейского господства.

Как и в случае с Марокко, раздел Персии предусматривал не только господство в ней России и Великобритании, но также и недопущение туда Германии. До этого времени ни Великобритания, ни Россия не имели повода для прямого территориального конфликта с Германией, но теперь к существующему экономическому и военно-морскому соперничеству было добавлено единственное, чего не хватало, чтобы сделать мировую войну совершенно неизбежной. Германия, потерпев неудачу в борьбе за колонии, пыталась взять реванш за счет Ближнего Востока, где распад Турецкой империи создавал сплошную опасную зону, простирающуюся от Боснии до Багдада.

Убийство в Сараево было в каком-то смысле случайностью, но отнюдь не случайно вся череда событий с 1908 по 1914 г. происходила именно в этой зоне. Здесь все великие державы, кроме Франции, имели непосредственные интересы того или иного рода, а маленькие варварские государства, возникшие на окраинах Турецкой империи, оказались как нельзя более подходящим орудием империалистической политики.

3. Внутренний кризис 1906–1914 гг

Во время всеобщих выборов 1906 г. тори, которые находились у власти, за исключением одного короткого периода, с 1886 г., были сметены подавляющим голосов народных избирателей. За время их пребывания у власти Судан и Южная Африка были захвачены и республики буров разгромлены. Но разорительная и бесславная кульминация войны с бурами лишила тори того, что они могли бы приписать себе как достижения. Когда народ осознал, как мало он выиграл от этих широко рекламируемых колониальных триумфов, наступила реакция. В самой Англии организованный рабочий класс был чрезвычайно возмущен угрозой профессиональному движению, вызванной делом Taff Vale (Тэфф Вейл). Внутри самой партии тори произошел раскол по вопросу о протекционистских пошлинах. Чемберлен и другие дальновидные империалисты видели, что логическое развитие империи должно идти по пути протекционистских пошлин; другая же часть партии выступала за свободную торговлю, тогда как лидер партии тори Бальфур боялся зайти слишком далеко в любом направлении.

В результате, в то время как либералам удалось припугнуть народ жупелом дороговизны продовольствия, тори не смогли выдвинуть последовательные и решающие аргументы в защиту введения пошлин. К тому же продолжало существовать широко распространенное и тщательно поддерживаемое убеждение, что длительный период процветания, последовавший за отменой хлебных законов, был результатом свободной торговли, что делало идею о пошлинах весьма непопулярной. Все эти причины, вместе взятые, обеспечили либералам превалирующее большинство во всех промышленных районах, за исключением оплота Чемберлена – района Бирмингема. Успехи Чемберлена здесь, находившиеся в резкой оппозиции с полнейшим провалом тори в других местах, обеспечили большинство группе протекционистов внутри партии тори.

Наряду с либералами впервые в парламент попала тесно сплоченная группа из двадцати девяти членов новой лейбористской партии. Помимо этого, несколько кандидатов от профсоюзов возвратились в качестве либералов, и многим членам парламента, как либералам, так и радикалам, избранным от промышленных районов, пришлось побеспокоиться об обязательствах, данных ими избирателям, в частности об обязательстве обеспечить законодательную отмену приговора по делу Taff Vale (узаконить мирное пикетирование и закрепить иммунитет профсоюзов против судебных исков работодателей). Одним из первых мероприятий нового парламента стало проведение акта о «конфликтах в промышленности», оказавшегося более выгодным для рабочих, чем первоначально намечалось правительством. Это была единственная и неоспоримая победа лейбористской партии в течение этих лет.

И тем не менее либералы встретились с чем-то совершенно новым – с политической оппозицией партии слева. Стоит отметить, что эта партия была еще мала и умеренна в своих требованиях, но более проницательные либеральные политики разглядели в ней угрозу, которую можно было сдерживать, только пустив в ход самую осторожную демагогию. Именно существование этой лейбористской группы, а также еще сильнее изменившееся настроение в стране и послужили истинной причиной ряда социальных реформ, связанных с именем Ллойд Джорджа.

Ллойд Джордж, уэльский стряпчий, с подлинным красноречием священнослужителя и полным отсутствием щепетильности, заслужил репутацию радикала своей оппозицией войне с бурами. В период с 1906 по 1914 г. его главным занятием, по всей видимости, было умение поднимать для охоты зайцев, то есть отвлекать внимание общественности на всевозможные мелкие вопросы и на мелких врагов – палату лордов, землевладельцев и церковь или же пивоваров, – уводя его в сторону от вопросов цен и заработной платы, гораздо более затрагивающих интересы масс. Безусловно, социальные реформы довоенных лет, некоторые из них не лишенные собственной значимости, касались практически всего, за исключением этих вопросов.

Первым был проект выдачи пенсии по старости в размере 5 шиллингов в неделю для лиц старше семидесяти, доход которых не превышал 21 фунта в год. Затем последовал акт о городском планировании, проведенный благодаря стараниям Джона Бернса, затем акт о страховании по болезни и безработицы и, наконец, сельскохозяйственный устав, послуживший причиной большой шумихи, поднятой против землевладельцев, но оказавшийся совершенно неэффективным.

Каковы бы ни были остальные результаты этих реформ, они достигли одной из своих главных задач – вырвать инициативу у парламентской фракции лейбористской партии. С 1906 по 1914 г., в период острых и постоянно усиливающихся классовых конфликтов, лейбористской партии пришлось довольствоваться ролью лишь радикального придатка к либералам. Она могла с осторожностью критиковать некоторые детали, но никогда не рисковала выступать с самостоятельной политикой или помышлять о каких-либо действиях, которые могли угрожать существованию правительства. Единственный случай, когда члены этой партии действительно пришли в ярость, был официальный прием в Букингемском дворце, на который Эдуард VII не посчитал нужным пригласить некоторых из ее лидеров.

Ллойдджорджизм (тактика социального маневрирования), будучи, по сути, попыткой подкупить рабочий класс, естественно, стоил довольно дорого. Обширная программа вооружений, поспешно принятая либеральным правительством, стоила еще дороже. Цифры, приведенные в следующей таблице, красноречиво говорят о быстром росте государственного аппарата в эпоху империализма:

В начале 1909 г. Ллойд Джорджу, только что занявшему пост министра финансов, предстояло собрать огромную по тем временам сумму в 16 миллионов фунтов стерлингов путем нового налогообложения. Из этой дилеммы он извлекает изощренное наступательное оружие для того, чтобы посадить в калошу палату лордов тори и возродить падающую популярность либерального правительства как защитника народа против аристократических привилегий.

Во время прежних сессий парламента палата лордов отклонила или исказила серию либеральных мер, не представлявших собой серьезного значения и не пользовавшихся особой популярностью. Теперь Ллойд Джордж внес на утверждение бюджет, который намеренно включал в себя налоги, рассчитанные на то, чтобы привести в ярость всю палату лордов, начиная с землевладельцев и кончая пивоварами. Палата лордов немедленно попалась в ловушку из-за того, что отклонила бюджет – поступок, не имевший прецедентов в истории. Перспективы выборов для либералов выглядели превосходными, и в январе 1910 г. они выступили с лозунгом «Пэры против народа».

Но конечный результат, с их точки зрения, вызвал, мягко говоря, разочарование. Тори отвоевали большое количество мест, и когда парламент вновь собрался, то оказалось, что тори и либералы поделили места между собой приблизительно поровну; этот баланс сохранялся благодаря лейбористской и ирландско-националистической группам. Повторные выборы, состоявшиеся несколько позже в том же году, сохранили распределение партий почти неизменным. Либералы все же смогли провести свой бюджет через палату лордов, но исключительно благодаря поддержке ирландцев, которым было обещано провести билль о самоуправлении.

Конфликт с палатой лордов закончился парламентским актом, лишавшим верхнюю палату права вето в отношении финансовых законов и ограничивавшим это право в отношении остальных законов на том условии, что меры, одобренные палатой общин на трех сессиях подряд, должны принять силу закона, несмотря даже на отклонение их палатой лордов. Более здравомыслящие тори не возражали против компромисса, который наряду с ограничением власти палаты лордов упорядочил ее деятельность.

Выборы в парламент в 1910 г. проходили на фоне борьбы, к которой, по мнению либеральных политиков, народ в целом проявил исключительное безразличие. Ни реформы Ллойд Джорджа, ни борьба против палаты лордов не вызвали ожидаемого энтузиазма. Главной причиной этого послужило то, что условия жизни рабочих к 1910 г. заметно ухудшились по сравнению с 1900 г., а либерализм оказался совершенно неспособным предоставить средство против этого.

С середины XIX в. до конца девяностых годов цены начали падать в связи с развитием машинного производства и особенно с применением техники в сельском хозяйстве в Америке и других странах. Затем положение изменилось. Начался быстрый рост цен между 1895 и 1900 гг., продолжавшийся несколько медленнее от 1900 до 1906 г. и затем снова ускорившийся после 1906 г. Было подсчитано, что «покупательная способность 20 шиллингов в руках домохозяйки из рабочей семьи в 1895 г. снизилась до 18 шиллингов 5 пенсов в 1900 г., до 17 шиллингов 11 пенсов в 1905 г., до 16 шиллингов 11 пенсов в 1910 г. и до 14 шиллингов 7 пенсов в 1914 г.».

Для увеличения цен имелось несколько причин, из которых основной послужило, по-видимому, гигантское увеличение добычи золота, последовавшее за открытием Рендской золотоносной жилы в Южной Африке. Следует отметить, что два периода наиболее резкого роста цен были периодом после первого открытия рифа и периодом после 1905 г., когда завоевание Трансвааля уже давало свои результаты. Расходы всех крупных держав на вооружение, увеличение пошлин и общее развитие монополий также способствовали этому. Рост цен произошел в период процветания, то есть в период увеличения прибыли. Между 1893 и 1908 гг., согласно подсчетам сэра Чиоцца Мани (экономиста), прибыли увеличились на 29,5 процента, а номинальная заработная плата только на 12 процентов. Таким образом, пока прибыли возрастали быстрее, чем цены, реальная заработная плата снижалась примерно в том же соотношении. Постепенное восприятие этого факта, осознание рабочими, что они становятся беднее как раз в то время, когда их хозяева богатеют, объясняет ожесточенность широкомасштабной стачечной борьбы первых лет XX столетия. Так открыто классовый антагонизм не проявлялся в Англии со времен чартистов.

Стачечное движение началось среди рядовых рабочих и у них же черпало свою силу. Парламентская фракция лейбористской партии осталась далеко позади, и лидеры тред-юнионов либо втягивались в активные действия, либо теряли сторонников и свой авторитет. Местные стихийные вспышки приводили к составлению национальных программ, к выдвижению требований о минимальной заработной плате или о сокращении рабочего дня. Стачки за признание профессиональных союзов стали повсеместными. В последние предвоенные годы движение начало развивать политическую программу; так, например, горняки выдвинули требование национализации шахт, непродуманное в некоторых деталях, но намного опережающее лейбористскую партию. Начало войны положило конец этому движению, прежде чем оно успело достигнуть наивысшего уровня, однако имеются все признаки того, что оно развивалось в сторону сознательной борьбы за власть. Вполне вероятно, что только война помешала объявить всеобщую забастовку, которая прямо подняла бы вопрос о революции.

Уже в 1905 г. произошла крупная стачка горняков Южного Уэльса, который всегда отличался особой воинственностью и, что наиболее показательно, являлся районом угольных копей, где монополистическая организация добилась наибольших успехов. За ней последовали стачки железнодорожников, прядильщиков хлопка, механиков и шахтеров Нортумберленда и Дарема.

К 1910 г. борьба шла в полном разгаре. Стачка горняков Кембрийского объединения, продолжавшаяся с ноября до августа 1911 г., была отмечена ожесточенными столкновениями в Тонипанди и Пенникрейге и потерпела поражение только из-за слабости лидеров федерации. Это привело к выдвижению на передний план новой воинствующей группы в Южном Уэльсе и вдохновило шахтеров на общенациональную забастовку в 1912 г.

Следующими пришли в движение докеры и моряки. В июне произошли стачки в Саутгемптоне и в Гулле, где имели место крупные беспорядки. Месяцем позже выступили манчестерские докеры и возчики, и, как только этот конфликт был улажен, почти сразу же началась крупная стачка на лондонских доках, сковавшая движение по всей Темзе от Брентфорда до Мидуэя. Тысячи тонн товаров гнили в гаванях, но ни один тюк груза не мог быть тронут с места без разрешения стачечного комитета. Решительные действия стачечников быстро заставили правительство отказаться от своего намерения очистить доки при помощи военной силы, и борьба закончилась уступкой по большинству требований, включая и заработную плату в 8 пенсов в час.

Пока в Лондоне бастовали докеры, Том Манн в Ливерпуле и Манчестере помогал организовывать неофициальную стачку, скоро разросшуюся в общенациональную стачку железнодорожников, выступавших за признание союза и за отказ от принудительного арбитража. Вмешательство правительства привело к компромиссному урегулированию вопроса, которое не предотвратило дальнейших вспышек в 1912 г.

В 1912 г. состоялась первая общенациональная стачка горняков, затем стачка лондонских докеров, выступавших против преследования профсоюзных активистов. Борьба приняла несколько другую форму в 1913 г. Крупных стачек было мало, самой значительной стала стачка в Дублине, но происходило большое число мелких местных столкновений. Это был год передышки и накапливания сил. В 1914 г. движение снова стало набирать силу и сопровождалось двумя значительными организационными успехами. Во-первых, был создан тройственный союз шахтеров, железнодорожников и рабочих транспорта, в котором каждая сторона обязалась поддерживать требования других. При существовавших настроениях всеобщая стачка должна была, несомненно, быть объявлена в ближайшем будущем. Во-вторых, начало разрастаться движение представителей профсоюзов – движение, ближе всего отражающее настроение рядовых рабочих и сыгравшее большую роль во время военных лет, когда официальный аппарат тред-юнионов перешел в руки правительства.

Борьба, происходившая в 1910–1914 гг., положила конец уменьшению реальной заработной платы и привлекла поток новых членов в профсоюзы. За четыре года их число возросло с 2 369 067 до 3 918 809 человек.

Но движение рабочего класса не являлось единственной неудобоваримой проблемой, стоявшей перед правительством либералов. Другой проблемой стало движение, возглавляемое Эммелин Панкхерст – британской общественной и политической деятельницей, защитницей прав женщин, лидером британского движения суфражисток, за расширение избирательных прав для женщин. Начатая примерно в 1906 г., эта кампания с самого начала была встречена, можно сказать, садистскими репрессиями со стороны полиции и правительства. В начальной стадии участницы движения применяли легальные, ненасильственные методы: прерывание собрания, демонстрации, окружение членов кабинета министров на улице и т. д. Но даже и тогда производилось много арестов, и, когда арестованные суфражистки объявляли голодовку, к ним применялись жестокие методы насильственного кормления, доходившие во многих случаях до пыток и приведшие к пресловутому закону о «Кошке и мышке»[67]. Страдания, перенесенные суфражистками в тюрьме, привели лишь к усилению кампании и применению новой тактики, такой как битье окон или поджоги. В конце концов правительство предложило выдвинуть билль о реформе, к которому, по его же предложению, могла быть внесена поправка, предоставляющая избирательнее право женщинам. Суфражистки заявили, что это обман, и действительно, когда поправка была внесена, ее отклонили на том основании, что она противоречит правилам процедуры. Таким образом, кампания шла еще полным ходом, когда в 1914 г. разразилась война, из-за которой она была приостановлена.

Гораздо более серьезным стоял вопрос об Ирландии. В обмен за поддержку, оказанную ирландскими националистами, правительство в 1912 г. внесло билль о самоуправлении, который предоставлял Ирландии значительно меньше независимости, чем та, которой пользовались доминионы. Билль был отклонен палатой лордов, и те два года, которые должны были пройти, прежде чем билль мог вступить в силу закона, были использованы тори для открытой подготовки к гражданской войне. Основным спорным вопросом являлось будущее Ольстера – северо-восточной части Ирландии с фанатически протестантским населением, в основном шотландского происхождения. К тому же Белфаст, с его кораблестроительной и льняной промышленностью, служил оплотом британского империализма в Ирландии.

Ирландские националисты заявляли, что Ирландия – это нация единая и неделимая и что никакой английский парламент не имеет права ее расчленять. Ольстерские протестанты, исповедуя страстную преданность, которая не мешала им, однако, рассчитывать на получение помощи из Германии, настаивали на том, что ни один английский парламент не имеет права отдавать их под власть католиков Юга. Этот спор наконец сузился до двух приграничных графств – Фермана и Тайрона, но тори продолжали свое бессовестное подстрекательство и при каждом проявлении трусости со стороны либералов становились только смелее. «Торжественный ковенант» – возродившаяся версия оригинала XVII в. – был подписан тысячами жителей Ольстера, намеревавшихся использовать «все средства, которые могут быть сочтены необходимыми для разгрома нынешнего заговора, имеющего целью создание парламента самоуправления в Ирландии». Было собрано большое количество волонтеров, и во главе движения встали Эдуард Карсон и английский адвокат Ф.И. Смит (оба они позднее вошли в кабинет министров). В Англии Бонар Лоу и руководители тори открыто пообещали свою поддержку восставшим и подстрекали армию к неповиновению и мятежу. Речи, произносившиеся в тот период видными членами партии тори, могут послужить достаточным материалом для составления полного руководства по подстрекательству к мятежу.

Кульминационный момент был достигнут, когда армейские офицеры, стоявшие в Керрахе, заявили, что они скорее в полном составе выйдут в отставку, чем выполнят приказ о начале действий против волонтеров. В этом их поддерживали высшие военные чины, включая сэра Генри Вильсона, который сам был выходцем из Ольстера. Это произошло 19 марта 1914 г. А месяцем позже груз, состоящий из 35 тысяч немецких винтовок и 3 миллионов боевых патронов, был доставлен в Ларн под носом британского флота на корабле, название которого под влиянием духа исторического романтизма, столь типичного для оранжистов, в честь этого случая было изменено с «Фанни» на «Маунтджой»[68].

Ленин в свое время писал о восстании в Керрахе и о мятеже тори вообще:

«Либеральное правительство было совершенно ошеломлено этим бунтом помещиков, стоящих во главе армии. Либералы привыкли утешать себя конституционными иллюзиями и фразами о законности, закрывая глаза на действительное соотношение сил, на классовую борьбу. А это действительное соотношение сил было и остается таково, что в Англии сохранился, благодаря трусости буржуазии, целый ряд добуржуазных, средневековых учреждений и привилегий гг. помещиков.

Чтобы сломить бунт аристократов-офицеров, либеральное правительство должно было бы обратиться к народу, к массам, к пролетариям, но этого-то господа „просвещенные“либеральные буржуа и боялись больше всего на свете. И правительство на деле уступило бунтующим офицерам, убедив их взять отставку назад и дав им письменное удостоверение, что войска не будут употреблены против Ольстера».

И еще: «21 марта 1914 года будет днем всемирно-исторического поворота, когда благородные лорды-помещики Англии, сломав вдребезги английскую конституцию и английскую законность, дали великолепный урок классовой борьбы».

Вызов, брошенный Ольстером, был принят Югом Ирландии созданием организации ирландских волонтеров в 1913 г. События приняли новый оборот с момента забастовки в том году дублинских докеров, когда дублинские работодатели задались целью уничтожить боевой Ирландский союз транспортных рабочих. В этой борьбе полиция дошла до предела зверства: двое рабочих были забиты насмерть, а сотни других получили увечья. Несмотря на активнейшую поддержку со стороны английских тред-юнионов, забастовщики все же потерпели поражение, но это поражение оставило неоценимое наследие Гражданской армии Конноли.

Созданная для обороны рабочих в период, когда полиция выступала в качестве личной армии предпринимателей, Гражданская армия продолжала существовать и позже и постепенно сблизилась с левым крылом волонтеров-националистов. Конноли понимал то, что лишь немногие социалисты, кроме Ленина, понимали в то время, – связь классовой борьбы с борьбой за национальную независимость колониальных народов. Он видел в ирландских рабочих и крестьянах истинных наследников традиций Вульф Тона и фениев, а также и то, что только при рабоче-крестьянской республике ирландский народ будет подлинно свободным. Своими убеждениями и своей деятельностью он внушал эту веру лучшим деятелям Ирландского республиканского братства, людям, подобным Пирсу и Тому Кларку.

Но в то время как братство взяло на себя инициативу создания организации волонтеров, успех движения привлек к себе внимание Редмонда и его последователей, которые в нем не видели ничего, кроме удобной встречной сделки в парламентской игре. Конфликт, возникший в результате, неизбежно привел к полному расколу в начале войны.

Как и волонтеры Ольстера, националисты попытались получить оружие, но на этот раз полиция и войска предприняли попытку перехватить груз, выгруженный в Хоуте 26 июля. Попытка не увенчалась успехом, но позже войска обстреляли невооруженную толпу на Бечелорс-Уолк (улица в Дублине), где убили трех и ранили тридцать восемь человек. Этот случай воспламенил всю Южную Ирландию, и, поскольку переговоры об Ольстере были окончательно прерваны, альтернативы гражданской войны не существовало.

Гражданская война в Ирландии и менее близкий, но более угрожающий подъем волны рабочих волнений и перспектива всеобщей забастовки поставили перед буржуазией задачу, разрешить которую было непросто. Кроме того, поддержка, оказанная дублинской стачке, которой только чрезвычайные усилия профсоюзных чиновников не позволили перейти в забастовку солидарности, предполагала еще более устрашающую перспективу слияния двух опасностей – борьбу за освобождение Ирландии, поддержанную всеобщей стачкой в Англии.

Но такое положение дел существовало не только в Англии. В Индии и Египте национальное движение делало большие успехи. Русский народ набирался сил после поражения в революции 1905–1907 гг., и казалось, что приближается революционный кризис. Скандал Кайо во Франции[69]грозил привести к еще более серьезным последствиям, чем дело Дрейфуса, в то время как страшное бремя вооружений привело страну на грань банкротства. В Германии социал-демократы набирали сотни тысяч новых сторонников каждый год.

По существу, вряд ли была хоть одна значительная страна, которой иностранная война не обещала бы легкого, но в конечном итоге дорогостоящего выхода из внутренних затруднений, которые, казалось, не имели другого решения. Война 1914 г. явилась, несомненно, неизбежным результатом общей ситуации, созданной мировым империализмом, но и внутренние проблемы в конце концов должны быть причислены к ее симптомам, и они в значительной степени определили точный момент начала войны.

4. Путь к Сараево

Много времени и энергии было затрачено на попытки возложить ответственность за мировую войну на какое-либо государство или конкретного политического деятеля. Споры об австрийском ультиматуме Сербии, точная дата мобилизации соответствующих армий и т. д. представляют определенный теоретический интерес, но они не могут повлиять на тот основной факт, что в течение более десяти лет Европа была разделена на два враждебных империалистических лагеря, которые были вооружены до зубов и стремились к расширению территории за счет других. Вполне возможно, что ни одно из воюющих государств не хотело войны; и совершенно бесспорно, что никто из них не хотел войны, если бы можно было достичь своих целей без нее. Однако самое важное – это то, что все эти государства без исключения проводили политику, неизбежно ведущую к войне.

Война явилась результатом империалистическо-монополистической стадии капиталистического развития, но можно более точно выделить точки конфликтов, вокруг которых развернулась общая политика империалистической эпохи. Одним из этих конфликтов, как мы уже видели, было торговое соперничество между Великобританией и Германией, выразившееся в попытках первой вытеснить Германию из колониальных и полуколониальных районов и контрпопытке Германии прорвать британское кольцо броском на юго-восток через Балканы и Турцию.

Вторым конфликтом была франко-германская экономическая борьба, вспыхнувшая из-за того, что в Восточной Франции имелись крупные залежи железной руды, но мало угля, а в Западной Германии было много угля, но совсем мало железа. Промышленники обеих держав стремились объединить весь район под своим контролем в результате победоносной войны. И в-третьих, стремление России владеть проливами, соединяющими Черное и Средиземное моря, находилось в прямом противоречии с германским устремлением на восток. К тому же Россия постоянно усиливала свое влияние на Балканах, пытаясь расчленить Австрийскую империю с ее большим славянским и румынским населением.

Положение ожесточалось темпами подготовки к войне, причем усиление темпов одной стороной вело к соответствующему или даже большему усилению темпов другой. Германо-британская гонка в оснащении военно-морского флота уже упоминалась. На суше соревнование шло не менее быстрыми темпами. Франция и Россия увеличили численность своих армий мирного времени с 1 миллиона 470 тысяч человек в 1899 г. до 1 миллиона 813 тысяч в 1907 г. и до 2 миллионов 239 тысяч в 1914 г. Соответствующие цифры для Австрии и Германии были – 950 тысяч, 1 миллион 11 тысяч и 1 миллион 239 тысяч. За последние десять лет перед войной расходы на французскую и русскую армии равнялись 842 миллионам фунтов стерлингов, а на германскую и австрийскую – 682 миллионам. Надо отметить, что эти цифры отнюдь не подтверждают миф о том, что центральные державы совершили давно подготовленную атаку на миролюбивых и невооруженных соседей.

За последние годы гонка вооружений стала просто убийственной. В 1913 г. для военных нужд Германия собрала с населения 50 миллионов фунтов стерлингов. В это же время Франция увеличила срок военной службы с 2 до 3 лет, а Россия у себя – на 6 месяцев. Как Великобритания, так и Германия спешили осуществить военно-морскую программу своих вооружений. Ясно было, что война совсем близко хотя бы потому, что финансовые эксперты всех стран придерживались мнения, что расходы на вооружение не могут поддерживаться на текущем уровне без серьезного риска банкротства.

Поэтому неудивительно, что годы, предшествующие 1914 г., были отмечены рядом кризисов, любой из которых мог вызвать мировую войну. Таковы были, например, конфликты по поводу Марокко в 1905–1906 гг. и в 1911 г., по поводу Боснии в 1908 г., по поводу Триполи в 1911 г. и Балканские войны 1912 г. В каждом из этих случаев противоречия все же были преодолены, но только путем создания новых конфликтов и еще более трудноразрешимых противоречий.

Надо отметить, что два из трех основных спорных пунктов касались Балкан, и, хотя не верно полагать, что балканский вопрос послужил главной причиной войны, все же именно здесь существовали наиболее широкие возможности обострения дипломатических отношений, и именно здесь мы должны искать непосредственные причины начала войны. Сербия превращалась в центр всех беспорядков, пока это маленькое варварское государство не приобрело исключительного положения в европейской политике, совершенно не соответствовавшего ее размерам или значимости.

Для этого имелось две причины. Во-первых, спинным мозгом восточного плана Германии, жизненно важным для ее становления как империалистической державы, была железная дорога в Константинополь, часть запланированной дороги Берлин – Багдад, которая обеспечила бы вассальную зависимость Турции и в конечном итоге создала бы угрозу для британских и русских позиций в Персии и Индии. Этот маршрут проходил через Сербию, а пока Сербия находилась под русским влиянием, из нее выпадало очень важное связующее звено. Во-вторых, Сербия стала орудием, при помощи которого Россия стремилась расколоть на части Австрийскую империю. С начала века медленно назревал конфликт, ускоренный убийством проавстрийски настроенного царя Александра, которое было организовано сторонниками русской партии. За этим в 1905 г. последовала экономическая война между Австрией и Сербией. В 1908 г. Австрия аннексировала номинально турецкую провинцию Боснию, которой она управляла с 1879 г., но население которой было преимущественно сербским. Под угрозой войны, в которой Австрия рассчитывала на поддержку Германии, Россия вынуждена была уступить. Захват Италией Триполи в 1911 г., окончательно выявивший слабость Турции, упростил для России задачу по организации союза балканских государств, первостепенной целью которого было отобрать у Турции остававшиеся провинции в Европе, а затем обратить его против Австрии.

После непродолжительной войны балканские союзники остались победителями, и Сербия предложила взять в качестве своей доли добычи северную часть Албании, тогда как большая часть Македонии была выделена Болгарии. Затем в дело вмешалась Австрия и настояла на создании независимого албанского государства. Сербия потребовала компенсации в Македонии, на что Австрия в частном порядке подбила Болгарию не соглашаться на это требование. Во второй Балканской войне болгары понесли поражение и потеряли большую часть своих завоеваний.

В результате возникла новая балканская группировка, в которой Сербия оставалась орудием в руках России, а Болгария и Турция вступили в свободный союз с центральными державами. Германия, в частности, выступала как «защитница» ислама, то есть в роли, чрезвычайно неприятной для Англии, имевшей миллионы мусульманских подданных в Индии и Африке. В 1913 г. германские военные эксперты взялись за реорганизацию турецкой армии. Сербия, при поддержке России, начала готовиться к захвату Боснии путем вооруженного восстания, которое должно было быть поддержано вторжением. Из достоверных источников сообщалось, что Пашич, премьер-министр Сербии, заявил на конференции в Бухаресте, состоявшейся после второй Балканской войны, что «первая игра выиграна, теперь мы должны подготовиться ко второй – против Австрии».

Началась усиленная террористическая кампания, во время которой было убито несколько австрийских должностных лиц, так что убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда, наследника австрийского престола, в Сараево 28 июня 1914 г. не было изолированным актом, а лишь кульминационным событием целой серии насильственных действий. Вряд ли можно сомневаться, что убийство эрцгерцога было подготовлено без ведома сербских властей или что австрийское правительство не приветствовало его, как удобный случай свести счеты с Сербией. И только в том случае, когда инцидент в Сараево рассматривается как одно из звеньев цепи событий на Балканах, становятся понятными жесткость австрийского ультиматума и упорный отказ Австрии пойти на какие-либо компромиссные условия. Мы уже видели, по каким причинам Германия намеревалась максимально использовать случай, представленный ей сербскими террористами.

Положение России было также ясным: позволить разгромить Сербию значило освободить Германии дорогу к Константинополю, отказаться от всех своих надежд на овладение проливами и от всех своих планов раскола Австрии. У России не оставалось другого выбора, кроме как вступить в войну или отказаться от борьбы с центральными державами за господство в Восточной Европе. Франция, сама не имея непосредственного интереса на Балканах, была тесно связана с Россией. Предоставить России сражаться одной означало бы ее полную изоляцию в Европе при любом исходе войны, на что французское правительство не рискнуло бы пойти. Таким образом, события следовали от одного к другому, пока европейский пороховой погреб, так ревностно набиваемый взрывчаткой трудом целого поколения, не взорвался со страшной силой, оглушив собою весь мир.

Поначалу убийство в Сараево не привлекло к себе в Англии особого внимания. Для обывателя оно служило всего лишь примером царившего на Балканах варварства, тогда как правительство, по всей видимости, было слишком занято кризисом в Ирландии, чтобы полностью оценить всю значимость этого убийства[70]. Но с течением времени угроза войны в Европе становилась все более ощутимой, однако подавляющее большинство британского народа оставалось равнодушным: Сербия не пользовалась популярностью, и было чрезвычайно трудно убедить кого-либо в необходимости вступить в войну для ее защиты.

Когда стало ясно, что Франция собирается воевать в этой войне, необходимо было убедить народ в необходимости вступить в войну хотя бы по той причине, что англо-французские военно-морские соглашения, о которых народ ничего не знал, были на самом деле такими же обязывающими, как любой официальный договор. Они держались в секрете до самого конца. Сэр Эдуард Грей, министр иностранных дел, торжественно провозгласил в палате общин 11 июня: «В случае возникновения войны между европейскими державами не существует каких-либо тайных соглашений, которые ограничивали бы или затрудняли свободу правительства или парламента решать, должна ли Великобритания участвовать в войне. На сегодняшний день это остается в силе, как и год тому назад. Подобные переговоры не ведутся и вряд ли будут вестись, насколько я могу судить».

Это заявление было явно лживым и дезориентирующим даже по стандартам британского либерализма, поскольку сэр Эдуард отлично знал (что было скрыто даже от палаты общин), что Великобритания обязалась защищать северное побережье Франции от морского нападения в случае войны.

Позиция правительства в дни перед войной вряд ли могла быть более просчитанной, чтобы сделать ее начало неизбежным. Франция и Россия понимали, что Великобритания выступит на их стороне. Германии позволили верить в то, что у Великобритании, по крайней мере есть неплохой шанс остаться нейтральной. Каково бы ни было намерение, скрывающееся за такой позицией, в результате она явно подстрекала обе стороны упорно настаивать на условиях, которые невозможно было признать.

В последние несколько дней события развивались с головокружительной быстротой. Одно время казалось, что Германию начинает пугать перспектива войны. Италия и Румыния явно не собирались выполнить свои договорные условия, и, возможно, даже их нейтралитет пришлось бы покупать ценой территориальных уступок. Но шанс был упущен, поскольку правительства Австрии и России твердо решили начать войну. 31 июля Россия объявила мобилизацию, 1 августа – Германия и Франция, а при сложившихся условиях мобилизация была равносильна объявлению войны.

В Великобритании, несмотря на усиленную военную кампанию, проводимую в шовинистической печати, огромное большинство рабочих и прогрессивные круги выступали за мир. Однако правительство сделало свой выбор. Уже 29 июля британский большой флот отправился к месту своего военного назначения в Северное море. 2 августа Грей сообщил французскому послу: «Мне поручено дать гарантии, что, если немецкий флот войдет в Ла-Манш или пойдет через Северное море с целью предпринять враждебные действия против французского побережья или торгового флота, британский флот окажет всю необходимую защиту, которая в его силах».

При таких обстоятельствах вторжение в Бельгию явилось настоящей удачей, предоставившей правительству возможность замаскировать империалистическую, грабительскую войну под войну за соблюдение договорных прав и защиту малых народов. Можно было даже придать Сербии немного того героического блеска, которого так быстро удостоилась Бельгия. На деле договор, гарантирующий нейтралитет Бельгии, давно устарел. Бельгия была втянута во франко-британскую орбиту, и в течение ряда лет французский, британский и бельгийский генеральные штабы составляли планы, будучи уверенными в том, что Франция и Бельгия будут сражаться на одной стороне. Более того, составлялись планы высадки британских войск на бельгийском побережье, и можно с абсолютной уверенностью сказать, что даже если бы германские войска не вторглись на бельгийскую территорию в начале августа, то к концу этого месяца туда вступили бы войска союзников.

Все это было тщательно скрыто от британского народа в 1914 г., когда 4 августа Германии был отправлен ультиматум с требованием вывода ее войск с бельгийской территории. В полночь ответ не был получен, и обе страны официально заявили о вступлении в войну.

Глава XVII

Мировая война. Мировой кризис

1. Первая мировая война

За годы до начала военных действий военные эксперты соперничающих стран подготовили свои планы кампании. Немцы предполагали сконцентрировать все силы для флангового марша через Бельгию, вдоль реки Маас, и таким образом избежать прочно укрепленных линий фортов, которыми была защищена граница Эльзас-Лотарингии. На этой части своего фронта они решили твердо придерживаться оборонительной тактики и, согласно первоначальному плану, даже собирались отойти назад к Рейну. На востоке они также должны были занять оборону в расчете на медлительность русской мобилизации и на то, что австрийцы примут на себя основной удар первых сражений. Главные силы, пройдя Бельгию, должны были образовать широкое полукольцо, движущееся к западу и югу от Парижа, чтобы выйти в итоге в тыл французских армий, сосредоточенных вдоль линии крепости от Вердена до Бельфора.

Французский план, если рассматривать его в ретроспективе, может показаться составленным с целью обеспечить победу Германии. Французский генеральный штаб полностью был в курсе германского плана, но странная психологическая слепота заставила военачальников игнорировать его, поскольку признание немецкого плана означало бы пересмотр их собственного плана, основанного скорее на политических и сентиментальных, чем на военных соображениях.

Граница севернее Арденн фактически оставалась неохраняемой, в то время как ожесточенное и, как надеялись, решающее наступление должно было начаться на Лотарингию. Основанием этой надежды служила глубокая и почти мистическая вера в силу атаки, в первую очередь в силу атаки французских войск, питавшая собою военные круги в течение целого десятилетия до 1914 г.

Французский план был испытан на практике в августе 1914 г. с катастрофическими последствиями; немецкий план провалился только потому, что он был ослаблен еще до начала войны и не слишком придерживался после ее начала. Постепенно южное крыло немецкой армии усилилось за счет северного наступательного крыла. Когда началась война, продвижение через Бельгию шло точно по плану до определенного момента. Затем Мольтке, германский командующий, попытался внезапно изменить план, отказавшись от обхода Парижа с тем, чтобы попытаться окружить французский центр на выступе Вердена. Для того чтобы это осуществить, необходимо было изменить направление движения на широком фронте, и именно это изменение и возникшая из-за этого неразбериха дали возможность провести успешную контратаку, известную как битва на Марне. Наряду с этим наступление было ослаблено отправкой нескольких дивизий на русский фронт, куда они прибыли слишком поздно, чтобы сыграть какую-либо значимую роль в победе у Танненберга.

Битва на Марне, немногим более, чем просто стычка по стандартам бойни последующих сражений, явилась тем не менее поворотным пунктом всей войны. Она сделала невозможной быструю победу Германии и предоставила время большим, но медленно мобилизуемым материальным ресурсам Британской империи проявить свою действенность, а также перекрыть поставку необходимого импорта морской блокадой. После Марны Западный фронт обосновался на громадном пространстве, и противники перешли к затяжной окопной войне, после предварительного этапа, на котором ряд обходных операций продвинули линию фронта до побережья. В течение трех лет обе стороны делали повторные и приносящие большие потери, но совершенно безуспешные попытки прорвать линию окопов фронтальными атаками. В ход пошли новые военные хитрости, такие как танки и ядовитые газы, но не в достаточно крупном масштабе, чтобы быть действительно эффективным. К числу таких попыток относятся битвы при Лоосе и Аррасе и в Шампани в 1915 г., у Вердена и на Сомме в 1916 г., а также на Ипре в 1917 г.

Однако Западный фронт служил только одним из многих театров войны. На востоке русские добились некоторых успехов против австрийских армий, но их плохо вооруженные войска и неэффективное командование оказались совершенно неспособными удержать свои позиции против превосходящего вооружения и организации немцев, и они понесли огромные потери. Блокада Балтийского и Черного морей лишала англичан возможности поставлять значительное количество военного снаряжения, а русская тяжелая промышленность не способна была удовлетворять потребностям крупномасштабной современной войны. Так что только Дарданеллы могли спасти положение. В случае захвата Дарданелл Турция выпала бы из войны, а в Россию стало бы поступать вооружение в обмен на украинскую пшеницу, и, скорее всего, Болгария, Греция и Румыния немедленно вступили бы в войну на побеждающей стороне. И в таком случае русской революции в 1917 г. могло не быть.

До февраля или марта 1915 г. Дарданеллы были вполне доступны, но британское и французское верховные командования были настолько одержимы уверенностью, что им удастся прорваться на западе, что они не направили туда необходимые войска. Когда, наконец, решение о наступлении было принято, турки получили предупреждение в виде бомбардировки с моря, за которой последовала долгая пауза. Десантные войска, высадившиеся на полуострове Галлиполи 25 апреля, столкнулись с превосходящими силами обороны, и, хотя отдельные пункты на полуострове удерживались ими до декабря, повторные попытки прорвать оборону были отброшены с тяжелыми потерями. По одной из самых странных иронии судьбы, царское правительство России отказалось участвовать в этой операции по политическим соображениям, поскольку оно стремилось захватить Константинополь самолично и не хотело, чтобы в этом участвовала Великобритания. Без сомнения, оно хорошо помнило знаменитую британскую тенденцию никогда не отказываться от захваченной территории, но своей пассивностью оно решило свою судьбу.

Пока предпринимались попытки открыть выход в Черное море, русские армии подвергались безжалостному уничтожению в Польше и Галиции, в результате чего они потеряли 750 тысяч человек пленными и бесчисленное количество убитыми и ранеными. В сентябре, когда эффект этих поражений стал ясен и было очевидно, что атака на Дарданеллы провалилась, Болгария присоединилась к центральным державам, а Сербия оказалась захваченной армиями противника с двух сторон, что открыло прямое сообщение между Германией и Турцией. К концу 1915 г. преимущество явно оставалось на стороне Германии; против серии военных успехов мало что можно было противопоставить, кроме последствий морской блокады, усиленных еще и необычайно плохим урожаем.

К концу 1915 г. для борьбы с этой блокадой Германия начала первую кампанию подводной войны. Ей пришлось отказаться от нее в апреле 1916 г. после протестов со стороны США, но подводная война возымела непреднамеренный эффект, заставив американское правительство менее настойчиво возражать против жестких методов проведения британской блокады. Усиление блокады в 1916 г. привело к тому, что подводная война возобновилась и велась с еще большим успехом в июне, после Ютландского сражения, не принесшего определенной победы ни одной из сторон. В январе 1917 г. были потоплены корабли общим водоизмещением в 368 тысяч тонн, а в феврале было объявлено, что все корабли, нейтральных стран или каких-либо других, могут быть атакованы без предупреждения.

Это заявление послужило официальным основанием для вступления в войну США. Истинной же и гораздо более веской причиной послужил тот факт, что союзники получили в кредит большое количество вооружения и всевозможного военного оборудования, к тому же не вызывало сомнения, что если Германия одержит победу – что казалось вполне вероятным, – то эти кредиты никогда не будут возвращены США.

Война была объявлена 6 апреля 1917 г., но прошло больше года, прежде чем американская армия оказалась готовой к выступлению. И тем не менее было очевидно, что для Германии как никогда важно отыскать быстрое решение. Эффект блокады, однако, был несколько ослаблен завоеванием пшеничных земель и нефтяной скважины Румынии в 1916 г.

Почти одновременно со вступлением Америки в войну в России началась революция. Февральская революция была делом двух противоборствующих сил, которые временно сошлись вместе: массы, уставшие от бессмысленной кровавой бойни, и буржуазия, желавшая действовать эффективнее, чем была на это способна коррумпированная царская бюрократия. Революционное правительство пыталось заставить армию начать очередное, обреченное на провал наступление, но тем временем солдаты устремились домой, и в ноябре большевики с их простой и популярной программой «Мир народам, землю крестьянам!» сумели укрепить свою власть и установить правительство революционных советов.

Первым же декретом правительства большевиков стало обращение ко всем воюющим державам с предложением заключить мир без аннексий и контрибуций. Это обращение правительства пренебрежительно игнорировали и как можно тщательнее скрывали от народа. После чего большевики подписали перемирие и начали переговоры о сепаратном мире, который был наконец заключен в Брест-Литовске 3 марта 1918 г.

Правительства не были готовы к миру, но русская революция сразу же начала воздействовать на умы и симпатии солдат и рабочих по всей Европе. Отклики на русскую революцию в Англии мы рассмотрим в следующем разделе. Во Франции началось повсеместное требование мира, в армии вспыхивали мятежи, которые охватили одно время не менее 16 армейских корпусов. Число дезертиров возросло до угрожающей цифры в 21 тысячу человек в 1917 г. В Германии под руководством революционных социалистов произошло крупное восстание во флоте и также ряд забастовок. Свыше миллиона рабочих приняло участие во всеобщей забастовке в январе.

Поэтому в 1918 г. перед всеми правительствами встал вопрос, смогут ли они выиграть войну на полях сражений, прежде чем народный гнев внутри страны сметет и войну, и само правительство. В Германии, где оппозиция нарастала быстрее всего и народ страдал от голода из-за блокады, положение особенно ухудшилось в связи с появлением первых контингентов американских войск во Франции. Окончание войны с Россией высвободило ряд дивизий для Западного фронта, и британская армия была почти уничтожена во время бешеного наступления осенью 1917 г., когда 400 тысяч солдат были принесены в жертву, когда они пытались пробиться через болота вокруг Ипра. В течение нескольких месяцев немцы могли рассчитывать на численное превосходство на западе, хотя оно оказалось менее выраженным, чем ранее у союзников.

В марте неожиданной атакой был прорван слабо охраняемый фронт британской пятой армии между Аррасом и Уазой, и только ценой огромных усилий удалось закрыть эту брешь. Вторая атака в апреле между Ипром и Ла-Бассе и третья в мае на Эне, хотя и достигли определенных успехов, не смогли добиться решающих результатов. Атаки постепенно становились все реже, и больше не оставалось резервов, чтобы восполнить людские потери и технику. По другую сторону линии фронта начали прибывать американские войска – по 300 тысяч человек в месяц. С 8 августа по всему фронту начался ряд успешных контратак, заставивших германские армии сдавать одну позицию за другой и нести тяжелые потери, хотя им и удалось сохранить сплошную линию фронта. В других местах поражение выглядело еще более сокрушительным. Турции, Болгарии и Австрии пришлось заключить перемирие, в то время как Германии угрожало вторжение с юга, на противостояние которому у нее не осталось сил.

В начале ноября разразилась революция в Германии. Матросы в Киле, когда им приказали выйти в Северное море, отказались выполнить приказ и организовали в портах советы. Их посланники рассеялись по стране, и повсюду весть об успехе моряков послужила сигналом к восстанию. В Берлине Либкнехт, пользовавшийся огромным влиянием, уже призывал народ к действию. 6 ноября немецкие делегаты покинули Берлин с тем, чтобы просить о перемирии; 9-го кайзер отрекся от престола, после чего была образована республика во главе с президентом Эбертом, правым социал-демократом.

Условия перемирия были по сути близки к безоговорочной капитуляции, но большинство немецкого народа, несомненно, верило, что в конце концов в основу мира будут положены знаменитые «Четырнадцать пунктов» президента Вильсона, представлявшие собой проект соглашения, который он опубликовал в январе, как справедливый и разумный, по его мнению. Эти пункты включали в себя свободу морей, всеобщее разоружение, «беспристрастное урегулирование всех колониальных претензий»; и по умолчанию они подразумевали отсутствие любых аннексий или контрибуций.

Опубликование этой программы, наряду с другими предложениями подобного же характера, сделанными со времени вступления Америки в войну, произвело большое впечатление на народы союзников. Они не знали о сети тайных договоров и соглашений, – зачастую противоречивших друг другу, – при помощи которых их правительства уже заранее поделили добычу. В то время, когда громкие фразы, служившие для прославления начала войны, уже приелись, программа Вильсона окружила борьбу новым ореолом идеализма и помогла возродить веру в то, что война ведется в защиту справедливости и демократии. Правящие классы были вполне готовы всячески поддерживать эту веру. Но этой вере был нанесен смертельный удар, когда споры на Версальской мирной конференции выявили настоящие цели – откровенно империалистические цели буржуазии держав-победительниц.

2. Внутренний фронт

Подобно своим собратьям из Второго интернационала, британская лейбористская партия с начала войны полностью сдалась на милость правительства и правящего класса. В 1910 г., когда опасность войны, разразившейся в 1914 г., уже не вызывала сомнения, Интернационал на конгрессе в Базеле принял резолюцию, которой все социалистические партии подтверждали, что в случае войны «их обязанностью является вмешательство ради скорейшего ее прекращения и что все их усилия будут направлены на использование политического и экономического кризиса, порожденного войной, для того чтобы поднять народ и тем самым ускорить падение господства капиталистического класса». В самый канун войны эти обязательства были вновь подтверждены на огромной демонстрации на Трафальгарской площади, где среди выступавших присутствовали Кейр Гарди и Артур Хендерсон. Такие же демонстрации состоялись во многих больших городах.

Но уже в конце августа лейбористская партия приняла решение поддерживать кампанию по мобилизации, проводимую правительством, и, вместо того чтобы попытаться «поднять народ», лейбористская партия и конгресс тред-юнионов постановили, что: «Необходимо немедленно приложить все усилия к тому, чтобы прекратить существующие споры, будь то стачки или локауты, и в каждом случае возникновения новых разногласий во время войны, все заинтересованные стороны должны прилагать всяческие усилия для достижения мирного разрешения конфликта, прежде чем прибегать к забастовкам или локаутам».

Такая капитуляция оставила рабочих без руководства, дезорганизованными, и, пожалуй, она больше, чем что-либо другое, заставила их поверить в правильность официальной пропаганды о характере войны. Из всех европейских социалистических партий только большевики проводили революционную агитацию против войны. Помимо них такую оппозицию войне оказывали лишь небольшие группы или отдельные лица, такие как Роза Люксембург и Карл Либкнехт в Германии, Коннолли в Ирландии и Джон Маклин в Шотландии. В Англии оппозиция войне часто принимала общепринятую форму пацифизма.

Приведенная выше резолюция скоро была подкреплена прямыми соглашениями с правительством о недопущении забастовок и об отказе от профсоюзных гарантий, для достижения которых потребовалась упорная борьба нескольких поколений рабочих. Был введен принудительный арбитраж, и в ряде отраслей промышленности стачки объявлялись вне закона. Согласно акту об обороне страны, была введена строгая цензура, которая разрешала левой печати вести пропаганду самого общего характера, и даже при этих условиях пресса подвергалась нападкам и запретам. Позднее, когда либеральное правительство сменила «национальная» коалиция, лидеры лейбористской партии, в том числе Хендерсон и Клайне, стали членами этих правительств, наряду с Черчиллем, Ллойд Джорджем, Карсоном и Бонаром Лоу.

Передача профсоюзного аппарата в руки правительства облегчила подготовку всей экономики страны к войне. Правительственный контроль был установлен над судоходством и железными дорогами и над наиболее важным для военных целей сырьем, таким как хлопок, железо и сталь. Государственный капитализм в значительной степени ускорил рост монополий и концентрацию капитала, уже отмеченную нами как одну из характерных черт империализма. Крупные тресты и объединения, особенно в металлургической и химической промышленности (например, в производстве взрывчатых веществ и ядовитых газов), развивались благодаря сверхприбылям, получаемым крупнейшими концернами. Капитал лился потоками, и большая часть прибыли, чтобы избежать налогообложения, использовалась для строительства новых заводов и фабрик, которые во многих случаях были почти бесполезными в мирное время. Некоторые фабрики строились правительством и после окончания войны продавались трестам за ничтожную долю их первоначальной стоимости.

Таким образом, война привела к искусственному процветанию промышленности, подготовившему почву для великой депрессии. Переход от бума к нищете оказался тем более резким, поскольку промышленность военных лет концентрировалась в основном на производстве товаров особого назначения и основывалась на займах. Почти 7 миллиардов фунтов стерлингов прибавилось к государственному долгу в период 1914–1918 гг., что тяжелым бременем легло на промышленность, и это бремя становилось все тяжелее по мере падения цен с высот, до которых их подняла инфляция военного времени. Следовательно, главным итогом войны явилось усиление концентрации британского капитализма без увеличения его производительности или реальной силы.

В первые месяцы войны забастовки почти прекратились, цены быстро возросли, тогда как заработная плата осталась далеко позади. Появилось большое число безработных, пока призыв в армию и потребности военной промышленности не аннулировали последствий первоначальных неурядиц. В феврале началось развитие рабочего движения в крупном промышленном центре Клайда, проходившее под руководством профсоюзных комитетов, которые заняли места, покинутые официальными руководителями профсоюзов. Забастовки, проходившие в военное время, носили сначала совершенно аполитичный характер, поскольку были направлены не против войны, а против экономических проблем.

Позднее, когда началась борьба против призыва в армию, введенного постепенно с осени 1915 г. до весны 1916 г., а в особенности после революции в России, стачки приняли политический характер. Однако с самого начала многие руководители, такие как Маклин, выступали как признанные революционеры и антимилитаристы.

Февральские забастовки на предприятиях Клайда вынудили правительство увеличить заработную плату на 1 пенс в час. Они также внушили ему необходимость принятия Закона о боеприпасах, предназначенного для контроля за производством оружия, боеприпасов и взрывчатых веществ. Закон позволил правительству реквизировать оружейные заводы, забастовки на них были запрещены, а трудовые споры передались в принудительные трибуналы. Невзирая на закон, в июле 1915 г. 200 тысяч шахтеров Южного Уэльса бастовали целую неделю и добились нового соглашения.

Клайд оставался по-прежнему центром рабочего брожения. Профсоюзные комитеты организовали союз, получивший название «Рабочие Клайда», который очень скоро стал рупором всего региона. Забастовка против роста арендной платы, своевременно подкрепленная забастовками промышленных рабочих, положила конец грабительским поборам домовладельцев Глазго и вынудила правительство издать Акт об ограничении арендной платы. На протяжении всего 1915 г. происходили постоянные забастовки, которых не могли предотвратить ни правительство, ни профсоюзные чиновники. В начале 1916 г., в основном в связи с внутренней слабостью комитета, правительству удалось предпринять ряд действий против движения. Газета комитета «Уоркер» была запрещена, и наиболее активные руководители движения были высланы или посажены в тюрьму; так, Джон Маклин был приговорен к трем годам тюремного заключения. С этого времени эпицентром бурь и брожений стал Шеффилд.

В ноябре была проведена успешная забастовка, в которой участвовали 10 тысяч человек, добившихся освобождения рабочего, забранного в армию. Самая крупная забастовка произошла в мае 1917 г., когда 250 тысяч механиков, почти из всех промышленных центров Англии, прекратили работу в знак протеста против замены квалифицированных рабочих неквалифицированными и против предполагавшегося увеличения призыва в армию. Правительство арестовало руководителей забастовки, и отказ от борьбы некоторых из менее организованных городов после двухнедельной борьбы привел к поражению.

К этому времени известие, что в России произошла революция, распространилось повсюду, и грандиозные массовые митинги и демонстрации не оставили сомнений в симпатиях к ней со стороны британских рабочих. Симпатия эта особенно сильно проявилась на съезде, состоявшемся в Лидсе в начале июня, где присутствовало 1150 делегатов, представлявших все направления рабочего движения. Еще более запоминающимся стало событие, в котором Макдональд и Сноуден играли ведущую роль во всех дебатах и помогали принимать резолюцию, одобряющую создание совета рабочих и солдат (народ Британии только еще учился называть такие сборища русским словом «советы») по всей стране. Другим показателем изменившегося настроения народа послужило мудрое решение Хендерсона уйти из военного кабинета. Реакционеры, сумевшие сохранить за собой господство на съезде в Лидсе хитроумно рассчитанным сдвигом к левым, оказались достаточно сильны, чтобы помешать проведению в жизнь решений, принятых съездом. И когда в ноябре большевики захватили власть, реакционеры в лейбористской партии заняли откровенно враждебную позицию по отношению к молодой Советской республике. Среди рядовых рабочих симпатии к большевикам продолжали расти, хотя до заключения перемирия они не могли вылиться в какую-либо конкретную форму. Однако движение профсоюзных комитетов вело активную пропаганду, призывая поддержать призыв большевиков к заключению мира.

В 1919 г., когда правительство Ллойд Джорджа послало против Советской России экспедиционные войска в Архангельск, начался широкомасштабный протест против действий правительства. Во многих случаях солдаты, отправляемые на этот новый фронт, восставали и отказывались подчиняться приказу; вспыхивали даже мятежи в войсках, уже находившихся там. Создание национального комитета «Руки прочь от России» заставило правительство отозвать свои войска и отказаться от прямой интервенции. Но оно продолжало поддерживать деньгами и вооружением белые армии, которые боролись против советского правительства во многих частях России.

Интервенция достигла своего кульминационного момента в 1920 г., когда Польшу подбили на вторжение в Россию. Британские рабочие ответили на это созданием «советов действия», и отказ лондонских докеров грузить военное снаряжение для Польши на пароход «Джолли Джордж» воспламенил всю страну и довел напряжение до наивысшей точки. В августе, когда поляки стали отступать, Ллойд Джордж пригрозил советскому правительству войной, в случае если оно не отведет свои войска назад. Немедленно после того, как эта угроза стала известной, была созвана специальная конференция лейбористской партии и конгресса тред-юнионов, на которой было принято решение о всеобщей стачке с целью предотвратить войну. Ллойд Джордж немедленно изменил тактику и посоветовал полякам заключить мир.

В Ирландии реакция на войну оказалась несколько другой. В то время как Редмонд и буржуазные националисты поддерживали Англию и превратились в вербовщиков солдат, левое крыло волонтеров и Конноли выступали против войны и готовились к вооруженному восстанию. Они были готовы, в случае необходимости, искать помощи у Германии, так же как «Объединенные ирландцы» искали помощи у Франции. В то же время Конноли не питал особых иллюзий относительно немецкого империализма, и его позиция четко выразилась в знаменитом лозунге: «Мы не служим ни королю и ни кайзеру, но Ирландии».

Среди самих волонтеров также имелись разногласия: одна часть их, руководимая Пирсом, стремилась начать стачку как можно раньше, в то время как другая, которая пошла за Макниллом, предпочитала оставаться пассивной в надежде добиться уступок после войны. Разногласия достигли такой глубины, что, когда на Пасху в 1916 г. было решено организовать восстание, Макнилл отдал приказ об отмене решения, в результате чего повстанческие силы оказались полностью дезорганизованы. Но даже в таких условиях и хотя восстание ограничилось почти исключительно Дублином, 20 тысячам солдат потребовалась целая неделя на его подавление. Пирс, Конноли и большинство других руководителей были захвачены в плен и казнены.

Подавление пасхального бунта послужило скорее началом, чем концом восстания в Ирландии. В течение следующих двух лет рабочее и национальное движение здесь неуклонно возрастало. В 1918 г. попытка распространить обязательную воинскую повинность на Ирландию сорвалась благодаря всеобщей забастовке. Однако новое движение развивалось в основном под руководством партии Шин-Фейн, буржуазно-националистической организации, находившейся в оппозиции к английскому правлению, но не принимавшей участия в восстании 1916 г. Руководители партии Шин-Фейн всячески старались не допустить элементов классовой или аграрной борьбы в партизанской войне, которая велась в 1919–1921 гг. По этой причине произошел разрыв между массами и руководством восстания и был открыт путь для заключения договора в декабре 1921 г., по которому создавалось Ирландское свободное государство. Суть договора заключалась в том, что господствующие слои ирландской буржуазии получили определенные, важные для них уступки от английского правительства, а взамен взяли на себя задачу подавить революционное движение рабочих и крестьян, которое уже начинало выходить из-под их контроля и становилось столь же опасным для них, как и для англичан.

Конец войны наступил в тот момент, когда ситуация оказалась чрезвычайно тревожной для правительства. Оппозиция войне и симпатии к русской революции продолжали расти. Профсоюзные комитеты совершенствовали свою национальную организацию. Серьезный военно-морской мятеж едва удалось предотвратить ценой уступок, и в сентябре в Лондоне вспыхнула забастовка полицейских, требовавших повышения заработной платы. Именно эти всеобщие беспорядки, которые всюду давали себя знать и были гораздо более серьезными, чем это могло показаться с виду, заставили лейбористскую партию подготовить свою первую открыто социалистическую программу «Труд и новый социальный порядок». Правда, социализм этой программы был крайне расплывчатым и отодвигался в далекое будущее, но он служил средоточием и одновременно отвлечением всеобщего стремления людей к совершенно другой жизни.

Как только кончилась война, началась эпидемия массовых восстаний в армии. Первое из них вспыхнуло в Шореме уже через два дня после подписания перемирия, и вскоре восстание распространилось на множество лагерей во Франции и по всему югу Англии. Самые решительно настроенные подразделения были поспешно демобилизованы, а политическая неопытность руководителей помешала мятежам добиться чего-то большего, чем местных успехов, но они вызвали огромную тревогу в рядах правительства.

Никто не ощущал изменения обстановки лучше, чем Ллойд Джордж, обладавший особенной способностью распознавать настроения масс. Он прекрасно понимал опасность революции, что видно из меморандума, составленного несколько позже, в котором он заявлял: «Европа полна революционными идеями. В груди рабочего класса царит не чувство подавленности, а страстное возмущение против условий, которые преобладали до войны. Вся существующая система, политическая, социальная и экономическая, вызывает недоверие всего населения Европы».

Именно это чувство безвыходности заставило его принять внезапное решение на «выборах хаки» 1918 г., состоявшихся в то время, когда большая часть солдат еще не имела возможности голосовать, а тысячи новых избирателей, только что получивших право голоса, еще не были включены в списки. Он подготовил программу, в которой к социальной демагогии («дома для всех и страна, достойная героев») примешивалась более злонамеренная попытка обратить существующие беспорядки в ненависть к Германии. При таких условиях успех был неизбежен, хотя лейбористская партия собрала два с четвертью миллиона голосов и получила 57 мест в парламенте, Ллойд Джордж добился большинства, что может быть истолковано как получение полномочий для безумного и имеющего катастрофические последствия Версаля.

С окончанием войны и, прежде всего, с созданием социалистического государства в Советском Союзе Великобритания, как и мир в целом, вступила в новую историческую эпоху. Эпоха империализма начинала переходить в эпоху общего кризиса капитализма и смены капитализма социализмом.

Примечания

1

Вергельд – денежная компенсация за убийство свободного человека, установленная в германских варварских правдах. Вергельд выплачивался родом убийцы семье убитого, постепенно вытеснив кровную месть, в зависимости от социального положения убитого, его пола и возраста, от того, к какой национальности он принадлежал.

2

Тауншип – административно-территориальная единица, включающая деревню или небольшой городок.

3

Манор (англ, manor) – феодальное поместье в средневековых Англии и Шотландии, основная хозяйственная единица экономики и форма организации частной юрисдикции в этих государствах. Манор представлял собой комплекс домениальных земель феодала, общинных угодий и наделов лично зависимых и свободных крестьян, проживающих во входящей в состав манора деревне. Основой манорального хозяйства были отработочные повинности зависимых категорий крестьян (вилланов, коттариев, хазбендменов) и судебная юрисдикция феодала над ними.

4

Область датского права – территория в северо-восточной части Англии, отличавшаяся особыми правовой и социальной системами, унаследованными от норвежских и датских викингов, завоевавших эти земли в IX в.

5

«Книга Страшного суда» – свод материалов первой в средневековой Европе всеобщей поземельной переписи, проведенной в Англии в 1085–1086 гг. по приказу Вильгельма Завоевателя.

6

Этельред II Неразумный – король Англии из Уэссекской династии. Слабый правитель, при котором викинги захватили значительную часть Англии и Этельред в 1013 г. был вынужден бежать.

7

Династия Годвинсонов (англ. House of Godwin) – англосаксонская семья, одна из ведущих дворянских семей в Англии за последние 50 лет до нормандского завоевания.

8

Это название гораздо более позднего времени. Дело в том, что место битвы Гарольда тогда не имело конкретного названия.

9

В феодальной англо-нормандской Англии и Ирландии гонорар рыцаря представлял собой единицу измерения земли, которая считалась достаточной для его поддержки.

10

Благотворительная работа – усадебная обязанность выполнять такие сезонные работы, как пахота и уборка урожая. Первоначальное значение этого слова было «одолжение», но позже выполнение таких работ стало обязательным.

11

Иоанн Безземельный – король Англии с 1199 г. и герцог Аквитании из династии Плантагенетов, младший сын Генриха II и Алиеноры Аквитанской.

12

Общий мир для защиты людей и собственности, закрепленный в Средневековье на больших территориях, а позже и на всей королевской области законом, управляемым властью британского монарха.

13

Убийство архиепископа у алтаря в его собственном кафедральном соборе потрясло средневековую Европу. Уже 21 февраля 1173 г. папа Александр III причислил священномученика к лику святых.

14

Общее право – единая система прецедентов, общая для всей Великобритании, наряду с правом справедливости является одной из составных частей прецедентного права, которое имеет главенствующее значение в странах англо-американской правовой системы.

15

Уолтер – 43-й архиепископ Кентерберийский, главный юстициарий Англии в 1193–1198 гг., лорд-канцлер с 1199 г.

16

Интердикт – в римско-католической церкви временное запрещение всех церковных действий и треб, налагаемое папой или епископом.

17

Гогенштауфены, или Штауфены (нем. Hohenstaufen или Staufen) – одна из величайших династий южногерманских королей (в эпоху Средневековья) и императоров Священной Римской империи (1138–1254), угасшая в мужском поколении в 1268 г., со смертью Конрадина.

18

Иоанн I Баллиоль, или Джон Баллиоль, – король Шотландии, занявший престол по итогам «Великой тяжбы» и признавший сюзеренитет Английского королевства, что послужило причиной трехсотлетней войны за независимость Шотландии.

19

Бертран дю Геклен (Дюгеклен) (фр. Bertrand du Guesclin; 1320 – 13 июля 1380 г.) – коннетабль Франции в 1370–1380 гг., выдающийся военачальник Столетней войны.

20

Поддерживая Шарля де Блуа, мужа Жанны де Пентьевр, претендента на герцогскую корону, он, ведя войну в течение нескольких лет в лесу Пэмпон и его окрестностях, становится тем, кого англичане будут бояться: Черный Дог де Броселианд.

21

В это время большая часть английского населения считала английский королевский двор коррумпированным. Поскольку члены парламента искренне стремились искоренить коррупцию и реформировать королевское правительство, появилось данное название парламентской сессии.

22

Лолларды – средневековая религиозная христианская община социально-уравнительного характера, возникшая из религиозно-благотворительных братств, появившихся в начале XIV в. в Германии и Нидерландах. Лолларды отрицательно относились к католической церкви и подвергались преследованиям.

23

Фрайеры, или братья, отличаются от монахов тем, что они призваны жить по евангельским советам (обетам бедности, целомудрия и послушания) в служении обществу, а не через уединенный аскетизм и преданность.

24

Меркантилизм – система доктрин, выдвигавшихся авторами трактатов XV–XVII вв., обосновывавших необходимость активного вмешательства государства в хозяйственную деятельность, в основном в форме протекционизма: установления высоких импортных пошлин, выдачи субсидий национальным производителям и т. д.

25

Обе королевы, Мария и Елизавета, были объявлены парламентом сначала незаконнорожденными, а затем снова узаконены в своих правах.

26

Хью Латимер – епископ Вустерский, известный деятель английской Реформации. Во времена правления королевы Марии I был сожжен на костре как еретик.

27

«Елизаветинское установление» – это название, данное религиозным и политическим мерам, принятым для Англии во время правления Елизаветы I (1558–1603), которые приводят протестантскую английскую Реформацию к завершению.

28

Мартин Буцер – немецкий богослов и проповедник, глава Реформации в вольном имперском городе Страсбург.

29

В своем Истинном законе он устанавливает божественное право королей, объясняя, что короли являются более высокими существами, чем другие люди, по библейским причинам.

30

Высокая церковь – направление в протестантизме, стремящееся к сохранению дореформационного традиционного богослужения.

31

Прерогативный суд – это суд, через который осуществлялись дискреционные полномочия, привилегии и юридические иммунитеты, оставленные суверену.

32

Великая ремонстрация – акт, представлявший собой список злоупотреблений королевской власти, переданный королю Англии Карлу I.

33

Армия нового образца (англ. New Model Army) – вооруженные силы «круглоголовых», созданные в 1644 г. в ходе английской гражданской войны по инициативе Оливера Кромвеля на основе «железнобоких». В Армии нового образца царила жесткая дисциплина и культивировался высокий религиозный (протестантский) дух. Одним из главных средств воспитания парламентской армии считалось изучение солдатами Священного Писания.

34

Маркиз Монтроз – глава сторонников Карла в Шотландии.

35

Клобмены – участники крестьянского движения в Англии в марте – ноябре 1645 г. в период английской революции, третья сила английской гражданской войны, равно враждебная как кавалерам, так и «круглоголовым».

36

«Охвостье» – принятое в исторической литературе название английского парламента в период с 1648 по 1652 г.

37

Джерард Уинстенли – английский социалист-утопист XVII в., руководитель и идеолог движения диггеров.

38

Содружество – политическая структура в период с 1649 до 1660 г., когда Англия и Уэльс, а затем вместе с Ирландией и Шотландией, регулировались в республике после окончания второй английской гражданской войны и суда и казни Карла I.

39

Закон о монастырях был актом парламента Англии, который запрещал монастыри, определяемые как религиозные собрания более пяти человек, кроме ближайших родственников, за пределами англиканской церкви.

40

Названия «виги» и «тори» вошли в употребление лишь спустя несколько лет, во время знаменитого кризиса 1680 г., но сами партии существовали уже давно. В современном смысле слова они не были политическими партиями, однако представляли вполне определенные интересы ограниченного электората. Не было тогда еще и подобия современной системы управления с помощью кабинета министров.

41

Диссентеры – в Англии одно из наименований протестантов, отклонявшихся от официально принятого вероисповедания. Термин появился в связи с распространением Реформации и применялся с XVI в. для обозначения тех, кто подвергался преследованиям со стороны государственной церкви.

42

Война из-за уха Дженкинса – англо-испанская война, окончившаяся в 1739 г., формальным поводом к ней послужили действия испанского капитана, отрезавшего ухо английскому моряку Дженкинсу.

43

Слово «империалист» в данном случае и на протяжении всей главы употребляется скорее в своем популярном значении «захватчик», чем в том особом, которое придал этому слову В.И. Ленин, считавший империализм высшей стадией развития капитализма, и в котором оно встречается в последних главах этой книги.

44

Исторически сложилось так, что государственный секретарь Англии выдавал ордер на арест автора, печатника или издателя крамольной клеветы без указания имен лиц, подлежащих аресту. Такие ордера были запрещены парламентом в 1766 г. Общий ордер – это ордер, предоставляющий сотруднику правоохранительных органов широкие полномочия или полномочия для обыска и выемки неизвестных мест или лиц.

45

Джетро Талл – английский агротехник и изобретатель, один из первых научных теоретиков сельского хозяйства эпохи Просвещения, стоявший у истоков британской аграрной революции XVIII–XIX вв. Изобрел рядовую сеялку на конной тяге, внес изменения в конструкцию конной мотыги.

46

Термин «морской уголь» мог использоваться потому, что уголь прибывал в другие порты, такие как Лондон, морем – чаще всего в виде партии из Ньюкасла. Другое, более вероятное объяснение состоит в том, что морской уголь изначально был найден в вымытой форме на пляжах северо-востока и в других частях страны.

47

Восстание в Норе явилось продолжением успешного восстания в Спитхеде, которое произошло годом раньше. Оба эти восстания не носили ярко выраженного политического характера, но в обоих случаях причины, их породившие, были одинаковы: низкая заработная плата, несвоевременная ее выплата, плохая пища и жестокое обращение во флоте. Однако многие матросы-ирландцы рассчитывали и на то, что это восстание поможет их делу.

48

«Сто дней» – период французской истории между произошедшим 1 марта 1815 г. возвращением к власти во Франции Наполеона I и свершившимся 7 июля 1815 г. роспуском правительственной комиссии, которая отвечала за исполнительную власть после второго отречения Наполеона I.

49

Каслри – министр иностранных дел Великобритании. После падения Наполеона один из самых влиятельных людей Европы, представлял Великобританию на Венском конгрессе.

50

Фритредерство, манчестерство – направление в экономической теории, политике и хозяйственной практике, провозглашающее свободу торговли и невмешательство государства в частнопредпринимательскую сферу жизни общества.

51

Вместе с тем британский экспорт во внутреннюю Азию быстро увеличился приблизительно с 1850 г. за счет России.

52

Это была первая и последняя война, в ходе которой население Англии имело точные сведения обо всем происходившем. Электрический телеграф привел к появлению военных корреспондентов, а военная цензура еще не вмешивалась в их деятельность. Отсюда и те сенсации, которые производили на общество сообщения Рассела в «Таймс».

53

Но Кобден, Брайт и их последователи неуклонно поддерживали Север.

54

Кобден умер в 1865 г.

55

Кровавое во скресенье – событие, происшедшее в Лондоне 13 ноября 1887 г., когда демонстранты, протестующие против безработицы и Закона о принуждении в Ирландии, а также требующие освобождения депутата парламента Уильяма О’Брайена, столкнулись со столичной полицией и британской армией.

56

Но следует отметить и важную противоположную тенденцию: рост империалистического крыла либеральной партии, в политике которого, как, например, в случае с Джозефом Чемберленом, часто имеется любопытная примесь радикализма. Это крыло сыграло важную роль в 1914 г. Под конец империалисты решили, что тори могут лучше служить их интересам, но как раритет сохранилась группа сэра Дж. Саймона.

57

«Веселая Англия» – понятие относится к английскому автостереотипу, утопической концепции английского общества и культуры, основанной на идиллическом пасторальном образе жизни, который якобы преобладал в ранней современной Британии в свое время между Средневековьем и началом промышленной революции.

58

Гильдии, в которые входили подмастерья, то есть люди, работающие по найму.

59

Петиции с политическими требованиями были испытанным методом агитации. Они широко использовались сторонниками Уилкиса против хлебных законов 1815 г.

60

Дело «Тэфф Вейл» (1900–1901) в Великобритании – успешное судебное разбирательство по иску, поданному железнодорожной компанией «Тэфф Вейл» против Объединенного общества железнодорожных служащих (ASRS), в котором суды постановили, что профсоюзу можно предъявить иск о возмещении ущерба, вызванного действиями его должностных лиц в трудовых спорах. Оппозиция этому решению во многом стимулировала рост зарождающейся Британской лейбористской партии.

61

Некий сэр Джордж Кемпбелл заметил в палате общин: «Если уж китайцев надлежит отравлять опиумом, то я бы предпочел, чтобы они отравлялись с пользой для наших индийских подданных(!), чем с пользой для чьей-либо другой казны».

62

Сесил Родс – южноафриканский политик и предприниматель, деятель британского империализма, организатор английской колониальной экспансии в Южной Африке, по мнению некоторых, архитектор апартеида.

63

Вполне вероятно, что именно эти войны главным образом и вызвали те элементы жестокости, страхов и суеверия в африканской культуре, о которых мы столько слышали.

64

В договоре указывалось, что Франция «не имеет намерения менять политический статут Марокко» – это обычная формулировка, которая в обращении цивилизованных стран с варварскими государствами всегда является предвестником захвата.

65

Показательно, что первый конфликт между Англией и Германией возник в связи с концессиями на строительство турецкой железной дороги в 1892 г.

66

По-видимому, по крайней мере три члена кабинета – Асквит, Грей и Холдейн – знали о ведущихся переговорах. С технической стороны самую большую ответственность несет Генри Уилсон, начальник генерального штаба. Капитан Лиддел Гарт определяет эти переговоры как «веревку, затянутую вокруг шеи британской политики».

67

По-видимому, по крайней мере три члена кабинета – Асквит, Грей и Холдейн – знали о ведущихся переговорах. С технической стороны самую большую ответственность несет Генри Уилсон, начальник генерального штаба. Капитан Лиддел Гарт определяет эти переговоры как «веревку, затянутую вокруг шеи британской политики».

68

«Маунтджой» был первым кораблем, груженным провиантом, протаранившим блокаду и прорвавшимся сквозь туман в гавань к Дерри, когда протестанты были там осаждены католиками-якобитами в 1689 г.

69

Анриетта Кайо, жена премьер-министра Франции, застрелила редактора газеты «Фигаро» Кальметта за яростные нападки на ее мужа. Убийство и последовавший за ним скандал стали частью дебатов на национальных выборах в апреле, которые продолжили ожесточенную политическую борьбу между радикальными республиканцами и консерваторами, включая французских монархистов.

70

На самом деле английское правительство являлось одним из главных виновников возникновения Первой мировой войны.

Content

Артур Лесли Мортон
История Англии. Как народ создал великую державу

Глава I Племена и легионы

1. Иберийцы

2. Кельтские племена

3. Римская Британия

4. Падение римского владычества

Глава II Развитие феодализма

1. Англосаксонское нашествие

2. Тауншип

3. Христианство

4. Скандинавы

5. Конец саксонского периода

Глава III Феодальная англия

1. Нормандское завоевание

2. Социальная структура Англии времен «Книги Страшного суда»

3. Королевская власть, бароны, церковь

4. Международные отношения

5. Великая хартия

Глава IV Упадок феодализма

1. Торговля и города

2. Зарождение парламента

3. Уэльс, Ирландия, Шотландия

4. Столетняя война и переворот в военной технике

5. «Черная смерть» (чума)

6. Крестьянское восстание

7. Политическое значение ереси лоллардов

Глава V Конец средневековья

1. Век парадокса

2. Парламент и Ланкастеры

3. Столетняя война – II

4. Война Белой и Алой розы

Глава VI Новая монархия и буржуазия

1. Суконная промышленность

2. Географические открытия

3. Аграрная революция

4. Монархия Тюдоров

5. Реформация в Англии

6. Контрреформация и «Елизаветинское установление»

Глава VII Предпосылки английской революции

1. Борьба с Испанией

2. Колониальные торговые компании

3. Корона и парламент

4. Пуритане

5. Характер основных проблем английской революции

Глава VIII Английская революция

1. Долгий парламент. Классы и партии

2. Гражданская война

3. Расправа над королем

4. Левеллеры

Глава IX Республика и компромисс

1. Ирландия. Шотландия

2. Республика

3. Компромисс 1660 г

4. Компромисс 1688 г

Глава X Англия вигов

1. Военное финансирование

2. Партийная политика

3. Колониальная война

4. Американская революция

5. Война и промышленность

Глава XI Промышленная революция

1. Сельское хозяйство

2. Топливо, железо и транспорт

3. Текстиль. Спинхемлендский эксперимент

4. Французская революция

5. Наполеоновские войны

Глава XII Триумф промышленного капитализма

1. Англия после Ватерлоо

2. Война в деревнях

3. Фабричное законодательство

4. Корни либерализма

5. Билль о реформе

Глава XIII Либеральное господство

1. Новый закон о бедных и век железных дорог

2. Хлебные законы

3. Внешняя политика: от Палмерстона до Дизраэли

4. Второй билль о реформе

Глава XIV Организация рабочего класса

1. Революционный тред-юнионизм

2. Чартисты

3. Новая модель тред-юнионизма

4. Социализм и организация неквалифицированных рабочих

5. Война за землю и национально-освободительная борьба в Ирландии

Глава XV Колониальная экспансия

1. Индия

2. Канада и Австралия

3. Египет

4. Тропическая и Южная Африка

Глава XVI Причины первой мировой войны

1. Империализм

2. Тройственный союз, Тройственное соглашение

3. Внутренний кризис 1906–1914 гг

4. Путь к Сараево

Глава XVII Мировая война. Мировой кризис

1. Первая мировая война

2. Внутренний фронт

Примечания