Андрей Меркулов

Литовский узник. Из воспоминаний родственников

Край родной

Глава 1

В тишину леса улетел хриплый протяжный сигнал. Застучали вагонные сцепы. Паровоз, задохнувшись от напряжения, окутался тучей рваного пара и, выбрасывая из трубы черные клубы дыма, со скрежетом, скрипами неторопливо набирал ход. Последний вагон, уходя за поворот, мигнул красными огнями и скрылся. Плотный шум, наполнявший лес, затихал в непроглядной дали.

Кругом чернел густой лес. Снег сошел, природа только начала пробуждаться. Земля, напоенная влагой, сбрасывала последние оковы зимы, оживала; в воздухе туманного утра пахло сыростью, прелыми листьями, талой землей.

Мы надели за спины свои котомки и пошли через поле от железнодорожного переезда к родной деревне, ее середине – Мочалиной горе. Впереди бабушка, за нею наша семья – мама, тетя, два старших брата.

С горы открылась неширокая округа, разделенная извилистой рекой на две части: низменную – в нее переходил правый пологий берег, и возвышенную левую с гребнем высокого, заросшего деревьями оврага. С обеих сторон к реке тянулись узкие ленты ольховых зарослей – в них бежали тихие ручьи; виднелись перелески, отдельные деревья. Здесь до войны была наша деревня, в сотню изб, с дворовыми постройками, с разбросанными повсюду картофельными, ржаными полями, стогами сена, скирдами соломы.

Но теперь ничего этого не было. На месте сгоревших домов высились черные трубы печей, а усадьбы заросли высоким, в рост человека, густым бурьяном из лопуха и крапивы. На бревенчатой мостовой, вдоль нее, валялись разные ящики, колеса, каски, ленты патронов, снарядные гильзы, разный хлам. Вокруг тишина, лишь кричали над нами большие черные птицы, стаями летавшие вдоль деревни и над горой.

Внизу шумела река. На другой ее стороне, за узкой полосой деревьев по гребню оврага – волнистые поля, бурые, разбухшие, и дальше – темная стена уходящего вдаль леса.

Мы стояли и смотрели. На лицах моих родных – слезы. После понял я, что значили они тогда, сколько было в них боли, радости, счастья. И воспоминаний о всем пережитом – о страхе перед внезапно ворвавшейся войной, тревоге за судьбу, жизнь детей, о надвигающихся лишениях, о прошедших мытарствах и голоде, страданиях от потерь близких; и ощущения радости настоящего, что все это осталось позади, не вернется вновь, и только боль утрат долго еще будет тревожить сердце.

Как ждали мы этот день, и вот мы в своей деревне, в родном гнезде, откуда нас выгнала война, где знаем каждый уголок поля, леса, реки со всеми их милыми, только нам знакомыми прелестями, чудесными тайнами, от которых трепещет сердце и радуется душа; деревни пока мертвой, бездомной, но которую нужно снова отстроить, возродить. Это необходимо для нашей жизни, но это также наш долг, потому что здесь наши корни, мы приросли ими к этой земле, к этим местам, а оборви их, и мы будем другими людьми, потерявшими самое дорогое в жизни – чувство Родины.

Бабушка перекрестилась, сказала: «Здравствуй, родная, – обернула к нам влажное лицо, улыбнулась, – ничего, теперь-то как-нибудь, теперь-то мы дома».

Начинать на пустом месте было тогда непросто. Не хватало продуктов питания, самого необходимого, но все это было уже испытано раньше, пройдено за долгие годы войны, потому было привычным, а уверенность, что будущее теперь в наших руках, наполняла силами, радостью труда, помогала забывать все невзгоды.

Поселились в землянке у колодца, на уклоне к реке, рядом с дорогой. Колодец был глубокий, темный, его замшелый, бревенчатый сруб блестел зеленью плесени, а на дне, в холодной прозрачной воде жили лягушки. Их блестящие, черно-коричневые головы всегда торчали из воды у стен сруба.

Вскоре мама нашла работу во Мге и через день ходила туда за шесть километров по железной дороге. Потом ей удалось устроиться ночевать в землянке, где жила еще одна семья. Мы с бабушкой ее навещали иногда. Тетя работа путевым обходчиком; ей отвели участок по три километра в оба конца, и она ежедневно его обходила с трехцветным фонарем, также и темными ночами, что было тогда небезопасно из-за волков, осмелевших без людей настолько, что они иногда забегали даже в деревню.

Нужно было строить дом, и все мы работали с утра до вечера. Разбирали землянки, бревна с них сплавляли по воде, везли на коляске до места постройки, которое выбрали там же, где стоял старый дом – на берегу весело бурлящего ручья, у реки. На другой ее стороне крутой склон оврага, заросший черемухой, рябиной, ольхой, а по верху – ландышем. Майской весной он представлял изумительное зрелище; странным казалось, что такая красота могла родиться в этом темном, глухом месте. По всей высоте оврага и вдоль реки, сколько охватывал взор – море белых, пенных волн цветущей черемухи и запах, ни на что не похожий, – пряный, резкий; он заглушал нежный аромат ландышей, изредка долетавший с порывами ветра. Сладким запахом свежего меда веяло от зарослей кустов по берегу ручья, цветущих бело-розовыми мохнатыми купами. Он смешивался со слабым еще ароматом молодой листвы тополей. Соловьи в эту пору не затихали ни днем, ни ночью. Их раздольные, переливные трели, густые запахи черемухи, шум реки, звон ручья создавали чарующую тайну восхитительной, волшебной жизни природы.

В то время по деревням ходили плотники наниматься на работу. Одного из них, невысокого роста, веселого, говорливого старика бабушка подрядила на строительство нашего дома, уверив его, что деньги к расчету будут. Работал он один, без суеты, торопливости, но дело продвигалось споро.

Сруб был законен в две недели; его переложили со мхом на основное место, и плотник приступил к устройству крыши и внутренним работам.

С середины лета пошли ягоды, и мы, дети, во главе с мамой или тетей собирали в лесах малину, чернику, бруснику, гоноболь. Ходили за несколько километров на удивительно ягодные места. Крупной зрелой малины на горах за озерами, где в войну проходила линия обороны, особенно по траншеям, у землянок, было столько, что сильные кусты, ветви не выдерживали, гнулись от ее тяжести до земли. Поднимешь, бывало, такую ветку, и дух замирает от глубокого рубинового цвета, налитого, нежного ароматного сока. Ярко-красные, местами буреющие от спелых ягод, брусничные поляны казались «залитыми кровью», и некуда было ступить ногой. Блестящие, темно-зеленые веера овальных листьев черники не могли скрыть всё обилие ягод, и они – крупные, сочные, широкими реками разливались по болотным низинам. Возвращались домой с черными ртами, руками, которые долго потом не отмывались.

Переезжали из землянки осенью.

Домашние вещи перевезли на той же коляске и стали устраиваться в новом доме. Надвигалась зима, но до ее наступления еще заканчивали заготовку дров (благо их хватало от стройки), долго разрабатывали заросший плотным дерном огород, чтобы весной, если «бог даст и будет чем», как говорила бабушка, засадить его.

В тот год долго не было снега. Потемнели леса, поля; сильные ветры – порывистые, холодные, рвали, трепали голые ветви одиноких берез вдоль дороги, глухо шумели в речном овраге, срывая и швыряя в воду последние хрупкие листья; быстро гнали низкие серые тучи; из них сыпались мокрые хлопья, тающая крупа. С ночи земля покрывалась белой пеленой изморози, трава стеклянно хрустела под ногами. Заморозки сменились устойчивыми морозами; красногрудые снегири, прилетев, облепили черные кусты за нашим домом, начала затягиваться от берегов прозрачным ледком река. Наконец, закружились в воздухе первые снежинки. Хоровод серебристых звездочек казался сказочным. Смотрю, как они танцуют в воздухе, о чем-то шепчутся между собой, кружатся, вихрятся. Подставил руку, ловлю снежинки, – они тают, скатываясь хрустальными каплями. Омут на реке покрылся тонким льдом. Побежали смотреть. Шагаем по нему осторожно, недалеко от берега; он гнется, потрескивает. Легли, прижали носы ко льду, закрыли ладонями лица вокруг глаз, смотрим вниз. Кто что увидит. Присмотревшись, вижу, как шевелятся, колышутся, словно живые, мягкие, длинные стебли травы; медленно, шурша о лед, проплыла ветка, на дне светлеет камень, возле него какая-то тень, похожая на расщеперенную от холода рыбу.

И вот однажды, проснувшись утром, слышу веселый треск печки; приятно тепло, а с кухни долетают ароматные запахи вареной картошки и лепешек. За печной заслонкой гудит огонь, сквозь щели плиты он бросает на стены пляшущих чудищ; шевелятся и стреляют дрова. Заголубели стекла морозных окон, их ветвистые узоры искрились, сверкали. Бабушка прикрутила фитиль керосиновой лампы, посмотрела на меня, подошла, потрепала легонько, сказала таинственно: «Ну вставай, погляди, чего там», – и кивнула на окно. Я догадываюсь, вскакиваю; а там, на улице, все забелело. За одну ночь столько навалило снега, что от большого куста у ручья осталась половина; на его ветвях сидели, радуясь снегу, меланхоличные снегири. Речной склон посветлел, а сама река куда-то исчезла, на ее месте – белая широкая дорога. И хотя день родился хмурым, пасмурным, в сердце прыгнула веселая радость, хотелось сейчас же бежать на улицу.

Приближался Новый год. За неделю до него брат Володя, привязав к ногам что-то наподобие лыж, отправился в лес за елкой. Ждали долго, начало темнеть, бабушка забеспокоилась, но вот заскрипел снег у дома, затопали по крыльцу, открылась дверь, и с клубами морозного воздуха вплыла, шурша лапами, зеленая красавица. Елка была великолепна. Почти до потолка, стройная, ровная, пушистая, влажная от таявших снежинок, она сразу наполнила комнату свежим, хвойным запахом Нового года. С восторгом смотрю на Володю. Мы любили его. Он был добрым, внимательным, трудолюбивым, и никто не мог знать тогда, что погибнет он будущим летом от взрыва гранаты, что невольным виновником его смерти окажется его брат, нашедший эту гранату в траве.

Установили елку в середине комнаты и задумались, чем ее украшать. Была вата, кулек печенья, больше ничего подходящего, но на помощь пришла бабушка, показала, как сложить из бумаги кораблик. До позднего вечера мы все вместе резали, клеили картон, бумагу, изобретали, сворачивали из нее кораблики, звезды, петухов, разных зверей, раскрашивали их. Долго я не мог уснуть, все думал, представлял, как завтра будет выглядеть наша елка и быстрее бы проходила ночь.

Утром, после завтрака, принялись наряжать. Начали с бумажных игрушек, развесили печенье, разбросали снежные хлопья – вату. Вершину украсили бумажной пикой, а на нижнюю ветку установили ватного Деда Мороза. Трудно было узнать в этом сомнительной формы куске ваты с бумажной шляпой на голове Деда Мороза, но мы-то знали, что это он. Всё закончив, довольные своими трудами, весело глядели мы на нарядную елку, только бабушка почему-то больше смотрела на нас, улыбалась, но что-то грустно-печальное скользило в ее глазах.

На праздник она напекла лепешек с черникой, было немного конфет «кавказские», привезенных мамой накануне, и, когда наступил вечер, мы сели за стол пить чай с конфетами. Мамы наши работали, и Новый год мы встречали с бабушкой. За стеной, еще хранившей хвойный смолистый запах, в черном просторе привольно хозяйничал ветер. Сердясь на все преграды, он протяжно завывал, свистел разбойником в углах дома, шевелил, хлопал на крыше плохо прижатыми листьями дранки, швырял в стены, на стекла окон россыпи снежной крупы. Там было холодно, темно, а здесь, в избе – тепло и уютно. Бабушка рассказывала какие-то истории, незаметно текло время, но вот что-то зашуршало в старых настольных часах. Цепляя своими шипами-иголками тонкие медные пластинки, крутящийся внутри барабанчик выигрывал старинную мелодию. Мы встали возле нашей чудесно наряженной елки, взялись за руки и, напевая «В лесу родилась елочка…», пошли вокруг нее.

Много раз затем встречали мы новогодние праздники в нашей деревне. С каждым годом она все больше оживала, появилось много детей, елки украшались настоящими игрушками; с шутками, потехами ходили ряженые. Устраивались короткие сценки – представления по знакомым сказкам, басням, и всем участникам дарились небольшие подарки, а остальным детям – конфеты, печенье. Было весело, празднично, незабываемо.

Глава 2

С тех пор минуло много лет, но не забыть мне первую свою елку, вспоминается она с каждым новогодним праздником. Тогда какой-то волшебник переносит меня на высокий берег реки у деревни; я стою там в тишине, вспоминаю свои далекие, трудные детские годы, но все равно незабываемые, потому что они – детство. Смотрю вниз на тихую реку, на старую разрушенную плотину, позеленелое от времени мельничное колесо в каменном отводном водоводе. На другой стороне реки, на открытой на все стороны вершине бугра – остов старой церкви – толстые, метровой толщины кирпичные стены, своды, арочные проемы. С них открываются широкие дали: видны зелено-голубые леса, желтые ржаные поля, разноцветные дома и крыши деревень, дороги, уходящие вдаль. Вокруг – высокие сосны, ели, неподвижно темнеет внизу зеленая чаща речного оврага. Могучий дуб, пятиметровый в обхвате, стоит как старый, уставший от долгих лет, но еще могучий богатырь; чуть пригнулся, еще больше раздался, раскинул свои корявые руки-стволы во все стороны, накрыв высоким зеленым шатром пространство вокруг. Один из его толстых стволов на половину длины расщепила глубокая трещина – следствие жестоких морозных зим, в изобилии случавшихся в долгой жизни лесного великана. Но несмотря на эту страшную рану, дерево не погибло, оно живет, – весной медленно, долго распускается, расправляя нежные клейкие листочки; они растут, крона густеет, все больше задерживая солнечные лучи, а к середине лета одевается густой шелестящей листвой; тогда слышится легкий зеленый шум. Только израненный ствол, как белый меч, пронзая насквозь половину кроны, почти засох, но, если присмотреться, можно увидеть, что и из этого сухого дерева во многих местах вышли молодые, зеленые побеги.

Люблю сидеть под этим дубом, прислонясь спиной к его шершавой, теплой, изрытой глубокими бороздами коре, слушать шум листвы, журчание ручья у реки, дышать дубовым ароматом, искать глазами оконца бездонного голубого неба по краям накрывшего меня зеленого шатра. Легкий теплый ветерок обвевает лицо. Здесь всегда хорошо думается: о добрых делах, о людях, о жизни, старых временах, когда наши деды были молодыми, и о том, что мы сами скоро будем дедами. Если, закрыв глаза, послушать некоторое время этот загадочный шум, толкнуть свое воображение, можно увидеть много интересного.

Вот вижу, как от небольшого домика с плоской покатой крышей у края плотины отъехала телега с мешками муки; подъехали две подводы с зерном. Прибыли, видно, в назначенное время – их встречает сам хозяин – кряжистый, крепкий мужик с твердой неторопливой походкой. На его платке, плотно повязанном на голове, черном кожаном переднике, рубахе навыпуск, аккуратно подстриженной бороде видны следы мучной пыли. Во всей его крепкой, ловкой фигуре – уверенность, деловитость и какой-то веселый настрой на работу, то состояние души – трудовая радость, что видна и чувствуется даже на расстоянии. Он поздоровался с приезжими, что-то сказал, указывая на лошадь второй подводы, послышался смех. Вернулся обратно в домик. Оттуда сейчас же вышли два молодых парня – сыновья мельника. Один из них направился к подводам носить зерно, другой – к заплотам отводного водовода.

Перед закрытой плотиной раскинулся обширный водоем, полный темной спокойной воды. Она зеркально блестит, отражая гряды облаков, склоненные прибрежные ивы. Ниже плотины вода ушла, а в многочисленных лужах, озерцах в изобилии скопилась рыба: окуни, плотва, щурята. Деревенские дети бродят неторопливо босиком по дну реки, вычерпывают рыбу из воды почти руками, укладывают ее в корзины, ведра. Из-под камней вытаскивают раков, налимов.

Подняты затворы, и освобожденная вода с яростью устремляется по каменному желобу на водяное колесо. Оно дрогнуло, начиная свое равномерное вращение, передавая движение жерновам мельницы. Брызнул золотой поток тугого, налитого солнцем, напитанного щедрой землей янтарного зерна.

Слышу мелодичный благовест с колокольни церкви. Тот самый, о котором так хорошо сказал большой русский писатель:

…К себе он тянет

Неодолимо,

Зовет и манит

Он в край родимый,

В край благодатный,

Забытый мною, —

И, непонятной

Томим тоскою…

По холму вокруг церкви, у его подножия, на дорогах и вдоль них, а на другой стороне реки – на кладбище, вокруг него, у мельницы – множество людей, приехавших на телегах, каретах, одноколках, верхом, но большей частью пришедших пешком в церковь, на кладбище в праздник Пасхи. Люди всё идут, идут. Из ближних деревень и из дальних.

Теплое апрельское утро. Солнечное, звонкое. Снег уже сошел, ледоход прошел, но вешняки на плотине еще подняты, пропуская бурные, шумные воды полной реки. Торопливо бежит вниз говорливый ручей, зеленеет трава, блестят еще подснежники, цветут ивы у реки, ольха стряхивает свою легкую, желтую пыльцу, дымит орешник. Быстро тает розоватый от солнца легкий прозрачный туман. Задорно, стараясь перекричать друг друга, галдят воробьи, перекликаясь, летают грачи, озабоченно осматривая свои гнезда.

Внизу по дороге бредет седой, бедно одетый, бородатый старик без шапки, ее он держит в руке. Идет устало, видимо, издалека. Еще только ступив на мост, он останавливается, поднимает голову, смотрит в сторону церкви, крестится. Пройдя немного, опять останавливается, глядит на кресты, шевелит губами. И так до самой церкви. Здесь он опускается на колени, кланяется до земли, недолго находится в таком положении, распрямляется, читая молитву, крестился, затем поднимается и заходит в притвор.

Утренняя служба окончилась, и почти сразу начинается обедня. Из алтаря, через открытые царские ворота выходят священник и дьякон с крестом и горящими свечами. На священнике сверкающая золотом риза, епитрахиль. Стоя на амвоне, он громко возвещает: «Христос воскресе!» – и сейчас же с клироса, подхваченное многими голосами, широко, стройно раздалось по всей церкви пение: «Христос воскрес из мертвых, смертью смерть поправ…»

Может, священник этот – Лебедев Николай Александрович, надгробную гранитную плиту которого я нашел в прошлом году недалеко от церкви, разбитой, сброшенной под гору, где и прочитал его имя.

Можно представить также совсем неожиданное. Вот новгородские дружинники идут рассыпным строем по льду реки на север, в Невскую сторону. В основном это легкие воины. Слышен шум движения людей, стук щитов и копий, негромкий разговор, редкие команды. Блестят на солнце остроконечные шлемы, колышутся на них кольчужные сетки, качаются на бедрах мечи. За спинами луки, колчаны со стрелами. Катятся легкие повозки, скрипят колеса, фырчат лошади. Воев больше, но вооружены они хуже, у них копья и топоры. Впереди долгая ледовая дорога, а вокруг шумит глухой дремучий лес.

Может, это было в далекое время борьбы новгородцев со шведами за выход к Балтийскому морю, когда бассейн Невы был ареной боев, и часть войск могла подходить к Неве по Волхову, Оломне, Мге, а может, это воины князя Александра, и спешат они в Ижорскую землю, где их совсем не ждет самонадеянный ярл Биргер со своим рыцарским воинством.

Каждый год я прихожу к Лезьенской мельнице. Хожу по старой плотине, сижу под дубом, смотрю на дали. Особенно тянет сюда во время душевных сомнений, тревог, когда самостоятельно, без чьей-либо помощи затруднительно найти ответ на возникшие вопросы. Удивительно, как легко они разрешаются здесь, как облегчается после этого душа, радуется сердце, хотя и была надежда, что если они разрешимы, то только здесь, в этом священном для меня месте. Надо лишь подготовиться, настроить себя на волну внимательного, чуткого восприятия окружающего, как, например, готовишься слушать хорошую музыку. Как способность великих, бессмертных музыкальных шедевров оказывать на людей сильное эмоциональное воздействие, так же чуткое общение с природой, доставляя не менее высокое удовольствие нашей душе, вместе с тем заставляет нас думать конкретнее; более легко, доступно объясняя сложные жизненные явления, шире раскрывая, раздвигая наши понятия, обостряя чувства, ранее не ощущавшиеся; многое видится в другом свете, видоизменяется в нашем понимании, обогащается, наполняется новым содержанием.

Потребность в серьезной музыке возникает нечасто: она зависит от состояния нашей души. Так же нельзя часто посещать священные для нас места, обладающие какой-то волшебной, неотразимой силой воздействия. Почему эти природные исповедники души, не отпускающие, однако, нам прежних грехов, а наоборот, как мудрые учителя, на их основе поучающие избегать подобного в будущем, освобождают нас от томлений духа, суеты, мелочных забот, обнажая и утверждая истинные ценности, наполняют нас неистребимо острым желанием жить в этом прекрасном мире, сознанием быстротечности лет, желанием творить только доброе; спокойствием, душевным покоем, любовью, восхищением великой красотой природы, красотой родной русской земли?

Трудно ответить на это. Да и нужно ли? Природа велика, необъятна, бесконечна. Мы, люди – ее дети, она нас создала, знает нас, как любящая мать, знает, по каким душевным каналам, эмоциям, внешним восприятиям войти в наше сердце, сознание и научить любви жизни. Но для этого и мы должны любить свою мать – природу, понимать ее, открыть ей свое сердце, душу. Только тогда она объяснит нам многое и возможно взаимопонимание. Может, ответ в этом. Для меня он содержится еще и в другом. Я люблю нашу историю, нашу старину, с волнением читаю об этом у Пушкина, Толстого, Некрасова, неспокойно чувствую себя, если хотя бы раз в году не побываю в Русском музее, который с некоторых пор притягивает все больше и где получаю истинное удовольствие. Люблю ту старину, которую Пушкин назвал «милой», которую вижу, нахожу, представляю на Лезьенской мельнице.

Это типичный русский пейзаж, каких еще немало осталось на нашей земле. Древняя река – старшая сестра нашей Невы, мост через нее, новый, на старых береговых опорах из больших камней, залитых бетоном; разрушенные плотина и мельница. На одной стороне, на небольшом холме – красивая церковь в окружении высоких сосен, могучий дуб; на другой – старинное кладбище, рядом несколько деревень. Но для меня ближе, роднее этого места нет на всем свете, хотя много на земле имеется изумительно прекрасных мест, поражающих воображение.

У К. Паустовского есть рассказ «Ильинский омут». Константин Георгиевич изъездил, исходил всю нашу Родину и бывал во многих зарубежных странах. Но, собираясь в далекие поездки, он обязательно приходил на Ильинский омут попрощаться с ним. Когда Паустовский был в Италии, ему вспомнилась там сыроватая ложбина на Ильинском омуте, где пахло болиголовом и стоял одинокий чертополох высотой в человеческий рост; в Египте, при осмотре статуи царицы Нефертити, – мельничные жернова, высеченные из такого же розового песчаника; во Франции – розовеющий вечер на Ильинском омуте «и знакомая тоска внезапно стиснула сердце, – тоска по нашей простой земле, своим закатам, своем подорожнике и скромном шепоте палой листвы».

У многих людей имеется свой «Илъинский омут», это необходимо, без этого трудно жить. Любовь к природе, родному краю создает у человека на всю жизнь устойчивое, верное чувство живого восприятия Родины. Отечество, Родина принимается нашей душой не в виде какого-то полного, всеобъемлющего образа, а представлением очень небольшого уголка нашей природы, родной земли.

Может, это деревня, где родился, вырос, или светлая тихая речка с ласковыми берегами в глухом далеком лесу; может, это березовая роща, где всюду царит белый свет и сквозит такая прозрачность, легкость, что похоже на сказку. Или это желто-золотая ширь ржаных, залитых солнцем полей с голубыми васильками в окаймлении зеленой короны леса, а может, это милые, дорогие сердцу два старых клена, под которыми впервые в жизни ощутил, как по-особенному бьется сердце, замирает душа и трепещет все существо твое от сладостного свидания с любимой.

Эту любовь к родной земле не с чем сравнить и нечем ее заменить. Ни любовью к женщине и детям, ни материнской любовью. С именем Родины советские люди сознательно шли на смерть в Великую Отечественную, когда героизм, самопожертвование приняли массовый характер; защищать родное Отечество поднялась беднейшая крестьянская масса в Отечественной войне 1812 года, раздувая пламя народной, партизанской войны. На смертный бой вставали люди русские защищать Русь от немецких псов-рыцарей и монгольских завоевателей и ложились вечным сном на родных привольных полях. Потому что мысль, что сапог иноземного поработителя будет топтать дорогие сердцу поля Родины, кажется кощунственной, противоестественной и не допускает сомнений, колебаний в выборе действий.

В Древней Греции существовал закон, по которому человека, совершившего тяжкий проступок перед Родиной, ожидало самое страшное наказание – его высылали за пределы родной земли.

Да, истинно, человек не может жить без Родины, как не может он жить без сердца.

Марья из Поречья

Глава 1

Конец сентября выдался солнечным, теплым – настоящее бабье лето. Широкая дорога с еще сохранившимся деревянным настилом, замшелым, поросшим травой, тянулась лесом и уходила в бушующий красками лесной коридор, укрытый сверху, словно пологом, голубеющей лентой бездонного неба. В своем чарующем прощальном наряде лес играл – светился золотыми монетками берез, полыхал багрянцем осин, горел кровавыми кистями рябин. Озорной ветерок изредка врывался сверху, шумел в ветвях, шуршал разноцветной листвой на дороге, гоняя и крутя ее в своем вихре. Стучал иногда или сыпал дробью дятел, или вдруг, где-то далеко, кричали готовившиеся к отлету журавли.

По дороге неторопливо брела старуха. Небольшого роста, в латанной тужурке; поверх мягких штанов – шаровар – неопределенной формы и цвета поношенное платье. На голове выгоревший от солнца платок, обрамлявший худощавое лицо с высоким морщинистым лбом, внимательными глазами. За спиной полупустой рюкзак, в руке палка с удобным суковатым набалдашником.

Со склона овражка донесся серебряный звон родника – быстрика. Неслышный летом, теперь, в тишине осени, он, весело разговаривая, бежал вниз к ручью; бился, брызгал хрустальными каплями. Старуха остановилась, лицо ее осветила улыбка: «Ишь говорун какой, живучий, звоны какие дает, торопится куда-то». Опершись о свою суковатую палку, она долго смотрела на быстрый ручей, его живые серебряные струи и не видела их – ее неподвижный глубокий взгляд убегал в какую-то неведомую даль.

Очнувшись от раздумий, она вздохнула глубоко и той же неторопливой походкой продолжила свой путь. Дойдя до старой сосны, где привыкла отдыхать на обратном пути, она подняла голову, посмотрела вверх.

В два обхвата, ровная, как свеча, могучая сосна царила над лесом. Когда остальные деревья еще чернели в утренней прозрачно-туманной дымке, она первой встречала зарю, и восходящее солнце охватывало вершину алым пламенем.

До деревни было уже недалеко. Женщина перешла железную дорогу, поднялась на поле и увидела крышу своего дома, тускло зеленевшую замшелым тесом под лучами осеннего солнца.

Известная всей округе страстной, неуемной тягой к лесу, Марья Антипова проводила в этом доме свою одинокую жизнь, поделенную поровну между домом и лесом, куда походы свои она начинала в середине весны, когда еще полно снега в прогалинах, а заканчивала поздней осенью, перед самой зимой.

Год выдался на ягоды неурожайным, а клюкву – самую ходовую, нужную ягоду, почти выбрали, и Марья пришла с «Темного острова» раньше обычного. Она опустила на крыльцо рюкзак, устало присела на ступеньку, долго отдыхала, глядя на бордовые шапки георгин в палисаде, пестрый ковер махровых астр в большой круглой клумбе. Только эти поздние цветы продолжали скрашивать обширный, еще не обработанный к зиме цветник. «Хватит ли нонче сил, – подумала Марья, глядя на него, – придется, видно, Петеньку просить».

Из-под дома показался черный с белой грудью кот, закрутился у ее ног и, бодаясь головой, завел свою песню. Отдышавшись, Марья поднялась на крыльцо, вошла в избу. Вытянула из печи еще теплый чугунок с картошкой, вскипятила чай, села к столу. Не дожидаясь приглашения, кот вспрыгнул на табурет и, опершись передними лапами в край стола, потянулся, уставившись на Марью круглыми блестяще-зелеными глазами. Конец его пушистого хвоста шевелился, а в глазах вспыхивали изумрудные огни.

Закончив с обедом, Марья покормила, загнала кур в сарай, принесла воды, дров и присела на скамью, прислонясь спиной к теплой печке. Теперь, когда из-за плохого зрения она не могла рукодельничать, в иные вечера ей нечем было заняться. Часто она подолгу сидела неподвижно, думая о чем-то под веселый треск дров, или, устав от раздумий, забывалась, и седая голова ее медленно клонилась на грудь.

Стук сапог в сенях вывел ее из забытья. Прислушавшись, она узнала своего добровольного помощника Петьку Грушина. Он заходил к Марье иногда, пилил, колол дрова, носил воду в бак для полива огорода. С этим Петькой, пятнадцатилетним парнишкой, грозой местных огородов, случилась у нее небольшая история.

Как-то, несколько лет назад, его компания «обчистила» у Марьи клубнику; оборвали много цветов в саду. Своей яркой пестротой, ухоженностью они отличались во всей деревне, и люди, проходившие мимо Антипова дома, невольно ими любовались. Цветы были великолепны – многих сортов и оттенков георгины, гладиолусы, тюльпаны, пионы, астры, разные махровые маки. Когда эта красота вдруг исчезла – потерялась в деревне привычная радость, что-то важное, необходимое. Марья до того расстроилась, что на другой день приболела и не выходила из дома.

Дня через два Петька пришел и признался в содеянном. Он стоял у порога, набычившись, угрюмо молчал – ждал, что скажет Марья.

– Мать, что ли, послала? – спросила она строго, с интересом к нему приглядываясь.

– Чего мать, сам пришел, – ответил он грубовато и снова наглухо замолчал.

– Знаешь, Петя, а я ведь не рву их, цветы свои, – Марья пожала плечами, – рука не подымается, дома они мертвые, жизни в них нет, а в земле живут долго. Люблю смотреть на них, ухаживать, радуют они мое сердце. Теперь нет их, – она вздохнула, поправила угол цветастого лоскуткового одеяла, опять взглянула на Петьку. – Да ты чего у порога-то стоишь, садись вон на лавку.

– Красота была, – продолжала Марья, – ромашки снеговые, георгины бордовые – шапками, гладиолусы черного бархата. Как цари-государи стояли. Куда ж дели-то столько? Клубнику, понятно, съели. Спелая была, только снимать собралась.

– Девчонкам роздали, – буркнул Петька.

Улыбка скользнула по старому лицу.

– Зачем же охапками дарить, можно один цветочек. Ты вот чего, Петя, – сказала она твердо, – приходи всегда ко мне. Для девчонок твоих у меня цветов хватит. Скоро астры пойдут, махровые, пушистые. Да ты садись, раз пришел, чего стоять-то.

Петька стоял у порога, переминаясь с ноги на ногу. Он шмыгал носом, покашливал, смотрел то в один угол, то в другой, избегая глядеть на бабку. Когда она пригласила его сесть, он посмотрел на нее и увидел в лежавшей в кровати больной женщине другую бабку Марью, не ту, какую он всегда встречал в деревне. Он вдруг увидел ее тонкие, седые до прозрачной белизны волосы, добрые мягкие глаза, окруженные сеткой мелких морщинок, спокойно лежавшие на одеяле сухие жилистые руки с тонкими пальцами, и в груди его что-то дрогнуло. С грубовато-фальшивым равнодушием неожиданно для себя он вдруг сказал:

– Баба Маня, у тебя там у сарая дрова лежат, дядя Павел привез. Может, надо их распилить, дак я бы мог. И вообще, – добавил он, глядя куда-то вбок, – если надо чего сделать, дак Вы скажите.

Он хотел еще что-то прибавить, но, видно, не решился, поморгал глазами, кашлянул и замолчал.

– Приходи, Петенька, приходи, – Марья уже не пыталась скрыть появившегося у нее расположения к Петьке, – распилить-то их надо бы, да некому. Павлу, видно, некогда, работы много, а я вот по две дровины в день, больше уж и не могу. Приходи, если желаешь, помоги, дай бог тебе здоровья.

– Приду, баба Маня, – уверенно пообещал Петька.

Он не обманул. Он не только распилил, расколол и сложил в поленницу все Марьины дрова, но с тех пор стал навещать ее, помогал по хозяйству, а ее цветник, огород впредь находились в полной безопасности, хотя другие усадьбы частенько страдали от набегов Петькиных приятелей.

За дверью потопали, пошаркали о расстеленный там половик, и Петька в потертом ватнике, старой кепке-лондонке шагнул в комнату. В руках он держал тетрадку.

– Здравствуй, баба Маня.

Он сел, не раздеваясь, на табурет.

– Баба Маня, мы в школе стенгазету выпускаем, я вызвался надписи делать и заглавные буквы. Можно их у Вас срисовать?

– Дак где у меня буквы такие?

– А в Библии Вашей – большие, с закорючками. Я видал.

– Дак рисуй, раз они тебе годятся, садись вон за стол в комнате и рисуй, я тебе мешать не буду.

Петька разделся, повесил ватник с кепкой у двери, прошел в комнату. Библия была тяжелая, в толстом золоченом переплете и с золотым крестом на обложке. В ней было много цветных картинок – больших, во весь лист; каждая картинка закрывалась тонкой прозрачной бумагой. Петька находил нужные ему заглавные буквы – большие, витиеватые, терпеливо срисовывал их в свою тетрадь. Картинки были такие красивые, что он невольно задерживался, разглядывал их; аккуратно листал пожелтелые от времени страницы. Стучали на стене старые ходики, горела медная лампадка, трещали в чугунке дрова. Во всем был уют, домашнее тепло, покой. «Хорошо у бабки», – подумал Петька.

– Ты, Петя, не выбрасывай бумажки, заложила я, где читать. Да редко теперь заглядываю, глаза плохие совсем, – Марья стояла за его спиной, наблюдая, как Петька рассматривает рисунки.

– Баба Маня, чего это он делает? – спросил Петька, показывая картинку. На ней был изображен высокий седой старик в белой одежде с мудрым строгим лицом. Он держал каменную плиту. Над ним летали белые ангелы с золотыми крыльями.

– Видишь, это Моисей. Он сделал новые скрижали. Старые-то доски с Божьим заветом разбили. Не все способны принять закон Божий. А без закона жить нельзя.

– Баба Маня, дак ведь Бога нет. Всем известно. Ученые доказали, что чудес не бывает, наука все объясняет. Космонавты все небо облетали, сказали, что никакого Бога там нету.

– Для кого нету, а для кого есть. И я тебе скажу, – Марья хитро улыбнулась, – в тебе он тоже есть. Он тебя любит, и ты его тоже. Только тебе невдомек еще, ты об этом еще не думал. А душа твоя тянется к доброму. Ты вот ко мне приходишь. Дрова пилить, огород поливать, картошку убрать подсобишь. Зачем тебе хлопоты такие?

Петька смутился, опустил глаза, потом поднял их на Марью, сказал:

– Ты ж одна, баба Маня, старенькая, кто тебе поможет. А мне не трудно.

– Во-от, Петенька. Видишь ты горе людское, жалко тебе, потому как доброта в тебе живет. Ты рад помочь слабому. А это есть Бог, в этом он и есть, – она положила руку на Библию, – здесь так и прописано. Выходит, – она развела руками, – ты у нас верующий, с Богом живешь. Это хорошо, Петя; с Богом все бы жили, не было б столько горя. Другая бы жизнь была. Ну, срисовал свои буквы?

Сбитый с толку бабкиными объяснениями, Петька показал на икону, висевшую перед ним в углу комнаты: «А это кто ж тогда, не Бог, что ли?»

Марья взглянула на икону, которой каждый день по утрам и перед сном отдавала поклоны, тоже спросила:

– Как же, Петя, можно Бога нарисовать, если его увидать нельзя? У него же нет лица, на небе его не найти. Нет способности в соображении нашем понять это. Думаю, он везде есть. Во мне, в тебе, в букашке, в травинке каждой. Вот идешь ты по лесу. Дышать легко, птички поют, ручей плескает. Вода чистая, светлая. На дне камушки, по ним струйки бегут. Так светло на душе. Жить охота, и чтоб всегда было так хорошо. Это от Бога. Сделал ты человеку добро – душа радуется, сделал плохо – она мается, кто-то говорит тебе – иди, мирись, проси прощения – это говорит Бог твой. Такого Бога мы любим, поклоняться хотим ему. Вот и вообразили, – показала она на икону, потрепала его хохлатый затылок.

Когда Петька ушел, Марья, не зная, чем заняться, походила по комнатам, скрипя половицами; села у окна. «Петю учу, а у самой осталась ли радость какая в душе?» Она перекрестилась – «Господи, помилуй мя, грешную, укрепи разум, очисти грехи наша».

Сгущались сумерки. Редкое окно светилось в темноте, ни одного человека нигде не было видно. Тишина и покой завладели всем. Шевелились от легкого ветра ветви старого клена у дороги. Последние его листья бесшумно блеснули за окном. Марья подняла грустные глаза, долго смотрела в небо. «Осталась; знаю, что осталась, а то как бы жила. Какой сегодня день?» – подумала она, встала и, подойдя к висевшему на стене календарю-месячнику, долго водила по нему сухим твердым пальцем, но, ничего не сообразив, вернулась обратно. «Малая пречистая прошла ли? Должно быть, прошла. Совсем из ума выжила, скоро все забуду». Она снова перекрестилась: «Господи, Отче наш, не прогневайся, не помяни грехов наших». Опять поглядела в темноту за окном: «Что тогда-то мы делали в это время? Большой праздник был. Урожай славили. Сколько радости было, веселья. Куда все девалось?»

Долго сидела она в тишине, подперев щеку рукой, глядя на редкие огни вдоль дороги.

«Умирает радость.... И мне скоро умирать, – подумала Марья. Так что на все воля Божья. Пожила. Только бы сразу, никого не мучить. Да и мучить-то некого».

К вечеру пошел дождь. Сначала начал осторожно сыпать, все шире, гуще, шумя по крыше, вокруг дома. «Что ли печь затопить?» – вслух спросила она себя. Но не стала ни печь топить, ни ужинать. Тяжело поднялась, опираясь рукой о подоконник; прошла в комнату. Хотя до ночи было еще далеко, да и бессонница ее мучила постоянно, не торопясь, разобрала кровать. «Да-а, не та стала деревенька наша, – опять вслух сказала себе, – не та». Она легла. Кот тотчас вспрыгнул и сунулся устроиться у нее на груди. Она спихнула его к стене, он зашевелился там, свернулся, Марья закрыла глаза и затихла.

Глава 2

Многолюдной и шумной была деревня Поречье в довоенные годы. Иван и Марья Антиповы, их девятнадцатилетняя дочь Настя выросли в этой деревне, как их отцы, деды, прожившие здесь всю жизнь и похороненные на старом, в высоких соснах, кладбище над рекой. На краю кладбища несколько замшелых, вросших в землю могильных плит с едва различимыми выбитыми на них буквами. А на другом берегу – на горе, возле старой церкви – могучий дуб, пятиметровый в обхвате, далеко вокруг раскинувший свои огромные руки-стволы.

Солнце еще не взошло, но все уже играло прозрачными красками раннего утра, свежего, туманного. Алмазными каплями сверкала в траве крупная роса, по небу разливался оранжевый свет зари. Петухи только готовились объявить наступавший день, полусонно возились, пробуя голос, расталкивая соседок, а Марья уже на ногах. Заслышав ее быстрые шаги, пес Пират – старая седая дворняга, беспробудно спавший до того в своей конуре, вылез, сел и, торопливо махая хвостом, виноватыми глазами смотрел на хозяйку.

– Что, бездельник, опять все проспал. Не стыдно? Кто же будет дом стеречь? Вон Катерина щенка предлагает, может, взять? Заместо тебя, непутевого.

Она потрепала его за большое лохматое ухо; другое, разорванное в какой-то битве, было короче, торчало вбок и назад. Он лизнул ее руку, понурил глаза.

– Ладно, видно будет.

Марья принесла с реки воды, напоила скотину. Скрипнула дверь хлева, поросенок Борька задергал головой, ногами; вскочил, кинулся навстречу и, просунув между жердями нос, звонко хрюкнул. Корова Шурка, перестав жевать, потянулась к хозяйке большой коричневой головой с белым пятном на лбу, шумно вздохнула.

Марья с подойником молока вернулась в избу, собрала на стол, проверила приготовленный с вечера для Ивана его сенокосный наряд – легкую куртку, колпак-панаму с узкими полями, белую просторную рубаху, и вошла в переднюю.

Во всем здесь виделся заботливый уход аккуратных женских рук. На подоконниках широких окон с тюлевыми занавесками – цветы в горшках, у оклеенных обоями стен две старинные кровати с витыми спинками, блестящими шарами; полированный комод красного дерева – на нем две бело-золотые фарфоровые вазы. На полу цветные тканые половики. В углу швейная машина «Зингер», в другом – над зеркальным столиком с толстой Библией висела большая, в волнистой лаковой раме с позолоченным окладом в виде виноградных гроздей, икона Божией матери. Перед ней горела медная лампадка.

Марья подошла к кровати: «Ваня, вставай, пора. Не шуми, пускай поспит еще, поздно пришла, досталось, видно», – и она кивнула на спящую на другой кровати дочь.

Иван быстро оделся, умылся, сел к столу. Среднего роста, широкоплечий; светлые волосы его кудрявились, а загорелое, бронзового цвета округлое лицо оживлялось приветливым взглядом чуть прищуренных глаз. Густые пшеничные усы, закрывавшие верхнюю губу, завивались кверху. Усевшись на свое место, он заполнил своим широким телом весь угол комнаты.

На влажной от росы, тянувшейся к окну яблоневой ветви, вцепившись в нее острыми коготками, висели синицы и заглядывали в комнату.

– День-то – ни облачка! Хорошо бы постоял, – сказал Иван. Ты, Маня, не буди ее пока. К девяти придет и ладно. Успеем. Делай свои дела, без тебя управимся.

– Я, Ваня, прибраться хотела, Петров день завтра. В огороде пополоть.

– Вот и делай. Когда справится, пусть двое граблей захватит – трава тяжелая.

Он собрался, вышел во двор, подвязал к поясу сшитый из кожи чехол с точильным бруском, флягу с водой, привычно осмотрел, закинул на плечо заранее приготовленную косу и обернулся к Марье, стоявшей на крыльце, наблюдавшей за его сборами.

– С Богом, Ваня, – улыбнулась она ему.

Он махнул ей рукой и твердой развалистой походкой направился к калитке.

В конце деревни пропел пастуший рожок. С хлева послышалось нетерпеливое мычание.

– Щас, щас, милая, – Марья заспешила к корове, поднесла к ее черному шершавому носу корку хлеба, погладила ее широкий лоб, под ушами, шею, легонько, нежно хлопнула по спине: «Ну, пошла!»

Выпустив ее и закрыв ворота, она остановилась у калитки, наблюдая, как мимо в дорожной пыли с мычанием, блеянием шумно проходило стадо. Следом шел пастух Алексей – высокий худощавый парень с кирпичным от загара лицом, белыми выгоревшими волосами, торчавшими из-под старой фуражки во все стороны. Кнутовище лежало на плече, а волосяной конец длинного хлыста змеей вился в дорожной пыли.

– Тетке Мане мое почтение, – сказал он весело, махнув рукой возле уха.

– Здравствуй, Лешенька, уж и дудеть выучился. Слышу – дудит, вот, думаю, молодец.

– А что делать, приходится, – он кивнул на коров, – без дудки не собрать, любят музыку.

– Ну, доброго тебе пути. Куда приходить сегодня?

– К Четвертому ручью.

Марья прибралась в избе, прошла в огород.

Солнце стояло уже высоко в безоблачном небе, только по краям появлялись и исчезали белые тучки-барашки. В голубой выси щебетали ласточки. От реки приятно тянуло прохладой. Становилось жарко.

Деревня давно проснулась, обретала свою привычную, размеренную жизнь. С окрестных полей доносились голоса, храпы, ржание лошадей, тарахтение эмтээсовской техники. Дети постарше помогали в домашнем хозяйстве, а детвора высыпала на улицу, разбегаясь кто куда. Кто, усевшись на берегу реки в тени крутого оврага, дергал окуньков, плотвичек; кто, бродя по мелководью, искал раков, колол вилками мелкую рыбешку под камнями; кто со свистом, гиканьем, мелькая голыми пятками, летал на самокате или верхом на палке.

«Устоялась погода, вовремя, – подумала Марья, – надо теперь солнышка, надо».

Выполов гряду моркови и собираясь начать другую, она встала, распрямляясь в занемевшей пояснице, огляделась по сторонам – на другой стороне дороги, за кустами густых акаций, прятались мальчишки.

– Щас посмотрим, опять кланяться будет. Ну, цирк, сдохнешь от смеха, – услышала она их голоса.

Из-за реки донеслось громкое хрипловатое пение, больше похожее на протяжные крики:

Помню, помню, помню я,

Как мать меня любила,

И не раз, и не два

Сыну говорила.

Голос смолк, снова появился, ближе и сильней, и опять с тем же началом:

– Помню, помню, помню я…

«О господи, уже успел, хоть спрятаться, не отстанет, поди», – Марья заспешила в избу, села у окна, задернула занавески.

По дороге приближался человек среднего роста, складный, черноволосый. Пропев куплет, видимо единственный, который помнил, он что-то говорил сам себе и размахивал рукой.

Это был первый председатель Старосельского колхоза Григорий Семак. Был он человеком добрым, честным, однако несколько беспечным, чем не замедлили воспользоваться нечистые на руку ловкачи. За пропажу нескольких плугов из колхозного амбара председатель был осужден и отправлен в заключение. Его жена Евдокия несколько раз ездила в город, но попытки разыскать мужа оканчивались неудачей. Когда Марья собралась в город навестить Иванову сестру, Евдокия попросила ее, если найдется время, поискать Григория. Марья пробыла в городе несколько лишних дней и сумела отыскать Григория Семака. Она передала ему ломоть сала, буханку хлеба, написала от себя короткую записку, а вернувшись в деревню, рассказала обо всем Евдокии.

И настолько, видно, этот шпик показался тогда Григорию дорогим, что он не забывал его всю жизнь. Вернувшись после отбытия срока, он сразу пришел к Антиповым, поклонился Марье в ноги, сказал: «Пока жив, не забуду, знала бы ты, Марья Петровна, чем был для меня твой кусок сала».

Он часто старался оказывать Марье разные услуги. А когда проходил мимо Антиповой усадьбы, находясь в «веселом расположении духа», его благодарность выражалась довольно своеобразно.

Подойдя ближе, Григорий остановился перед окнами, снял кепку, начал кланяться:

– Спасительница ты моя, сестра ты моя родная, мать ты моя дорогая, – говорил он негромко, но Марье и затаившимся мальчишкам хорошо было слышно, – ел я тот кусок и слезы катились – не забыли меня, не бросили. Вот человек, – тыкал он пальцем в окна, – в этом доме человек живет! Здоровья тебе, Петровна, до ста лет, Ивану Федорычу, Настасье твоей. Не забуду, Петровна, никогда, а умрешь – понесу на руках, вот на этих, до самого кладбища понесу.

Но жизнь распорядится по-иному, и намного моложе Марьи Григорий погибнет в уже недалекой войне.

Глава 3

Поднявшись по тропе на косогор, Иван огляделся. Отсюда открывались дали и была видна вся деревня. В сотню дворов она уютно расположилась по обе стороны небольшой реки с тихими омутками и заводями, местами сплошь покрытыми зеленым ковром листьев кувшинки с желтыми восковыми цветками; с кряжистыми берегами, поросшими серебристым ивняком, черемухой. Ее перегораживала плотина с мельницей; невдалеке, в старых соснах – ухоженное кладбище. Вокруг – неровные поля с перелесками, дальше чернели леса.

Больше дворов – добротные, с хорошего леса, надолго ставленные. Всевозможные постройки, пристройки окружали их в просторных ухоженных усадьбах.

Над рекой в темных оврагах и бочагах еще лежал синеватый туман, а на открытых местах быстро таял до бело-прозрачной дымки; она исчезала и только вдали, укрывая вершины деревьев, казалась плотной, вилась над лесом рыхлой извилистой лентой, обозначая русло.

Вскоре Иван был на месте. Высокая, густая, пестреющая разноцветьем, росистая в утренние часы, душистая трава бесшумно валилась за косой ровными рядами. Они влажно блестели зелено-матовым цветом под лучами раннего солнца, от них дымился и дрожал прозрачный пар с устойчивым запахом свежескошенной травы. Равномерные, размеренные движения рук и всего тела, сочные звуки отточенной косы, пение птиц, свежие запахи трав, леса – все это наполняло его прекрасными ощущениями, и радость душевного покоя овладевала им.

Он успел скосить порядочный клин, когда пришла Настя. Она сложила все принесенное под куст орешника, расстелила на траве холстину.

– Па-а-пка, обедать!

Иван неторопливо подошел, вдохнул полной грудью, шумно выдохнул:

– Хорошо! Что за благодать, три часа махаю, а будто не устал.

Настя налила из бидончика миску щей, квас, оглядела скошенную полосу, взглянула на отца, на его прилипшие ко лбу волосы, влажную на спине рубаху, сказала:

– Что-то не похоже, отмахал поле целое.

Он, не отрываясь, выпил квас, опустился на траву, взял ложку.

– А себе?

– Да я только что. С мамой.

Она сидела напротив в ситцевом горошковом платье, крепкая, стройная, поджав ноги, облокотясь сзади на руку. Аккуратно уложена в тугой узел на затылке русая коса, выразительное, цвета здоровой молодости, чуть полноватое, как у отца, лицо, густо-серые, почти дымчатого цвета, с длинными мохнатыми ресницами, большие глаза.

– Наработались вчера? Долго вас держали, – сказал Иван, хлебая щи, поглядывая на дочь.

– И не спрашивай. Цельный день. Морковь пололи, свеклу: обуяла трава, заросло все. Завтра Иван Игнатьич всех старух сгонит. Может, с мамой пойдем. Успевать надо, скоро уборочная.

– Да-а, всем достается, спать недосуг.

Иван пообедал, обтер ладонью усы, стряхнул со штанов хлебные крошки. «Отдохнем чуток», – бросил на траву куртку, снял сапоги и лег на спину, запрокинув руки за голову.

В высоком небе кудрявились белые облака. Щурясь от света, Иван следил за облаком, похожим на мохнатого зверя, плывущего по светозарной сини неба; как медленно расплывались, таяли его ноги, голова и он превращался в бесформенное белое пятно. Трещали в траве кузнечики, звенела, гремела в воздухе несмолкаемая музыка насекомых. Высоко, всё над одним местом, кружил ястреб-тетеревятник.

Настя вымыла в ручье посуду, обернула холщевым полотенцем, положила под куст, присела рядом.

– Пап, – спросила она вдруг, – а как вы с мамой поженились?

– Да как… так же, как теперь женятся. Жили в одной деревне. С малолетства все знакомы. Ее отец – дедушка твой, ремеслом занимался между делом, токарный станок был. Стулья делали. Я вырезать выучился, а брат мамин на станке умел. Мама, понятно дело, тут была, забегала к нам в мастерскую. Она мне давно приглянулась.

Иван улыбнулся, продолжал:

– А потом, когда о женитьбе думы пошли, не знал, как сказать. Родители помогли, без нас договорились. Счас думаю – знали они, конечно, про нас. Родители много видят, детям и в голову не придет.

– А ты, – спросила Настя нерешительно, – чего видишь?

– Что я вижу? Вижу, – Иван поднялся и сел, – вижу, Пашка Шишов хвостом за тобой вьется, что тебе он вроде по сердцу. И скажу, что этому рад.

Настя еще больше распахнула глаза, в них загорелись беспокойные огоньки.

– Вот еще, нужен он мне больно, – и замолчала, соображая, что бы еще сказать, но отец опередил:

– Еще вижу, Павел парень дельный, серьезный, не будет он заниматься пакостными делами. Председатель его хвалит, дома хороший помощник. Видал, как с отцом косил, а баню какую срубили! Молодец. Не гуляка какой беспутный.

– Па-ап, – Настя с нескрываемой радостью глядела на отца, потом вдруг закрыла лицо руками.

– Да, счастье… Кто знает, в чем оно? – продолжал Иван, глядя на большой, обращенный к солнцу золотой подсолнух на песчаном откосе. – Может, в том, что мы сидим здесь с тобой разговариваем, дышим этим воздухом, смотрим в это небо. У каждого, я думаю, и свое счастье должно быть; его много кругом, только надо узнать его и беречь.

Настя отвела от лица руки, подняла голову, долго смотрела в небо, сказала:

– Не говори маме, ладно? Ты вот рад за меня, а про маму не знаю, очень она все переживает.

– Как не переживать, одна ты у нас, за все сердце болит.

Иван поднялся, поглядел на горячее солнце, сказал:

– Отдохнули и хватит, дело не ждет. Помахаю еще маленько, да помогу тебе разбивать.

С косой на плече он пошел к началу прокоса, а Настя с граблями отправилась через выкошенную поляну в другую сторону, туда, откуда Иван начинал косить и где трава уже довольно хорошо подсохла.

Незаметно, в трудах и заботах заканчивался день. С полными душистой малины корзинами возвращались «лесные добытчики», к вечеру приходили с работы колхозники, и начиналась другая жизнь деревни – вечерняя, наполненная домашними заботами, шумом отдыхающей молодежи.

Иван и Настя пришли усталые, раскрасневшиеся от работы и солнца, умылись, сели к столу. Оранжевое, еще жаркое, опускавшееся к лесу солнце заливало комнату яркой желтизной.

Отняв заслонку, Марья выдвинула из печи горшок топленого молока, сняла крышку. Блеснула золотая пленка, пыхнул ароматный парок. Она налила всем по кружке густого, янтарного молока, отставила пустой горшок, прикрыла заслонку.

Сидя напротив дочери, она подвигала ближе к ней то одно, то другое.

– Мам, я пойду погуляю, наши сегодня танцы организуют, у Нюрки новые пластинки, – Настя поглядела на мать, потом на отца.

– Иди, иди, да ты не ешь-то ничего, – спохватилась Марья, – подождут твои танцы, вот рыбки хорошей отец с города привез.

Не дотронулась.

Когда Настя ушла, Марья долго смотрела в окно, на ярко горевшего на солнце медного петуха на соседской крыше, спросила:

– Ваня, ты ничего не примечаешь?

– Ты об чем?

– Про Настю нашу.

– А что, вроде все в порядке.

– С Пашкой Шишовым она гуляет.

– Что из того. Ей девятнадцать, девка на выданье. На веревку привязать?

– Я не об этом, Ваня. Первый раз это у нее, раньше то всё с подружками. Закружит ей голову.

Иван шумно рассмеялся:

– Что плохого, раз он по сердцу, а если и она ему приглянулась, так куда с добром.

– Ох, Ваня, боюсь я.

Иван удивленно покрутил головой:

– Об чем толкуешь, не пойму. Чем тебе Павел не по нраву?

– Не могу сказать плохого. Не лодырь, не балтяший какой. Что косить, что пахать, на тракторе, видела давеча, картошку проезжал. Клавдя не нахвалится: «Уж младшенький то мой, младшенький то мой…» – Да она всех своих хвалит. Правда, уважительный такой. Приходил по весне. Просила я у Клавди сирени белой кусток, дак он принес. Вместе сажали. Все как надо сделал. Ловко у него получалось. Потом говорит: «Эта сирень самая красивая будет в вашем саду», – и улыбнулся добро. Поглянулся он мне тогда.

– Ну вот, все ты примечаешь, – Иван встал из-за стола, пошарил в карманах висевшей на стене куртки, вытащил кисет с табаком, сказал:

– Пашка парень дельный, есть в нем корень, это главное. А за Настю не беспокойся, разберется, голова у нее на месте. Все идет как надо. Сладится у них, только радоваться надо. Да рано об этом разговор заводить.

Марья подошла, взяла его за руку, с грустью заглянула в глаза, заморгала влажными ресницами:

– Разве я не рада, да ведь одна она у нас, только раздумаюсь, что двадцать ей скоро, взрослая уже – отчего то грустно делается.

Матери, бабушки уже загоняли домой детей и внуков, но которые постарше еще бегали по полю за деревней. Оттуда доносились их звонкие голоса, удары по мячу; еще играли в лапту, стучали рюхи, летал, кувыркаясь, над дорогой, «поп-загоняла», но постепенно стихали звуки и наступала тишина.

Вдруг за околицей широко раскатилась заливистая трель гармошки, зазвенел озорной девичий голос:

Я под горочку спускалась,

Не могла к ручью пройти.

Пойду к маменьке спроситься,

За кого замуж пойти.

И тут же в два голоса ответили ребята:

Ты пойди на ту реку,

Где пенька моченая,

Прилетит к тебе дружочек,

Как ворона черная.

Настя с Нютой подошли, когда танцы были в полном разгаре. Кружились пары, слышались веселые шутки, смех. У края дороги, возле столика с голубым патефоном, сидел на табурете деревенский гармонист Левка Родионов и, чуть склонив голову вбок, напустив на лицо меланхолию, играл «Барыню». Игривые переливы плясовой становились все громче, убыстрялись, зазывали в круг. За девчатами вступили парни, и поднялся такой топот, что слышно было с другого конца деревни. Старуха Палюлина глядела из окна на веселую пляску, бубнила под нос: «Вот оглашенные, не наработались за день, ноги, что ли, у них железные». Потом нарочито-сердитым голосом кричала через ограду: «Долго вы топотать будете! Медом здесь, что ли, намазано, неугомонные!»

Левка начал кадриль, и запыхавшийся Пашка Шишов подлетел к Насте. Пригласил, отошел напротив в свой ряд, только ей улыбнулся.

Перехватив ее талию правой рукой, Пашка легко, быстро кружил Настю в повороте. Она отклонила голову назад, полуоткрыв рот, тихо смеялась от чего-то, и Пашка не мог отвести глаз от ее милого лица.

Склонясь к самой гармони, будто вслушиваясь в ее напев, задумчивый, серьезный Левка без устали играл вальс, польку, мазурку, но чаше – любимую всеми кадриль. Затем опять завели патефон и полились напевные, мягкого ритма, звуки старого танго, песни Утесова.

Танцы еще продолжались, а Настя с Павлом, прогуливаясь, пошли по дороге через мост, свернули к омуту, сели на широкую доску нырялки у берега.

Угасающая заря золотила небо на западе, а на земле было еще светло, покойно. Плескала сонная рыба, шумела вода за плотиной, негромко разговаривали ребята на мосту. Белый туман сгущался над водой, синеватыми искрами мерцала мокрая от росы трава.

– Хорошо у нас, правда, Паша? – Настя чувствовала в душе какую-то необъяснимую, счастливую радость; все вокруг представилось ей невыразимо прекрасным, необходимым, как сама жизнь.

– Хорошо, – ответил он. – Или привыкли мы, а кажется, лучше нашего места нигде нет. Правда, другого-то мы не видали.

На плотине что-то бухнуло в воду, долетел сердитый хрипловатый голос:

– Не видишь куда даешь?! Правей держи!

– Савелий Петрович с Васькой. Поздно ложатся, все копошатся со своим хозяйством, – сказал Пашка.

– На-а-стя-а, я побежа-а-ла, завтра не опозда-ай, – донесся с другого берега голос Нюры; с пластинками под мышкой она спешила домой.

За плотиной шумела вода, пыхтел паровоз в лесу на железной дороге, коротко брехнула где-то собака, хлопнула калитка. Со скрипучим шорохом пролетела пара уток. Однако шумы эти не воспринимались как звуки, не нарушали царящую вокруг вечернюю тишину – глубокую, пленительную, с острыми запахами сырого тумана, дышащих трав, свежего сена.

Они шли вдоль деревни к ее дому, остановились у калитки под широкой темной кроной высокого клена. Настя прислонилась спиной к изгороди, посмотрела на светящиеся окна с белыми кружевными занавесками.

– Мама не спит, вяжет или шьет что-нибудь, – она обернулась к Пашке.

Настя смотрела на него, и чувство близости, любви наполняло ее сладкой истомой. Словно угадав ее состояние, тайное желание, Пашка потянулся к ней лицом, но, встретив светлый, чистый взгляд расширенно-зовущих глаз, остановился изумленный. Тогда она обняла его одной рукой за шею, поднялась на носках и поцеловала. Прижалась к нему на мгновение, оттолкнула, скользнула из объятий и побежала к дому. Обернулась, весело махнула рукой, засмеялась, и голубой ситец ее платья растаял в тени. Хлопнула калитка, отстучали по твердой дорожке ее каблучки, и все стихло.

Пашка вдохнул полной грудью свежий воздух, посмотрел на небо. Заря угасала, но свет ее уже перебегал за горизонтом к востоку, и Пашка знал, что не пройдет часа, над лесом запылает огонь, небо окрасится голубизной и золотые лучи заскользят по темным кронам деревьев. Взойдет новая заря.

Не знал он только того, что уже близок день черной беды, который похоронит счастливые надежды и потребует всего его мужества и другой любви – к своей Родине.

Глава 4

Первый день войны пришел в Староселье с чистым восходом солнца. Быстро таял туман над рекой, ароматные пары подымались от высыхающей травы, за поля уходило колхозное стадо. Было воскресенье, но многие работали.

За полдень в середине деревни громко, тревожно забили в пожарный рельс. Бросив работу, все поспешили на его зов; у врытого в землю столба с подвешенным куском рельса стоял мельник Савелий Петрович и часто, как в набат, бил в него железным стержнем. Не дожидаясь всех, он выпрямился, обернулся к собравшимся. Все смотрели на него с тревогой, недоумением. Лицо его было суровым, жестким.

– Товарищи, – сказал он глухим голосом, – война. Сейчас передали правительственное сообщение. Говорил Молотов. Война с Германией. Уже началась. В четыре часа утра.

Кто-то громко охнул. «Ох, горюшка-а-а», – какая-то женщина всплеснула руками, заплакала. Громом поразила всех эта весть. Люди стояли в тягостном молчании с тревожными, растерянными лицами. Дети присмирели, выжидательно глядели на родителей. Подходившие замедляли шаг, спрашивали, что случилось, и, услышав слово «война», останавливались ошеломленные.

Хотя приказ о мобилизации задерживался, мужчины собирались и ехали в райцентр. Село в эти дни походило на растревоженный улей. Шумело хлопотами сборов, плачем, рыданиями женщин, многие из которых уже не дождутся своих отцов, мужей, братьев; грустными или отчаянно-веселыми всплесками Левкиной гармони, топотом ног в плясовой.

«Я буду ждать тебя, Паша, – сказала ему Настя на прощание, что бы ни случилось, буду ждать». И крепко, при всех, никого не стесняясь, поцеловала его.

Ивану Антипову было сорок семь лет, его возраст еще не призывался, но, когда фронт стал приближаться к Ленинграду, он собрал вещмешок и отправился на станцию. Жена и дочь проводили его на поезд, и Настя, будто чувствуя, что видит отца в последний раз, крепко прижалась мокрым от слез лицом к его щеке. Смахивая концом платка слезы, Марья долго сдерживалась, но, когда подошел поезд и Иван, поддернув плечом котомку, каким-то приглушенно-сдавленным голосом сказал: «Ну, дорогие мои», – она не выдержала, бросилась к нему, обняла, прижалась к груди, затряслась от рыданий.

– Ну, Маша, – он коснулся щекой платка на ее голове.

– Ничего, Маша, все будет хорошо. Вот увидишь. Разобьем эту сволочь и вернусь. Обязательно вернусь. Если что, писать буду в город сестре, вы туда уезжайте. Ну, прощайте, берегите себя, родные мой.

Голос его осекся, он насупился, оторвал от себя жену, вскочил на подножку отходящего вагона. Обернулся и все смотрел и смотрел на две удалявшиеся, неподвижные фигуры на платформе.

Фронт приближался быстро. Уже слышны были далекие разрывы, канонада, а по ночам у горизонта со стороны Тосно и Любани подымались огненные сполохи. Приехал представитель из района, сообщил о наступлении немцев и потребовал, чтобы в ближайшие два дня жители покинули деревню.

Все начали собираться. Копали в земле большие квадратные ямы, укрывали в них имущество, брали самое необходимое и уходили пешком во Мгу – поезда ходили редко. Весь скот угнали раньше. Деревня опустела.

В тягостном молчании, окидывая прощальными взорами родные места, шли люди мимо неубранных полей, нескошенных трав. Не хотелось верить, что эти дорогие сердцу места, с которыми были связаны все их радости и весь их труд, ставшие частью их души, они долго не увидят, что скоро их будет топтать тяжелый сапог врага. Кончались последние дни августа. Солнце стояло еще высоко, еще пылила дорога, шумела внизу река, светились золотом леса, но от этой привычной жизни природы щемило сердце, сжимало грудь.

Марья с Настей укрыли свою яму соломой, засыпали землей, хорошо утрамбовали и закрыли сверху пластами дерна.

На дороге из соседнего села показались четверо всадников. Проскакав полдеревни, они остановились против палисада Антиповых, тяжело слезли с коней и, привязав их к изгороди, вошли в открытую настежь калитку.

– Здравствуйте, хозяева, нельзя ли у вас передохнуть немного? – спросил один из них, молодой, невысокий солдат с усталым лицом; его левая рука выше локтя была перевязана бинтом прямо по пыльной, прилипшей к спине гимнастерке.

Войдя в избу, солдаты поставили в угол винтовки, устало опустились на лавку. Марья собрала, что было, на стол; с сочувствием глядя на их угрюмые, серые лица, спросила:

– От них бежите?

Старший метнул в нее быстрый взгляд, на скулах заиграли желваки.

– Задание у нас… А вообще-то отступаем, мать. Дает он нам жару. Да и винтовки, – он кивнул в угол, – одна на двоих. Ничего, остановим, – добавил он уверенно, – никуда они не денутся. А вы, – его взгляд задержался на Насте, – уходите скорей. Завтра немцы здесь будут.

Наскоро перекусив, они поблагодарили за хлеб, перевязали руку раненому, сели на лошадей и, оставляя за собой клубы пыли, так же быстро, как появились, скрылись за горой.

Мать и дочь с котомками за плечами отправились к станции. Решили идти по железной дороге – так было короче и оставалась надежда на попутный поезд. Но он не случился, и ко Мге подошли уже к вечеру.

На станции, забитой эшелонами, беспрерывно раздавались гудки, шипение паровозов, едва слышные из-за постоянного шума команды и крики военных, пытавшихся поддерживать хоть какой-то порядок. Стоявший на дальнем пути, готовый к отправке в Ленинград поезд был облеплен людьми, они висели на подножках, лезли на крыши.

Смирившись с неудачей, Марья с Настей пошли к вокзалу. Сидя на своих котомках и глядя на уходящий поезд, они еще не знали, что он был последним, что последняя железнодорожная связь Ленинграда с Большой землей уже перерезается наступавшими немцами.

Вскоре объявили, что поездов на Ленинград больше не будет и чтобы все расходились из-за возможного артобстрела или налета. Марья встала, надела котомку.

– Ну что же, Настенька, родная моя, что уж Богом положено, не миновать. Пойдем домой. На родной-то земле всё легче.

В деревню они вернулись за полночь. В немногих избах светились огни – люди не спали. Ночь прошла тревожно, а рано утром увидели бегущих под гору из соседней деревни двух человек. Они размахивали руками, кричали:

– Немцы в Лунево! Уходите быстрей. В лес!

Все собрались у дома мельника. Многие, как Антиповы, не успели уехать вовремя и вернулись обратно. Были здесь и мужчины, и оказавшиеся в деревне незнакомые люди. С мешками, кулями стояли старики, женщины, испуганно жались к ним дети. Решили ухолить к Феклиной канаве – это недалеко, но в стороне от дорог; путь туда шел через топкие болота.

Едва успели скрыться в лесу, как с противоположной стороны деревни послышался нарастающий шум, глухой рокот, треск. На горе появились мотоциклы с торчавшими из колясок пулеметами, за ними грузовики с солдатами, пушками. Уверенные в отсутствии русских войск немцы шли спокойно, и по деревне не было сделано ни одного выстрела. Они шли как завоеватели, как хозяева этой земли, уверенно, шумно, блестя круглыми касками, держа в руках крючковатые автоматы. Воздух наполнился шумом моторов, размеренным топотом шагавших солдат; слышалась музыка, чужой говор, громкие лающие команды. В деревне остался небольшой отряд, остальные войска прошли и скрылись вдали.

Надежда беженцев, что Феклина канава укроет их от немцев, не оправдалась. Вечером того же дня из установленных в лесу громкоговорителей на русском языке разнеслось обращение к местным жителям. Им предлагалось вернуться обратно и приступить к работам, какие будут им назначены.

В случае отказа все будут уничтожены огнем минометов. На размышление давался час.

Не было сомнений, что немцы знали их местонахождение – звук громкоговорителей был направлен точно в их сторону – и что при отказе подчиниться исполнят свою угрозу. Решили возвращаться, однако большинство мужчин вернуться отказались, они хорошо знали окрестные леса, некоторые имели оружие и надеялись выбраться. Впоследствии, уже после войны, стало известно, что в результате недолгого, но сильного обстрела, все же произведенного немцами, немногие остались в живых и смогли затем выйти к своим.

Старики, женщины, дети, выйдя из леса, увидели встречавших их немцев. Шеренгой они стояли вдоль дороги. В конце строя, широко расставив ноги, заложив руки за спину, стоял высокий тощий офицер, спокойно глядя на приближавшихся людей. Тускло светился железный крест на его груди, серебрились погоны, блестела круглая кокарда с орлом на высокой тулье кривой фуражки. Рядом с ним стоял человек в штатском, а чуть в стороне, у обочины, между двумя солдатами – молодой парень со связанными сзади руками.

Марья шла вместе со всеми, смотрела на зеленую форму солдат, на их лица, холодные, безразличные, лишенные всякого интереса к ним, мирным жителям этой деревни.

В молодом парне все узнали Ваську Карева – семнадцатилетнего сына мельника Савелия Петровича. Бледное лицо его выглядело испуганным, губы дрожали. Марья знала, что Мельникова семья ушла раньше их, они имели достаточно времени уехать в Ленинград, и как оказался здесь Васька, было непонятно. Офицер поднял руку, останавливая подходивших людей.

– Доблесный немецки армий освобошайт шитель дерефни от большефик. Фам не нада бояца немецки золъдат, если будейт заблютать поряток и карашо работайт, – прокричал он и, видимо, исчерпав этим обращением знание русского языка, продолжал дальше на своем корявом, лающем. Он говорил, чтобы все шли по своим домам, а завтра утром собрались в середине деревни, где будет объявлен этот самый порядок. Оружие сдать немедленно. За его укрытие – расстрел. Он указал на Ваську:

– Этот человек, ваш односельчанин, – говорил офицер через переводчика, – задержан с оружием. За это он будет расстрелян.

Раздалась короткая команда. Шеренга развернулась, поднялись со щелчком автоматы, Васька вздрогнул весь, судорога прошла по его лицу, он начал оседать на землю. Солдаты подхватили его под руки, потащили от дороги. Ноги волочились по земле, он что-то кричал.

– Хальт! – крикнул офицер.

К Ваське подошел переводчик, развязал ему руки, показал в сторону реки:

– Беги.

Васька сначала не понял, но приподнялся и встал, глядя перед собой неподвижным взглядом, ноги его дрожали. Солдаты отпустили его.

– Шнель, шнель, – махнул рукой офицер. – Беги.

Васька вдруг перестал дрожать и как будто успокоился. Может, он понял, что участь его решена, сопротивляться бесполезно, или покинувшая его надежда вернулась к нему, но глаза приняли осмысленное выражение. Он бросил взгляд на стоявших с поднятыми автоматами солдат, безучастно смотревших на него, резко повернулся, прыгнул и, петляя, побежал к реке.

Ударили короткие очереди. Васька как бежал, так и ткнулся лицом вперед, зарывшись всем телом в некошеную, ароматную траву; лишь плечо с вывернутой назад рукой дергалось над малиновыми кашками клевера.

Все трудоспособное население обязано было работать. Строили деревянные дороги – валили деревья, корчевали пни, выравнивали землю под настил, укладывали плотно, одно к другому ровные поперечные бревна. Не один десяток километров уложили они таких дорог по лесам и болотам, по старым лесным тропам к линии фронта. Непосильная для женщин работа, но они делали ее, чтобы не умереть с голоду самим и не дать умереть своим детям. Они стирали горы привозимого с фронта солдатского белья, грязного, вонючего. Невыносимо густой, спертый запах стоял в бане от больших корыт со щелоком. У женщин постоянно слезились глаза, а кожа на руках покрывалась багровыми язвами.

У Марьи немела спина, отказывали руки. Ночью их ломило, и уснуть было невозможно. Она вставала, ходила осторожно, стараясь не разбудить спящую дочь, уставшую, конечно, не меньше, но молодость брала свое и Настя спала. Растирала руки, уже под утро засыпала. Но вскоре ее будили старинные часы; их красивая мелодия стала ей ненавистной – с ней приходили к Марье состояние копившейся усталости, страхов наступающего дня.

Скудный паек получали только работавшие, его не полагалось немощным старикам, малолетним детям. Люди голодали. Варили картофельные очистки, если удавалось принести с немецкой кухни, лебеду, крапиву. Особенно тяжело приходилось многодетным семьям, где дети пухли от голода, постоянно просили есть.

Зимой случились первые трагедии. Антонина Сергунова – мать четверых детей, несмотря на строгий запрет немцев не выходить из деревни, собрала кое-что из своих вещей и, надеясь обменять их на продукты, пошла в соседнее село. Она уже уходила за деревню, когда сзади раздался окрик часового. Она побежала, может быть, надеясь на что-то. Часовой выстрелил.

Тринадцатилетняя девочка Груша Гвоздкова выкрала у немцев буханку хлеба, но была поймана. На другой день, на рассвете, ее вывели из комендатуры. Она шла между двумя солдатами, маленькая, тоненькая и странно-жалкими, виноватыми глазами глядела по сторонам. Она словно не понимала, что это ее последний путь, что ее такая короткая, едва начавшаяся жизнь оборвется через несколько мгновений, что останется она в памяти людей, неподвижно стоявших у изгородей, навсегда такой – в латаном старом пальтишке, коротких валенках-опорках. Они были ей велики, понемногу сползали с ног, и через несколько шагов она их поддергивала и притоптывала.

В тишине морозного утра скрипел снег от ее шагов и шуршал о пальто висевший на груди кусок фанеры со словом «воровка». Ее мать Федосья Гвоздикова, опершись на изгородь, вцепившись в нее руками, с ужасом глядела на идущих. Потом, оттолкнувшись, вытянув шею и вся устремившись вперед, пошла к дороге.

«Гру-у-шень-ка-а», – услышала Марья глухой низкий выдох. Федосья бросилась вперед. Солдат оттолкнул ее. Она поскользнулась, упала, тут же вскочила и опять молча и яростно устремилась к дочери. Коротко размахнувшись, солдат ударил ее прикладом; она упала и осталась лежать возле дороги. Солдаты провели девочку по селу, потом через мост за реку, спустились в небольшую ложбину за бугром.

Мать Груши очнулась, приподнялась, бессмысленно озираясь кругом. Когда раздался выстрел, она дико, по-звериному закричала и стала рвать свои красивые черные волосы, клочьями бросать их перед собой. Потом вскочила и, как подстреленная птица, неестественно взмахивая руками, спотыкаясь и падая, побежала к мосту. Шедшие навстречу солдаты пропустили ее.

Долго слышались из-за реки ее протяжные, рвущие душу, глухие стоны.

Глава 5

Однажды в баню, где жили Марья с Настей, зашел пьяный немецкий солдат – белобрысый, высокий, с наглыми, злыми глазами.

– Матка, яйки, яйки дафай! – потребовал он. – Ко-ко-ко, – он присел и замахал руками, стараясь лучше объяснить, что ему нужно.

– Какие вам яйки, ироды проклятые, вон чем вы нас кормите за нашу работу, – нараспев говорила Марья, показывая ему кастрюлю с отваренными картофельными очистками, – всё наше вы давно сожрали, звери ненасытные.

Что-то в интонации голоса немцу не понравилось, он погрозил: «Но, но, матка». Потом, убедившись, что здесь ему поживиться нечем, сел на табурет у стола, достал из кармана блестевшую никелем губную гармошку и начал выигрывать, с интересом поглядывая на Настю, сидевшую с другой стороны с трехлетним мальчиком на руках – сыном погибшей Сергуновой. Вдруг он оборвал игру, склонил голову набок, прислушался – до его слуха долетел легкий шорох на чердаке – может, пробежала вдоль карниза мышь или порыв ветра шевельнул на крыше сухим листом дранки.

– Па-ар-тизан, – выговорил он свистящим шепотом, глаза его округлились, – шнель, шнель, матка.

Он встал, показал наверх, подтолкнул Марью автоматом к лестнице.

– Да нет там никого, – Марья поднялась по лестнице, – хлам всякий да тряпки.

Солдат посветил фонариком в темноту, успокоившись, спустился обратно. Подошел к Насте, положил автомат на стол и, криво ухмыльнувшись, стал ее ощупывать, обнимать, одобрительно смеяться: «Гут, гут, карашо дефка». Настя сжалась, сидела, не шевелясь. Видимо, немцу мешал ребенок, он взял его за ручку, потянул. Настя обняла мальчика, сильнее прижала к себе. Тогда пьяный немец схватил лежавший на столе нож и полоснул ребенка по лицу. Кончик носа отвалился и повис на тонкой прозрачной кожице. Брызнула кровь. Настя закричала, вскочила. Подбежавшая Марья подхватила ребенка: «Скорей, зови кого-нибудь!»

Настя выбежала на улицу. Зима, вечер, темень непроглядная. Кого просить? Кто поможет? Кто защитит от этого изверга? Не думая ни о чем, она побежала к своему бывшему дому, где размешался теперь офицер, расстрелявший Ваську Карева. Ее пропустили. Коротко, сбивчиво объяснила, что произошло. Ее слова не произвели на офицера никакого впечатления, лицо его оставалось равнодушно-холодным, казалось, он не слышит или не понимает, что говорила ему Настя. Не спеша надел он фуражку, накинул шинель. По дороге двоим патрульным, охранявшим порядок в деревне, приказал следовать за собой.

Увидев офицера, пьяный солдат вскочил, вытянулся. У него отобрали оружие и увели.

Не глядя на зашедшегося в крике ребенка, хлопотавшую возле него Марью, офицер остановился перед Настей, окинул ее внимательным взглядом, кивнул головой. В его глазах отразилось удивление; снисходительная улыбка изобразилась на его холеном, красивом лице.

– Фройлен, рад слушить. Зафтра ком, ком, уборка, – сказал он и вышел.

Марья поколдовала над раной, приставила кончик носа на место, обвязала, и вскоре он так удачно прирос, что со временем осталась лишь малозаметная красная полоска.

С того дня Настя получила другую работу. Ее обязанностью была уборка большого дома мельника, превращенного немцами в лазарет для привозимых с фронта раненых, и своего бывшего дома, где жил теперь офицер Ульрих – главный в деревне немецкий начальник.

Беспокойное чувство опасности возникло у Марьи, когда Ульрих «пригласил» Настю на новую работу. Через несколько дней тревога ее усилилась – Настя стала молчаливой, раздражительной.

Однажды вечером, когда пришло время сна, а Настя, притворившись спящей, долго лежала молча, отвернувшись к стене, Марья подсела к ней, положила руку на ее плечо. Настя вздрогнула.

– Доченька, – Марья ласково погладила ее руку, – душа болит на тебя глядеть. Вижу, неладно с тобой. Ведь я мать тебе, не надо таиться. Вместе мы должны быть, какое время теперь.

Настя повернулась, ее большие красивые глаза, полные боли, обратились к матери; она приподнялась, сказала натужно:

– Нет, мама, не можешь ты помочь и никто, наверное, не может – они теперь хозяева, изверги, издеваются над нами, как хотят.

Она расстегнула кофту, спустила с плеч: «Видишь?» На груди, руках, плечах темнели синие пятна, полосы.

– Вчера еле вырвалась, сегодня его не было, а завтра не знаю, что будет. Грозит.

Она всхлипнула, прижалась к матери, обняла ее и разрыдалась бурно, неудержимо. Марья не останавливала – она только прижала ее крепче к себе, гладила по голове, плечам, как могла спокойней говорила:

– Ничего, Настенька, ничего, отольются им наши слезы, иродам проклятым. Не допустит Господь, дай время, погонят их отсюда, духу ихнего тут не останется. Вон сколько кладбищ наделали, а все везут, везут, видно, крепко их там угощают. Ничего, Настенька, ничего.

А у самой металось в голове: «Что делать? Что делать? Ах, беда! Господи, помоги нам и спаси. Ты же видишь, как это несправедливо, сколько мы терпим, за что ты наказываешь нас? Покарай их, Господи, иродов, убийц! Возьми меня к себе, если надо, только оставь ее, доченьку мою единственную».

Догоравший фитиль керосиновой лампы на столе коптил. Иногда слабый огонек разгорался и вспыхивал, освещая темные углы небольшой баньки с одним оконцем.

Настя выплакалась, отстранилась, с надрывом вздохнула и, застегивая кофточку, с какой-то обреченностью сказала:

– Когда это будет, а теперь что делать? – Потом, словно спохватившись, быстро заговорила: – Мамочка, а может, мне убежать? В лес. Может, наши мужики живы? Узнать бы, где они. – Потом замолчала, вспыхнувшие надеждой глаза ее погасли, упавшим голосом закончила:

– Да у кого узнаешь?

– А если схватят? Как Тоню Сергунову. – Марья со страхом смотрела на дочь, боясь продолжать дальше.

За стенами баньки завывал ветер, протяжно свистел в углах, сыпал снегом в стекло маленького окна.

Ни на другой день, ни в следующие Марья не видела в поведении дочери особой тревоги. Только однажды, когда Настя рассказывала о делах в госпитале, Марья спросила: «Здесь то, доченька, как у тебя?» Настя нахмурилась, качнула головой: «Не знаю, мама, вроде отстал пока». Но дрогнуло ее лицо, беспокойно плеснули глаза.

Однажды какая-то незнакомая странность в поведении дочери насторожила Марью, иногда ловила ее беспокойный взгляд и поняла – спокойствие это – показное, и сильнее заболело ее сердце и чувство беды заполнило его.

Строительство дорог велось теперь далеко от деревни. Люди ночевали в землянках. Однажды среди ночи Марья внезапно проснулась, мгновенно ушел сон. Вокруг в темноте храпели спящие, уставшие люди. Тепло-кислый запах нечистого белья, людских тел висел в землянке. Недоуменно глядя в темноту, обострившимися чувствами она прислушивалась к себе – отчего трепетала, кричала ее душа? Марья подошла к двери, заглянула в щель. Слабый свет от выпавшего снега брезжил снаружи. Она вернулась, легла на свое место и лежала с открытыми глазами до утра, думая о чем-то неопределенном, тревожном.

Весь день все валилось у нее из рук, ее думы летели к Насте. Был уже поздний вечер, когда подошли к деревне. Жаркая волна охватила все ее существо, когда она увидела темное окно бани. Она вошла в открытую дверь, озираясь, дрожащими руками, едва не разбив стекло, зажгла лампу и, опустившись на лавку, осмотрелась. Все было на своих местах. Сердце колотилось, и, казалось, стук его раздавался во всей бане.

Соседская дочь, работавшая с Настей в лазарете, сказала, что ее на работе не было.

Марья побежала к дому коменданта. Ее била дрожь, мысли путались. Хозяин вышел на крыльцо, узнал ее, молча скрылся за дверью. Вышел солдат. Освещая дорогу фонариком, повел ее к двору, остановился у входа, направил свет в угол хлева. Порог был невысокий, но у Марьи не поднималась нога; она взяла обеими руками под коленку, подняла и переступила. В освещенном углу она увидела дочь. В хорошем платье, туфлях, Настя лежала на земляном полу лицом вверх. Марья удивилась, почему она лежит здесь в хорошей одежде.

Она сделала несколько шагов вдруг отяжелевшими ватными ногами, подошла, опустилась на колени. Жужжал в тишине фонарик, его рваный свет вспыхивал, угасал. Марья долго, словно не узнавая и не веря, смотрела на любимое лицо, с искаженными чертами, белое, застывшее, на широкую темную полосу на шее; ее рука боязливо потянулась, прикоснулась к Настиному лбу. Его ледяная, мертвенная холодность вмиг открыла весь ужас и непоправимость; будто электрический ток прошел по телу, что-то страшно больно ударило в сердце, потемнело в глазах, из груди вырвался тяжелый стон, и сознание покинуло ее.

Два дня она пролежала; забывалась, приходила в себя, смотрела на людей, не узнавала их. У нее был сильный жар, в бреду она звала мужа, жаловалась, как долго его нет, разговаривала с Настей, потом, приподнявшись на кровати и увидев перед собой соседку Дуню Панову, вдруг кричала слабым жалобным голосом: «Вот он, вот он, сатана, мало тебе, за мной пришел», – и валилась назад. Соседи по очереди ухаживали за ней и постепенно выходили.

Настю похоронили на огороде над ручьем, у высокой молодой березы.

Марья начала вставать, понемногу жизнь возвращалась к ней. Стала выходить на улицу. Подолгу молча сидела на табурете у освещенной, нагретой солнцем бревенчатой стены бани. Солнце светило уже по-весеннему, пригревало, неугомонные воробьи чирикали над ее головой и кидали сором из прорехи под крышей. Когда она смогла ходить уверенней, брала табурет и, медленно переставляя непослушные ноги, шла к могиле. Долго сидела, слушая шелест березы, журчание проснувшегося ручья.

Но жизнь продолжалась, и через неделю Марья пошла на определенную ей по слабости здоровья работу – стирку белья.

Изнурительный труд, голод, смерть близких – всё было за годы оккупации, но люди всё перенесли, вытерпели.

Однако самым угнетающим была неизвестность – никакой вести не доходило до них о судьбах их отцов, мужей, братьев, о жизни Родины.

Осенью 1943 года многих жителем деревни угнали на запад. Ехали на машинах, товарными поездами, шли пешком с вещами и детьми на руках, с долгими остановками, ночевками, где придется. Через неделю прибыли в пригород литовского города Шауляй. Их распределили по нескольку человек по хуторам к богатым хозяевам-землевладельцам. Немцы только изредка наезжали в хутора за сбором продовольствия, но это ненамного облегчило жизнь оказавшихся в положении батраков переселенцев. Они так же работали с утра до вечера, только теперь на двух хозяев: на немцев и богачей-литовцев, ненавидевших, презиравших русских людей. Но все же стало легче – не было голода, ненавистных немцев. Легче еще потому, что можно было узнать положение на фронте, это прибавляло сил, вселяло надежду на освобождение.

Пришло оно к ним через два года, осенью 1944-го, когда Советская армия освободила Литву. Случилось это быстро и неожиданно.

Молодой, статный красноармеец ураганом влетел на коне на хозяйский двор, спрыгнул на землю, звучным голосом закричал подходившей Марье:

– Бабка, кто вас тут обижал, говори, не бойся! Хватит бояться этих зверей! – Он размахивал над головой плетью. – Гадов, кровососов – к стенке!

Марья не могла говорить. Слезы застилали ей глаза, текли по лицу. Зыбким далеким сознанием она увидела лицо дочери – родное, желанное, маленькую родинку возле уха, ее глаза, грустные, печальные. Она опустилась перед солдатом на колени, обняла его ноги и зарыдала глухо, надрывно.

Глава 6

Обратно ехали в вагонах-теплушках, не замечая тесноты, неудобств. Родная деревня была сожжена. Среди немногих уцелел дом Антиповых. Все прибывшие разместились в этих избах и последнюю военную зиму прожили в тесноте, но дружно, в светлой радости близкой победы, надежде на возвращение родных. Жили, не разделяя свое и чужое, да и слова такого – «чужое», не знали они тогда. Поддерживали, помогали друг другу во всем, утешая в горе, деля радости.

В конце весны стали переселяться в землянки, освобождая дома хозяевам; готовить лес, строить новые избы.

Понемногу возвращались с войны демобилизованные по возрасту или ранению.

Но немало было семей, куда врывалось горе, и не было слез в глазах матерей, застывших в ужасе страшной беды.

Не найти было слов утешения, чтобы облегчить их страдания, полную чашу которых они уже вынесли за годы войны.

Марья начала приводить в порядок свою усадьбу. Она хотела все устроить так, как было до войны. В доме, на огороде, в саду, чтобы легче было Ивану среди привычного, родного перенести непоправимую беду. Она ждала его, гнала мысли, что он мог погибнуть на войне.

Она прибрала Настину могилку, поставила там небольшую скамейку, установила сделанный плотником деревянный крест, прикрепила фотокарточку и каждое утро приходила сюда. Садилась на скамью, смотрела на Настино лицо, часто думая, что же она скажет Ивану, когда он вернется, как встретит, объяснит, утешит его. Слезы катились по ее мокрым, впалым щекам. Она слушала легкий шелест в начинающей зеленеть березовой кроне, веселые, звонкие плески ручья под горой. То ли от весенних звуков рождавшейся вокруг жизни, или от слез – ей становилось легче; она поднималась и с облегченной душой шла по своим делам.

Однажды она увидела у Настиной могилы человека в ватнике, солдатских сапогах. Он стоял неподвижно и глядел на крест. Марья узнала Павла Шишова. Он обернулся, некоторое время глядел на ее постаревшее лицо, седые волосы, сказал медленно, глухо:

– Здравствуйте, Марья Петровна.

– Здравствуй, Паша, – Марья заплакала, вздох, похожий на протяжный стон, вырвался из ее груди, – не убере-гла-а.

Павел усадил ее, сел рядом. Они долго сидели молча. Высоко в прозрачном воздухе беззаботно-радостно пели жаворонки. На старом шесте у ручья щелкал скворец. Отогревшийся мохнатый жук зашебуршал в траве, поднялся с земли, прожундел, ударился о березу и грузно упал.

– Верну-улся, – неуверенно-радостно, словно убеждая в этом себя, протянула Марья, – слава Богу.

– Вот, подвела маленько, негоден стал, – Павел потер ногу, – зацепила, холера.

Через несколько дней он, с лопатой в руках, пришел снова.

– Ты, Марья Петровна, огород-то свой думаешь копать? – спросил он.

Марья махнула рукой:

– Пущай пока стоит. Недосуг, прибраться надо. Ваня вот придет.

Павел нахмурился:

– Когда дядя Ваня придет, может, поздно будет. Покажи, где, я подсоблю.

– Не надо, Паша, ты сам-то, – она запнулась, – самим спать некогда, избу, вон, ставите. Да и садить нечего.

– Батька пока управляется там. Пошли, показывай.

Заросшая крепким многолетним дерном земля была тяжелой. Павел разрабатывал ее несколько дней, разборонил, подготовил к посадке, сказал Марье: «Картошку, может, достанем. Батька там соображает чего-то!»

Иван пришел в начале лета. Сияли долгие светлые дни, отцвела черемуха. Был вечер; ее густой запах, смешанный с запахами свежей зелени, тополей, вскопанной земли, пахучих древесных стружек, наполнял воздух. Стучали топоры, визжали пилы. Повсюду носились ласточки, скворцы, а в зарослях вдоль реки надрывались соловьи.

Радостной и тяжелой оказалась встреча с Иваном.

Возвращаясь с огорода, Марья увидела соседского мальчика; он стоял у дороги и махал ей рукой:

– Тетя Маня, дядя Ваня приехал!

У нее упало сердце, опустились руки.

– Ка-кой дя-дя Ваня? – выдохнула она чуть слышно.

– Твой дядя Ваня, с войны вернулся, с папкой сидит.

Марья добежала до Пановой землянки и увидела мужа. Он сидел на бревне у начатого сруба, опершись рукой о колено, чуть отвернув от своего старого приятеля Николая Панова склоненную вбок голову, и не видел подходившей жены. Был он в поношенной солдатской форме, запыленных сапогах. Николай дымил самокруткой, молча смотрел на Марью.

– Ваня, – сказала она странно незнакомым самой себе голосом, протянула к нему руку.

Он поднял голову; лицо его, осунувшееся, смуглое, неуловимо изменившееся, но такое близкое, родное, поразило ее своим выражением – застывшей внезапной растерянности и душевного смятения.

Он подошел, они обнялись и стояли некоторое время молча, неподвижно, единым, неразрывным, и не было, казалось, силы, что могла бы оторвать их друг от друга. Уткнувшись в его пропахшую потом, табаком гимнастерку, Марья рыдала, коротко вздыхая, захлебываясь, вздрагивая всем телом, а Иван, устремив куда-то неподвижный взгляд, гладил ее дрожавшие плечи, поседевшие волосы.

– Где? – спросил он, когда они подошли к дому. Марья указала, хотела было проводить, но он торопливо сказал: – Не надо, Маша, я один, – и медленно пошел к Настиной могиле. Долго стоял там, склонив голову, смотрел на фотокарточку.

Пройдя почти всю войну, Иван был ранен только раз, да и то легко. Большую часть войны он провел на Ленинградском фронте – на ледовой дороге через Ладогу; работал по ремонту автомобилей, другой техники. Затем, когда набирали учиться снайперскому делу, он в числе пяти человек от своей роты был направлен на ускоренные курсы, воевал снайпером, а после снятия блокады Ленинграда пошел на запад в составе своей армии. Воевал он не хуже других, в чем убеждали его награды: ордена Красной Звезды, «Отечественной войны», многие медали.

Смерть дочери поразила его, наложив тяжелый отпечаток на его дальнейшую жизнь. Мужественно прошедший войну, испытавший ее ужасы, он как-то сник, надломился, и Марья, знавшая, понимавшая его как себя, порой ловила на его лице выражение смирения прибитого горем человека.

Несколько дней он ходил по усадьбе, ни к чему не прикасаясь. Подолгу смотрел на пышно разросшийся высокий куст белой сирени, медленно ходил вдоль ручья, где за стеной бурьяна, крапивы, цветущей рябинки журчала вода; останавливался и словно прислушивался. Дойдя до могилы Насти, смотрел на ее фотографию, шел к реке. Там садился на скамью, закуривал и долго глядел на заросший деревьями другой берег.

Его мрачно-угнетенное состояние нарушил Павел; он принес мешок картошки, свалил у крыльца:

– Здравствуй, дядя Ваня; вот, сажайте, еще не поздно, успеет вырасти.

– Здравствуй, Павел, – ответил Иван, внимательно, словно незнакомого, рассматривая его.

– Ты чего, дядя Вань? – спросил Павел удивленно.

– Да так, – Иван повернулся и направился к избе.

Подошла Марья.

– Не обижайся, Паша, на него, – губы ее покривились, – тяжело, Пашенька, вот так и ходит, два слова за день.

– Подсоби-ка поднять, – сказал Павел; взвалил мешок на спину, – бери лопату, – и пошел, загребая правой ногой, к раскопанной полосе.

– Сами мы посадим, Пашенька, – Марья затрусила следом. – Спасибо, родной, не знаю, как благодарить тебя, рассчитываться.

– Разбогатеешь, рассчитаемся, – Павел взял из ее рук лопату, начал выкапывать лунки.

Скрипнула дверь, Иван спустился с крыльца, подошел, молча отобрал у Павла лопату.

Когда все посадили, он проводил Павла до дороги. Они остановились под старым, зазеленевшим нежными завертками листьев кленом, постояли, глядя за реку, где за ожившими полями подымался лес.

– Думаю, она бы хотела, чтоб ты знал, – Иван медленно выговаривал слова, – она любила тебя, Павел. – Он помолчал. – Вот еще чего: ты уж не обижайся, не ходи к нам пока. Нам одним побыть надо.

– Понимаю, дядя Ваня, я не в обиде. Только знаешь чего, – Павел кивнул в сторону старого палисада, где, нагибаясь к смородинным кустам и незаметно наблюдая за ними, ходила Марья, – ее пожалей. Нам легче, мы мужики, войну прошли. Всем горько теперь. У нас вот Семен, старший брат…

Павел вздохнул, потер ногу и, кивнув Ивану, пошел по дороге к своей землянке.

Вечером другого дня, когда Иван сидел за шитьем старого полушубка, а Марья у стола чинила ветхие рубахи, она сказала после затянувшегося молчания:

– Прошлую-то зиму, Ваня, холодно было в избе. Чем попало дыры заткали, так и жили. В полу щели, в дверях.

Иван поднял глаза на жену, ничего не ответил и вновь склонился к шитью, только иголка в его руках задвигалась быстрее, суетливей.

– Ваня, на семнадцатом опять Семен Назаров работает. Был у нас зимой. «Вернется Иван, – сказал, – пускай к нам приходит». Без пропитания-то, Ваня, плоховато нам будет зимой.

Иван выпрямился и, словно просверливая жену взглядом, сказал резким чужим голосом:

– Я не знаю, что и когда мне делать! Ты меня научишь!

Иголка выпала из ее рук, лицо задрожало, на глазах навернулись слезы, она тихо заплакала.

Иван встал, потоптался возле, сел рядом, обнял, прижал жену к груди.

– Прости, Маня, сам не знаю, чего говорю.

Марья заплакала сильнее, отстранилась, обратила к нему залитое слезами лицо, хотела что-то сказать… и снова уронила голову ему на грудь.

Иван долго еще сидел и глядел в открытое окно. Солнце ушло за лес. В тишине слышался шум реки, где-то стучал топор. Из охлажденного сада веяло пахучей вечерней влагой, отцветающей сиренью.

На другой день Иван отправился на семнадцатый километр железной дороги, где работал до войны бригадиром ремонтников. Теперь там стояли два бревенчатых барака; в них жили постоянно и вели свое немудреное хозяйство рабочие-путейцы. Встретили его хорошо. После он съездил в райцентр, оформился на работу.

За первое послевоенное лето они привели в порядок дом, двор, баню; усадьба их уже напоминала старую, довоенную.

По вечерам, закончив дела, они садились к столу. Изредка переговаривались о событиях прошедшего дня, но больше молчали. Боясь причинить друг другу боль, они не говорили о Насте ничего, каждый переживал в себе.

Как-то осенью Иван пришел с работы «под градусом»; такие случаи стали повторяться. Поначалу Марья не беспокоилась, поскольку раньше никогда не замечала у него тяги к спиртному. Она не упрекала его еще потому, что в пьяном виде он никогда не терял головы, а так же выполнял свою работу, только становился молчаливее, угрюмее. Со временем тяга к вину не проходила, а росла, укреплялась. Он уже почти ежедневно приходил домой пьяным, стал безразличным к хозяйству, раздражительным, вспыльчивым.

Глава 7

Наступила зима, снежная, морозная. Деревня утопала в снегах. Среди белой пустыни над занесенными по самые окна старыми и уже новыми избами поднимались и таяли клубы синего дыма. В глухие черные ночи из леса слышался протяжный вой, а по утрам за дворами видели волчьи следы.

Из рабочих-путейцев лишь Иван жил в деревне; дважды в день он проходил темным зимним лесом двухкилометровый путь. На всякий случай ему выдали ружье и фонарь «летучая мышь».

Обычно он возвращался к вечеру домой, но как-то в начале зимы не вернулся, сославшись на срочную работу. Эти «барачные ночевки» участились. После них Иван приходил домой с тяжелой головой, в угнетенном настроении.

Марья не спала в эти ночи. Лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к любому шороху, и мрачные мысли лезли ей в голову. Она вздрагивала, услышав сквозь ветер, выворачивающий душу, волчий вой. Она боялась за мужа, за свою жизнь; она видела теперь, что Иван все больше привыкает к вину, и понимала – надо что-то делать, иначе будет поздно.

Однажды вечером, когда стало ясно, что Иван уже не придет, Марья тепло оделась, закуталась платком, взяла фонарь и отправилась на полустанок. Ночь была звездная, идти было легко. Звучно скрипел под валенками снег. Яркая луна заливала светом снежную равнину. За деревней Марья свернула к станции, и вдруг издалека раздался ясно слышный волчий вой. Марья остановилась, но тут же, справившись с заползавшим в сердце страхом, решительно прибавила шаг. «Господи, не будь безмолвен ко мне, помоги в деле моем и не дай пропасть, – шептала она, крестясь. – Дойду до станции, – думала она, – а там, считай, на месте. Там, на железной дороге обходчики».

Марья шла быстро, чутко прислушивалась, настороженно глядя по сторонам. Ярко светил, качаясь, фонарь. Ничего особенного она не заметила, лишь у самой станции в какое-то мгновение увидела, или ей показалось, как в частом подлеске, у трех высоких осин, вдруг вспыхнули и погасли красно-зеленые точки. Вскоре за поворотом выступили из темноты черные силуэты двух бараков. В одном из них, в крайнем окне горел свет.

За столом у полупустой бутыли с самогоном сидел Иван; подперев кулаками щеки, глядел перед собой. Напротив, уронив голову на стол, спал человек.

Изумленно, недоуменно Иван некоторое время глядел на жену:

– Маня, что, откуда, зачем ты?

– За тобой, Ваня, я пришла, – ответила Марья спокойно, – и оставаться здесь на ночь не буду. Пойдем домой.

– Щас, Маня, щас, – Иван не возражал; встал, нетвердыми шагами подошел к висевшему на гвозде ватнику, торопливо, не попадая в рукава, оделся.

На другой день, пока Марья занималась делами, Иван съездил в райцентр, получил по карточкам продукты и к полудню вернулся обратно. После обеда, видя, что Марья не собирается говорить о вчерашнем, он решил начать сам:

– Зачем ты пошла, Маня? Ночью. Кругом зверья полно, расплодилось за войну твари всякой. Третьего дня собаку с барака унесли, вторую уже. Ты что, не понимаешь?

Марья отодвинула на край стола собранную посуду, села напротив, долгим взглядом посмотрела на Ивана. Он смутился.

– Неужели ты думаешь, мне легче твоего, – сказала она. – Да если б можно было, Ванечка, я бы жизнь свою положила, – у нее задрожали губы, она всхлипнула, закрыла лицо рукой, – только бы жила она, ненаглядная моя, родная моя…

Иван до хруста в пальцах сжал углы стола.

– Как я не умерла тогда, зачем сохранил меня Господь, – продолжала она, всхлипывая, понемногу успокаиваясь. Вытерла глаза концом передника, вздохнула: – Раз уж сохранил нас Бог, дак надо жить, Ваня. А как мы с тобой живем? Днями тебя нет, вечером приходишь пьяный, смурной, слова от тебя не дождаться. А я все одна. Наше горе в вине не утопишь. Сгубишь себя и меня заодно. О живых тоже думать надо, Ваня.

Иван сидел неподвижно, уставившись на лежавшие на столе Марьины руки.

– Понимаю я, Маня, да знаешь, накатит – стоит перед глазами, как живая, все во мне переворачивается, видеть никого не хочу, свет не мил. Вино не помогает, – он махнул рукой, – а всё будто легче.

– Не легче, Ваня, напился ты этой дряни, сидишь и думаешь о горе своем, а ты старайся меньше об этом. Пережить надо. Без вина. И чтоб время шло скорей. Пришел ты домой, делай чего-нибудь, вон сколько дел по хозяйству, кто ж делать будет? А когда ты в деле, об ем и думаешь.

Они помолчали.

– А насчет того, зачем вчера ходила, скажу тебе так, – Марья выше подняла голову, потянулась к нему лицом, сказала твердо, решительно, – надо тебе остаться – приди, скажи, здесь рядом, рукой подать, иль накажи с кем. А будешь там пьянствовать – буду приходить. Так и знай. Хватит нам, Ваня, горя нашего, оно нас не отпустит. Дак не будем еще добавлять. Не будет меня, делай чего хошь, Бог тебе судья. А пока жива – не допущу!

– Прости, Маня, постараюсь, родная моя, не тревожить тебя больше.

– Вот хорошо, Ваня, вот хорошо, вот и слава Богу. Ведь она пристанет – не отодрать. Ну ее к лешему. Отродясь не знали мы пьяниц в роду нашем, а какие были горя! Вася старший, ваш Михаил головушки в германскую сложили, сколько слез пролито, да отцы наши не спились, не было такой моды горе в вине топить.

Слово свое Иван старался держать и теперь каждый вечер возвращался домой. Он больше занимался хозяйством, смягчился сердцем, стал внимательнее к жене; Марья уже не слышала от него даже отдаленного намека на упрек. Но она видела и другое: дается ему все это нелегко, тяга к водке успела пустить глубокие корни. Иногда он приходил с работы легко выпившим, старался это скрывать, а Марья, разговаривая с ним, делала вид, что ничего не замечает. Вскоре Иван опять не вернулся домой, и Марья опять пошла за ним в черную ночь. Возвращаясь обратно, они увидели в трех метрах от тропы совсем свежие волчьи следы, а дальше, под стеной молодого подлеска горящие зеленым светом огоньки. Иван выстрелил туда, огни пропали.

На другой день снова был разговор.

– Знай, Ваня, они меня не удержат, – сказала она, – когда будешь там пить, думай об этом.

Иван опять подтянулся, и долгое время Марья только радовалась, глядя на его поведение. Он перестал пить, старался раньше приходить домой, во всем помогал жене.

В деревню возвращались старые жители, семьи, и на вторую весну организовался колхоз, Марья пошла работать – среди людей было легче, общие дела отвлекали от воспоминаний. К лету они завели поросенка, козу, кур. Постепенно жизнь наполнялась привычными хлопотами.

Лето, осень прошли спокойно, в трудах, заботах; Иван вроде забыл о водке, и победа в борьбе за мужа, похоже, клонилась в Марьину сторону. Как вдруг пришел случай ужасный, нежданный. Это случилось в следующую зиму – вторую послевоенную.

Однажды февральским вьюжным вечером Иван не вернулся, Марья всю ночь не спала, слушая свистящие завывания за стеной. Она рано встала, затопила печь и, накинув фуфайку, собралась было на двор, как в дверь постучали.

Вошли двое. Один был знаком ей – бригадир путейцев, второго она не знала. Остановились у двери, поздоровались, сняли шапки.

Их строгие лица, напряженное молчание испугали ее. Она медленно опустились на лавку.

– Что? – спросила она, неотрывно вглядываясь в их хмурые, растерянные лица, пытаясь в них что-то прочесть, и то, что она видела в них – пугало ее.

Они стояли у двери, держа в руках шапки, молчали.

– Случилась беда, Марья Петровна, – услышала она наконец глуховатый голос, – большая беда. Ваш муж вчера вечером попал под поезд.

Марья откинулась назад, ударившись затылком о печь, голова ее склонилась на плечо, а глаза стеклянно уставились в пол.

Как выяснилось, нетрезвый Иван шел по железной дороге с участка. Дул сильный встречный ветер, вьюжило; он не слышал сигналов паровоза, был сбит и погиб мгновенно.

Похоронили Ивана Антипова на деревенском кладбище. Был тихий морозный день, серый и печальный. Внизу у реки на припорошенных снегом кустах вербы сидели снегири, а на кладбищенских огромных березах кричали вороны, глядя на собравшихся людей.

Скорбно, смиренно стояла Марья у гроба и неотрывно глядела на покойника. На его бело-восковое лицо падали и не таяли пушистые снежинки.

– Поплачь, поплачь, Маша, – говорили ей женщины, но слез не было. Она наклонилась, поцеловала покойника, выпрямилась, продолжая глядеть на него долгим странно-отрешенным взглядом. Казалось, она прислушивалась к чему-то, хотела понять, что происходило в ней самой, отыскать в себе какой-то ответ, и никак не могла этого сделать.

Когда гроб опустили в могилу и по его крышке глухо застучали мерзлые комья земли, Марья неслышно охнула и стала оседать на землю. Стоявший позади Павел Шишов подхватил ее, прислонил спиной к изгороди.

Всё так же беспокойно кричали вороны и порхал редкий снежок.

Глава 8

Марья осталась одна. Гибель мужа, как и смерть дочери, оглушила ее. Что-то сломалось у нее внутри, отразилось на внешности, характере. Она была уже не той Марьей, что еще год назад. Она еще больше постарела, поседела, в движениях появилась медлительность, во всем ее облике, привычках что-то неуловимо изменилось, а глаза смотрели с выражением мудрого спокойствия и усталости.

Теперь она подолгу сидела у окна, глядела на снежные равнины, синие дымы над крышами, суетливых синиц за окном. Они царапали острыми коготками по фанерке, прибитой к подоконнику, и звонко стучали крепкими носиками в стекло. У нее пропало всякое желание заниматься чем-либо, все валилось из рук, и она думала: «Ванюшу ругала, работать заставляла, а сама не могу». Часто заходили к ней ее дальняя родственница Катерина Шапкова, Павел Шишов. Они топили печь, приносили воду с проруби, разгребали снег от дороги к дому, к реке.

– Взял бы ты себе свинины, Паша, – говорила ему Марья, – Ваня на зиму приготовил, много осталось. Я не хочу ее.

– Не пропадет, – отвечал Павел, – пригодится.

– Шумная будет нонче весна, заливная, – говорила она Катерине, глядя в окно на отсвечивавшие синевой ноздреватые оседавшие сугробы; из них все больше вылезали садовые кусты.

– Скоро начнется, весь огород затопит, – отвечала Катерина, раздувая самовар мягким голенищем, отрезанным от старого сапога, – у тебя, небось, тоже к дому подойдет.

Весна и вправду пришла бурная, звонкая. Прилетели скворцы; воздух наполнился пением, гомоном. Быстро, по-хозяйски заняли они свои домики, выгнав оттуда воробьев – только пух и перья полетели, – расселись по тополям. Яркое солнце растопило снега, оголило пригорки; сейчас же оттуда полезла изумрудная молодая травка.

Река разлилась широко, подошла к стене хлева. Марья надела резиновые сапоги, пошла за водой. Зачерпнула, поставила ведро на едва выступавшую из воды скамью и долго смотрела на бегущую мимо реку, быстрые, плавные потоки, стремительные, яростные буруны с брызгами и белой пеной у большого камня, еще торчавшего серой ребристой спиной посредине реки. Шипела, плескала, бурлила вода, гомонили птицы, тянулись вверх желтые цветки мать-и-мачехи, зеленела ольха, черемуховый овраг. Кругом рождалась новая жизнь, играло солнце, пробуждалась, дышала земля. Свежие запахи обнаженной земли вдруг пахнули на Марью чем-то очень далеким и таким близким, до боли родным, что у нее замерло сердце. «Господи, что же это», – со страхом подумала она, ощутив в груди волну непрошенной радости. Ей стало стыдно и горько – разве можно? Но тут же родившееся в душе еще слабое, но властное чувство сказало ей – да, можно, потому что это жизнь, этому подчинена ее душа и не зависит от ее желаний. «Что же раньше не видела я этого», – подумала она, присела на скамью и долго сидела в раздумье печальная, неподвижная.

С того дня она больше стала бывать на улице. Подолгу сидела на крыльце, смотрела вдаль, где в хрустальном воздухе дымился зеленью лес; свежий ветерок подымал золотые облачка в ольховнике у реки; ходила по просыхающим дорожкам вокруг дома, смотрела на отступавшую воду, черно-блестящего скворца на дереве у ручья. Обратившись к солнцу, к живой весенней голубизне, трепыхаясь, дрожа всем телом, радостно славил он наступавший день. Марья видела теперь в этом нечто другое, чем прежде; теперь она смотрела на него не со стороны, а изнутри – глазами своей души, каким-то непонятным образом слившейся с этим скворцом. Она видела вместе с ним полыхающее море света, слепящий диск восходящего солнца, блеск косого света над зеленеющим лесом, ощущала себя одним существом с этой птицей, и от этого ей становилось радостно и хорошо тоже.

Так прошло лето, наступила осень, жизнь Марьи понемногу укладывалась в новый, незнакомый ей раньше порядок без хлопотных забот о своих близких, семейной суеты, радостей, огорчений, а вместо этого образовалась огромная, оглушающая пустота – непривычная, гнетущая.

В один из сентябрьских дней Староселье посетил старый мельник Егор Лукьянов. В тридцатом году он был раскулачен и вместе с семьей – женой и двумя взрослыми сыновьями увезен неизвестно куда. С тех пор о них не было слуху.

Старый дом мельника, сгоревший в войну, стоял как раз напротив Антипова, через реку, на вершине оврага; плотинный ручей огибал Марьину усадьбу. Они были соседями, а жена мельника Клавдия была ее задушевной подругой.

Уже смеркалось, когда Егор Лукьянов постучал в дверь.

Не дождавшись ответа, отворил и, пригнувшись в невысоком проеме, вошел.

– Дома ли хозяйка? – спросил он, распрямляясь, прямо глядя на Марью; сидя на табурете, она растапливала печь.

Услышав его голос, она удивленно вскинула голову, некоторое время всматривалась: крупное осунувшееся лицо, мясистый нос, широко поставленные глаза, темные свисающие усы.

– Егор Тимофеич, ты?! – поднимаясь, Марья машинально положила полено на стол.

– Я, Маня, я, здравствуй, дорогая соседка, – он подошел, они обнялись.

Они долго глядели друг на друга, не говоря ни слова, потом Марья сникла, понурилась, лицо ее сморщилось, губы дрогнули. Она медленно подняла на него глаза.

– Не надо, Маня, знаю. Как теперь-то живешь? Ивана когда похоронила?

– На Сретенье как раз… Как живу? Не знаю, что и сказать, – голос ее задрожал, – смотрю на все это, – она оглядела комнату, – ничего не надо теперь. Разве думала я, могла ли думать, что такое ждет, – она вздохнула, горько покачала головой, – знал бы ты, Егор Тимофеевич, как тяжко.

Он погладил ее плечо.

– Знаю, Маня, знаю, разделяю твое горе. Не миновала и меня чаша сия.

Они сели рядом, помолчали.

– Но что ж делать, – продолжал он, – не наша в том вина. Я вот тоже не думал, что такие лиха навалятся. Думал: живи, все будет – достаток, душе покой. Не тут-то было. Не туда хлопнуло, – он вытянул Марье руки, развернул ладони, широкие, бугристые. – Видишь, вдоволь наработались, а проку сколько? – он кивнул за окно, на развалины плотины. – Я ведь не только на себя работал, а кому мой труд пригодился? И что со мной сделали!

– Уж про то, Егор Тимофеевич, не говори, – сказала Марья, – не знаю, когда вы спали тогда. Всё в работе да в заботах.

– Да, – он припечатал ладонь к столу. – Я и теперь так считаю; ничто меня с этого не сбило. Я им докажу. – Он помолчал, продолжил: – Живем под Лугой теперь, с сыном, невесткой. Дом поставили. Да уж кое-кто пальцем показывает, морду кривит: «Кулаки… тюремщики…» – Он выругался, блеснул глазами. – Лодыри сиволапые. Да теперь-то руки коротки. Десять лет я им отдал. Только будет ли польза от этого?

– Что ж мы так сидим! – Марья спохватилась, встала. – Соберу на стол чего-нибудь, неудобно так-то.

Он взял ее за руку, усадил.

– Сиди, не суетись. Сыт я. Вон там торба целая, – он кивнул на небольшой мешок, оставленный им под лавкой, взглянул на стучавшие ходики, – да и поезд скоро. Поговорим лучше. Ведь я здесь с утра. Ходил, гулял, – он усмехнулся; вдруг стал серьезным, печальным. – Знаешь, Маня, всего я в жизни повидал, всего натерпелся. А ходил по кладбищу, плотине, сидел на доте немецком, как раз на моем огороде, все глядел. Камни свалены, «быки» разбиты, колесо ржавое; хрип, помню, надрывал, когда ставили. Орешник старый, мальчонком в нем прятался. Так знаешь, Маня, затрясло меня всего, будто кто душу вынимал, сердце зашлось. Поплакал я там. Тяжело видеть… жить здесь не под силу мне, хоть родимая земля и сердце мое здесь.

Он замолчал, повернулся лицом к темному окну. За ним, в вечерних сумерках сентябрьский ветер качал вершины тополей, с них летели первые желтые листья. За рекой, над гребнем оврага, сквозь деревья темнел силуэт обвалившейся колокольни.

– Ты вот сказал, Егор Тимофеевич, с сыном живешь, – нарушила молчание Марья, – а как же… – она не докончила, запнулась.

– Нет ее больше, Клавушки моей. Два года только и выдержала. – Он вздохнул тяжело, длинно. – Там и похоронили, в чужом краю. Желудком-то она давно мучилась. Там язва открылась. А сына старшего в сорок пятом… Три месяца не дожил…

– Царство им небесное, страдальцам, – Марья перекрестилась, склонила голову. – Упокой, Господи, их души. – Она притихла, спросила: – Как же вы там… десять-то лет?

Егор Лукьянов долго молчал, постукивая пальцами в стол, неотрывно глядя на угасавший в печи огонь, словно не слышал он Марьиного вопроса.

– Дров подбрось, – сказал он наконец, – погаснет.

Марья наклонилась, открыла дверцу, подложила.

– Так и жили, – сказал он, словно отпечатал. – Так и жили, – повторил еще раз с расстановкой. – Строго, пристально посмотрел на Марью: – Врагу своему не пожелал бы жизни такой. Мы там были не люди – скот, хуже скота. Нас можно было унижать, истязать, убивать. Да, убивать. Знала бы ты, Манюша, сколько гниет там костей, сколько сгинуло людей, и каких! А погонщики наши… Я на войне был, фашистов, дела их видал. Дак те не лучше. Злоба и зависть на месте сердца, а в душе пусто. Страшно, Маня, рядом с ними, трудно выстоять. – Он склонил голову, обхватил ее ладонями. – И такие решают жизни наши. До чего дожили.

Он ударил по столу кулаком, Марья вздрогнула.

– Фашистов выгнали, а уж с этой нечистью как-нибудь справимся, – сказал он твердо, с яростью, – посмотрим еще, кто кого. Я им докажу. Второй раз не посадят. Хрип надорву, а жить буду лучше всех. Сын со мной, и невестка не белоручка. Пусть поглядят, лодыри сиволапые. Этим и жить буду. Не успокоюсь, пока не увижу зависть в их злобных глазах.

«Сколько лиха прошел, горя хватил, а веры своей не потерял, – думала Марья, с удивлением глядя на него, на его горящие глаза, плотно сжатые губы. – А где мне взять опору? У него сын, а я одна».

– Горе горькое, сколько его теперь, куда ни глянь. В каждой семье, считай, – сказала она, вздохнув. – Эх, Клава, Клава, чуяла, видно, что не увидимся. Была она у меня тогда, в тот вечер, последний.

Она задумалась, вспоминая.

– Все по избам сидели, боялись выйти, мало кто видел. Мне-то снизу слышно было. Телеги подъехали, грузить стали. Грузили долго. Поняла я тогда, какие это гости. Уж темно сделалось. Слышу, будто кто под кряж слезает. Слез, пошел через реку, тихо так, вода еле плескает, мелко было совсем, плотина, видно, закрыта была. Потом в дверь стукнули. Боюсь открывать. Опять стукнули. Отворила. Смотрю – Господи Исусе – Клавдия. Лица нет, дрожит вся. «Манюша, – говорит, губы трясутся, – забирают нас, пропали мы теперь. Уж не свидимся больше, чует мое сердце. За что наказывает Господь?» Потом заторопилась: «Обратно мне надо скорей, хватятся, искать будут». И сует мне маленькую коробочку. «Маня, – говорит, – последний раз прошу, возьми, спрячь. Останемся живые, Бог даст, вернемся». А я не беру, боюсь. «Клава, – говорю, – как взять, увидят тебя, сюда придут. И нас заодно. Не могу я, Клава, пойми ты, семья у меня». А она плачет: «Не будут это искать, Манечка, поверь мне. Выручи, подруги ведь мы. Кто мне теперь поможет. Может, сыновья живые останутся. Помоги нам, Марья Петровна, помоги, ради Христа». Так и назвала по отчеству. Ну, взяла, одним словом. Простились мы тогда.

Марья встала, прошла в комнату, чем-то там постучала, пошуршала, вернулась со шкатулкой в руках, поставила ее на стол перед Егором Лукьяновым. Пожала плечами:

– Вот, сохранилась. Как зарыла тогда в подполе, так и лежала. Ведь и немцы были. яму-то мою сразу нашли, все выгребли, а это, видно, Бог сохранил, Клавушкина память!

Егор молча глядел на Марью, переводил глаза на шкатулку из темного дерева, на Марью.

– Не ждал, Маня, – сказал он наконец, – не надеялся. Клава-то говорила, да ведь сколько лет прошло. Спасибо. Спасибо за все. За доброту, за сердце твое.

Когда подошло время поезда, он дал ей свой адрес, сказал:

– В чем будет нужда, напиши. И вот еще что. Я постарше тебя. Столько прошел и такое вынес, другим бы на много жизней хватило. Послушай меня. Горе твое большое. Руки опускаются, душа застывает. Но ведь их нет. Кто сохранит память о них, если нас не будет? И ради этого надо жить. Найди себе дело, не сиди вот так одна. Среди людей больше, они помогут, доброе к доброму тянется. Ну а уж невмоготу будет, приезжай к нам, примем в семью, как родную.

Он обнял ее на прощание.

– Спасибо, Егор, на добром слове. Правду говорят – горе роднит. Ну, Христос с тобой, да поможет тебе Господь в твоем деле. Помолюсь за тебя.

Она проводила его до дороги и долго слушала удалявшиеся шаги; вернулась обратно, у крыльца остановилась.

Ночь наступала осенняя, ветреная. Над черным оврагом, у темного неба раскачивались деревья. Сырой ветер срывал с деревьев листья, и они летели вниз, в набухшую от осенней воды реку. У Марьи защемило в груди. «Вот и я, как этот листок, – подумала она, – швыряло по сторонам, а теперь куда несет? Что делать, как жить?» Она вдруг ощутила себя такой одинокой, всеми покинутой, никому не нужной, что у нее замерло сердце от страха и безысходной тоски. «Эх, Егор, Егор, – подумала она. – Если бы я могла как ты. Да не могу. Силы такой во мне нету. Для чего жить. Сказал: ради их памяти. Что ж, видно, только это и осталось».

Глава 9

Послевоенное Староселье не составляло и трети старого. Людей было мало; они еле справлялись с колхозными работами. Председатель, Михаил Бычков, молодой, но дельный, веселый мужик, вернувшийся с войны без руки, встретил Марью радушно:

– Хотел зайти к тебе, да потом думаю – сама придешь, без дела не усидишь. – Он полоснул по шее ладонью: – Задыхаемся, Петровна. Середина сентября, а только половину смолотили. Видала, рожь какая?! До войны такой не было. Отдохнула земля, – протянул он, грустно качнув головой. – А еще картошка на Кружалах, турнепс на Муйских полях. Голова кругом. Помоги, Петровна, помоги. Тебе до пенсии-то сколько?

– Два года, – она махнула рукой, – да какая там пенсия.

– Видно будет, работай. На трудодень-то теперь, правда, не густо, да ведь понимаешь, какое время. На ноги еще не встали. Но встанем, – добавил он уверенно, – должны встать. Надо будет чего по дому, обращайся, поможем, – и он посмотрел на нее ободряющим взглядом.

Отработала Марья два года и ушла из колхоза. На уговоры председателя поработать еще хотя бы год ответила:

– Не привыкла я так, Михаил. Работы не боюсь, ты знаешь. Да обидно. Сколько гнемся, а проку нет. Как сквозь землю. Не привыкла я как-то. Душа не лежит к такой работе. Ты уж не обижайся.

– Ну, как знаешь, твое право, заставить не могу, – сказал он недовольно, – о себе бы подумала, как жить-то будешь?

– Как-нибудь проживу, мне теперь немного надо.

Пенсия полагалась ей, что называется, «слезы одни», зато хлопот по оформлению набиралось много, и Марья не стала ее добиваться.

Летом она ходила в лес за ягодами, грибами, возила в город, продавала. Собирала она быстро, помногу, и на жизнь ей хватало.

Ее тянуло к лесу, вольным полям, лугам. Ее глаза словно заново открывались, обнаруживая вокруг новый мир красоты, смысла, но который, оказывается, всегда окружал ее и только теперь начинал раскрывать ей свои великие тайны. Радостно и благодарно принимала она этот мир в свою душу.

Останавливаясь возле муравейника у старой сосны, оттаявшего, парящего теплом, наблюдала кипучую жизнь его обитателей. Как неосторожно забежал муравьишка в нерастаявший снег, свернулся, как другие муравьи стащили его оттуда на теплую землю.

«Где соображению быть, – думала Марья, – а поди ж ты, какие дружные. Вот бы так у нас, у людей».

Она притрагивалась к застывшей на стебельке бабочке-лимоннице. Солнечный луч нагревал ее, начинали дрожать, шевелиться крылышки. «Так и мы, – думала Марья, – теплом да радостью живем, а в холоде, горе коченеем».

Она смотрела на молодую березку, залитую весенним солнцем, на готовые лопнуть шоколадные почки с зелеными хвостиками, гладила белоснежную кору теплого ствола. «Ожила, родимая», – говорила она радостно и словно чувствовала течение соков в живом ее теле по крохотным, как паутинки, канальцам.

Так она смотрела теперь вокруг, и, хотя все это видела много раз, старое, привычное открывалось ей новыми, неизвестными сторонами. Краски природы приобретали другой оттенок – несли в себе свое назначение; за ними Марья узнавала само движение – прекрасное, совершенное: жизнь земли, воды, лесов, и ей казалось, что жизнь эта лишь немногим, незначительным отличается от ее – Марьиной, человеческой жизни. Это новое ощущение, понимание окружающего стало потребностью души и поддерживало жизнь Марьи, придавая ей какой-то смысл. Без леса она уже не могла, и если не была там день, на другой ее тянуло туда, словно магнитом. Это вошло в привычку. Глянув рано утром в окно и увидев неторопливо бредущую к лесу знакомую фигуру, какая-нибудь хозяйка обращалась к домашним: «Вон, Антиповна уж отправилась, а ты все валяешься, вставай, довольно дрыхнуть». Или к вечеру работавшие в поле колхозники, заметив выходившую из леса Марью, говорили: «Ну, вот и нам скоро домой, шабаш».

Довольно скоро и незаметно, будто бы сам собою, установился для Марьи некий распорядок жизни. С середины весны до поздней осени она пропадала в лесу, зимними вечерами садилась за ткацкий станок, прялку или вязание. Часто ходила на посиделки, где собирались коротать время деревенские бабы.

Год пролетал за годом, и ничто не изменялось в этом установившемся ритме.

Чаше всего она ходила к Катерине Шапковой – ее дочь с семьей жили в городе, и на зиму она оставалась одна. Марья появлялась раньше всех, садилась на свое постоянное место – в старое резное кресло у швейной машины и что-нибудь вязала. Подходили другие женщины. Одни пряли, другие вязали, некоторые приходили просто так, убить время, поделиться редкими новостями.

– Дарья, опять твой стог у станции разворотили, – сообщила Катерина, узнающая деревенские новости одной из первых, – Васька за дровами ездил, видал.

– Знаю, – отозвалась из угла Дарья, – заезжал вчера. Проклятые, накаравши на мою голову, – начала она ругать городских охотников, – дома им не сидится, и мороз их, чертей, не держит. Не жалко, пусть бы спали, дак что творят – вытащут сено из середки, нет чтоб обратно потом впихать – так все и бросят. Тилигенты окаянные. И мой тоже хорош! – перекидывалась она на мужа. – Бестолочь. Каждый год долблю – вези на усадьбу, места сколько хошь. Ставь под навес. Дак разве вдолбишь? Лодырь. Все быстро да кое-как. По реке болтаться с мальчишками – товарищей себе нашел – это по ему. Мань, – обратилась она вдруг к Марье, – половички ты обещала соткать.

– Дак неси тряпки, – не отрываясь от вязания, ответила Марья, – Алешка твой станок справил, как новый выбивает. Неси хоть завтра, сделаю.

– Сделает, куда денется, – засмеялась Катерина, хлопотавшая на кухне у плиты. – Вся деревня по ейным половикам ходит. Вишь, за кофты взялась, одевать теперь нас будет.

– Что ж, Катя, делать мне, – отозвалась Марья, – время-то куда девать? Глаза пока видят, слава Богу. Всё при деле.

– Новость слыхали? – спросила Катерина, заходя в комнату, отирая передником руки. – Говорят, покосы отберут, Михаил вчерась был, тоже намекал.

– Да как же? А скотину чем кормить? – Дарья растерянно оглядела всех. – Не может такого быть.

– Чего ж не может, – вздохнула Катерина, – у нас все может.

Они помолчали: трещали в печи дрова, шипел фитиль в горящей лампаде перед иконой.

– Помнишь, Маня, как коровушек в колхоз вели, – прервала молчание Катерина, – сколько годов прошло, а не забыть.

– Как не помнить, – Марья отложила кофту, стала разматывать запутавшийся клубок. – Крышу еще на скотном кроют, а мы уже ведем. Ночью сон не идет, все сердце изболится. Как они там. Дома-то в тепле, уходе, чистые. Ваня тоже лежит, ворочается. «За Барона не беспокоюсь, – говорит, – трудяга старик, обвыкнет, вот Милка – двухлетка, – норовистая, как приживется?» А я все о Шурке своей. Утром встаем, он на конюшню, я на скотный. Отмоем их, отчистим, соломы подложим. И другие так – чуть утро, смотришь, идут. Каждый к своей животине. Жалко ведь. Двух лошадей свели, корову отдали, телеги, инвентарь весь, станок токарный. В амбаре колхозном все стоял, потом оржавел, выбросили.

– А что было делать, боялись, – вставила Дарья, – кузнец год тужился, все одно, пришлось. Налогов-то брали три раза против колхозной земли. Чего наработаешь, то отдай, кто ж выдюжит.

– Ты толком скажи, Катерина, чего он тебе говорил, – сердито продолжила Дарья, – ведь если правда, чем коров кормить будем, в самом деле?

– Да толком и не сказал. Говорил, будто бумага в район прислана, завтра их там собирают. Может, и не об этом. Ну, кончайте рукоделие, – Катерина направилась в кухню, – самовар готов.

Все уселись за столом. На нем начищенный до серебряного сияния стоял большой пузатый самовар. Он светился блестящими боками с несколькими рядами отпечатанных монет, шумел кипящей водой.

Они долго еще сидели у самовара и под стук чашек говорили о разном: о событиях очень далеких и самых последних, о всяких хозяйственных делах и заботах – обо всем, что было связано с их жизнью и жизнью их деревни.

Бежали, летели годы, но мало что нарушало установившееся течение ее жизни. Случалось, больше по осени, появлялись охотники. Марья не отказывала им, пускала на ночевку, хлопотала, всех устраивала. Ей нравились эти люди – веселые, увлеченные, привлекала в них любовь к лесу, природе.

Два или три года сдавала она комнату одному ученому-биологу – веселому, добродушному человеку, ходившему, бывало, по деревне всегда в одном и том же наряде: коротких кирзовых сапогах, старых шароварах, длинном суконном пиджаке и соломенной шляпе. Все дни он пропадал на реке или озерах – ловил рыбу, по вечерам сидел, писал. «Шибко ученый человек, – говорила Марья бабам, – все пишет, пишет. Все-то про наш лес знает, что ни спроси, все знает!» На ее вопрос, почему он приезжает всегда один, есть ли у него семья, он засмеялся, ответил: «Есть, Мария Петровна, всё есть, и семья есть, и дача есть. Вот они там и отдыхают. Им там лучше». Он посмотрел на Марью, в ее добрые, обеспокоенные глаза, добавил: «Да все, Мария Петровна, у нас хорошо. Просто для меня здесь спокойней. Поработать можно, порыбалить, люблю это дело. Деревенька ваша, как медвежий угол, вся в лесу. Город рядом, а будто в другом мире, тихо, спокойно – благодать».

Когда уезжал последний раз, обещал приехать еще, но так больше и не появился.

Навешал Марью и Павел Шишов. Женился он на третий год после войны, растил двоих сыновей, однако память о своей молодости, о Насте осталась в нем, и его тянуло в старый Антипов дом. Он снабжал Марью дровами, весной и осенью помогал с картошкой, но чаще заходил просто так, узнать, не надо ли чего, а то принять стаканчик-другой крепкой горьковатой браги, большая бутыль которой всегда стояла у Марьи под кроватью.

Здоровье ее понемногу слабело, убывали силы, их уже не хватало содержать прежнее хозяйство. Ее двор пустел, лишь несколько кур с драчливым краснохвостым петухом копошились и расхаживали по обширной усадьбе. Она сократила посадки до небольшой полоски картофеля, нескольких грядок овощей, остальное постепенно зарастало травой, дерном. Но свой небольшой палисад она содержала в образцовом порядке; следила за яблонями, кустами смородины (хотя большую часть сбора отдавала соседям), выращивала великолепные сортовые цветы – любила и умела это делать.

Глава 10

Потом появился Петька Грушин.

Он видел, как Марья часто пыталась задержать его у себя подольше, иной раз эти попытки своей открытой наивностью вызывали у него смущение. «Вот уйду, – думал он, – чего она будет делать, об чем думать?» – и он представлял себе черную осеннюю ночь, ветер за стенами безмолвного дома, одиноко присевшую на скамью старушку наедине со своими мыслями.

«Мам, я сбегаю к бабке, чего-то она просила», – говорил он матери. «Иди, иди, сынок, – отвечала она, – снеси ей заодно…» – и давала ему когда баночку меда, когда осьмушку чаю. Потом заглядывала в окно, смотрела на его уверенную, быструю походку, и радостная, теплая волна прокатывалась в ее сердце.

Сначала Петька стеснялся принимать эти Марьины приглашения, но потом, когда увидел, что она огорчается, даже сердится, ему стало неудобно отказываться. Да и как отказаться, если на столе чугунок исходящей паром рассыпчатой картошки и тарелка груздей, солить которые бабка была мастерица. Скользкие, белые, как свинина, хрустящие, с запахом чеснока, смородинного листа, они горкой возвышались в тарелке, маня к столу.

Петька садился на табурет под небольшую картину в бронзовой раме – это была хорошая копия с пейзажа Левитана «Март» – ее подарил Марье один охотник, живший у нее прошлой осенью.

А Марья садилась у окна. В запотевших темных окнах расплывались огни деревенских изб. От горевшей печи веяло теплом, где-то пел сверчок, на низком протертом диване сидел кот и намывал гостей. И Петька ощущал приятное чувство уюта, душевного покоя.

Марья всегда что-нибудь рассказывала. Хотя Петьке не все было интересно, слушать он старался внимательно. Он заметил одну странность в Марьиной памяти; это удивило его сначала. Годы детства, молодости она помнила живо, отчетливо, точно было это вчера. Мирную довоенную жизнь она тоже любила вспоминать, но годы последних десятилетий помнила смутно. Несколько раз Петька просил ее рассказать о том, чему сам был свидетелем, и обнаружил, что события, разделенные годами, представлялись Марье рядом, а действительно происшедшее одно за другим – разлетались на годы. «Не спрашивай ее о войне», – однажды сказала ему мать, и хотя как раз эта тема интересовала Петьку сильнее других, он никогда ее не касался.

– Баба Маня, а как раньше в деревне жили? – спрашивал Петька, наливая чай в широкое, облитое синей глазурью блюдце, поглядывая на спокойное лицо Марьи, на ее сухие жилистые руки, как они, чуть дрожа, маленькими щипцами кололи сахар на мелкие квадратные кусочки.

– Как сказать, Петя. Хорошо жили, грех жалиться, – Марья положила в рот сахарный кубик и, отхлебнув из блюдца горячий заваристый чай, продолжала: – семья наша по тому времени обыкновенная была: три брата, две сестры, родители. Жили хорошо, – повторила она еще раз, – все у нас было. Хлебушко свой, мясо тоже свое, молока сколько хошь. Хозяйство было: две коровы, лошадь, мирского быка держали, овцы, поросята, само собой. В чем нехватка была – в лавке брали. У Харитоновых. Всякие там были товары: баранки, селедки, керосин, соль, ситец разноцветный. В город ездили больше по весне. Нагрузит отец воз стульев и везет продавать. Брат Федя на станке умел, а Ваня мой резчиком. Такие фигуры вырезывал, – загляденье одно, богатые делали стулья. Из города едет, всем подарки везет, никого не забудет. Кому на сарафан, кому сережки иль колечко, кому сапоги. Хороший был отец у нас, добрый. Но строгий, правда. Бывало, как глянет: «Девки, всё о женихах? За дело, за дело», – все гулянки из головы вылетают. Недосуг гулять было, работа ждала, – Марья вздохнула, задумалась.

– Выходит, баба Маня, вы кулаки были? – спросил Петька. – Не все же в деревне жили хорошо?

– Не знаю, Петя, кулаки аль не кулаки. Как по-теперешнему-то, вам, молодым, сподручней сообразить. Тогда мы об этом не думали. Теперь пошел да купил хлеба сколько надо, а, бывало, за этот хлебушек, Петенька, о-ой сколько потов прольешь. Землю обделать надо, засеять, вырастить, сжать, обмолотить, смолоть на мельнице. Так со всяким другим делом. Вспомнишь, как работали, и не верится – откуда силы брались. Хозяйство по дому на матери да на мне, сестра младше была. Еще до солнца далеко, а мама уже зовет: «Манюша, вставай». И начинается верчение. Одной воды принести двенадцать ведер надо, скотину напоить.

Всё бегом, во всех углах дела, отдыхать недосуг. Накрутишься за день, ноги гудят. Сунешься где-нибудь, подремлешь минутку, опять на ногах. А к вечеру, другой раз, на покос бежишь мужикам помогать, четыре версты туда – по Алешину ручью наш покос был.

Марья налила себе и Петьке еще по чашке, долила заварной чайник, дрожащей рукой подняла и поставила его на самовар. Лицо ее осветила задумчивая улыбка.

– А хорошо было, хорошо! Работают, бывало, ребяты в мастерской. Как запоют! Голоса у всех хорошие, особенно у Кости, запевал всегда. Мы идем, слушаем. За столом как соберутся все – свои, родные – полная комната. Мама сидит веселая, глядит на нас, скажет другой раз: «Какие вы все хорошие, красивые, сердце радуется на вас глядеть. Всегда бы так было». А отец смеется: «Куда ж, мать, они от нас денутся. Так всю жизнь и будут рядом тебя крутиться».

– Зимой, ясное дело, работы меньше было, – продолжала Марья, ребяты ремеслом занимались, а мы шили, пряли, ткали. На девишник сходились больше у Захаркиной Алены, царство ей небесное. Девок много, прялки гудят. Ребяты приходили, сидят, нас веселят, а то песню запоем. Хорошо получалось.

После картошки с груздями и двух больших чашек чая Петька сидел неподвижно, подперев рукой щеку, и слушал. От своего деда Панкрата он знал о жизни старосельцев в те далекие времена, вспоминал, как светлело дедово лицо, когда он говорил о своей молодости. Петька смотрел на Марью и думал: «Чего они радуются той жизни? Как лошади работали. Об чем жалеть? А жалеют, видно. Дай ей теперь ту силу, старое хозяйство, опять стала бы так работать. Чудные старики наши».

А Марья продолжала:

– Конечно, были бедные. По-разному жили. Были такие, что из нужды не вылезали. У одного жизнь не складывалась, другой вино любил. Были такие, что работать не хотели. Откуль тогда возьмется? Ясное дело, ничего не будет тогда. Если семья дружная, крепкая, все работают – нехваток не было, в достатке жили. Мельник Егор Тимофеич, два сына у него с невестками. Плотину сладили, мельницу, все как надо: вешняки, заплоты, ручей выкопали, камнем обделали. Все своими руками. Дом большо-ой, на горе стоял, сад, деревья всякие. Пожалуй, что жили они – справней всех. Электричество у них было, а у Марьи Балдошихи, Еремы Кривого лучину в святцах жгли – на керосин не хватало. Харитоновы – лавочники, тоже не бедней были. Кузнец Аким Степанович. Ремеслом занимались – прибытком разным. Зимой кто в город на извоз подряжался, кто в артель поступал – ходили по деревням; кто лес валил, а по весне со сплавом ходили. Что говорить, крепко работали, мужикам нашим доставалось.

– Баба Маня, чего ж хорошего, что вы много работали? – не выдержал Петька. – Теперь всякие машины придуманы. Батька мой отбарабанит восемь часов в совхозе и свободен. Хочешь хозяйством занимайся, хочешь отдыхай. Разве плохо? А ты вроде как об той работе мечтаешь.

Марья подняла голову, прислушалась. За стеной ударил порыв ветра, прошумел вдоль ручья вершинами тополей, зашуршал о стену ветвями разросшегося клена.

– Не знаю, Петя, как сказать, может, я старая стала, не понимаю, в каком теперь порядке жизнь идет. Люди вроде стараются, веселые, а у меня душу скребет. Жалко мне чего-то, Петя, старую деревню нашу, – Марья погрустнела, помолчала. – Запрошлый год по осени иду с грибов, гляжу, комбайн Петровское поле убирает. Зерно с трубы ручьем бежит, а людей не видать. А мы, бывало, убирали его неделю всей деревней да молотили два дня. Сколько народу собиралось! Мужики косят, бабы жнут. За день так накланяемся – не разогнуться. А он приехал, в полдня скосил, обмолотил, в машины погрузил. Могли мы думать об таком чуде тогда? Умные люди сделали машину такую.

Понять только не могу, что с людьми сделалось. Дачники приезжают, молока негде взять. У Степана Зимогорова корова, Павла Шишова да Сереги Захарова; больше нет. За мясом в город ездят, неужель поросят не завести? А работают как? По ночам на Синевские поля бегают, по мешку картошки да моркови набирают, это после уборки-то. Свою садить не надо. Иду за хлебом, крутом магазина тракторы – с поля приехали. Пока трактористы вино берут, мы ждем – им быстро, без сдачи. О-хо-хо, – Марья покачала головой, вздохнула. – Песен не слыхать, веселья не видать, все по своим углам.

– А как, баба Маня, гуляли тогда? – спросил Петька.

– Как гуляли? – Марья улыбнулась, задумчиво посмотрела на картину над Петькиной головой. – По-разному, Петя. Были праздники, и всякому празднику свой порядок. Вот, скажем, масленицу гуляли. Работы в эту пору мало, вот и гуляли всю неделю. С утра нарядимся и на кладбище; родных помянем, потом в церкву, потом домой. Блинов наедимся, и на улицу. Как выйдут все, да нарядные, платки разноцветные – любо глядеть. Егор Тимофеич, Харитоновы всегда тройки запрягали, катали всех до Петрова и обратно. Дорога гладкая, лошади бегут, фырчат, полозья скрипят. Ребят полные сани. Гармонь играет, песни поем. За кучера сам Егор Тимофеич, сидит, как князь, в полушубке кенгуровом, кушак красный, шапка высокая, руки вытянул, смеется. Дуга на лошади крашеная, колокольчики звонят. А святки? Девки гадали; ряженые так нарядятся – не узнать нипочем. Сажей намажутся и ходят по избам. Кто медведя представляет, кто цыгана. Плясали, дурачились, озорные песни пели. Ребятишки тоже ходили, пироги им давали, пряники. На троицу березки завивали.

– Как это – завивали? – спросил Петька.

– Ставили березку на Васильевом лугу, а завивали как? Берешь за ветку и загинаешь, делается кольцо или половина кольца. Потом украшали ленточками, цветами, получались венки. Целовались через них, крестиками менялись – тогда уж подруги на всю жизнь. Хороводы водили. Как станем парами девки да ребята в большой круг, в новых сарафанах – синих, малиновых – любо глядеть. По кругу песни поем, остановимся друг против дружки, платочками помахаем, дальше идем. Песню споем, три раза поцелуемся крест-накрест, опять по своим местам, другую песню начинаем.

Марья улыбнулась грустно:

– Так, Петя, и жили, работали досыта, гуляли весело, а бед всяких тоже хватало. Не верится, сколько всего было. Теперь-то, слава Богу, время мирное, только жить. Да вот ребят в деревне все меньше, невесело вам здесь стало. Все в город тянетесь. Ты вот школу кончишь, тоже, небось, в город?

– Не знаю, баба Маня, мамка говорит, чтоб я дальше учился, тетка у меня в городе живет, – ответил Петька неуверенно, пожал плечами, поглядел на спящего кота, уж долгое время лежавшего в одном положении – на спине, с поджатыми лапами. Как ее одну оставить? Видно будет.

Они замолчали, задумавшись каждый о своем. Печь прогорела, в избе стало тепло, тихо. Стучали ходики; не переставая, пел из угла сверчок.

– Ну я пойду, баба Маня, а то мамка без меня за стол не сядет.

– Иди, иди, сынок, – торопливо ответила Марья, – разговорилась я чего-то, очень тебе интересно меня, старую, слушать.

Проводив его, она вышла на улицу. Проверила двери во дворе, прислушалась к сонной возне кур, прошла по мягко хрустящей траве обратно к крыльцу, присела на приступок. Ночь наступала тихая, холодная, и Марья подумала, что в такую ночь может выпасть снег. Но в черной вышине было чисто, по всему небу ярко горели россыпи звезд. От густого инея земля серебрилась, только чернели дорожки к реке и саду. Шумела река. В окнах домов стали гаснуть огни. Марья встала и, с трудом поднимая ноги на высокие ступеньки, вернулась в избу.

Глава 11

Стоял холодный ненастный день. Беспросветное небо затянулось сплошными белесыми тучами. Назойливо моросил мелкий, как пыль, дождь, до черного блеска орошая глубокие холодные грязи на проселочных дорогах, измешанных колесами автомобилей, тракторов.

К ограде Марьиного палисада подъехал на тракторе Павел Шишов. Вылез из кабины, забрался на прицеп, стал скидывать дрова.

Вышла Марья, захлопотала, заохала:

– Ох, Пашенька, родной мой, дрова привез. Вот спасибо-то тебе. Сколько хлопот из-за меня, от дела отрываю. Совестно мне как-то. Ты бы уж поменьше возил-то.

– Чего там, – махнул рукой Павел, – ему-то, трактору, все одно, что пустому ехать, что с грузом таким. Работу кончил, торопиться некуда.

– Дак зайдешь?

– Зайду, выгружу только.

– Ага, вот хорошо. Я соберу чего-нибудь, – и Марья заспешила в избу.

– Ну, что поделываешь, чем занимаешься? – спросил Павел, заходя в комнату через недолгое время. От него пахло бензином, машиной, вечерним холодом.

– Садись, Паша, – пригласила она. – Чего делаю – вот сижу, думаю, сама не знаю об чем. Хотела к Катерине пойти, да раздумала. Чем мне теперь заниматься? Одно осталось, – сидеть да ждать, когда позовут в царствие Господне. Недолго уж осталось.

– Нашла об чем думать, тебе еще жить да жить, вон как хорошо еще в лес бегаешь и по дому как-никак справляешься, – сказал Павел, опускаясь на табурет у стола. – Время такое теперь – пасмурное, холодное, вот и думы лезут. Зиму переживем, весна придет, и дело пойдет веселее. Так и живем, – улыбнулся ей Павел.

– Не-ет, Пашенька, – вздохнула Марья, оправляя на столе скатерть и разглаживая ее дрожавшей, с набухшими темными жилами рукой, – чую, недолго мне осталось. Эту зиму, может, переживу, Бог даст, а уж другую – не знаю. Как-то спокойно на душе стало, тихо, а сердце недавно так схватило, думала – конец. Иван стал сниться. Вчера видела, будто едут они с отцом на покос, а меня взять забыли. А я бегу, будто, за телегой-то, тороплюсь догнать – никак, ноги не слушают, а он вроде как обернулся, манул рукой: «Догоняй», – а сам лошадь хлестнул. Так и уехали без меня.

– Ну вот, не взяли они тебя к себе, – подхватил Павел, – не нужна ты им пока. Сон-то вроде хороший, огорчаться нечего, радоваться надо.

– Чему уж мне, Паша, радоваться. Давно уж разучилась радоваться-то. – Марья задумалась, потом, вспомнив о чем-то, продолжала: – Правда, когда вот иду по лесу, слушаю, как звенят листья на березках, шумят сосны, поют пичуги разные – хорошо делается на душе. Запахи лесные уж больно хороши. Люблю зарю слушать. Знаешь, как по Воронцовской дороге идешь, у Гороховского болота, там еще просека, заросшая почти, а в конце, на краю болота – две высокие березы. Дак когда солнце всходит, чистым золотом они загораются. Стоишь на просеке и смотришь. В лесу темно, а от болота сквозь деревья свет брызгает; темная вода в лужах зеркалится, а впереди горят две березы. Хорошо. Знаешь, Паша, вот тогда охота пожить еще немного, посмотреть еще на эту красоту.

Она встала, подошла к кровати, вытащила из-под нее банку с брагой, взяла из буфета кружку и поставила всё на стол перед Павлом:

– Попробуй, хорошая должна быть, в самый раз.

Когда Павел выпил, закусил огурцом, отер губы, Марья положила на его большую, грубую рабочую руку свою маленькую сухую ладонь и, вопросительно заглядывая ему в глаза, спросила:

– Я тебе, Павел, как-то говорила. Не хочу, чтобы дом мой достался неизвестно кому. Он хоть старенький, да еще крепкий – добрый мастер делал. Ты знаешь, из родных-то у меня одна сестра осталась в Новгородской, да она сюда не поедет. А тебя я считаю как за сына, ты уж прости меня, старую.

– Ну вот… не знамо об чем думаешь. Выбрось из головы. Придет время, поговорим и об этом.

– Пришло, Пашенька, пришло. Потому хочу от тебя ответ знать. Да ты пей еще, – она налила еще кружку.

Павел взглянул на Марью, сказал:

– У меня ж свой хороший, недавно подрубил, обшил, как новый стал. Куда мне еще, сама подумай.

– А Сашка твой женится, вон за девками как бегает. Вот и кстати будет. Чего тебе хлопотать еще об стройке. Теперь молодые отдельно любят. А мою избушку подлатать, где надо, долго еще простоит. А, Павел, дак как?

Павел широко, открыто улыбнулся:

– Хорошо, пусть будет по-твоему. Добрый ты человек, Марья Петровна. Только я так не могу, я тебе денег дам.

Марья замахала руками:

– Куда мне они, Пашенька, на что, в гроб себе положить? Картошка с огурцом у меня есть, на чай-хлеб наскребу, ноги еще ходят, а больше мне ничего не надо. Да и люди добрые не забывают, дай вам Бог всем здоровья. Нет, не надо никаких денег.

Она снова положила на его руку свою.

– Не знаю, как сказать. Попросить тебя хочу, – она вздохнула. – Умру когда, уж похорони меня по-человечески, рядом с Ваней, там есть место как раз. Да, может, присмотришь когда за Настиной могилкой, – в горле у нее встал комок, она сглотнула, – а то некому будет, зарастет, забудется.

Одинокая слеза выкатилась из ее глаз, скатилась по щеке, упала на скатерть. Она отерла лицо уголком платка, но сейчас же выкатилась и упала другая.

– Уж не откажи, прошу тебя, – она как-то странно хлипнула, притихла, махнула рукой, – не обращай внимания, сколько их вылилось, утонуть можно.

Стиснув зубы, барабаня пальцами о край стола, устремив хмурый взгляд в темноту за окном, Павел думал о том, как несправедлива жизнь к этой доброй прекрасной женщине, как горька ее судьба; о войне, которую прошел сам и чудом остался жив, о том, как много еще людей, так же как Марья, до сих пор страдают и мучаются, хотя после войны прошли десятилетия, и сколько еще будут страдать.

– Сделаю, как надо, – сказал он, – не беспокойся. Не томи душу свою. Правда, что как родные стали, сколько вместе пережито. Да и Настя не забывается.

И так он это сказал, с такой спокойной убежденностью, что Марья, и раньше не сомневавшаяся в доброте его, ясно, твердо уверилась, что так и будет. Она благодарно улыбнулась погладила его шершавую руку, сказала просто: «Спасибо, Павел».

В эту последнюю свою осень она часто болела. По неделе и больше лежала в кровати, с трудом вставала, когда надо было растопить печь, согреть чай. Не зажигая света, лежала в полутемной комнате, освещенной слабым огоньком лампадки, и неподвижными глазами смотрела в потолок на золотистые отблески бронзового оклада.

В такие дни ее навещали чаще. Приходила Петькина мать Прасковья, кормила кур, топила печь, прибиралась в избе. «Тетя Маня, может, лекарство какое дать тебе, что у тебя болит-то?» – спрашивала бабку.

– Не знаю, Параша, что и сказать. Все болит, душно в груди. На улице, на крыльце сижу – будто лучше. А в лес пойду, так совсем хорошо.

– Не до леса теперь. Лежи, поправляйся.

Она давала Марье таблетку, поила чаем на травяном настое, это давало некоторое облегчение.

– Спасибо тебе за Петьку моего, – как-то сказала ей Прасковья, – совсем другим стал. Учится лучше, дома помогает, меня стал больше слушать. Говорю ему вчера, а он мне: «А вот баба Маня сказала, баба Маня так думает».

Марья усмехнулась:

– Вишь, Прасковья, какое тут дело. Мать с сыном родным не имеет силы говорить свободно, и кажется им, будто их все учат да принуждают. А чужих, другой раз, они больше слушают. Петя, мальчик твой, правильный, он без меня рассудил, что хорошо, а что плохо.

Иногда ее охватывала странная слабость, будто промозглый холод мелко и часто дрожал в груди, на лице выступал холодный пот, начинало жать сердце. Третьего дня, когда она поднималась на крыльцо с охапкой дров, вдруг вся ослабла, опустились руки, посыпались дрова. Кто-то мягкой, сильной рукой сжал сердце, Марья опустилась на скамью, долго, боясь пошевелиться, неподвижно сидела, потом медленно, осторожно вытащила из кармана таблетку.

Сильнее стали болеть ноги; она боялась, как бы они вовсе не отказали. «Господи, – шептала она, – пощади. Ничего у тебя не прошу, только пошли мне легкий конец». В один из таких приступов, когда она несколько дней пролежала в кровати и каждое движение отзывалось острой болью в ее измученном сердце, ее вдруг пронзила ясная мысль, что конец близок, что, пожалуй, ошиблась она в недавнем разговоре с Павлом, что навряд ли переживет эту зиму.

Глава 12

Предзимье – унылая, скучная пора в деревне. Природа притаилась, замерла в ожидании зимы. Иногда небо просветлялось, появлялись голубые окна, острова, и, оживляя стынущую природу, по-летнему ярко, ослепительно светило низкое холодное солнце.

Марья подолгу сидела у окна, слушала, как шумит ветер в черном овраге, смотрела на шустрых синиц. Они суетились на прибитой за окном дощечке, стучали в нее клювами, как молоточками, склевывали крупу, крошки хлеба, ссорились, трещали. «Отошли деньки», – подумала Марья.

Но вот как-то ночью прошел легкий зазимок. Утром за запотевшими окнами разгорался голубой рассвет. Марья оделась и вышла на улицу. Под ногами хрустел мороз, дышалось легко, свободно. Красный шар подымался над лесом, чистое небо окрашивалось голубизной. «Как хорошо, – улыбнулась Марья, – вот и пришел мой денек». Ее так неодолимо потянуло в лес, что, недолго думая, она стала собираться. «Надо пойти, поглядеть, может, завтра зима, – подумала она, – не придется больше».

Она оделась теплей, взяла солдатский котелок под клюкву, палку и отправилась по Вороновской дороге к Гороховскому болоту. Она любила ходить этой дорогой по чистым еловым, березовым опушкам. Грязи не было, вода в лужах промерзла, кое-где уже лежали островки тонкого снега. В торжественном ожидании зимы безмолвно стоял лес. Пахло морозной землей, сырой древесиной.

У Писколовки – лесного ручья с замерзшими омутками, стремительными быстринами, Марья задержалась ненадолго. Приятно, радостно было постоять, послушать затухающую жизнь леса, и казалось ей, что слышит, чувствует, как замерзает земля, сжимаясь, потрескивая от холодов, как уходят соки от деревьев, как все больше затягивается полынья на ручье и будто тише становится его разговор.

Марья пришла на чистую, поросшую редкими елями, всю пронизанную солнцем, светлую боровину. Внизу до чернеющего вдали леса простиралось моховое болото. Серые, похожие на лишайники мхи, тронутые белым морозом, тускло светились от косых лучей солнца, и все болото казалось огромным серебряным ковром. «Погляжу, может, чего осталось», – подумала Марья и, держась за кусты, спустилась вниз.

Мороженый мох с хрустом проваливался, и снизу, дымясь, проступала теплая вода. Клюквы было не видно, она пряталась в глубине кочек. Чтобы ее достать, Марья запускала пальцы в мох и, нащупав, вытаскивала целую плеть-ожерелье крупных кроваво-красных ягод. Их было мало, но Марья не торопилась, бродила, согнувшись, от кочки к кочке, набрала почти полный котелок, поднялась и оглянулась по сторонам.

Недалеко, в редком осиннике, стоял рогатый красавец лось и, не обращая внимания на Марью, спокойно кормился. Он пришлепывал к осинке свои толстые плотные губы, отдирая кору, неторопливо жевал. Грубая шерсть лоснилась на его здоровом теле. «Кушай, кушай, не бойся меня», – сказала Марья негромко. Стройный зверь обернул к ней кривую выгнутую морду, посмотрел круглым большим глазом, дернулись его ноздри. Он медленно вынес свое огромное тело из осинника и, выбрасывая вперед длинные ноги-ходули, легко, непринужденно побежал по вязкому болоту.

Марья подустала ходить, у нее закололо в груди, но она добрала котелок и пошла к выходу на круговину. С трудом поднявшись наверх, она выпрямилась и тут же схватилась за сосновый сук. Глаза застлала темнота, в голову ударила густая волна, пошла по телу. Руки, ноги затряслись мелкой дрожью, ее охватила слабость. Марья медленно, держась за ствол, опустилась, прислонилась спиной к дереву. Котелок с клюквой стоял рядом; она хотела отодвинуть его, но не было сил пошевелить рукой. «Что это, – подумала она, – не может быть, сейчас отойдет, как-нибудь дойду потихоньку». Она долго сидела, не шевелясь, зрение медленно возвращалось, но слабость не проходила. Огромная, непонятная тоска вливалась в сердце. Временами она впадала в странное забытье, словно сознание покидало ее, возвращалось вновь, и она не могла понять, где находится. Короткие быстрые видения пролетали перед ней.

Вот она видит родную деревню в ясный летний вечер. Жаркое солнце оканчивает свой высокий круг за горой, косые лавы золотого света заливают ее вершину, окрестные поля, вспыхивают слепящими огнями на стеклах окон. Солнце медленно садится за гору, и оттуда широким веером бьют его лучи-стрелы, отсекая окутанную прозрачным сумерком деревню от близкого голубого неба, где, провожая уходящий день, резвятся быстрые птицы. Эти вееры дымчато-золотых лучей, постепенно подымаясь, устремляются ввысь, исчезая в угасающем бирюзовом небе.

Марья видит себя молодой, счастливой, с заплетенными в длинную косу темными волосами, в цветастом васильковом платье. Ладная, красивая, она идет с Иваном Антиповым деревенской околицей. Они спускаются по уклону к реке, и ей приятно волнующее дрожание его сильной руки, смотреть, как он внимательно следит, куда ступает ее нога.

Вот они стоят у аналоя перед священником. Он в тяжелой серебряной ризе с золотым крестом на спине, высокий, красивый, с длинными, гладко уложенными назад волосами. Держа в левой руке две зажженные свечи, он правой благословляет жениха, затем невесту, подает им свечи. Улыбка счастья застыла на ее лице. У нее дрожали руки, подкашивались ноги, она смотрела на всех и не видела никого. Долетел негромкий голос: «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков». Марья поглаживает обручальное кольцо на пальце, слушает напевные слова молитвы: «Оставит человек отца своего и матерь и прилепится к жене своей и будета два в плоть едину. Тайна сия велика есть…» Голос священника аналоя мягкий, торжественный, все звучит в ее ушах: «Венчается раба божия Мария рабу божию Ивану во имя Отца и Сына и Святого духа. Аминь». Голова ее склоняется под благословение, а из глаз текут слезы.

Марья очнулась, сознание вернулось к ней, влажными глазами она огляделась вокруг. Безмолвно, неподвижно стоял высокий лес. Какая-то птица крикнула невдалеке. Марья подняла голову, посмотрела вверх. Над лесом голубело небо, светло-серая мохнатая туча набегала на вершину сосны. Голова была чистой, ясной, дрожь в теле прошла, но слабость и тупая боль, тоска в сердце не уходили. «Надо как-то идти, – подумала она, – а то не встать будет». Она отодвинула подальше котелок, повернулась и, держась за ствол обеими руками, поднялась. Постояла недолго, отдышалась и, медленно переставляя слабеющие ватные ноги, пошла к дороге.

Она успела сделать несколько шагов. Сердце ее вдруг страшно заколотилось, его пронзила огненная молния, перед глазами полыхнуло пламя, и в угасающем сознании она стремительно полетела в глубокую, бездонную пропасть и уже ничего не видела, не слышала.

Нашли ее на другой день. Она лежала на спине, раскинув руки; ее полузакрытые глаза глядели вверх на густые вершины сосен, а рядом, в пяти шагах, краснел кровяными ягодами алюминиевый солдатский котелок.

Хоронили Марью через два дня. Накануне ударил мороз, нагнало серых свинцовых туч, и с вечера долго шел мягкий пушистый снег. Белым рыхлым покрывалом накрыл он поля, дороги, крыши изб. Зима начала хозяйничать над землей. С утра небо было светлое, высокое, но у горизонта серело, и оттуда медленно приближались снеговые тучи. Все было торжественно и тихо.

Марья лежала в гробу, сложив на груди желтые высохшие руки. Ее восковое лицо с ввалившимися щеками было спокойно. Седую голову укрывал разрисованный цветами платок, в руках она держала маленькую иконку.

Открытый гроб несли на кладбище мужики на двух длинных, обернутых холстом шестах. Впереди шли Павел Шишов и Петька Грушин, неподвижно и прямо смотревший перед собой. Гроб поставили рядом с могилой Ивана у свежевырытой ямы, уже запорошенной за ночь снегом, только стены желтели сыпучим песком. Тихо переговаривались старухи, от реки доносился стук ведер. Над кладбищем с криками летали вороны. Большая серая птица села на ольховый куст, покачалась, поднялась и улетела, а с ветки пуховым дождем посыпался снег.

Старухи стали прощаться. Подошла Катя Шапкова, тронула желто-восковую руку покойницы: «Вечный покой тебе, Маняша, – сказала она печально, – отстрадалась, сердешная». Она наклонилась и поцеловала Марью в лоб. «Царство ей небесное, – сказала Дуня Панова, бросила горсть земли в могилу, – душевная была, добрая, все другим старалась помогать, а радости своей немного видала».

Стоя у ограды, Петька Грушин смотрел, как опускали гроб, как засыпали его землей. Потом он взял лопату и стал помогать Павлу. Они сделали аккуратный холмик над могилой, установили крест, сколоченный Павлом из толстой сосновой доски, надели на него цветной венок, весь в зеленых твердых восковых листьях. Сверху насыпали крупы, хлебных крошек. Тут же слетелись воробьи, и на кладбище послышался веселый щебет, птичья возня.

Снеговые тучи подошли ближе. Сначала медленно, тихо, потом гуще, хлопьями повалил снег, засыпая могилу бабки Марьи, и вскоре от нее остался лишь небольшой снежный холмик с крестом.

И вся эта земля, эта деревня, косогор за рекой с разрушенной церковью, плотинные камни, дымящиеся снегом поля с запахами слежалой соломы казались Петьке Грушину особенно милыми, родными. Земля, где жила бабка Марья, его мать Прасковья, мельник Егор Тимофеевич, строивший эту плотину, и где теперь сам он, Петька Грушин, живет; будет жить на этой родимой земле и хранить ее, как берегли и хранили ее старики.

Литовский узник

Глава 1

В воспоминаниях раннего детства мне трудно разделить действительно происходившие события от сновидений, а также определить, что было прежде, а что после. Что-то снилось, а я запомнил это как явь, что-то происходило наяву, а представлялось затем как сон.

Наиболее душевные впечатления у большинства людей связаны с матерью, это естественно – ее любовь, теплота передаются ребенку непосредственно, постоянно. У меня же эти ощущения приобрели некоторую странность. В одном случае я чувствовал теплоту ее груди, прикосновение нежных рук, слышал ее ласковый голос, видел ее улыбающееся круглое лицо, в другом – у матери иное лицо, она держит меня у себя на коленях; мы сидим у теплой, нагретой солнцем стены нашего дома и смотрим в широкое поле.

Помню, когда я подрастал и что-то уже мог соображать и делать, меня всегда удивляла и восхищала неутомимость матери. Бывало, спрашиваю ее, а она скажет: «Э-э-э, Владик, сейчас то легче, а вот раньше, в молодости, спать некогда было – еще не расцвело, а я уже кручусь. Так и носишься весь день по хозяйству – в поле, в хлев, в амбар; приткнешься куда в уголок, пять минут посидишь, снова бегом. Скотина была – еще двух быков мирских держали; одной воды утром приносила двенадцать ведер. Сидеть было некогда, в любом углу работа ждала. Да еще, бывало, бежишь на десятины помогать мужикам на покосе».

Лишь спустя много лет, случайно, открылась правда о моем детстве. Она стала для меня настоящей трагедией, существенно повлиявшей на всю мою последующую жизнь.

Хутор наш располагался рядом с лесом на окраине села Тришкляй, в ста километрах от уездного центра Мажейкяй.

Ярко вспоминаются лишь некоторые эпизоды.

Я стою на широкой тропе и смотрю на приближающуюся ко мне старшую сестру Броню; она смеется и смотрит на меня. Ей было пятнадцать лет, и она уже помогала взрослым в домашнем хозяйстве, а в свободное время с удовольствием занималась со мной – гуляла, играла в разные игры. Помню, однажды кто-то сказал: «А покажи-ка нам, как ты любишь Броню». Я постарался идти быстрее, остановился перед ней и, не зная, что делать дальше, вытянул руки кверху. Она наклонилась, подняла меня, а я крепко обнял ее за шею, прижался к ее лицу.

Другой эпизод. Я в большом высоком сарае, у широкого длинного стола; на нем – огромная белая свинья. По обе стороны стола работают люди – они вырезают из туши разные куски, полосы и складывают их дальше на столе. Ко мне подходит кто-то, показывает тонкий чулок сырой колбасы и объясняет, как она получается.

Вспоминается мне и отец. Вот едем мы куда-то на легких дрожках вдоль широкого поля с васильками. Перебирая руками вожжи, он правит молодой резвой лошадкой; она пофыркивает, легонько поматывает своим густым черным хвостом. Когда дрожки встряхивает на ухабе, я крепче держусь за поручень и сильнее прижимаюсь к отцу.

Любил, когда он брал меня на руки и подбрасывал вверх, потом ловил и щекотал своими усами мое лицо. Сверху я видел знакомую речку, опушку зеленого леса, широкий пруд, вокруг которого росли весной белые пахучие ландыши.

Любил сказки, которые отец рассказывал мне вечером перед сном; некоторые он сочинил сам, но более всего нравились мне народные сказки. До сих пор помню, какое потрясающее впечатление произвела на меня судьба братца Иванушки и сестрицы Аленушки. С жалостью в сердце слушал я призыв Аленушки:

Ах, братец мой Иванушка!

Тяжел камень ко дну тянет,

Шелково трава ноги спутала,

Желты пески на грудь легли…

С глубокой печалью и дрожью в сердце слушал я голос отца:

Огни горят горючие,

Котлы кипят кипучие,

Ножи точат булатные…

Я представлял себе огромные черные котлы с кипящей водой, страшных разбойников с большими ножами в руках.

Кто-то из домашних выстругал мне деревянный «меч-кладенец». С отвагой и силой разбивал я всех разбойников. Под несокрушимыми ударами слетали с высокой крапивы и осоки пушистые вражьи голову. Вражеская рать лежала поверженной.

Помнится мне наш дом, в котором я жил долгие годы, бревенчатые стены с сучками и смолистыми засохшими разводами, скамьи и лавки вдоль его стен, ночной глухой шум столетних сосен за домом в недалеком лесу. Большой двор с различными постройками для скота и домашней птицы – скотный двор, конюшня, свинарник, обширный сарай для разных работ, в том числе для сушки снопов и молотьбы.

Семья наша была не из бедных, но это благополучие достигалось упорным нелегким трудом с ранней весны до поздней осени. Лишь зимой могли отдохнуть от тяжкого труда мои родственники, двое нанимаемых работников из жителей окрестных сел, русская семья, работавшая в нашей усадьбе, из числа депортированных в Германию русских людей во время войны.

Период войны не помню совершенно. Кажется невероятным. Но ни один дом в поселке не сгорел, ни один не был разрушен. Такое впечатление, что немецкие войска проходили другими дорогами и когда шли на восток, и когда отступали на запад. Возможно, имело значение их более лояльное отношение к литовцам, чем к другим прибалтийским нациям, возможно, были какие-то другие причины.

Но небольшая команда немецких солдат находилась в нашем селе всю войну. Они следили за соблюдением «немецкого порядка», руководили строительством дорог через лес, периодически собирали продовольствие для армии с большинства усадьб в установленных объемах.

Послевоенные события помнятся мне вполне отчетливо.

Разбуженный громкими голосами, я открываю глаза. В окно светит утреннее горячее солнце. Надо мной стоит отец – огромный и бодрый, ласково щекотит меня большой загорелой рукой:

– Вставай, дружок, пора.

Я торопливо одеваюсь и выбегаю на улицу.

Солнце стоит высоко. Под широкими лапами большой ели лежит седая роса. В небе – ни облачка, листья деревьев неподвижны.

После завтрака бегу в поле. Там женщины и девушки в разноцветных головных платках ходят с граблями, разбивают и сушат сено, сгребают его в копны. На большой деревянной телеге топчет сено молодая женщина. Широко раскрывая руки, она принимает охапки, которые ей подает снизу хромой парень. Он неспешно втыкает вилы в сухое пахучее сено и, осыпая себя дождем сухой травы, подает. Наложив воз, он протягивает женщине гнет – длинную толстую жердь, закидывает и крепко закрепляет натянутую веревку. Меня подсаживают на воз, он качается, скрипит, а я сижу на пахучем сене и крепко держусь за деревянный гнет.

Любил забираться на самый верх сенного сарая, под теплую нагретую солнцем крышу и прыгать с балок вниз, кувыркаться в пахучем сене.

Стремительно залетали через открытые ворота ласточки, проносились над моей головой и вылетали обратно. Как прекрасно кругом, как хорошо жить, думал я тогда, не представляя еще тех недостатков и неприятностей, которые ожидали нас в послевоенной жизни.

Когда кто-нибудь высказывался на эту тему, мать говорила: «Нечего Бога гневить. Многие хуже нас живут. Мы же, слава Богу, с голоду не умираем, у чужих людей хлеба не просим, живем с Божьей помощью уж не так плохо».

Глава 2

С шести лет начали меня учить читать и писать. К большому моему удовольствию моей первой учительницей была сестра Броня, которую любил я самозабвенно. И она отвечала мне тем же. Но получилось так, что мы больше развлекались, чем учились серьезно, это отцу надоело, и он нанял деревенскую учительницу Наталью Камистратовну, проживавшую в нашем доме, – строгую и внимательную, с длинными тонкими пальцами, которыми она помогала мне выводить буквы. В линейных тетрадях старательно писал я палочки, крючочки, зубрил таблицу умножения, наизусть читал стишки, в которых разъяснялось правило ударений:

На пути я вижу сóрок

Резво скачущих сорóк.

Этот вид мне очень дóрог

Средь неведомых дорóг.

И я воображал снежную пустыню, ленты неведомых дорог, скачущих длиннохвостых сорок.

Через год я уже хорошо читала. В то время детских книжек было мало, и я читал о разных приключениях. Ночью мне снились богатыри, рыцари, военные походы. Нравились мне и стихи, если там говорилось о нашей крестьянской жизни, о родной природе, которую я уже понимал и воспринимал душой. Они мне нравились легкостью, звучностью, простотой стиха, пробуждали во мне чувства радости и печали, надежды и опасения крестьянина, и еще потому, что в них описаны природа и явления, которые я сам наблюдал и переживал.

Когда от нас съехала Наталья Калистратовна, меня зачислили в земскую школу. Главной целью таких школ было общеобразовательное воспитание, научить детей понимать явления природы, привить охоту к серьезному чтению. Они были хорошо организованы и снабжены учебными пособиями, следовательно, и результаты были несравнимы с результатами церковных школ.

Время шло, я подрастал, набирался сил, и, помнится, где-то лет в десять – двенадцать отец уже брал меня в поле на работы, приучал понемногу боронить с нашей лошадью Чернухой. Такое раннее приобщение к серьезному крестьянскому труду объяснялось сложившимися в послевоенный период условиями жизни.

В Литве земля была частной собственностью крестьян. На их соответствующую психологию не повлияли ни интенсивная агитация, ни показательные экскурсии в успешные колхозы других республик – созданные в Литве колхозы были экономически слабыми и не могли демонстрировать преимущества крупного социалистического хозяйства.

После денежной реформы 1947 года рыночные цены на мясо-молочные продукты упали в три раза, а на зерно – основной крестьянский товар того времени – в девять раз. Сельскохозяйственный налог в 1948 году был увеличен на треть и составил в среднем 540 рублей на одно хозяйство. В то время это были большие деньги, средняя заработная плата рабочих и служащих не достигала 65 рублей, а автомобиль «Москвич» стоил 900 рублей.

В таких условиях в 1948 году в республике началась коллективизация. В 1949 году сельхозналог был вновь повышен на 50 % и составил в среднем 800 рублей. Были также увеличены обязательные поставки зерна.

Денежный налог не был единственным. С 10 га требовалось поставить около 0,4 т зерна, столько же картофеля, 50 кг мяса, 500 л молока. Плюс поставки по сену, шерсти, яйцам. После этого крестьянину уже почти ничего не оставалось для продажи.

В середине 1950-х годов сельхозналог был снова увеличен до 2100 рублей в среднем для одного хозяйства, и после этого единоличники стали массово вступать в колхозы. К концу года в колхозы вступили 80 % крестьян.

В 1956 году был уменьшен сельхозналог и отменены поставки картофеля, мясо, молока.

Частным хозяйством запрещалось нанимать работников даже в периоды уборки урожаев и посевной, а из нашего дома сразу после войны уехала на родину еще и семья, депортированная немцами из России, – трое женщин и двое их детей.

Глава 3

Такое сокращение рабочих рук в хозяйстве поставило перед отцом, казалось бы, неразрешимую задачу, но мать наша спокойным голосом как-то сказала: «Подождем, переждем эту беду, не впервой – отец что-нибудь придумает». Может, она сама знала что-то, может, убежденно верила в своего мужа, в его способности, авторитет, опыт их совместной жизни, в которой происходили не менее грустные испытания. Но все же, чтобы благополучно пережить зиму, пришлось продать одну лошадь, несколько поросят и старый добротный тарантас.

Отец не хотел вступать в колхоз, он, как многие литовцы, был «коренным индивидуалистом», человеком деловым, рассудительным и потому снискал уважение и авторитет многих сельчан. На общем собрании его выбрали председателем колхоза. Он долго отговаривался, но под давлением местного начальства согласился.

Надо сказать, отец мой каким-то образом сумел добиться расположения к себе и уездного начальника, что, похоже, помогало ему в его как общественных, так и в личных инициативах.

Я подрастал и все больше понимал окружающую меня жизнь, видел, как нелегко моим родителям вести и содержать хозяйство, хотя и значительно сократившееся от прежнего, и потому старался больше им помогать. Я учился работать, и чем лучше у меня получалось, тем все более нравился мне крестьянский труд. Не одно утро проводил я с отцом в поле на пашне, помогал ему боронить и даже иногда пахать. С детства научился я радоваться вместе со взрослыми при виде первых хороших всходов хлебов, полных колосьев, вызывающих надежду на хороший урожай, и также боялся больших черных туч, грозящих внезапным ливнем или градом уничтожить посевы.

Для пахания нужны сила, сноровка, чтобы удерживать плуг руками, направлять на нужную глубину и ширину; он может увязнуть в земле, а у лошади не хватит сил его вытащить, или же плуг может накрениться и выйдет из борозды. Без ловкости и опыта невозможно провести прямой борозды, удержать равновесие и не набить кровавых мозолей.

Под плуг сажали картофель, окучивали окучником – небольшим плужком. Собирали картофель руками, после чего поле перепахивали. Рожь косили косой, чаще жали серпами, потому что при этом способе получается больше зерна, но жать серпом труднее, быстрее устаешь. Обмолачивали деревянными цепами, пока не появились молотилки. Молоть зерно возили на мельницу.

Глава 4

Я многое знал о природе – из собственных наблюдений, из рассказов взрослых. Зимой самым любимым развлечением было катание на салазках по склону горы к реке. Раскатишься, бывало, так, что дух захватывает, сердце замирает, а воздух жжет лицо; но ничто не пугало, ни жгучий мороз, ни рытвины, ни полет кубарем вместе с санками в сугроб.

В Святки – время от Рождества до крещения – старались отгадать свою судьбу разными способами или шутками. Дети и подростки бегали гурьбой по селу, подглядывали в окна изб, чтобы узнать, что там происходит, иногда заходили, поздравляли, получали «гостинцы».

К сестре Броне приходили подруги погадать. Эти гадания бывали всякие разные. Выбегали на дорогу, у первого встречного спрашивали имя, чтобы знать имя будущего мужа. Приносили со двора несколько кур, каждая девушка несла свою. На полу рассыпали зерна овса, ржи порознь, не смешивая их. Ставили на пол миску с водой и зеркало. Куры разные: хохлушки, пеструшки, рыжие, желтые. Они быстро осваивались и начинали клевать. Потом пили воду, некоторые посматривали в зеркало. Девушки старались по их виду и поведению определить характер своих будущих мужей. Я уже знал, кто из парней нравится больше каждой из них, и старался определить, есть ли сходство между пойманной курицей и желаемым парнем.

Были и другие способы узнать свою судьбу. Например – плавили воск и бросали его в миску с водой. Получались восковые фигурки, вызывавшие у девушек то смех, то растерянность. Но я не мог видеть, чему они смеялись и что их приводило в смятение.

Самым интересным гаданием было гадание с колосьями. Нужно было пойти на гумно и, чтобы не встретить домового, идти спиной вперед и не оглядываться. Выдернуть зубами стебель колоса и возвратиться обратно, неся колос в зубах.

В избе выяснялось, какой колос принесен:

стебель совсем без колоса;

стебель с колосом маленьким или большим;

колос полон зерен или пустой;

зерна тяжелые или мелкие.

По этому судили: выйдет ли девушка замуж в этом году, женится ее муж первым браком или вторым, какой у него характер, выйдет ли она замуж за богатого или за бедного, будет ли брак удачным.

Дни перед Масленицей были последними днями перед Великим постом, когда допускалось есть мясо. Обязательно подавали на стол жирный мясной суп с лапшой домашнего приготовления. Потом до Пасхи, то есть семь недель, запрещалось есть мясо.

Масленица – подготовка к Великому посту. Особенно веселятся в последние три дня. Катаются в санях с дугой, украшенной колокольчиками, на лошадях с убранной сбруей в соседние селения и обратно.

Молодые люди катали девушек с гор на прочных санках с металлическими полозьями. Нередко на Масленицу, во время катания с гор, решалась судьба девушки, и она находила своего будущего мужа.

Разбегутся санки, словно птицы, морозный воздух свищет ветром в ушах, сердце замирает от страха и волнения. А парень крепко держит ее в своих объятиях и нашептывает нежные слова.

Веселой разнаряженной толпой заполнено место, откуда начинается спуск с горы. Отсюда тянется вереница санок; одни мчатся вниз, другие поднимаются на гору. Идут парами. Все возбуждены, шутки сыплются во все стороны, старые и новые.

Великий пост оканчивается Вербным воскресеньем – почти всегда распускались почки вербы, выходили из них мягкие шелковистые «барашки». Наступала Страстная неделя и праздник Пасхи – Воскресение Христово.

К этому времени уже сходит с полей снег, подсыхает земля, пора приводить в порядок бороны, вилы, грабли, все орудия и инвентарь крестьянского земледелия.

Весело и радостно светит и греет солнце, появляется везде зелень, особенно на склонах, обращенных к солнцу, вылезают из земли какие-то жучки, букашки, прилетают скворцы, по-хозяйски расхаживают по усадьбе, поют и строят гнезда в приготовленных скворечнях.

В это время природа сияет своей полной красотой. И повсюду яблони, вишни, груши походили на невест, убранных к венцу.

Вторым главным весенним праздником у верующих является Троица. По Библии в этот день бог явился Аврааму под кущей в виде трех ангелов. В память этого явления христиане украшали зеленью свои дома и дворы. Разрешалось приносить из леса молодые березки и ставить их во дворе, у входа в дом, в самом доме.

Не один раз в возрасте десяти – двенадцати лет испытывал я чувство изумления, восхищения нашей природой, находясь среди нее, которая живет во мне до сих пор.

Особенное чувство рождает лес. Все вокруг ласкает взор, все радует, и никакого чувства страха и опасности. Лес – это целый огромный разнообразный мир.

Чего только не делают из дерева, невозможно перечислить. Бревна, доски, разнообразная мебель, лодки, баржи, пароходы и корабли, вся посуда когда-то была деревянная: ложки, чашки, тарелки, миски. Из деревьев добывают смолу, скипидар, уксус, спирт, почти вся бумага изготавливается из дерева. И много всего еще. В лесу собирают ягоды, орехи, грибы, в нем живут разные звери, птицы, разнообразна в лесу подземная жизнь.

Самые замечательные сказки связаны с лесом. Для детей лес – это жилище диких зверей, разбойников, добрых и злых фей, там живут Дед Мороз, леший, Баба-Яга и другие волшебники.

Чистый и пахучей воздух леса, разнообразие цветов и красок объединяют нас и сохраняются в нашей душе надолго.

А как великолепен лес в своем чарующем осеннем наряде – все краски есть в нем, в осенние дни он полон печали и сожалений, когда уходит лето.

Первый месяц ожидаемой всеми весны – март. Всё длиннее дни, всё короче темные звездные ночи. По-весеннему пахнет воздух, прозрачно и чисто небо с высокими облаками. Внизу ноздреватый снег обсыпан упавшей хвоей. Дробно разносится над головой звонкая барабанная трель, тенькают синички, взлетела стремительно вверх по сосне легкая белка. Вдруг, прогретая лучами мартовского солнца, сама собой свалилась с макушки дерева, рассыпалась снежной пылью тяжелая белая шапка. И, как живая, долго качается зеленая ветка, освобожденная от зимних оков.

Глава 5

Менялась «погода» и в семье Раппалов. Но не по причине климатической, но под влиянием социальных общественных условий, которые начали складываться уже в довоенное время.

Глава семьи Витас Раппал сумел проявить свои способности и в организации коллективного хозяйства, его деловые качества – твердость характера, убеждения в своих решениях и способность убеждать других в своих действиях, общительность, дружелюбие – нашли поддержку, понимание коллектива. Он сумел подобрать себе помощников, которым доверял, и внешне создавалась такая видимость, что именно они и управляли колхозным производством, а председатель лишь ходил, проверял, проводил общие собрания. Тем самым у него оставалось некоторое время на свое собственное хозяйство, семейные заботы, которые также ждали своего решения.

Он отчетливо сознавал свою ответственность в семье как главы и много думал о будущем своих детей, его остро волновало, что он оставит им после, когда их – родителей – уже не будет. Он сожалел о потерянном материальном достатке в довоенное время и думал, каким образом и в какой мере возможно его восстановить теперь. В душе своей он не принял советскую власть, новых порядков насильственной коллективизации, но прошедшие годы, результаты войны, видимое желание власти восстановить деревню на новых принципах производства, возможно ошибочных, иногда вызывали у него сочувствие к новой власти, ищущей новых путей в коллективной жизни. Он раздумывал, как можно приспособиться к этой новой жизни, не нарушая установленных правил и законов, и улучшить материальный уровень своей семьи. Он всем сердцем мечтал о том, чтобы оставить добрую память о себе у своих детей и у людей своей деревни. Отчасти и по этой причине он согласился на предложение занять должность председателя колхоза. Он также решил, что пришло время серьезных разговоров с детьми на эту тему. Дочери шел двадцать второй год, а сыну четырнадцатый.

В один из солнечных весенних дней, когда дочь боронила граблями ряды под ранние посадки, он сидел рядом на скамье у стены дома. Некоторое время с удовольствием смотрел, как уверенно и ловко двигались грабли, рыхля вскопанную ранее, еще влажную землю, оставляя за собой ровную чистую поверхность, на размеренные, точные движения рук и тела дочери, чувствовал, что этот труд доставляет ей удовольствие, подумал уже не в первый раз: «С этой девушки будет толк», – сказал: «Присядь со мной, дочка, разговор есть».

Она распрямилась в спине, улыбнулась отцу, отложила грабли в сторону, подошла, села.

Он внимательно, словно впервые, оглядел ее ловкую плотную фигуру, чуть полноватое, с ямочками на щеках лицо с прямым носом, темными выразительными глазами, сказал: «Хочу посоветоваться с тобой о жизни нашей; тебе двадцать второй год пошел, и похоже, без твоего участия мало что у нас получится. Как ты думаешь, что больше определяет судьбу человека? Сам человек, его стремление, способности, черты характера, образование, или же человек сам мало чего может изменить? Я не имею здесь в виду военные и подобные им периоды – там все понятно, а предположим нормальные условия. Как думаешь?»

Выражение легкого удивления на лице дочери сменилось сосредоточенным вниманием, недолгое время она молча смотрела на высокую, полуодетую уже ярко-зеленой листвой березу, где деловито и быстро влетали в высокий скворечник и вылетали из него черно-блестящие скворцы, сказала:

– Я думаю, человек сильного характера и не без способностей сумеет и в трудных условиях добиться успеха, но таких немного. В основном же, мне кажется, влияет и то, и другое в равной мере – и наши способности, и условия жизни. Но, возможно, еще удача и случай.

– Мне нравится, как ты отчеканила свое мнение, я, пожалуй, соглашусь с тобой, – отец одобрительно, с широкой довольной улыбкой смотрел на дочь, – значит, надо понимать так – поскольку нас обоих отнести к выдающимся людям затруднительно, а рассчитывать на случай и удачу – это последнее дело, то остается нам уповать только на свои способности.

Отец остановился в недолгом раздумье, стрельнул глазами на дочь, продолжил:

– Теперь о насущном. Мы с мамой не можем пока представить наше хозяйство и усадьбу, вас обоих – наших детей – в будущей жизни, когда нас с мамой уже не будет… Спокойно, спокойно, – он положил руку на плечо дочери, готовой выразить свои эмоции, – мы еще не собираемся в другой мир, рановато, но думать и готовиться необходимо заранее, уже теперь. Наша мечта – оставить вам хозяйство в порядке и достатке. С нашим меньшим я, похоже, решил. Надо доучить его до уровня средней школы, получить документ и отправить ненадолго к нашему родственнику в Вильнюс; мы говорили с ним об этом. Там поступить на заочное отделение сельскохозяйственного института, а затем вернуть обратно. Он любит землю и приучен к работе.

Теперь что я думаю о тебе. Ты, конечно, помнишь, какое хозяйство было у нас раньше, до войны. Пять гектаров земли, три лошади, две коровы, свиньи, козы, овцы, небольшое колбасное производство. Организовать такое хозяйство теперь невозможно, новые законы не позволяют, да и силы наши не беспредельны. Но расширить то, что имеем, необходимо – будет семья у тебя, и сынок наш подрастет, не заметишь как.

Нормы крестьянского хозяйства определены, хотя они и меняются, сейчас у нас одна усадьба, но если будет две – имеем право, а наш скотный двор позволяет; были бы силы. Мальчик наш уже хорошо помогает, а если еще и твоего будущего мужа переманим к себе, так это будет то, что нужно.

Отец остановился, на лице его появилось загадочное выражение; несколько сочувствующим тоном продолжил:

– Слухи ходят, что за председательской дочкой два добрых молодца ухаживают, соперники достойные, уступать не хотят, а девушка держит нейтралитет, видимо, выбирает или ждет чего-то.

– Все ты знаешь, папа, и с нейтралитетом, похоже, угадал, – раздумчиво проговорила дочь, – я понимаю твою тревогу, папа, желание оставить нам хорошее наследство; что желаешь нам счастья, – в голосе ее звучали проникновенные интонации, – мне понятно и мое значение; я хотела бы иметь мужем человека трудолюбивого, доброго, меня любящего. И как ты сейчас сказал, чтобы обязательно перешел жить в нашу семью. – Она помолчала, раздумывая, вздохнула глубоко, продолжила: – Один из них сделал мне предложение, ждет ответа и согласен жить с нами, хотя у них в семье условия не хуже наших. Но, признаюсь, мне больше нравится другой – Алекс, сын твоего заместителя; ты, наверное, его знаешь, он иногда заходит к отцу в управление. Но кажется мне, что вряд ли он согласится переехать в наш дом – Алекс немного стеснительный, молчаливый. Но не лодырь – недавно они с отцом новую баню выстроили.

Она снова вздохнула, помолчала, доверчиво взглянула на отца:

– Как тут решить, что ответить, ведь хочется любви, иметь свою семью.

Отец вложил руку дочери в свою широкую ладонь, погладил, сказал душевно:

– Не могу я, родная моя, советовать тебе в делах сердечных, ответ может дать только сердце твое, ты сама и никто другой. Мы с мамой примем любое твое решение. Могу лишь сказать свое понятие этого чувства, все-таки оно сложилось на жизненном опыте. Я уверен, что любовь между мужчиной и женщиной является основой для начала семейной жизни, но она со временем ослабевает, когда появляются и растут другие чувства между супругами, заменяющие любовь, и именно они являются тогда основой благополучной жизни.

Он помолчал недолго, продолжил:

– Я не любитель литературы, на это занятия у меня нет времени, но кое-что читал. Например, «Анну Каренину». Так вот, там одной молодой княжне после нескольких лет семейной жизни показалось, что у ее мужа ослабло внимание к ней, что он стал меньше говорить ей о любви; встревожилась и спросила у него прямо, любит ли он ее по-прежнему. На что муж, подумав, ответил, что он любит ее ничуть не меньше, но несколько по-другому, что теперь уже нет, как он чувствует, любви ее и любви его, а есть одна любовь. Уточнил так: «Вот мой палец на руке, люблю ли я его, конечно, нет, но попробуй отрежь его.

Отец помолчал, подумал еще о чем-то, продолжил:

– А бывает еще, что по каким-то причинам, ради каких-то целей сводят в семью малознакомых и даже совершенно незнакомых друг другу молодых людей. И что самое странное – часто и в этих семьях рождается и живет настоящая любовь. «Привычка свыше нам дана, – замена счастию она», – сказал большой поэт.

В тишине пролетел легкий ветерок, разлетались ласточки, где-то вдали проворчал гром. За уже зеленым озимым полем, там, где начиналось село, в голубеющем небе поднималось большое темное облако.

Девушка встала со скамьи:

– Хотела морковь посадить, укроп, да, похоже, дождь не даст; отложу до завтра.

Отец тоже поднялся, сказал:

– Обдумай хорошенько наш разговор и реши, может, осенью и свадьбу сыграем, – он широко улыбнулся, добавил: – тогда будем готовиться. Может, следующим летом и дом сумеем построить для молодой семьи.

Глава 6

Но для меня не было тайной, кого выберет в мужья моя сестра; я много раз наблюдал не только особое внимание, доброжелательность Алекса к моей сестре, но и откровенное расположение, знакомое мне, искреннее выражение удовольствия с ее стороны.

Алекс стал больше обращать внимание и на меня; предложил обращаться к нему при надобности, а однажды зазвал меня на охоту.

– Так у меня ружья нет, и стрелять еще не умею, – сообщил я ему.

– Не беда, научу, с моего стрельнешь.

Отправились мы на другой день в лес за село. Я сам нес заряженное ружье. Вошли в лес; мой учитель все прислушивался к чему-то, но, видимо, ничего подходящего не обнаружил, показал на двух синичек, сидевших на голом сучке молодой сосны.

– Вот твоя дичь, цель, не шевелись, только глаза не закрывай.

Я выстрелил, грянул выстрел, ружью толкнуло в плечо, пополз синий дым, запахло порохом. Мертвая синичка упала в траву. С восторгом кинулся я к моей первой добыче. Маленькая птичка легким комочком лежала в моей руке, мне было немного жалко ее. Надолго осталась у меня в памяти это пушистая синичка.

Узнав о моей страсти, отец вскоре купил мне ружье – одностволку шестнадцатого калибра, и мы с Алексом не один раз ходили на охоту в дальний лес.

Хорошо помню свой первый поход на глухариный ток. Знал, что главное в этой редкой охоте – осторожность и точность в подходе; и тоже Алекс обучал меня этому искусству.

Переночевали у костра вблизи болота на пригорке. Учитель мой похрапывал на мягкой подстилке, костер потрескивал, сыпал искрами, из него поднимался дым в темную вышину, и там, в отблесках света свисали вниз еловые лапы.

Алекс проснулся перед рассветом. Быстро собрались, взяли ружья и отправились. Густая темнота накрывала все вокруг. Спутник мой знал дорогу и уверенно шел вперед. Дойдя до полузаросшего сосной болота, остановился. Мы долго стояли, вслушивались в лесную тишину, но ничего кроме биения сердца и легкого шума в ушах я расслышать не мог.

Вдруг Алекс вздрогнул, насторожился, толкнул меня в бок:

– Слышишь: играет!

Я старался прислушаться, но еще громче стучало сердце и шумело в ушах.

– Слышишь? – прошептал Алекс.

Нет, я не слышал ничего постороннего совершенно. Напрягая как мог слух, вроде бы ловил неясные звуки – тихий звон, щелканье, но звука, о котором мне рассказывал мой учитель, расслышать не мог.

– Скачи за мной! – строго приказал он. Я стал повторять его движения, то замиравшего на месте, то вдруг стремительно, в два – три прыжка, бросавшегося вперед. Я едва поспевал за ним.

Подход продолжался порядочное время. Остановившись, Алекс иногда спрашивал:

– Слышишь?

– Нет, ничего не слышу, – шепотом сознавался я и мотал головою.

– Ну, прыгай дальше!

Песню я услышал внезапно, когда мы были недалеко от птицы. Звук был отчетливый, но совершенно не похожий на все, что я слышал раньше, потому мое ухо его и не ловило.

Под дерево с глухарем мы подошли, когда свет уже начал проявляться в ночной темноте.

Алекс долго показывал мне на высокую елку, делал мне знаки и, похоже, начинал не на шутку сердиться. Я пристально вглядывался в черную вершину, уже отчетливо слышал песню глухаря, слышал каждое колено, странный звук распускаемых перьев. Наконец я увидел темное шевелившееся пятно на конце сука. Я прицелился и выстрелил. Прогремело на весь лес, с елки посыпалась хвоя, но птица не падала. Мало того, глухарь снова запел, как ни в чем не бывало.

Я растерялся. Алекс выругался и стал поднимать свое ружье. После его выстрела глухарь слетел и упал за деревьями. Я понял свою ошибку: птица сидела ближе к стволу, а за глухаря я принял темную вешку на конце сука.

Еще много раз в последующие годы ходили мы с Алексом на охоту, а затем, когда повзрослел, ходил и один на известные мне места и тропы. Особенно любил такие походы весной.

Никогда не забыть охотничьи весенние ночлеги у костра. Чудесно наступает предутренний час. Одна за другой гаснут над лесом звезды. В макушках деревьев проносится предрассветный ветер. Слышится пение первой проснувшейся птички – зорянки, тянет над утренним лесом вальдшнеп – лесной кулик. Из сотен лесных звуков четкое ухо охотника уже ловит ни на что не похожую песню глухаря…

Глава 7

Мое убеждение относительно сестры оказалось верным. Только случилось это событие не осенью, как рассчитывал отец, а немного позже – весной. Мне не пришлось присутствовать при разговоре жениха с моим отцом; со слов сестры, это важное для нее событие выглядело примерно так:

– Я не заметила, когда пришел к нам Алекс – развешивала на дворе белье. Меня позвали в большую комнату. Я вошла; отец сидел на диване в веселом расположении, рядом с ним Алекс с покрасневшим лицом. Когда я вошла, он встал. Отец и говорит мне: «Бронислава, вот Алекс Мартинас делает тебе честь, просит у меня твоей руки. Я дал согласие, теперь зависит от тебя, принять предложение или не принять… Подумай и скажи». Я ответила: «Ежели вы, батюшка, изволили согласиться, то я не стану противиться, соглашусь и я…»

Алекс поцеловал руку у отца и у меня; отец нас обоих обнял, был довольно растроган. Все, кто был в доме, поздравляли нас, целовали. Затем отец встал перед иконой, взял мою руку и передал Алексу.

«Вот, мой друг, – сказал он, – отдаю тебе руку моей дочери, люби ее, жалуй, береги и в обиду не давай; ее счастье от тебя теперь зависит». А мне отец примолвил: «А тебе, Бронислава, скажу одно: чти, уважай и люби мужа, и будь ему покорно, помни, что он глава в доме, а не ты, и во всем его слушайся».

Через несколько дней был назначен «сговор». Отец, мать подписали с женихом рядную запись, в которой подробно оговаривалось все приданое невесты, движимое и недвижимое. В метрической книге церкви, где происходило венчание, было записано, кто присутствовал при этом и что «обыск учинен», то есть священник и свидетели удостоверились, что жених и невеста чисты и не имеют другой тайной семьи.

После венчания состоялся праздничный обед. Приглашенные из двух хуторов и села заполнили обе комнаты дома. Молодая чета устала подниматься и садиться в ответ на многочисленные поздравления со всех сторон. Им нельзя было пить вино, переедать на собственной свадьбе тоже не полагалось, они только пробовали некоторые блюда, запивали водой, лимонадом домашнего изготовления.

Свадьба прошла весело и спокойно, не возникало никаких конфликтов, иногда сопутствующих большим застольям. Играли балалайка и гармонь, часто пели. Руководил застольем веселый находчивый тамада, и на всякий случай хозяева наняли двух дюжих молодцов для соблюдения порядка.

Долго потом вспоминали на селе эту свадьбу и ставили ее в пример.

Вопрос о том, где будут жить молодые, решился быстро. Обычно, как правило, молодая жена переезжает в дом мужа. В нашем случае не особо бедные хозяева договорились общими средствами построить молодым новый дом вблизи усадьбы Раппала – там имелось подходящее место. Предполагалось построить его к концу осени, а до этого, к моей великой радости, молодых определили в наш дом. Алекс превратился в моего большого друга, а сестру я любил всем сердцем и не представлял своей жизни без нее.

Глава 8

Мастеровой человек на селе – почетная личность. Плотник, кузнец, столяр – без них в деревне не обойтись; у вновь прибывших поселенцев спрашивают, какое они знают ремесло. Всякое мастерство имеет свою красоту. Плотник рубит дом, и весело смотреть, как под умелыми руками растут высокие гладкие стены; строгает столяр доску, и радостно видеть свежую чистоту работы. Труд – великая радость. И всегда настоящий мастер удивляет и восхищает своей работой.

В нашем уезде наиболее известны своим мастерством были две бригады плотников; они работали быстро и качественно. С бригадиром одной из них, Иваном Михайловичем, у моего отца была договоренность, что они придут к нам в конце весны. Сам бригадир и два его сына – украинцы, приезжали в Литву каждый сезон; у них был автомобиль «Москвич» с открытым прицепом. Заранее заказывали леснику деревья на бревна; сверх положенной оплаты еще две бутылки самогона – «для улучшения качества». Наняли двух мужиков разрезать деревья и корить бревна, а затем заниматься фундаментом.

Плотники приехали, как обещали, договорились с оплатой и приступили к делу. Я часто бегал смотреть на их работу; для меня она представлялась недосягаемым уровнем, хотя уже в это время я умел обращаться с топором – тесать столбы для изгороди, небольшие бревна, рубанком владел, как мне казалось, неплохо. Меня изумляла точность и частота поверхности, обработанной топором. Уже не требовалось подчищать плоскость. Топор шел ритмично и точно по следу, отстреленному на бревне шнурком, натертым углем. Щепа отклонялась непрерывно и затем отрубалась. Мне подумалось тогда, что, работая с таким ритмом, легкостью, получаешь удовольствие и устать невозможно. И именно так они выполняли всю работу по дереву.

Еще я удивлялся, что сыновья Ивана Михайловича были молоды, им было немногим за двадцать, и что сам я, возможно, мог бы добиться подобного мастерства, если буду упорно заниматься избранным делом.

Удивительно, что этот душевный порыв делать любое дело качественно, с желанием, и только тогда будет результат и уважение людей, родился в наблюдении в общем-то простой работы.

Справедливость этого моего вывода подтвердилась еще раз, когда после постройки дома пришел печник сложить в новом доме русскую печь. Когда я вызвался мешать раствор, он подозрительно посмотрел на меня, сказал: «Еще одного надо, а когда выйду на трубу, понадобится и третий – иначе не успеете, а ждать я не привык».

Действительно, так и получилось. Когда он начал трубу, мы втроем еле успевали – бегали за водой, мешали в корыте раствор, накладывали его в ведра и по лестнице подавали печнику. На третий день к вечеру уже проверяли тягу.

Познакомился я и с плотницкими терминами.

Рубят сруб «в простой угол», «в лапу» и «в крюк».

Если надо ремонтировать фундамент или гнилой нижний венец – ставят подзыбицу. Череповое – верхнее дерево в срубе, в котором вырубают пазы для настилки потолка. Запечка – деревянный срубик под печкой. Скрытные дерева – в них крепятся потолочные матицы. Подстропильные дерева – на них ложится крыша. Князь – конек, самый верх крыши. Решетник – на него ложится настил крыши.

Удивительно точно, без малейшего зазора ложилось верхнее бревно на нижнее.

– Все дело в «черте», – сказал мне Иван Михайлович и показал, как все делается. Вдоль щели между двумя уложенными в сруб бревнами по всей линии жесткой заостренной металлической двуножкой проводится черта. Верхнее бревно снимается, и по черте в нижнем бревне вырубается топором паз. Если все сделано аккуратно и точно, то верхнее бревно ложится в паз, как в постель – плотно, щель исчезает.

Сруб со стропилами закончили в две недели; к этому времени был готов и фундамент. Выкопали два подвала, забетонировали их стены, накрыли сверху настилами, залили бетоном основания под печь.

На другие, не менее сложные работы – окна с переплетами, с изготовлением рам, полов, потолков, дверей, внутренняя облицовка стен, устройство крыльца, крыши – потребовалось более месяца, и проводились эти работы после перекладки сруба на фундамент и выдержки по времени для усадки всей конструкции.

Некоторую мебель из усадеб родителей и вновь закупленную перевезли и установили в конце осени. Новоселье справили в ноябре.

С регистрации нового домовладения затруднений не возникло, и отец забеспокоился над осуществлением своей мечты – расширением общего хозяйства.

Глава 9

Пришла пора взяться и за мою учебу. Мне было пятнадцать лет, уровень моих знаний не соответствовал еще среднему школьному образованию, и отец отправил меня в Вильнюс к своему двоюродному брату.

После проверки знаний меня приняли в восьмой класс средней школы. У моих новых родственников детей не было, и они приняли меня с радостью и окружили искренним вниманием и заботой, которые я постоянно ощущал в течение двух лет и сохранил в душе навсегда. Они наняли мне еще одного учителя, который приходил к нам раз в неделю и обучал дополнительно по дисциплинам вступительных экзаменов в сельскохозяйственный институт.

Они посоветовали мне после окончания школы поступать на дневное отделение института и согласны были содержать меня материально все эти годы. Но с моей стороны это было невозможно. Я не мог пойти против воли отца, мечты его жизни, его понятия счастья не только для себя и своей семьи. Наверное, последнее обстоятельство, мне думается, и послужило его решению занять должность председателя колхоза после общего голосования. Хотя личный интерес, по моим наблюдениям, всегда был у него в приоритете.

– Разве моей семье все это так уж необходимо, – говорил он, когда заводился разговор о «злостным кулачестве», и, поводя рукой в сторону скотного двора, конюшни, свинарника, продолжал: – я не граф какой-нибудь, сам работаю больше любого крестьянина; бог дал мне умение и разум практический. Да не так уж и много зажиточных крестьян, а умное руководство всегда воспользуется их способностями и помогает им. «Излишков», как теперь зовется, намного меньше стало, не то что было до войны, – он остановился, вздохнул протяжно, закончил: – хотелось бы дожить до времени, когда государство откроет дорогу предприимчивым людям и само от этого будет богатеть.

В душе я понимал отца, видел его усилия на благо нашей семьи и всегда старался ему помогать.

Два года учебы пролетели быстро; как раз в это время сестра Броня родила и не могла уже работать по хозяйству, как прежде, и какие-то мои намерения учиться на очном отделении института отпали сами собой. Я подал заявление на заочное отделение сельскохозяйственного института, успешно выдержал вступительные экзамены, был зачислен на первый курс, получил учебные задания по всем предметам на полугодие и выехал домой, к родителям.

Весть о моем успехе дошла до них, и радостные воспоминания об этой встрече надолго остались в моей памяти.

Стоял прохладный и ясный осенний день. Еще издали увидел я всю мою семью. Словно от безделья, чего раньше никогда не случалось, сидели они все вместе на скамье у дома и смотрели на дорогу; видимо, рассчитывали время моего приезда. Когда я подошел, они разом поднялись, заулыбались. Отец подошел ко мне, обнял, сказал:

– Очень рад, сынок. Молодец, я долго ждал этого, мечтал. Надеюсь, ты будешь первым агрономом с высшим образованием в нашем семействе. Горжусь тобой. Спасибо.

Он снова обнял меня, крепко поцеловал. Потом как-то раздумчиво, как бы сам себе тихо сказал странные слова:

– Я не ошибся.

За ним стали обнимать и целовать меня мать, Броня, Алекс – он вынул из кармана небольшую цветную очень красивую фарфоровую фигурку землемера с измерительной двуногой в руке, сказал с улыбкой:

– Это тебе на память. Все измеряй точно, тогда не ошибешься.

Мне дали недельный отдых, а затем начались рабочие будни и вечерние часы – учебные занятия.

Глава 10

По общему объему наше хозяйство не относилось ни к «кулацким», ни к «середнякам». К зажиточным крестьянам, своевременно оплатившим налоги, претензий не предъявлялось, и не было тогда поводов для их высылки, хотя по произволу местных властей подобные случаи имели место. Поэтому вести личное хозяйство требовалось с осторожностью, ни в коем случае не прибегая к найму работников со стороны.

Поголовье скота на нашем дворе осталось прежним – лошадь, корова, но увеличилось количество свиней, овец, домашней птицы.

Наша общая семья состояла теперь из шести человек, и почти все, что производилось в нашем хозяйстве, использовалось для собственных нужд, а что оставалось – продавали на местном рынке. Это была свинина, куриное мясо, яйца, свиная колбаса, которая многим нравилась и быстро продавалась.

Казалось нам, что перспективы к развитию домашнего хозяйства складывались неплохие. Вышла замуж Броня, и муж ее работает на общее благо. Я сам окреп физически и вполне мог выполнить разные, уже знакомые мне работы наравне с мужчинами. И наконец, близка мечта нашего отца – оформить документально, по закону, второе домохозяйство и приобрести так же законно еще одну лошадь и корову. Алекс и Броня зарегистрировали домовладение на свою семью; землю также поделили поровну. Отец передал дочери корову, двух поросят, уменьшив таким образом свое животноводство и предоставив молодым все условия для начала семейной жизни.

Когда началась коллективизация, «кулаков» в Литве почти не осталось; хозяйства с наемными рабочими были редкостью. Куда же пропали «кулаки»? Одни были высланы в послевоенные годы, другие сбежали на запад в 1944 году, остальные в результате новой экономической политики на селе стали трудовыми крестьянами. Постепенно улучшались их материальные условия. С 1956 года был уменьшен сельскохозяйственный налог и отменены поставки картофеля, мяса, молока, яиц. С укреплением колхозный экономики весомее стали трудодни. Люди стали жить лучше. В эти годы были расширены права колхозов, повышены закупочные цены на продукты, отменены повинности колхозников.

Колхозы разрастались, укреплялись, однако они не несли ответственности за содержание и ремонт сельскохозяйственной техники – тракторов, автомобилей, зерноуборочных комбайнов, различных прицепных орудий, которые содержались в МТС – машинно-тракторных станциях и по разнарядке и заявкам направлялись на колхозные поля.

Невозможно представить, какое изумление, восхищение испытывал в своей душе старый крестьянин, впервые глядя на работу комбайна при уборке зерновых, при одном виде, как тугой поток зерна вылетает из высокой гнутой трубы комбайна и, рассыпаясь, падает в кузов автомобиля – самосвала, движущегося рядом. Что бурлило тогда в голове этого крестьянина, какие мысли его беспокоили? Наверное, первый была мысль о хлебе, как раньше он добывал этот святой хлеб, который всему голова. А теперь обширное ржаное поле не надо косить косой или жать серпами несколько дней в росистые утренники, начиная с середины ночи и до полудня. Не надо вязать снопы, просушивать их на поле, грузить и возить на телеге в ригу, там еще подсушивать, и если нет механической молотилки, то, несколько раз переворачивая, молотить их деревянными цепами, затем отсеивать, собирать зерно в мешки и укладывать на хранение.

Наверное, этот старый крестьянин вспомнил здесь и свое впечатление двухлетней давности, когда впервые увидел вспашку целинного поля трактором с прицепными орудиями. Через несколько часов работы все поле из зеленого превратилось в темно-серое с ровными пластами перевернутой земли. Одинокому покорю понадобилось бы для такой работы несколько дней и невероятное количество человеческих сил.

Значительные изменения произошли и в продовольственном обслуживании сельского населения. Приезжали автолавки, продавали хлеб, крупу, муку, консервы. В крупных поселках открылись так называемые сельпо – небольшие по объему продаж самых необходимых для крестьян продуктовых и мелких промышленных товаров. В уездных центрах открылись лабазы; в них можно было приобрести различный семенной, зерновой материал, комбикорма.

В таких условиях многие зажиточные крестьяне, имеющие возможность своими силами содержать хозяйства, задумывались невольно, подсчитывали себестоимость своего производства и, учитывая все возрастающую с годами государственную поддержку колхозов, делали выводы о целесообразности личного хозяйства.

Решение моего отца отказаться от своих пяти гектаров земли объяснилось также более важными причинами – должностью председателя колхоза и недостатком рабочей силы в нашей семье. Пяти гектаров наших молодоженов и двух огородных участков нам было по силам и вполне хватало для нормальной жизни.

Глава 11

Наши родственные отношения были таковы, что мы воспринимали себя единой семей; даже находившиеся рядом огороды некоторое время не имели смежной изгороди, но через год пришлось ее поставить – по требованию проверяющей госслужбы.

Время шло, летели годы, подрастал мой племянник – сын Брони и Алекса, я благополучно двигался в своем обучении к окончанию института, чему немало радовался отец.

– Вот, кончишь институт, никакого места не ищи, будешь работать агрономом в нашем колхозе, моим заместителем, – сказал он однажды, и его лицо расплылось в довольной улыбке.

– Не возражаю, – ответил я, – только куда денется нынешний агроном?

– На пенсию пойдет, он немного старше меня, мечтает дома поработать. Мы с ним на эту тему говорили. Подучит тебя и уйдет.

Отец помолчал, раздумывая, добавил:

– Впрочем, кто знает, что будущее нам готовит, в какую сторону повернет, только хочется рядом быть. Ты – единственный мой сын, на тебя у меня все надежды, и думы мои о будущем связаны с тобой, – он смотрел на меня внимательно, каким-то проникновенным взглядом, в котором показались мне незнакомые ранее выражения некой неуверенности, растерянности.

Он обнял меня за плечо, притянул к себе:

– Ничего, сынок, ничего. Мы с тобой много пережили, хотя ты и не помнишь войну, и будущее тоже переживем, какое бы оно ни случилось.

Как-то понемногу, само собой, выявились и определились основные обязанности каждого в нашей семье, в общем ее хозяйстве. Основные потому, что были и побочные; получались они, когда у кого-то из нас появлялось свободное время, а у нас не принято было отдыхать, когда другие работали.

День обычно начинался рано, с ухода отца. Он шел во двор, выводил и седлал своего Орлика, садился на него и ехал осматривать работы на колхозных полях, исполнение плановых заданий предыдущего дня, своевременную явку колхозников, а затем, к обеду отправлялся в управу. Нечасто выпадало у него свободное время, когда он мог помогать своей семье в домашнем хозяйстве.

Земельные работы на двух огородах и пяти гектарах полей – нашей собственности, стали обязанностью Алекса и моей. Для перепахивания поля нам помогал отец – он находил возможность и на два – три часа присылал нам трактор. Мы продолжали сеять овес, немного ржи – на всякий случай, чтобы не забыть вкус ароматного свежего хлеба, сажать картофель. В огородах наших росли морковь, свекла, капуста, лук, репа, турнепс, огурцы – многое из этого ряда предназначалось скоту.

Также мы с Алексом заготавливали на зиму сено; на наши два двора требовалось около двухсот пудов сухой травы, кроме соломы, это примерно десять – двенадцать стогов средней величины. В этом деле помогала Броня, а иногда приходил покосить отец; мне казалось тогда, что эта работа была для него желанным отдыхом от служебных забот. Колхозной сенокосилкой, если даже была возможность, пользовались редко – все-таки она оставляла после себя траву, а площади под покосы отводили небольшие.

Труд косаря – нелегкое дело, но он веселый, радостный – для души; хотя и устаешь, но берешься за него с желанием и выполняешь с удовольствием.

В раннее тихое утро середины лета поворачиваем с дороги на наш луг за деревней. Сначала идем друг за другом по высокой, белой от густой росы траве; она крупными каплями спадает вниз, образуя сзади влажную блестящую тропу. Над лугом висит туманная дымка, она светлеет и тает от восходящего над лесом жаркого солнца. Кругом не слышно никакого звука, лицо обвивает прохладный воздух, насыщенный запахами трав, близкого леса.

Снимаем с плеч косы, они заранее прочно закреплены на рукоятях, отбиты и наточены. Первым шел Алекс, за ним – я, за мной Броня, которая, надо признать, косила лучше меня и быстрее, но у Алекса своя политика, как понял я после, он не сторонник принижать значение мужчины в семье, а чтобы я не отставал, он несколько снижал скорость хода.

Бодро вжикают в густой траве косы и стучит точильный брусок в деревянном футляре на поясе Алекса. Через недолгое время его холщовая рубаха начинает понемногу запотевать на лопатках, но это никак не является признаком какой-то усталости; он четко соблюдает принятую скорость хода и может работать в этом режиме несколько часов. Сзади нас оставались лежать ровные, густые, пахучие валы скошенной травы, а за камнем у дороги стоял плетеный заткнутой плотной пробкой глиняный кувшин с квасом. К нему мы понемногу прикладывались при возвращении к началу прокоса.

Когда появлялась небольшая усталость, она как-то пересиливалась, и даже приходила некоторая легкость в этом однообразном устойчивом ритме движений.

Полуденный легкий ветерок обвивал лицо, забирался под рубаху; приятно смотреть, как высокая шелестящая трава ровно ложится под косой. Это та самая радость труда, которая возникает у человека, когда он делает полезную, нужную не только ему, любимую работу.

В полдень отдыхаем, ложимся на свежескошенную траву и смотрим в небо, где, словно бараны по полю, рассыпались мелкие, светлые облачка.

– Четыре часа косим, а вот лежу теперь, смотрю в небо – и нет усталости, какая-то легкая истома, – говорю я.

– Видел? Утром бабка прошла в лес мимо нас, – ответил Алекс, – что она нам пожелала? «Бог в помощь». Значит, делаем мы с тобой работу, полезную для людей, богоугодную, вот он и помогает. Заметь – это пожелание чаще слышим мы в деревне. Когда шахтеров опускают под землю или моряков отправляют в поход – там другие пожелания.

– А разве шахтеры и моряки для самих себя стараются, а не для людей? – вступила в разговор Броня. – И как вообще разделить богоугодное дело от не богоугодного?

– Проще простого, – однако Алекс призадумался недолго, сказал: – если дело идет от природы земной – оно богоугодное, если от страстей человеческих, с которыми часто не справиться, – оно противное.

– А как же война? – спросил я, желая поставить Алекса в тупик. – Ведь она стимулирует развитие и в то же время губит массы людей, она что – тоже богоугодное дело?

– В отличие от меня, ты долго учился; в следующем году заканчиваешь институт, а вот Библию, похоже, не читал. Война – богоугодное дело, но не всякая, а только та, что ведется за свою землю. Бог, помогая евреям в борьбе с захватчиками, вселял в них веру в победу. Красавица Юдифь пробралась по вражеский стан, к полководцу Олоферну и отрубила ему голову его же мечом. Другая история меня совершенно поразила. Мать и семерых ее сыновей враги приговорили к смертной казни. Матери дали право погибнуть последней, и она по очереди прощалась с каждым, поддерживая их в мужестве, стойкости, вере в будущую победу.

Некоторое время мы молчали, представляя древнюю ужасную трагедию.

– А эта девушка, что царя убила, она погибла? – спросила Броня.

– Нет, она не погибла, – ответил Алекс, – имея при себе документ от царя, она благополучно прошла ночью посты охраны и вернулась в осажденную крепость.

Алекс поднялся, стряхнул с себя налипшую траву, скомандовал:

– Бригада, подъем! Пора на обед, дома дела ждут, да и бабушка, наверное, утомилась с нашим непоседой. А завтра снова сюда, поворошить траву и столько же накосить.

Глава 12

Прошло время, и, получив диплом, я начал работать в колхозе агротехником под руководством нашего агронома Альгирдаса, заместителя отца, опытного специалиста, еще крепкого физически, энергичного человека, но единственного в своей небольшой семье работника. Его разнообразное домашнее хозяйство требовала постоянного труда, давало неплохой доход, и потому он старался лучше и быстрее, выполняя свое обещание председателю, обучить меня агрономическим премудростям и уйти на пенсию.

Лаборатории по исследованию семенного материала, качества почвы, овощных культур были в то время лишь в редких крупных хозяйствах, в уездных центрах; и многое агроном определял визуально, «на глазок», ощупью.

В этом отношении я многому научился у опытного Альгирдаса. Удивительно быстро и точно определял он качество почвы. Копнет в двух – трех местах, наберет земли в свою алюминиевую кружку и принимается колдовать. Возьмет пальцами щепотку, потрет, понюхает, посмотрит, как сыплется земля, наберет еще в ладонь горкой, разгладит рукой, еще понюхает, спросит:

– Какого цвета земля?

– Черноватая, – отвечаю.

Разотрет ее слоем потоньше, снова спросит: «теперь какого цвета?»

– Коричневая.

Определяем вместе, что, хотя некоторыми удобрениями возможно улучшить эту почву, однако внесение их не окупится ожидаемой в этом случае возможной прибавкой урожая.

– Хороший агроном, – говорил он мне, – должен знать не только почвоведение, ну и агрохимию, агротехнику, уметь применять на деле свои знания; надо знать еще технику машиной обработки, знать семеноводство, много еще чего надо знать по организации и экономике производства – агроном является заместителем председателя. Желательно быть в некотором роде механизатором; я, например, могу заменить шофера, тракториста, комбайнера. Так что дерзай. Чему успею за полгода, научу, а уже потом сам старайся.

И я старался. Когда ушел Альгирдас, помогал отец, и для меня открылись незнакомые мне ранее его качества умелого организатора производства и правильных, доброжелательных отношений в коллективе; мое уважительное отношение к отцу возросло.

Мне приходилось много работать в колхозе, и почти не оставалось времени помогать дома. Фактически отец и я не работали в своем хозяйстве; это сильно беспокоило меня. Я видел, как тяжело матери соблюдать порядок на усадьбах и в домах, заботиться о внуке, и так же тяжело Алексу с Броней обрабатывать и содержать наши посевы и два огорода. Но никакого решения я не находил.

Однажды вечером мы собрались всей семьей для обсуждения наших дел.

Выяснили, что нагрузка на наших женщин непомерная, что каждый из нас успешно выполняет определенные ему обязанности и любые перераспределения только повредят делу.

Но тогда надо либо отказаться от пяти гектаров земли на полях и вследствие этого – от лошади или коровы из-за отсутствия сена, овса, а также лишиться своего хлеба; либо привлечь в семью каким-то образом еще одного человека.

Мы молчали, безнадежно поглядывая друг на друга – какой же родственник поедет из обжитой городской квартиры с нормальными условиями жизни в захолустный хутор на краю поселка, где эти условия еще надо создавать нелегким ежедневным трудом.

– Владаса надо женить, – вдруг сказал твердо, как отрезал, Алекс, – немедленно, – он улыбнулся шутливо, – двадцать третий год пошел, самый раз, парень деловой, образованный, любая пойдет, главное – чтобы работящая была, как наша Броня.

Как только он это сказал, все зашевелились: кто заулыбался, кто, наоборот – задумался.

Затянувшееся молчание прервала Броня:

– Избрать супруга – судьбу свою – не на собраниях решается, а в сердцах, тем более для нашего любимого братика. Я думаю, он сам найдет, кто ему нужен, и мы можем только предложить, все девушки в округе нам знакомы.

Всегда обычно молчаливая, сидевшая на лавке у окна наша мать вдруг сказала с заметным волнением в голосе:

– Мы все переживаем за нашего мальчика, больше всего мое сердце болит за него, за его счастье, и решать должен он сам, а не мы, а наш долг – уберечь его от ошибки. Да и к чему вдруг эта спешка. Загорелась. Придет время, и все само образуется. То, что у нас сейчас – как-нибудь переживем, не такое переживали.

Отец всегда, когда говорила мать, слушал ее внимательно, и когда она закончила, добавил:

– Должен вам признаться – уже думал об этом. Согласен с нашей матерью и с Броней. Конечно, это личное дело человека, его души, сердца. Но, возможно, и наш жизненный опыт не будет лишним. Хочу предложить одну девушку – хозяйственная, приветливая— Дину Мартинас – дочь нашего фельдшера. Семья эта всем хорошо знакома, и я бывал у них в доме не один раз, разговаривал и с Диной, она мне понравилась. Предлагаю присмотреться поближе.

– Конечно, она с тобой уважительно разговаривала, как же иначе, с тобой все говорят уважительно, – в голосе Брони звучали нотки настороженности, – я давно и неплохо ее знаю, всем хороша девушка – симпатичная, в хозяйстве все знает, умеет, не бездельничает, семья у них нормальная. Но скромности в ней немного. Я несколько раз наблюдала ее поведение среди своих сверстников. Они все небольшого образования, равного положения, но Дина часто выказывает свое превосходство над подружками – что она больше знает и умеет. Я думаю, это черта неприличная; может, она со временем уйдет, не знаю.

– Не опасайся, дочка, чаще всего такое поведение – издержки молодости, а не черта характера, – объяснил отец, – тем более у девушек, когда она выходит замуж и любит мужа. Помнишь, как я тебя напутствовал? «Чти, уважай и люби мужа, и будь ему покорна, помни, что он глава в доме, а не ты, и во всем его слушайся». Только в этом случае в семье будет покой и порядок, – отец помолчал, добавил: – тем более с нашим Владасом, единственным в нашем колхозе человеком с высшим образованием – таким мужем жена будет гордиться.

Отец с хитроватой улыбкой обернулся ко мне:

– Ну а ты, именинник, что думаешь о наших пожеланиях, может, у тебя на примете уже есть прекрасная незнакомка – село наше большое, красавицы водятся и на другом краю.

Пока шло обсуждение моей женитьбы, я думал и спрашивал себя, что для меня теперь важнее – скороспелая женитьба с ее неопределенностями, но с существенной помощью нашим женщинам, или учеба и подготовка к должности председателя колхоза, возможности занять которую были у меня основательные – отец был в этом уверен; ему шел шестидесятый год, и уездное начальство оставляло его председателем еще на год-два.

– Время «недорослей» прошло, – сказал я, – помнится, на семейном совете Митрофан выразил желание поскорее жениться, а учиться он не хотел. В наше время все наоборот – необходимо сначала выучиться какому-то ремеслу, создать условия для будущей семьи, тогда и жениться. Мне многому надо еще научиться, не только ввести хозяйство, но и управлять людьми, как это делает отец, и я надеюсь, что он найдет возможности научить меня этой мудрости.

Я уверен – та семья успешна и прочна, если в ней живет любовь и забота всех о каждом, поэтому я выбираю теперь женитьбу, тем более что за это – большинство. Только пожелание Алекса выполнить невозможно ввиду полного отсутствия претендентки на звание жены. Отцу я обещаю поближе познакомиться с Диной Мартинас.

Прослушав мою речь, отец с довольным видом встал со скамьи, подошел и обнял меня.

– Никогда в тебе не сомневался. Ты решил благородно, как зрелый ответственный муж. Спасибо.

Глава 13

В ту ночь я долго не мог уснуть. Мое желание пройти курсы повышения квалификации руководящего состава, куда я мог бы попасть, переносилось в будущее. Передо мной встала необычная и довольно затруднительная проблема – в недолгое время отыскать себе жену, непременно хозяйственную и желательно с присутствием обоюдной любви. Задача, прямо скажем, почти невыполнимая. Действовать самому при полном отсутствии свободного времени бесполезно, а поручить кому-то такое специфическое дело также безнадежно.

Решил начать с предложенной кандидатуры, стал вспоминать Дину Мартинас. Если о ней хорошего мнения отец и сестра, – думал я, – то это уже неплохо. Она еще школьницей была, когда мы познакомились – зимой, Масленицу праздновали. Катались с крутой горы к реке за селом. У меня были прочные двухместный санки с металлическими полозьями; они и теперь стоят во дворе, иногда на них что-то возим.

Помню, стоял я тогда на горе, выжидал, чтобы последний ездок уехал подальше и не было столкновения с моими быстроходными санками. Идет девушка – молодая, быстроглазая; пригласил ее прокатиться. Она села на санки впереди, вытянула ноги и уцепилась крепко за края. Я разбежался, и мы помчались. Воздух морозный свищет в ушах, шипит снег под полозьями, вибрируют санки. Я крепко держу их за края. Пролетели весь уклон, выскочили на ровное, санки чиркнули по какой-то ледяной кочке, их развернуло, и мы оказались в сугробе. Я поднялся, Дина сидела рядом, ее большие глаза на запорошенном снегом лице восторженно смотрели на меня:

– Ну ты мастер ездить, и кочку нашел подходящую, – ее глаза смеялись.

Я сдернул с ее руки мягкую рукавичку, вывернул ее и чистой стороной смахнул снег с ее лица. На свежем юном лице с румяными полными щечками и чистым лбом блестели и светились лучистые глаза. Помню, в груди моей вспыхнуло неодолимое желание, я притянул ее за плечи и поцеловал в лицо.

Странно, с ее стороны не последовало никакой реакции, она молча поднялась, отряхнулась от снега, улыбнулась, ничего больше не сказала и стала подниматься в гору.

Встречались мы и позже, много раз, когда приезжало кино или случались молодежные вечера в сельском клубе.

Ее отец любил чай с вареньем из морошки, и Дина иногда присоединялась к нам в походах за этой вкусной пахучей ягодой. На наших болотах эта неприхотливая крупная ягода росла хорошо и набиралась быстро; только, чтобы добраться до нее, нужно было пройти по узким деревянным жердям край болота, подтопленный водой.

Однажды, как обычно, мы переходили эту промоину. Впереди шла Броня, за нею Дина и последним шел я. В каком-то месте Дина поскользнулась на жерди и, наверное, упала бы в воду. Я успел подскочить и схватить ее за другую руку; притянул, полуобняв, ее лицо оказалось рядом с моим.

– Конфуз, как зимой бывало, – сказал я, глядя в ее лучистые глаза.

– Ага, похоже, только там было еще кое-что. Не возражаю в повторении.

Я притянул ее к себе, поцеловал от души.

Видимо, в этом акте произошла некоторая задержка; мы услышали голос Брони; она интересовалась, за каким делом мы пришли на болото.

Теперь, вспоминая эти моменты, подумал, что, возможно, я не совсем безразличен Дине, и неплохо было бы каким-то образом прояснить этот вопрос; подумал, что если я ей приглянулся, то мало зависит от того, растяну я свои ухаживания на время, которого у меня и так немного, или решусь ускорить процесс.

Как я сам отношусь к ней, пока не ясно, поэтому решил активно искать пути общения, сближения и уже после определиться. Глядя на самого себя глазами девушек, я приходил к выводу, что многие из них не отказались бы от моего предложения. Молодой человек с высшим образованием, сын председателя колхоза, первый претендент на должность будущего председателя. Все так, но кому хочется жить с нелюбимой женой.

В один из редких выходных приехало кино. Войдя в просторное помещение колхозного собрания, заставленного рядами скамеек, стульев, табуретов, почти сразу увидел Дину; она сидела в средних рядах, недалеко от края, рядом с молодым, знакомым мне трактористом Магнусом, о чем-то разговаривая. Помещение постепенно заполнялось зрителями.

Я прошел между рядами, поздоровался, обратился с просьбой:

– Ты не мог бы, Магнус, пересесть на другое место, их много; мы с Диной должны обсудить одно мероприятие.

Магнус не возражал.

– А если бы он отказался, что тогда? – спросила Дина, когда я сел рядом, ее глаза, голос выражали явное любопытство.

– Дал бы в морду.

– Прямо здесь?!

– Или вызвал бы на дуэль.

– Так серьезно, с чего бы это ты осерчал? – ее глаза блеснули светом.

– Правду говорят, за тебя сватаются? Говорят, малый красивый, а ты отказала, отца не слушаешься…

– У меня, может, об другом, об ком думки идут… – Дина стрельнула глазами.

– О ком же это о другом у тебя думки? Я это должен знать непременно, потому что у меня на тебя виды.

Дина медленно обернулась ко мне всем лицом, оно выражало искреннее изумление, почти испуг.

Погас свет, ритмично заурчал у стены аппарат, и начался фильм. Долго сидели молча, смотрели кино. В сумеречном пространстве помещения слышался тихий редкий говор, скрипы стульев, покашливания. Я скосил глаза на Дину, она внимательно смотрела на экран. Проходила сцена объяснения главного героя фильма с учительницей вечерней школы. Она его прогнала, подошла к окну, долго смотрела ему вслед. На ее тревожно-испуганном лице происходило рождение чувства.

Дина чуть подалась вперед, все ее напряженное внимание было там, на экране, руки ее лежали на коленях, пальцы чуть подрагивали. Я осторожно перенес ее руку на свое колено и положил на нее свою; похоже, она этого не заметила, но через минуту убрала ее обратно.

После фильма я проводил Дину до дома.

Глава 14

Если передо мной стояла ясная задача по созданию семьи, и я с ответственностью и желанием взялся за ее выполнение, то дочь фельдшера, которой едва минуло восемнадцать лет, еще и не думала серьезно о замужестве. Семья у них была большая, работников хватало, и не было надобности в их прибавлении. Если я практически не имел свободного времени, работая в колхозе, в своем хозяйстве, то Дина имела его намного больше. Шустрая в домашних делах, сообразительная, она видела в моем отношении к ней значительную перемену. Как бы случайно, само собой происходили у нас встречи, чаще короткие, мимолетные, но каждая из них чем-то отмечалась в сознании, чего не было раньше – постепенно росло наша сближение.

Чаще происходили совместные походы в лес за ягодами, грибами. Рядом располагались наши сенокосные десятины, и мы непроизвольно наблюдали друг за другом; мне приятно было смотреть, как она размеренно и ловко переворачивала граблями скошенное сено и сгребала его в копны.

Странно, что мы перестали целоваться, что раньше получалось у нас как бы мимоходом, не обращая на это особого внимания, – так просто, для своей приятности. Теперь мне казалось это если и не невозможным, но неприличным и даже оскорбительным действием. Осознание этого обстоятельства меня удивило и озадачило.

Однажды на покосе мы расположились на короткий отдых. Алекс, Броня, я; присоединилась к нам и Дина. Мы пили квас, закусывали свежим хлебом, шутили. Алекс отпустил такую шутку, что мы долго смеялись. Я сидел рядом с Диной, смотрел на ее коричневое от загара, веселое лицо. Сверкающие глаза, полуоткрытый рот с пунцовыми полными губами, и не выдержал, притянул ее слегка и хотел поцеловать, но получил неожиданный отпор: «Ты что-о-о, – протянула она, улыбаясь, удивленно и, опершись рукой мне в грудь, отстранилась, – перегрелся?!»

Я растеряно молчал.

– Получил, что хотел? – засмеялась Броня. – Ничего, ничего, потерпи, на свадьбе оплатишь, вернешь с лихвой».

Дина вспыхнула, ее полные щеки порозовели:

– Какая свадьба, ты на что намекаешь?

– Я не намекаю, а предполагаю, – сказала Броня, продолжая улыбаться, – и была бы рада с тобой породниться.

В недолгое время и ко мне пришло осознание значимости этого сердечного влечения, более яркого, чем даже любовь к родителям. Могут ли мужчина и женщина быть друзьями? Если у вас, уважаемый читатель, в числе ваших друзей отсутствует женщина, ищите недостатки в своем характере. Лично у меня в то время этого недостатка не было, и меня часто тянуло легонько поцеловать девушку при встрече или прощании. Я понимал, что это выглядит несколько слащаво, но продолжалась эта привычка до встречи с Диной. Она тоже сначала принимала эти мои капризы, и вот теперь вдруг оборвалось. Меня это удивило и озадачило. Что произошло в наших отношениях, и почему Броня так откровенно и прямо сказала о нашей свадьбе; мне показалась ее реплика не столько неуместной, сколько необоснованной. Об этом я и спросил ее в тот же вечер.

– Видишь ли, братик мой, тебе как мужчине еще не заметны перемены в ваших отношениях, но они уже произошли, для Дины теперь ваши поцелуи несут любовь и ответственность, она чувствует и мечтает, она ждет от тебя ответного чувства, а может и действия; она пытается разобраться в этом. Ты заметил, как она смотрит на тебя иногда? Глаза ее расширяются, и в них светится любовь.

– По правде говоря… Такой сюрприз… Первый раз… – сказал я неуверенно.

– Вот, вот, – перебила Броня, – душа у вас – мужчин черствее, позднее доходит. Нашел настоящую девку, и собой хороша, и хозяйка что надо, так женись, все будут довольны. Вот давай и справим свадьбу в конце осени – самое лучшее время, его там легче найти.

– Будет ближе – посмотрим, – ответил я.

Помолчали недолго, каждый думая о своем, потом я спросил:

– Давно хотел узнать – у родителей нельзя… Довольно странный расклад в нашей семье, такое впечатление, что в середине жизни наших родителей что-то случилось – или какой-то развод был у них, или что-то еще другое. Смущает разница в нашем с тобой возрасте – больше десяти лет, ты родилась в двадцать восьмом году, а я в тридцать девятом. Получается – в самом продуктивном возрасте наши родители не захотели или не могли иметь детей, хотя время это было более-менее спокойное, без особых потрясений, война была еще далеко.

Мне показалось, в лице Брони на мгновение появилась и пропала тень легкой досады, недовольства; она быстро, словно заранее заученной фразой ответила:

– Разводов у родителей не было, точно знаю, они в нашем краю не в моде, может, мама чем болела, мне про это неизвестно. В семейной жизни много всякого бывает.

Она переменила тон:

– Мы как-то на днях сидели втроем – папа, мама, я – обсуждали твою тему. Мы ведь хорошо знаем эту семью, и давно знаем. Они не выбирались в богатые, но и бедными не были – трудовая семья, порядочные люди. Отец со средним медицинским образованием, их сын в военном училище, другой сын в колхозе плотничает, мать – хозяйка хоть куда, весь дом на ней держится, и дочку приучила к делу. Дина нам всем нравится, ну ты решай сам, советовать тебе в этом деле не будем. Отец сказал, что жить будете у нас, места хватает. Когда решите, сразу скажите нам, надо подготовиться, чтобы свадьба была как у людей.

Глава 15

Прошло лето, разгоралась золотая осень. День выдался чистым, солнечным. В траве по-летнему звенели кузнечики, быстро сходила роса, и подсыхала сверху земля.

Задумал пойти на десятины, на горки за груздями. После слабого утренника запылали наши лиственные леса. Бесшумный огонь захватил и кусты, и рощи, и одинокие деревья на полях и опушках. Откуда пришло это пламя, где нашли багрянец осины и рябины, золото – березы, пурпур и синеву – вязы? Хорош светло-золотистый осенний наряд липы. Быстро сохнет трава; на ней, по кустам, деревьям струятся нити паутины. Ребенком я не сразу мог понять, каким образом паук натягивает длинную паутину, но однажды увидел, как нитка с пауком по ветру перелетела на другой куст.

Дойдя до заветных горок, я поставил корзину на землю. Рядом с приземистыми елками, из-под старой листвы светились фарфоровые ободки груздей; аккуратно поддевал снизу толстые, шершавые, скользкие шляпки и сносил в корзину.

А с далекой голубой выси сначала еле слышно, затем громче печально клекотали гуси. Счастливого вам пути в далекие теплые страны, возвращаетесь весной!

Мои отношения с Диной, как считал я сам, не были еще определены. Часто, бывало, глядя на нее – круглолицую, белокурую, веселую девушку, искренне верил – это она, единственная, с которой я могу создать семью. В такие моменты в сердце моем рождались высокие чувства к ней и уверенность. Но бывало и другое, появлялись сомнения – любит ли она меня, что она во мне нашла, ведь я не сторонник выказывать наружу свои чувства, как она видела или угадывала мои желания.

Но я верил своей сестре, считал, что женский взгляд в вопросах любви предпочтительнее мужского и что Дина меня любит. Мне она нравилась, я ощущал в себе рост этого чувства, спрашивал себя, не привыканием ли он объясняется; что будет, если мы расстанемся. И сразу же возникал и рос сильный внутренний протест – этого допустить нельзя, – потеряешь свое счастье. «А может, это и есть любовь? – спрашивал я себя. – Не всегда же она вспыхивает огнем, бывает, наверное, и по-другому. Хорошо, если бы Дина сама сказала мне о своем чувстве».

На деле получилось просто и ясно. Мы вдруг поняли оба, как трудно нам жить в разлуке даже несколько дней и как легко и свободно мы чувствуем себя, когда вместе; как просто и в удовольствие в этом случае мы общаемся друг с другом и другими людьми и выполняем любую работу. Мы поняли это и объяснились просто и легко.

Получили благословение от родителей, венчались в церкви и отыграли свадьбу в конце осени.

Она получилась веселой, шумной, примерно такой, какой была свадьба моей сестры. Разница оказалась лишь в решении о переездах молодых. В первом случае муж переехал к жене, во втором – жена пришла к мужу. Этот вопрос был оговорен заранее по настоятельному требованию отца – он в этом решении учитывал не столько традиции и обычаи крестьянского уклада, сколько слабеющее здоровье своей жены – моей матери, на которой долгие годы держалось наше прежнее, довольно обширное и разнообразное хозяйство. Ранее сильная физически, выносливая, неутомимая мать за последние годы заметно сдала, часто уставала, ложилась отдыхать; лекарства от местного фельдшера не признавала – говорила: «Что уж Господь положил, так оно и будет». Радовалась, глядя, как Дина сноровисто и бойко берется за всякую работу и правильно ее выполняет.

«Хорошую жену ты себе выбрал, сынок, – сказала она мне однажды, – с такой не пропадешь, береги ее и люби, и будет вам счастье. Очень рада за тебя».

Когда в то время я задумывался о причинах прочности молодой семьи, я не мог прийти к какому-то определенному выводу. Я считал тогда, что опыт здесь является определяющим знаком и потому деревенские браки прочнее и счастливее городских. В деревне люди с детства знают друг друга, постоянно общаются, и выбор супруга – осознанный, обоснованный. Деревня сближает разносторонне, обнажает и выявляет характерные черты и склонности человека, раскрывает его таким, каким создали его природа и условия жизни. Но каковы критерии выбора, они также разные у людей, и наука не отличается здесь конкретностью. Биология говорит об интенсивности роста при совмещении однородных качеств, физика утверждает обратный принцип. Но кроме мыслей трезвых в этом процессе выбора спутника жизни активно участвует сердце, которому «не прикажешь», и душа, которая – «потемки». Так что нечего удивляться, когда говорят, например: «Ну и жену себе выбрал – чем думал человек!» Или: «Дурак дураком – ни гвоздя вбить, ни слово сказать, а смотри жена досталась – мастерица на все руки, умница-разумница, – повезло человеку».

С другой стороны, известно множество счастливых браков, когда супруги впервые встречаются уже под церковным венцом или по договорам родителей.

Однако не хочется в этом судьбоносном деянии уповать на случай, интуицию, лучше полагаться на собственный опыт, если он имеется, и на советы любящих нас старших родственников. Так или иначе, но если моя мать права в своем мнении о моей жене, то мне действительно повезло.

Трагически не повезло мне в другом – о чем речь впереди.

Глава 16

Привольно, спокойно, в радостях и заботах о своих детях и близких, в трудах на своей земле и колхозных полях пролетели первые годы нашей общей большой семьи. Через три года у нас с Диной было уже двое детей – мальчик и девочка, а у сестры Брони и Алекса родился еще один мальчик.

Совершенно не оставалось свободного времени. Отец последний год управлял колхозом, здоровье старой матери слабело, и она мало в чем могла помогать. И фактически хозяйственными делами на своей земле занимались двое мужчин и одна женщина, при том что мне приходилось совмещать работу в колхозе и собственном хозяйстве. Этот напряженный период продолжался несколько лет. Когда я теперь иногда вспоминаю о нем, почему-то вижу картину художника Венецианова «На пашне. Весна». Молодая стройная крестьянка в аккуратной одежде идет за баранами, держа в поводу двух лошадей и поглядывая на ребенка; ему не более года, он сидит на земле у края поля и что-то перебирает в руках.

Тяжела была доля крестьянки, и редки были мгновения радости и отдыха.

Померла наша мать жарким летом, в сенокос. О смерти своей говорила просто, как о неминуемом. «Только бы весеннего солнышка дождаться, – говорила она глухим запавшим голосом, – тогда и земля отойдет, могилку рыть будет легче». Смотрела на всех строгими глубокими глазами, кашляла глухо, содрогаясь телом, прикладывала ко рту платок. Сильно высохли ее руки, желтизной покрылось лицо. Одежду готовила сама: отложила белую вышитую рубаху, голубой сарафан, шелковый платок, пояс-ленту.

Весну просидела у окна, наблюдала, как неизменным кругом идет-течет деревенская жизнь, как трубит утром пастух и проходят невдалеке стадо коров, бестолково толкавшиеся и блеявшие овцы.

Однажды, в конце весны я ненадолго остался с ней в комнате; сидели у окна.

– Поди, сынок, закрой дверь на крючок – надо, – сказала она глухим голосом.

Когда я вернулся и сел рядом на лавку, она долго пронзительно смотрела на меня неподвижным взглядом. Как бы не решаясь, сказала медленно, разделяя слова:

– Умру я скоро. Хочу просить прощения у тебя. Грех великий у меня перед тобой, – она остановилась, у нее перехватило дыхание, вздохнула глубоко, – не пытай, какой это грех, сказать не могу. Прими мое раскаяние и прости, – она снова остановилась, отдыхая от волнения, повторила: – Прости меня, грешную.

– Что ты, мама, такое говоришь? – вырвалось у меня с искренним удивлением. – Ты меня вырастила, выучила, нашла мне замечательную любимую жену, о каком грехе ты говоришь? Какой бы он ни был, пусть он не беспокоит тебя больше, но если ты хочешь слышать от меня это слово, я скажу: прощаю тебе все, что ты считаешь греховным в отношении меня.

Две слезы выкатились из ее усталых, страдающих глаз, дрожащими руками притянула она мою ладонь и прижалась к ней лицом, отстранилась, сказала: «Спасибо, мой дорогой сын». Я осторожно обнимал ее плечи и целовал сухое пожелтелое лицо.

С того дня устремленней стала готовиться она к смерти, замкнулась, ушла в себя, почти не говорила, выражала странные желания; вспоминала подружек, город Каунас, просила земляники. Когда ее принесли, она пожевала одну ягоду и больше не стала.

Умерла она днем. Лежала на кровати, потянулась, задохнулась, откинулась, вздохнула раза два и скончалась…

Непривычно стало без матери. Хотя в последний год она не могла ничего делать, лишь иногда медленно ходила по двору, а больше сидела на лавке у стены дома, мы знали, что мама смотрит за нами и, когда надо, подскажет. Теперь мы стали больше советоваться друг с другом или решать самостоятельно.

Глава 17

Меня утвердили агрономом вместо старого, ушедшего на пенсию. Агроном по штатному расписанию являлся заместителем председателя, и когда я со временем освоил председательские обязанности и вполне мог заменить отца, мы иногда, когда позволяла обстановка, этим пользовались. Кто-то из нас командовал колхозом, а другой ненадолго отлучался на домашнее хозяйство. Здесь надо заметить, что колхоз наш постоянно выполнял планы и обязательства по поставкам государству и находился в ряду успешных колхозов.

Приобрести легковой автомобиль мы мечтали давно, помню, Броня как-то сказала: «Сидим в своей деревне как кроты в норе – ничего не видим и не знаем, как люди в других краях живут». Решили тогда понемногу копить и собрали порядочную сумму, но машины подорожали, а доходы наши не росли.

Выручил случай. Двоюродный брат моего отца – Пятрас из Вильнюса, в квартире которого я жил во время своей учебы, имел почти новый автомобиль «Москвич». Пятрас чудом, по его словам, избежал опасного столкновения. Выяснилось, что у него врожденная замедленная реакция на опасные ситуации, и ему противопоказано управление автомобилем.

Братья договорились, и мы приобрели автомобиль за половину его стоимости. В уездном центре я прошел курсы шоферов и получил права. Возможностей всей семьей куда-то поехать у нас не было, но в первый год мне удалось сначала с Броней, затем с Диной побывать в Вильнюсе и Каунасе.

После смерти матери несколько изменились в нашей семье обязанности. Когда она была с нами, мы не задумывались, что и как она делала, все получалось хорошо и вовремя, и только теперь мы увидели, как много она успевала делать.

Однажды, в весенний солнечный день возрождения природы, накануне Пасхи, я делал уборку в комнатах дома. (Никогда теперь уже не забыть мне этот день.)

В доме я был один; Алекс и Броня убирались и чистили в своем доме, а Дина занималась на дворе и смотрела за детьми.

Я обтер стекла окон, мебель, подмел влажной шваброй полы, удалил пыль со всего, что висело на стенах, оглядел всю комнату.

В углу, над столиком с Библией, на высоте под потолком висела большая старинная икона Богоматери со строгими печальными глазами; они пристально, пронзительно смотрели на меня. Мне показалось, что она запылилась. «Наверное, долго не обтирали», – подумал я; подставил табурет, снял икону, положил ее на стол. Чуть смочил чистую ветошку, обтер стекло, снова взглянул на образ. Глаза смотрели уже иначе, не строго и печально; они преобразились, в этих проникновенных глазах мне вдруг увиделось ожидание какой-то радости, надежды, счастья. «Наверное, неплохой художник писал эту картину», – подумалось мне. Обтер периметр красного дерева и, перевернув икону, осмотрел заднюю широкую доску. Она не доходила до низа сантиметра два, и в этой щели виднелись, как мне показалось, обрывки белой бумаги. Провел по ним пальцем, они шевелились. «Зачем там бумага? – подумал я. – Только мешает».

Повернул в стороны крепежные уголки, снял и положил доску на стол. Под ней, на иконе лежали три листа бумаги с текстом, написанным от руки, причем на разных языках. На одном листе – по-русски, на другом – по-немецки, на третьем – по-литовски; стояла круглая печать и три подписи. Эта бумага сообщала, что 20 мая 1944 года гражданином Литвы Витасом Раппалом был усыновлен беспризорный мальчик пятилетнего возраста; поскольку он неуверенно называл свое имя, ему присвоили сходное по звучанию – Владас и обозначили полное – Владас Раппал.

Листок бумаги выпал из рук на стол, в голову ударила темная тягучая волна, с дрожью в теле и ногах пошел к дивану, сел. Сильно, невыносимо заболела голова. «Значит, я – народный сын. Беспризорник, без роду-племени».

Неподвижно уставился взглядом в какую-то точку, мысли, чувства исчезли. Сколько времени я сидел так – не помню. «Откуда я взялся и кто я такой? – думал я. – Да, там еще бумаги, надо посмотреть». Встал, подошел к столу, взял бумагу с немецким текстом. Этот язык я не знал, но в институте иногда приходилось с ним работать, по крайней мере имена, фамилии, некоторые слова можно было понять.

Сообщалось, что в хозяйство Раппала для производства сельскохозяйственных и других работ из числа депортированных в Германию русских людей передается семья из шести человек. Перечислялось:

Мать – Шмакова Евдокия – 57 лет

Ее дочери

Курозина Александра – 33 года

Иванова Анна – 30 лет

Их дети

Владимир – 11 лет

Валентин – 7 лет

Владислав – 3,5 года

Семья из Ленинградской области, Мгинский район, деревня Турышкино.

Текст заканчивался неразборчивой подписью с печатью.

Стояла дата – июнь 1944 г.

В голове шумело, мысли путались, глаза бегали по этому списку сверху вниз и обратно, фамилии ничего мне не говорили, и ничего я о них не знаю.

«Владислав… Почти Владас. И возраст 3,5 года, какой и у меня в то время… Совпадение?»

В третьей бумаге, подписанной советским офицером, значились несколько десятков фамилий русских людей, работавших в годы войны в усадьбах зажиточных литовских крестьян какой-то части уезда. Эти люди готовились к отправке на родину в начале весны 1945 года. Пять человек предыдущего списка значились и в этом – отправном перечне. Не было там только Владислава.

«Почему? – спрашивал я себя. – Что могло произойти, может, по ошибке был занесен в другой список или, как малолетний, значился при матери? Не могла же мать уехать на родину без сына?»

Я стоял у стола, пытаясь хоть как-то привести в порядок свои рассуждения, но получался какой-то непонятный, нервный хаос.

Сложил бумаги обратно, закрыл доской, закрепил ее, повесил икону на место, сел на диван.

Дрожь в руках, ногах несколько унялась; думать ни о чем не хотелось, в голове только одно – что теперь делать?

Отец – несомненно главный в этом деянии, он меня усыновил. Броня, любив меня с детства, любит и теперь. Я для них – свой, родной, любимый человек… А если все сломается? Разрушится наша любовь, и неизвестно, чем все закончится…

Глава 18

Со двора донесся шум, хлопнула входная дверь – Дина тащила за собой обоих детей:

– Ты только послушай, батька, как дочка твоя читает. Старший и во втором классе так не умел.

Дети уселись на диван, Дина раскрыла на стуле книгу перед дочкой:

– Читай вот отсюда.

Дочь склонилась над книгой, зашептала что-то, шевеля губами, уверено начала:

– Жил ста-рик со свое-ю ста-ру-хой

У само-го сине-го моря.

Они жи-ли в вет-хой зем-лян-ке…

– Теперь отсюда, – Дина указала пальцем.

– Вот по-шел он к сине-му морю

Ви-дит, море слег-ка разы-гра-лось

Стал он кли-кать золо-тую рыбку…

Дина торжествующе посмотрела на мужа:

– Ты видишь, какие успехи, это удивительно!

Она хотела сказать что-то еще, но увидела вдруг перед собой тревожное, напряженное лицо мужа, встревожилась сама, ей показалось, что он ничего не слышал и не видел:

– Что с тобой, Влад, ты не заболел?!. Так, дети, – обратилась она к ним, – ступайте на двор, играйте там.

Она сняла с кровати подушку, подложила на диван:

– Приляг, отдохни, похоже, ты притомился. Как ты себя чувствуешь, не простудился? Может, болит что?

– Нет, Дина, ничего не болит. Вялость какая-то. Пожалуй, отдохну.

– Полежи, полежи, мы не будем тебя беспокоить. Может, поспишь, усталость быстрее пройдет.

Она вышла из комнаты, плотно закрыв дверь.

– Нет, теперь уже не пройдет, – сказал я себе вслух, – что-то надо решать, и возможно это только мне. Остальные либо не знают, либо не могут или не хотят.

«Не судите, да не судимы будете». Но если одни люди для своих целей обрекают на трагедии других, разве нельзя их судить! Ради личных целей Раппалы оторвали ребенка от другой семьи. Но вырастили, воспитали его, дали хорошее образование, проявили активность и житейский опыт в создании его собственной семьи. Одним словом, надежно обустроили его в жизни.

С другой стороны, кто может знать страдания, отчаяние, ужас в душе матери, потерявшей сына, с надеждой до последнего ожидавшей его у поезда на Родину. «Наверное, она ждет меня и теперь, все эти долгие, долгие годы в сомнениях, ожидании чуда».

«Прости, мама! Но я не знал о вас ничего!» Голова моя заполнилась суматошными обрывками мыслей – надо что-то делать. Хотелось сейчас же бежать куда-то в милицию, службы переселения, выяснять.

«Нет, – подумал я после, – у меня и здесь семья, родные люди. Если и выяснять, то осторожно, чтобы никто не знал. А лучше – надо подождать, успокоить нервы, все обдумать».

Решение пришло вскоре. После войны прошло двадцать пять лет – многие мои родные живы, адрес у меня есть.

Может, не все они там живут, но кто-то должен быть, старой бабушке должно быть теперь за восемьдесят. Узнать меня в лицо невозможно – в моем случае возрастные изменения происходили от малолетнего ребенка, а не от взрослого человека. В этом я был уверен.

Глава 19

Когда я сказал отцу о своем желании посетить Ленинград, он не удивился, только спросил:

– С какой целью?

– С культурно-познавательной, посмотреть сам город, Эрмитаж, Петродворец, Павловск.

– Ну что же, хорошее дело, культурно образовываться тебе надо, – сказал он одобрительно, – отпуск дам, только не в посевную и уборочную, бери сейчас, в июне. А поедешь поездом?

– Хочу на машине; не опасайся, это дело освоил нормально, ездил в обе нашей столицы. Сейчас дороги хорошие, сухие.

– Хорошо, пиши бумагу – подпишу. И отправляйся; долго там не болтайся. Поспешай не торопясь, здесь работы много.

За неделю я привел машину в порядок, упаковал багаж, взял на всякий случай спиннинг, заранее накопленные деньги и отправился в путь.

Выехал утром, погода стояла теплая, солнечная – обычная для июня. В Пскове сделал остановку, пообедал в столовой, отдохнул в машине. В Ленинград приехал к вечеру. Рассчитывал попасть в деревню утром, поэтому надо было решить вопрос с ночевкой. После недолгих раздумий решил ночевать в машине. Утром, ознакомившись еще раз с картой области, поехал в деревню; по расстоянию до нее было примерно шестьдесят километров. От Мги началась грунтовая, местами ухабистая, но сухая пыльная дорога. Проехал Пухолово, Лезье, Петрово, следующая деревня— Турышкино. Сбавил скорость, поехал медленнее. Дорога пошла на возвышение; въехал наверх, остановил машину, вышел.

Место оказалось замечательно приметным. Справа от дороги земля, поросшая кустами, шиповником, высокими травами, кое-где рябиной, ольхой, круто уходила вниз – к реке, образуя высокий овраг. В этом месте не широкая, но полная река поворачивала под прямым углом от дороги, уходя вдаль на полкилометра, затем снова поворачивала у такого же высокого оврага, сплошь поросшего деревьями. Слева от дороги земля имела естественное возвышение в виде небольшого холма, наверху он оканчивался бетонным кольцом.

Заинтересованный, я направился по еле заметной тропе к этому холму, прошел заросший проем и оказался в забетонированном небольшом помещении, где свободно могла располагаться, например, зенитка или какая-то установка для обзора неба. Вверху имелось круглое отверстие диаметром около метра. Возможно, этот объект был построен немцами во время войны.

Дорога в своем продолжении опускалась, и по ее обоим сторонам стояли небольшие бревенчатые дома с шиферными крышами. Я смотрел вокруг с волнением в душе – вот она, моя малая Родина, где я родился, но где не дано было мне вырасти, потому что ворвалась война и зашвырнула меня в другой край.

Мимо прошел мужчина с ведром, поздоровался, спустился немного вниз, набрал там ключевой воды, поднялся.

– Товарищ, не могли бы вы показать отсюда приблизительно, где находится дом Шмаковых? – спросил я его.

Мужчина поставил ведро на землю, обернулся ко мне:

– Запросто, и даже с наивысшей точностью, – он протянул руку по правой стороне дороги. – Вот, смотрите, последний дом с красной железной крышей, за ним мост через реку, так вот перед ним – другой дом, поменьше с шиферной серой крышей; вот он – Шмаков.

– Спасибо, толково объяснили, еще один вопрос. Мне нужно пожить здесь три дня. В любых условиях, заплачу хорошо. Не могли бы посоветовать?

Мужчина поморгал глазами, подумал недолго, сказал:

– Сегодня у нас вторник, – он начал загибать на руке пальцы, – среда, четверг, пятница. Ну, что же, если Шмаковы вас не приютят, приходите ко мне, есть небольшой домишко.

Я поблагодарил, мы любезно попрощались.

Закрыв машину в глубине обочины, я взял спиннинг, спустился по дороге вниз к реке и пошел вдоль нее по берегу, изредка бросая блесну в подходящих, на мой взгляд, местах. Прошел несколько усадеб, бросил блесну к выступавшему из воды камню у противоположного берега и сразу ощутил толчок. Рыба сопротивлялась недолго, попалась неплохая щука килограмма на полтора. Зацепил ее на прут и пошел дальше до открытой к реке усадьбе. Там и располагался большой дом с красной крышей, обращенный лицевой стороной к дороге. Другой дом – перед ним – с шиферной крышей, окнами к реке, был поменьше. Усадьбы разделялись оградой.

Глава 20

«Вот дом, в котором я родился», – пронеслось в сознании; странные ощущения растерянности наполняли меня. Но тут же я обратил внимание на не обшитые бревна сруба – они были новые, еще сохранился их живой блеск.

«Этот дом выстроен после войны, – догадался я, – но все равно на этом месте стоял старый дом – я это знаю точно».

Но я ничего не мог вспомнить, оглядывая усадьбу. Справа от основного дома, ближе к реке стоял небольшой домишко, обшитый вагонкой и окрашенный. «Наверное, в деревне теперь мода на дачные домики», – подумал я.

Что-то хлопнуло. Из раскрытой двери дома вышла пожилая женщина с ведром в руке, спустилась осторожно с крыльца и неторопливо направилась к реке. Среднего роста, худощавая, приятное живое лицо с глубокими морщинами, походка уверенная, спокойная. Подойдя к скамье у реки, поставила на нее ведро, поздоровалась со мной, осведомилась:

– Кто будете, что-то я вас раньше не видела?

– Вячеслав. Я не местный, приехал из города отдохнуть, порыбачить. Ищу убежище на три дня, посоветовали к вам; заплачу хорошо.

– Вижу, рыбалка уже началась, – женщина кивнула на лежавшую в траве щучку, чуть улыбнулась внимательными строгими глазами, – зовут меня Евдокия Петровна; не знаю, кто вам советовал, но свободного жилья у меня нет, – она недолго помолчала, – хотя… Деньги лишними не бывают, – она указала рукой на летний домик, – дочка по выходным приезжает; до субботы, пожалуй, могу вас пустить. Вещи то какие у вас имеются?

– Я на машине приехал, она там, – я махнул рукой, – на горе.

– Так заезжайте сюда, в ворота, места хватает… А щучку эту я вам к вечеру приготовлю, чего добру пропадать. Устраиваетесь пока.

– Спасибо, Евдокия Петровна, позвольте вам помогу, – я взял ведро, зачерпнул воды с мостков, принес на крыльцо и отправился за машиной.

Шел по дороге в каком-то странном, возбужденном состоянии, пристально, внимательно смотрел на все вокруг – дорогу под ногами, дома, дворы, проезда и проходы от дороги, за ними – полосы нешироких скошенных полей до темной стены близкого леса. Слева – долина реки, перед ней, там, где река делала поворот – небольшое ровное поле, а на другой ее стороне – овражистый, местами высокий берег, поросший густым, издали синеватым лесом.

Почему я ничего этого не помню? Никакого эпизода родной природы того времени не осталось в памяти моей.

Эта старая добрая женщина – моя родная бабушка Евдокия Петровна, которая носила меня на руках, нянчила и растила и которая сейчас не признала своего внука. Тяжелая тоска заползала в сердце – почему так все произошло, так ужасно, так коряво? Кто виноват в таких человеческих трагедиях? И как мне теперь поступать?

Вечером, если можно так говорить о светлых июльских сумерках, мы с бабушкой сидели вдвоем за столом в ее доме и угощались свежей жареной щукой. От кусков рыбы шел приятный ароматный пар.

«Если бы она знала, кто сидит напротив, – подумал я, – какое же это было бы счастье для нее. Сколько горя, страданий повидала и пережила она в своей жизни, сколько лишений выпало на ее долю. А достоинства не потеряла – лицо ее и теперь выражает это качество более всего».

Старческое, но не дряблое, с желтизной, продолговатое лицо, глубокие морщины не портили его, но все оно в целом представляло тайную мудрость, внутреннее благородство, уверенность.

– Рыбки-то в нашей реке теперь немного стало, загрязняется, зарастает, – с некоторым сожалением сказала она, подкладывая мне другой кусок, – а было время – берегли ее, можно сказать – невольно берегли.

– Почему невольно? – не понял я.

– Сам порядок крестьянский был такой; все как-то шло одно за другим. Зимой мужикам деревенским дела немного, вот и нанимались кто куда, кто мог – в город ехал, а многие на сплавное дело шли. Зимой валили деревья, обрабатывали, разрезали на бревна, подтаскивали к реке и оставляли их на просушку, с учетом весеннего разлива. Весной сколачивались плоты, и поплыли-поехали. Река очищалась не только по берегам, но по всей ширине от всякой травы. Правда, много тонуло березы.

– Береза плотнее и тяжелее, да и подсохнуть не успевала, – вставил я.

– Наверное так. Мы потом эту березу со дна поднимали, жаркие были дрова. Зять мой на грузовой машине приезжал, возил эту березу домой. Зато какая была река летом – красавица. Не только берега чистые, но и дно песочное. Раков было столько – ведрами собирали. Случай был – накануне оставили в открытом сарае ведро с раками, а утром пришли – ведро пустое. Стали смотреть – увидели след на траве до реки, так и шли – один за другим; спросила у внука – как же последнийто рак убежал, ведь ведро гладкое, скользкое. Потом объяснила – он долго смеялся, сказал: «Вот дружные ребята».

Евдокия Петровна поднялась от стола, налила в чайник чистой воды из небольшого бака, поставила чайник на плиту, подложила в печь несколько поленьев, снова села:

– После рыбы чаю попьем, у меня хороший, индийский… А потом понемногу рыбка стала пропадать. Раньше-то, считай, в каждом дворе скотину держали, навозу было столько – девать некуда, вот и вывозили в колхозные поля. Все было хорошо, пока химию не придумали. И от нее не сразу вред пошел, как-то все постепенно. Кучами лежали на полях эти удобрения, весной текла эта жижа в реку. Сначала пропали раки – как-то сразу, в одно лето. А потом и рыба – все меньше и меньше. Да и минеры помогли, бросят шашку тола в реку – вода до неба, река серебряная от рыбы. Стояли они в нашей деревне года два, разминировали наши края, бои здесь были большие. Передовая линия недалеко проходила – траншеи, землянки. Ходим теперь туда за малиной, брусникой, на болотах – клюква. Три танка долго в болоте стояли, а сколько валялось мин, снарядов, патронов. Наши мальчишки медь собирали мешками, сдавали в утиль. Подрывались; из нашей деревни два мальчика погибли.

В печи что-то зашипело, затрещало, Евдокия Петровна открыла дверцу, пошевелила кочергой горящие поленья, быстро закрыла.

– Вы-то, наверное, не помните это время, и слава Богу, лучше бы его не было совсем.

– Да, Евдокии Петровна, годы войны не помню совершенно, было-то мне тогда три-четыре года.

Мне показалось, что Евдокии Петровна несколько задержалась взглядом на моем лице, сказала печально:

– Внучку моему меньшему было бы теперь столько же, как вам.

Я подумал, что неприлично будет с моей стороны спрашивать старого человека о, возможно, самом больном для нее событии, и спросил о другом:

– Скучновато, наверное, вам одной здесь поживать.

Задумчивое выражение ее лица сменилось на добродушное: «

– Ничуть. Приезжают дочки в выходные; старшая в кассе железной дороги билеты выбивает, другая в кафе – бутылки открывает; завтра вечером приедет. Зятья иногда жалуют, так что скучать не приходится, – она протяжно вздохнула, – только силы убывают, восемьдесят пять вот стукнуло. Слава Богу, пожила довольно, всего повидала.

Пыхтя паром и звеня крышкой, закипел чайник. Евдокия Петровна поднялась, засыпала чай в фарфоровый чайник, сказала:

– Надо подождать, пусть попарится.

– А немцы у вас в деревне были? – спросил я с интересом.

Евдокия Петровна остановилась взглядом, словно вспоминая, стала рассказывать:

– Не успели мы в город уехать. Пока яму рыли, укладывали туда вещи, собирались, когда пришли во Мгу, поезда уже не ходили; обратно вернулись. Зиму прожили с немцами. Не скажу, что зверствовали у нас, застрелили только одну девочку, она украла с кухни хлеб. Строили дороги, дети собирали ромашку осенью. Яму эту нашу сразу разрыли, всё выгребли. А весной в скотских вагонах отправили в Германию, как мы думали, а оказались в Литве. Хозяевам нужны были работники, они же продукты немцам отправляли. Вот мы там до конца войны и пребывали.

Она остановилась, вздохнула коротко:

– Не хочу об этом вспоминать; как рабы – от зари до зари, и относились к нам, русским, как к рабам.

Она разлила по чашкам чай, поставила на стол вазочку с ароматным малиновым вареньем:

– Угощайтесь, будет мало, добавим брусничного. Чего-чего, а ягод мы набираем вволю, в наших местах этого добра хватает. За грибами к нам приезжайте – кузовами набирают, все есть грибы кроме рыжиков, но раньше и они росли у нас.

После чая я поднялся:

– Спасибо, Евдокия Петровна, за чай, угощение, все замечательно вкусное, все понравилось, но больше всего – вы сами; с вами легко, просто разговаривать, приятно слушать. Вижу вас впервые, смотрю на ваше спокойное лицо, разговариваю с вами как с родной бабушкой. Спасибо за беседу. Хочу сейчас пройтись, посмотреть на речку, деревню.

Евдокия Петровна тоже встала:

– Особых красот, думаю, вы у нас не найдете,– это я слышала от многих не один раз. Но для нас, деревенских, это наша Родина, а «лучше нашей Родины нет в мире ничего», – она широко, по-доброму улыбнулась, – подышать вечером свежим воздухом полезно, да и белые ночи на дворе.

Глава 21

Я отправился к реке и вдоль нее в сторону разрушенной плотины. На нашем берегу еще сохранился невысокий бетонный барьер, когда-то отделявший поток воды от реки на мельницу, а на другом берегу высился огромный бетонный монолит – бывшая опора старого моста. Он ничему теперь не мешал и оставался стоять на своем месте памятником старому веку.

Я долго смотрел на него, пытаясь что-то вспомнить, что-то так и вертелось в моей памяти, словно я уже видел его раньше, может во сне. Но если наяву, то только тогда, в далеком раннем детстве. Значит, я могу что-то вспомнить из того времени; стал внимательнее приглядываться к окружающему, прошелся по новому мосту, посмотрел на широкий разлив реки перед бывшей плотиной, на песчаную отмель с доской-нырялкой. Вернулся обратно на дорогу и пошел вдоль деревни в сторону горы, где оставил свой автомобиль.

Солнце уже садилось за гору, легкий сумрак начал спускаться на дальнюю часть деревни; но не дают ему разгуляться июньские белые ночи.

Обратил внимание, что все дома в деревне – новой послевоенной постройки; я знал, что моя деревня во время войны была полностью сожжена.

Вернулся к дому, прошел на то место, где мои родные рыли яму для укрытия вещей.

Представил, как они торопились; верхний дерновый слой нужно было снять аккуратно, чтобы затем, также аккуратно, уложить сверху. Как таскали вещи, укрывали одеялами, снова закопали. Излишнюю землю относили, наверное, за сарай.

Я вдруг вспомнил те свои переживания – мне тоже надо было спрятать свои игрушки. Самое ценное – цветной заводной петушок – он звонко клевал и поворачивался, его подарила мне мама. Его надо было спасать. Я взял тогда свою лопатку, петушка завернул в тряпку и пошел в огород. Чтобы не забыть, выбрал место у старой сосны. Лопатка копала плохо, но подошла бабушка и помогла. Мы уложили петушка на место, засыпали, притоптали, закрыли сверху травой.

«Запомни это место», – сказала мне тогда бабушка.

Теперь мне захотелось сейчас же найти этого петушка. Я уже направился было за лопатой, но в нерешительности остановился.

«А если увидит бабушка? Каким-то образом, случайно, увидит меня через окно, что из кухни в сад. – Я задумался. – И что? Она бросится всем рассказывать, что я – ее внук? Моя семья в Литве об этом не узнает, а здесь неизвестно, к чему приведет».

Казалось бы, из-за какой-то старой игрушки рисковать спокойствием семей?! Но я не мог себя понять – это игрушка стала мне дороже всего, какой-то неведомый дух вселился в меня и тащил к прошлому, петушок стал для меня каким-то знаком, порогом, чем-то мистическим, что необходимо было перешагнуть.

«А может, Бог сомневается в моей способности решить судьбу и хочет поручить мою тайну достойному человеку?»

Всякая чушь приходило в голову, но все упиралось в этого золотого петушка. И я решил его добыть непременно.

В три часа ночи вышел на улицу. Было прохладно и светло. Редкие плески воды у камня на середине реки не нарушали тишину. Я взял лопату и отправился в сад.

Проходя вдоль дома, посмотрел на кухонное окно, оно оказалось занавешенным. «Бог помогает», – подумалось мне.

Детская память не подвела. Я прорезал в земле квадрат на полметра, вынул аккуратно дерн и стал осторожно ворошить землю. Прошел весь квадрат и только в последнем углу зацепил пакет. Вынул его, заложил квадрат дерном, встряхнул в траве рассыпанную землю. Взглянул на окно кухни; мне показалось, что занавеска слегка колыхнулась.

Пришел домой, разобрал пакет, вынул петушка, поставил на стол. Серые бока и ноги, желтые крылья и хвост, серебряная голова – вся краска потускнела.

– И клевать умеешь? – завел ключиком. Петушок работал! Клюет и клюет. Как завороженный, не отрываясь, смотрел я на свое детство, далекое, неуловимое, но легкое сейчас и радостное. Я улыбался, смеялся: «Не зря тебя нашел, сколько радости принес!»

Однако беспокойство осталось – отчего шевельнулась занавеска на окне, или мне показалось? Решил проверить. Завернул петушка в газетный обрывок, положил его в угол выдвижного ящика стола, а под пакет – нитку.

Утром позавтракал, взял спиннинг, предупредил Евдокию Петровну, что приду к середине дня, и отправился вверх по реке.

Река за деревней оставалась прежней в своей ширине, но становилась глубже с тихим течением. За правым берегом до дальнего густого леса раскинулись колхозный поля, засеянные рожью, овсом, там шла дорога в другое село. Вдоль левого берега тропа плотная, утоптанная от многолетнего хождение рыбаков. Правее, как я заметил, виднелась другая – по ней, похоже, ходили в лес гуляющие и охотники за ягодами, грибами. Дальше начинался большой лес. От того, что лес давно не подчищался, в нем было много густого подседа, осинников, молодого березняка, кое-где – орешника.

Берега реки обросли лопухом, кустарником, ольхой, но во многих местах были протоптаны рыбаками подходы; в двух протоках высились завалы бобров.

День разгорался, солнце стояло уже высоко в голубом небе, но с востока уже начали появляться небольшие белые тучки. Лесные запахи плотно наполняли воздух, от реки приятно веяло прохладой.

После первых неудачных забросов подошел к большому камню у самого берега; напротив впадал в реку ручей. Второй заброс с этого камня оказался удачным – попалась щучка на килограмм. Я упрятал ее во влажную траву под берегом и отправился дальше. Больше поклевок не было, и я собрался было возвращаться, пройдя уже километра два, но, оказавшись у омута, куда впадал еще один ручей с противоположного берега, решил закончить рыбалку здесь. Бросил блесну к ручью и сразу ощутил толчок – рыба потащила в сторону. Хорошо, что омуток оказался глубоким и леска не зацепилась за подводную корягу. Щука оказалась порядочного размера – килограмма на два.

Домой возвратился, как и обещал, в середине дня. Евдокия Петровна уже меня встречала, пригласила к обеду: «Отдохните, приходите обедать, у меня все готово. А добычу вашу приготовим завтра».

Она покачала улов на руке: «Везучий вы рыбак – на два обеда хватит».

Передав рыбу Евдокии Петровне, я пришел в свой дом, разделся, сел к столу.

«Что меня ждет в этом ящике?» – ощущая сильное волнение, я не сомневался – если Евдокия Петровна видела в окно мою работу, она будет искать.

Я осторожно выдвинул ящик. Пакет лежал в углу, как и был положен, казалось, что газетную обертку не трогали. Осторожно приподнял пакет с наружной стороны. Нитки не было! Сердце мое заколотилось, в голову ударила плотная волна. Некоторое время сидел неподвижно, пытаясь успокоиться. Приподнял пакет выше и увидел нитку, – она лежала прижатая к углу стола.

«Нитку прижали пакетом, когда задвигали его обратно, – густая волна из головы не уходила, – неужели она знает?!»

Я пересел на диван, долго сидел, дожидаясь, когда уйдет эта боль и можно будет что-то решить.

Глава 22

Значит, она знает, я – ее внук, тот самый, которого они потеряли, которого от них отняли, о котором пролито море слез и разорвано нервов. Что теперь бушует в ее сердце, что дает ей силы так спокойно разговаривать теперь со мной, а не кидаться мне на шею с воплями счастья и радости?! Сколько страданий пережито, для чего она сдерживает себя, если все уже ясно, конец горестям и ожиданиям.

А может, Бог правильно делает, определив судьей и распорядителем судеб наших семей не меня – молодого, не опытного еще в устоях жизни человеческой, а умудренного жизнью, нравственно чистого, доброго и отзывчивого человека. Только он – единственный в семье, не сделает ошибки, только он позаботится о спокойствии всех остальных людей в семье.

Значит, и мне надо вести себя достойно. Пока я ошибки не сделал, даже больше – я сделал первый – правильный шаг во взаимоотношениях двух наших семей.

Во время обеда я исподволь наблюдал за бабушкой. Казалось, ничего в ее поведении не изменилось. Но как оно может не изменится после вдруг нахлынувшего внезапно огромного счастья, долгожданного, не потеряв веры в него?

И я увидел эти признаки. Невозможно скрыть счастье и восторг, если ими полны твоя душа и сердце. Я видел эти блестки счастья в ее глазах, когда она смотрела на меня, какой-то искренне душевный тон в обращениях ко мне, даже в ее движениях появилась особая мягкость, желание услужить в чем-то.

«Как трудно ей сейчас скрывать свои чувства, – думал я, – но, наверное, это для чего-то нужно, значит, и меня она хочет оградить от каких-то необдуманных с моей стороны действий. Как это трудно для нее теперь».

«С чего же началась эта история возрождения? – подумалось мне вдруг. – Что привело меня к истине? С иконы Богоматери – там я нашел себя, свое родство. Зачем я полез ее снимать? Делал уборку в комнате. Зачем мужчине возиться с тряпками, если это дело – обязанность женщины, как у нас повелось. Но женщины наши были тогда заняты. Значит, желание оказать им помощь руководило мною – я делал доброе дело, которое привело к истине, справедливости и, возможно, приведет к счастью многих людей».

Обо всем этом я думал, угощаясь бабушкиным вкусным ароматным борщом со сметаной, а она сидела напротив и накладывала мне в другую тарелку рыбные котлетки с жареной картошкой.

– Мне, право, неудобно перед вами, уважаемая Евдокия Петровна. Приехал человек неизвестно откуда, неизвестно, какой он, а вы сажает его за стол, угощаете, даете ему жилье, не спрашиваете об оплате. Довольно странно, не правда ли?

– Может быть, и странно. Но у меня чутье на рабочего человека, а такой человек плохого не сделает, я люблю таких людей, всегда люблю их хвалить. Видела, как вчера вы ходили по усадьбе, смотрели на мое хозяйство, как отточена пила, коса, крепко ли сидит колун на топорище, на гору чурбанов. Мне этого достаточно. А откуда человек, он и сам скажет, если захочет.

Она замолчала, выжидательно глядя на меня.

– Я-то как раз из другой республики, – начал я, – живем в Литве, недалеко от Седы, на хуторе. Там у меня хозяйство – пять десятин земли, корова, лошадь, поросята. Жена – прекрасная хозяйка, двое детей. Сынок в школу пошел, дочери шесть лет. Живем дружно. Давно хотел посмотреть Ленинград.

Я остановился в нерешительности, спросит ли она о причине моего приезда сюда, в эту деревню.

Но она не спросила, посочувствовала: «Представляю, сколько трудов содержать такое хозяйство. У нас до войны тоже хозяйство было немалое».

После обеда и короткого отдыха я отправился к сараю колоть дрова. Опущенный накануне в ведро с водой, колун надежно сидел на рукояти. Куча в основном березовых, сосновых чурбаков, видимо, лежала какое-то время; они слегка подсохли и кололись хорошо. Работал в свое удовольствие. Вскоре подошла Евдокия Петровна, поинтересовалась:

– Что же вы, Вячеслав, без разрешения работаете; слышала, что дисциплина в Литве построже нашей будет.

Я ответил в том же тоне:

– Зато у вас она не наказуема, наоборот – приветствуется. Дрова подсохли, больше ждать нельзя, дождь может замочить. А завтра до обеда закончу, вот только переложить в сарай не успею – завтра надо уезжать.

Лицо Евдокии Петровны омрачилось:

– Очень жаль, мало погостили, но дни хорошие – упускать нельзя. Вы правы – хозяйство не ждет.

Глава 23

Поздно вечером приехала младшая дочь Евдокии Петровны. Я не смог ее разглядеть, видел лишь, как прошла от калитки быстрый походкой женщина небольшого роста, круглолицая, в легком плаще.

В эту ночь я не мог заснуть. Эта женщина – моя мать, она меня родила, растила до четырех лет, и затем я исчез для нее. Тогда, до отъезда на Родину оставалось несколько дней. Что для нее были эти дни – в суматошных поисках, расспросах людей, бессознательных порывах в состоянии высшего нервного потрясения и непрерывной сердечной боли. Как она выдержала этот ужас женщины в поисках пропавшего ребенка! Мать отказалась уезжать без своего сына. Поисками тогда занимались многие. Два армейских офицера, местная полиция. Обошли дома ближайших поселений и две квартиры родственников Раппала в городе Вильнюсе; приняли участие в поисках и местные цыгане. Но мальчика найти не удалось.

Что будет завтра, когда мы увидимся? Меня узнать невозможно, но сумею ли я сам вести себя так, чтобы у нее не возникло и мысли о моей личности. «Всему свое время», – сказала вчера бабушка; наверное, она опасается за здоровье дочери – сможет ли она выдержать сильнейший стресс высшего счастья после ужасных страданий, пусть и давних.

«Наверное, – думал я, – у бабушки есть решение подвести дочь к мысли, что я жив, приведя какое-то веское доказательство моего существования».

Через недолгое время подошла к сараю моя мать. Типичное русское лицо – округлые, полноватые щеки, нос небольшой, чуть курносый, глаза темные, быстрые. Одета в короткие шаровары, светлую рубаху, на ногах легкие полукеды.

– Здравствуйте, Вячеслав, я уже знаю, как вас зовут, меня – Анна Герасимовна.

Голос ее – мягкий, отчетливый.

– Очень приятно, Анна Герасимовна, как раз здесь помощник нужен дрова складывать.

– Для этого и приехала. Мама говорит: «Чужие люди работают, а вас с города не дождаться», – это она так… Мы здесь летом почти все выходные.

Я слушал ее голос, смотрел в ее лицо, на всю ее ловкую фигуру; вмиг мне понравилось в ней все, и я не мог оторвать от нее взгляда. «Так вот, что значит – с первого взгляда», – подумал я, но сказал совсем другое:

– Да у вас, кажется мне, работы немного – скотины нет, а основные-то заботы именно с ней связаны.

– Да, это так, – ответила она, – до войны, помнится, некогда было отдыхать, разную скотину держали, много сена заготавливали. Зато теперь ходим за ягодами, сколько хотим, за грибами, – она спохватилась, заторопилась. – Ладно, надо начинать, а то недолго – и мама прибежит помогать.

Она ловко и быстро набрала расколотые дрова на руку, отнесла в широкий проем сарая, скинула на землю.

– Посоветовал бы вам, Анна Герасимовна, усовершенствовать и облегчить процесс, – я подошел к дровам и стал бросать поленья одно за другим в проем сарая, благо до него было недалеко. – Набросайте туда горку и складывайте в костер.

– Правильно, как я не догадалась, – улыбнулась она мне широкой доброй улыбкой, – так и буду делать.

Чтобы закончить всю работу, пришлось продлить ее за полдень. Обед уже был готов и ждал нас на столе. Евдокия Петровна расхваливала меня сверх всякой меры. Когда я спросил ее про оплату за трехдневный приют, лицо ее выразило крайнюю степень недовольства:

– Я не думаю, что вы хотели меня обидеть. Не хочу и слышать!

Я сделал уборку в летнем доме, привел все в прежний порядок, собрал в сумку свои небольшие пожитки и направился к машине.

Они стояли возле дома и ждали меня. Я смотрел на них и вспомнил убеждение психологов, что глаза человека, как ничто другое, способны выражать высокие чувства. И я убедился в этом теперь.

В глазах матери я видел сожаление и тяжелую грусть. Сожаление, наверное, о том, что ее мальчик мог бы быть теперь в таком же возрасте, как этот приятный молодой человек, а тяжелая грусть – что она никогда его не увидит.

В глазах бабушки я видел затаенное восхищение, божественную благодарность и радостную уверенность, что наконец-то это ужасное горе для всей семьи позади.

А я думал о том, какими словами и образами сумеет бабушка вернуть дочери веру в мое существование, но что только она одна сумеет это сделать, я не сомневался.

Мама протянула мне руку:

– Очень приятно было с вами познакомиться, мне кажется, вы не только хороший работник, но и добрый человек, наша бабушка в полном от вас восхищении, а уж она в людях разбирается. Спасибо за помощь, будем ждать вас на следующее лето; у нас тоже имеются красивые места.

Когда я взял ее руку, по телу моему побежала дрожь, мне хотелось сейчас же встать перед ней на колени и просить прощения за все страдания, пережитые ею из-за меня. И хотя я понимал, что вины моей здесь нет, я хоть каким-то способом хотел уменьшить ее горе.

Я слегка пожал ее руку, сказал:

– Обязательно приеду следующим летом, здешние места мне понравились.

Я наклонился, поцеловал протянутую бабушкину руку и почувствовал, как другой рукой она слегка провела по моим волосам, сказала негромко:

– Верю я, все образуется, не война сейчас, а в остальном мы справимся, Бог нам в помощь. Ждем вас будущем летом, а будут новости – шлите весточку. Счастливого пути, до свидания.

Через полтора часа я въезжал в Ленинград. В Доме книги приобрел подробный путеводитель по городу, красочные иллюстрированные альбомы «Эрмитаж» и «Русский музей» и не спеша направился на выезд из города к Таллинском шоссе.

Чрезвычайно приятно ехать в светлую ленинградскую ночь. Дорога гладкая, широкая; лишь мирный легкий шум шуршащей по асфальту резины да отрывистый хлопок воздуха от редкой встречной машины нарушали спокойную тишину внутри салона. Приятно веяло легким прохладным ветерком из щели над приспущенным стеклом.

Я думал только об одном – как устроится жизнь наших семей после моего «воскрешения». Для меня ясно было одно – семьи должны быть сохранены, и никто никуда переезжать не будет. От собственной семьи я уехать не могу и не хочу, а устроиться в Ленинграде всей семьей с небольшими еще детьми в нормальные условия невозможно – у матери в двух небольших комнатах коммунальной квартиры живут мой отец и два взрослых брата.

Значит, менять ничего нельзя, да никто и не захочет. Изменятся лишь наши взаимоотношения.

Раньше их не было, теперь их надо создавать.

На уровне наших дедов этого не произойдет – их развела война на рабов и рабовладельцев, этого еще никто не забыл, но сыновья и дочери этих дедов должны жить в мире и дружбе.

Какой же будет наша встреча с матерью, когда она встретит своего сына, пропавшего четверть века назад? Не того, с кем она прощалась сегодня, а совсем другого, настоящего своего сына, которого устала ждать долгими годами, изнемогая от страха за него, от слез и безысходной тоски, от мрачной тяжелой неизвестности.

Что с ней будет, когда она узнает обо мне, как выдержит этот удар необъятного счастья, после многих лет безысходного горя. Выдержит ли этот удар ее психика и сердце. Видимо, бабушка не уверена, иначе зачем меня скрывать? Но она у нас мудрая женщина, она знает, что делать, и даст мне знать, когда придет время.

Однажды в германском поселке

В одном из купе скорого поезда Ленинград – Варшава ехали двое. Заочно знакомые, они работали в разных учреждениях одного Главка.

Михаил Ядров – сотрудник планового отдела Главленинградстроя и Сергей Панкратов – механик завода «Стройдеталь». Оба они являлись участниками ленинградской группы специалистов, направленных в Германию для обмена опытом гражданского строительства.

Пассажиров оказалась немного, и двенадцать специалистов разместили в одном вагоне – просторно, с удобствами.

Среднего роста, плотный, медлительный Михаил и спортивного сложения, с приятным смугловатым лицом и внимательным взглядом – Сергей.

Сидя за небольшим столиком у окна, глядя на пролетавшие пейзажи, они разговаривали на разные темы. И, как нередко бывает в таких случаях, возникает желание поближе познакомиться.

Михаил предложил:

– А не хлопнуть ли нам по стопке за успех предстоящего мероприятия, чтобы мы хоть что-нибудь сумели выведать у этих хитрых немцев.

Сергей задумался, серьезным тоном ответил:

– Думаю, для успеха такого важного дела одной стопки недостаточно; уж больно хитры эти немцы, тайны свои не открывают, и навряд ли нам удастся добраться до них.

– Согласен, – улыбнулся Михаил, – военные тайны они хранят прочно. В войну нам пришлось создавать новые системы, когда основы некоторых у немцев уже были.

Михаил достал с полки свой небольшой чемодан, вынул из него красочную бутылку, два яблока, стопки.

– По спецзаказу из Армении, для нашего Главка, – шепотом произнес он, разлил коньяк в стопки, поднял одну, – за наше знакомство; про немцев потом.

Откусив от яблока и неторопливо прожевав, спросил:

– А ты, Сергей, в Отечественную воевал? Так, по виду, возрасту, вроде бы подходяще.

Благожелательное выражение лица Сергея поменялось на серьезное:

– Пришлось побывать. Я двадцать четвертого года рождения, попал на фронт весной сорок второго. Оборонял Ленинград, получил ранение; после госпиталя оказался в пополнении батальона сорок третьего стрелкового полка армии первого Белорусского фронта.

Наша армия наступала севернее Берлина, так что брать его мне не пришлось. Еще одно ранение получил, месяц в госпитале провалялся. Потом обратно на фронт. Правда, уже легче было – мы побеждали, гнали фашиста уверенно. Но никуда не ушел изнурительный труд. Нет крыши над головой; окоп – и крыша, и дом; ночи, дожди, грязь. Самое трудное, я уверен, – в пехоте. Я даже сейчас трудно представляю, когда мы спали. Не спали, бывало, сутками, а это очень тяжело. Но была уже радость в душе – мы побеждали, скоро конец войне.

Сергей помолчал недолго, обернулся к окну, продолжил:

– Перед нами на Запад прошла с боями дивизия, а нашу роту оставили для соблюдения порядка на занятой территории; до особых распоряжений. Здесь мы и встретили День Победы.

Сергей снова задумался, вспоминая последние военные события. Лицо его выражало сложные чувства; в них даже теперь, по прошествии многих лет, внимательный взгляд мог бы увидеть и непроходящую горечь утраты близких товарищей, и радость Победы.

Михаил вновь заполнил стопки, отставил в сторону бутылку, некоторое время смотрел на пролетавшие мимо в уже опустившихся сумерках темные рощицы, обернулся к Сергею:

– А мне после войны часто снилось, что я копаю землю. Копаю и копаю, большие горы накапываю, остановиться не могу. Да и теперь бывает иногда. Когда после войны вернулся в деревню, и нужно было раскопать землю под огород – не мог этого сделать; пришлось звать в помощь соседа.

Он помолчал, вспоминая:

– С середины войны я в пушкари пошел, вот там и накопался досыта. Скажем, чтобы сорокапятимиллиметровую пушку окопать, надо тридцать кубов земли перебросать, а семидесятишестимиллиметровую – пятьдесят пять кубов. Не успеешь, бывало, окопаться – новый приказ – сменить позицию, на километр вправо. Опять копать, пятьдесят кубов выбрасывать.

Михаил помолчал, закончил:

– Да что я об этом рассказываю; вы, солдаты, видели, как работали артиллеристы; но, понятно, не всё видели. Вот и вспоминается это самое трудное.

– Да, ты прав, видели, да не всё; у солдат в бою свои задачи, – согласился Сергей, – но все же квалификация артиллериста считалась повыше умения рядового солдата.

– Ну, это как посмотреть, – не согласился Михаил, – снайперы, разведчики, очень квалифицированный состав. А в артиллерийском расчете наводчик – основная фигура, почти все зависит от него, от его выдержки, хладнокровия. Во время боя у пушки два человека – заряжающий и наводчик, два-три ящика со снарядами. Остальные из расчета – в боковых ровиках-углублениях, с пулеметом и автоматами. Окопанную пушку издали не заметить – верхняя часть щита и ствол почти на земле.

– А можно ли угадать заранее победителя в этой дуэли – танк – пушка? – с интересом спросил Сергей.

Михаил на минуту задумался:

– Я бы сказал так – ситуации каждый раз отличаются, угадать трудно. Но если пушка нормально окопана и умелый наводчик, если была возможность подпустить танк метров на четыреста, то почти наверняка он будет поражен.

– И сколько вам удалось за войну подбить танков? – поинтересовался Сергей.

– Шесть… Много это или мало? Иного послушать – он за один бой больше наворотил. Я считаю – шесть-семь танков за войну – это много, очень много. Если бы каждое наше противотанковое орудие уничтожило семь танков, немцам уже к середине войны нечем было бы воевать.

Сергею хотелось узнать о наградах Михаила, но спросил приближенно:

– И награды боевые, как и везде, обмывали?

– Это уж как полагается, – улыбнулся Михаил, – зимой нам выдавали по сто граммов водки. Вот, наливаем в солдатский котелок, как, впрочем, и у вас, пехотинцев, происходило, и обмывали. Потом разливали по кружкам, выпивали и доставали свои ордена.

Они недолго помолчали, прислушиваясь к равномерно-спокойному шуму поезда, ритмичному перестуку колес. За окном еще светлели сумерки наступающих белых ночей.

– Интересно, что нам предложат в Германии; в Берлине будем работать, или развезут по разным районам, – предположил Сергей.

– Именно развезут, – ответил Михаил, – слышал краем уха. По два-три человека на крупные застройки. Договорились не возить всю группу по объектам, а организовать более полное освоение технологий на местах в разных районах.

– Да какие там расстояния, – усмехнулся Сергей, – шестьсот километров от одной границы до другой, вот и вся страна. А подишь ты, как сильна была. Сколько крови, смертей, разрушений принесла она миру. Вообще – нация воинственная исторически; они же сумели нанести ощутимое поражение римлянам в пору их возвышения, уложив в лесах Германии почти два легиона.

Добавил с горечью:

– А теперь едем к ним учиться, опыт перенимать. Как удивительно быстро она поднимается после разрушительных поражений. В чем их секрет? Вероятно, в самом национальном характере, трудолюбии, дисциплине, уважении и подчинении старшим. Вот и теперь, за двадцать лет поднялась страна. И нам, победителям помогает.

– Но и мы, – продолжил тему Михаил, – не слабее сработали. Почти восстановились от разрушения за эти же годы. Первыми, в пятьдесят седьмом запустили в космос спутник, в пятьдесят девятом – наша станция на Луне, а в шестьдесят первом году – первый человек в космосе – наш Гагарин. Это ведь очень яркий показатель уровня науки, техники, нашей системы образования. Да и в гражданском строительстве мы не отстаем – дома растут как грибы. А какую строительную отрасль надо было создать, – новые машины, стройтресты, заводы, в общем – целую строительную индустрию. Хрущева поругиваем иногда, но ведь многое из этих достижений пришлось на годы его правления. Самый привлекательный лозунг теперь у нас – каждой советской семье – отдельную квартиру.

– И ты веришь, что это выполнимо? – в этом полувопросе Сергея явно звучала уверенность в такой прогноз.

– Да, да, – согласился Михаил, – мы же с тобой видим, как много знакомых нам семей получают новые квартиры. Даже взять мой пример. Нашу семью не ставили на очередь, хотя мы и жили в большой коммунальной квартире – у нас на человека приходилось более шести метров площади. Тогда мы с женой два года копили деньги и внесли первый взнос за квартиру в кооперативном доме, а вскоре и переехали. Работал я тогда прорабом, получал зарплату с прогрессивкой 180 рублей в месяц, жена – 120 рублей – средние по тем временам зарплаты. Жили в этот период бедновато, но в хороших условиях и бодром настроении.

– Не знаю, почему, – продолжил Сергей после паузы, – мне иногда думается, что вот этот период – время правления Хрущева – Брежнева, мы с тобой, да и дети наши будем вспоминать как лучшие годы нашей страны.

Он подумал недолго, как убедительней изложить свое мнение, продолжил:

– Это были годы эффективного труда истосковавшихся по нему людей. В деревне и городе, в образовании и науке. Всего-то прошло после войны чуть больше десяти лет, и спутник в космосе наш – советский. Ты помнишь, как это событие оглушило мир – не богатая Америка, не знавшая ужасов большой войны, а истерзанный войной Советский Союз сделал это. Сколько восторга было в глазах наших людей.

– Да, – согласился Михаил, – время триумфа не забывается, в нем наша слава и сила, которую и сейчас опасаются противники. Вопрос только в том, на сколько хватит стремления, умения развиваться дальше – в этом все основы.

Наука доказала цикличность в развитии государств; то есть на какой бы высоте оно не оказалось, всегда следует замедление в развитии и некоторый спад. Когда это случится с нашим государством, определить невозможно. Хотелось бы верить, что социалистическая система переживет капиталистический строй.

Михаил посмотрел на часы:

– За окном светло, а времени почти двенадцать. Завтра у нас сложный день. Есть предложение прилечь отдохнуть.

Предложение было принято, и оба спутника удобно устроились на матрацах, принесенных женщиной-проводником. Михаил расположился внизу, а Сергей – на средней полке.

Через недолгое время послышалось тихое похрапывание снизу, а Сергею долго не удавалось уснуть – невольно приходили в память последние дни войны.

Для его роты война закончилась фактически несколько раньше – с момента занятия поселения Гозен-Ной-Циттау в пятнадцати километрах севернее Берлина; расположились в нем согласно приказу по два человека в выбранных уцелевших от войны зданиях. Дома были расположены на большом пространстве, и невозможно было определить, где оканчивается одно поселение и начинается другое. На земельных участках сохранились сады с цветущими яблонями и ягодными кустами; воздух наполнялся нежными запахами наступившей весны.

В кирпичном двухэтажном доме, где оказался Сергей со своим боевым другом – командиром отделения Николаем, были две небольшие комнаты на верхнем этаже; друзья их и заняли по молчаливому согласию хозяйки – неразговорчивой, боязливой женщины средних лет с грустными глазами; ее муж-офицер погиб год назад, и теперь она осталась в доме одна.

Сергей вспомнил о чувстве жалости, родившемся тогда в нем, когда он смотрел на эту несчастную женщину, и он с Николаем иногда подкладывали ей кое-что из продуктов, получаемых с походной кухни.

К задней части дома примыкал пустой скотный двор с небольшим травяным вагоном с высоким ограждением. Там, вероятно, когда-то содержался в теплое время мелкий скот.

Двадцать лет прошло после войны, но те события помнятся Сергею ясно, отчетливо, словно произошли они совсем недавно. По-особому вспоминался последний период войны – безграничной восторг, радость и восхищение Победой.

Как узнали о ней? Вечером восьмого мая с западной стороны послышалась сильная стрельба – поднимались к небу трассирующие заряды, трещали зенитки, иногда бухали пушки.

Потом немного затихло, и стали говорить, что война закончилась – Германия капитулировала.

Сергей помнил, как этой же ночью командир роты объявил бойцам о победе, а утром ответственный за хозяйственную часть, «пронырливый мужичок», Леня Нерсисян привел откуда-то двух лошадей, запряг их в открытую вместительную повозку, оставленную на окраине села. Солдаты по очереди усаживались в нее, и окрестные селения оглашались сообщениями об окончании войны. Откуда-то появились молодые цыганки; они бесцеремонно и без всякого возражения солдат взбирались на повозку, и тогда к известию о победе прибавлялись их безудержные радостные крики и разноголосое визжание.

Сергей невольно улыбался, вспоминая эпизоды конца войны. Но сейчас же в его сознание в который уже раз влетело и другое, самое важное для него – он остался жив. А мог и погибнуть, и не один раз; вспомнил, как был ранен. Как поначалу пытался бегать от пуль, пригибался. Со снарядом понятно – он взрывается и сначала бьет воздухом, – сразу падаешь на землю. А пуля, когда она вжикает где-то близко, – чего же падать – она уже пролетела, звук уже после идет.

Тогда он еще многого не знал в искусстве войны, в работе пехотинца; даже стрелять прицельно из автомата научился не сразу. А учиться войне необходимо было быстро, иначе погибнешь. Но он сумел освоить эту сложную науку войны – действия пехотинца. И потому остался жив и благодарил судьбу.

Из двенадцати человек – последнего пополнения роты остались живыми лишь четверо.

Похрапывание Михаила сменилось равномерным дыханием, а Сергею все не удавалось уснуть, несмотря на тишину в вагоне и еле слышный, успокаивающий шум поезда.

В сорокалетнем возрасте, когда позади остались лучшие творческие годы, человек невольно оглядывает прошлое и зрелым понятием оценивает время, что выдалось на его долю, и свое участие в нем.

Нередко думал об этом и Сергей. Каждый раз, вспоминая и обдумывая прошедшие события, он всегда видел одно – главное – период войны как выполненный им долг перед Родиной. И чудесную встречу в германском поселке, о которой он никому никогда не говорил и при воспоминании о которой обострялись его чувства и тревожилось сердце. Может, он отвернулся тогда от своего счастья, как человек отворачивается от яркого солнечного луча, вдруг пронзившего темную грозовую тучу и бросившего свои огни на лицо человека.

«А если на месте того молодого солдата оказался бы я – сегодняшний, как бы я поступил? – задумался Сергей. – Остаться в Германии я не мог – оказался бы предателем, взять ее с собой на родину – не было такого права, да и о примере таком не слыхивали».

Поступил бы, наверное, так же.

«Что же получается? Судьба такая, – думал он, – и никаким образом от нее не уйти. Все заранее определено. Кем и каким образом? Говорят – Богом. Но тогда должны быть какие-то связи Бога с судьбой всего живого. Что это за связи?»

Сергей снова задумался. Купе наполнилось светом майской ночи. Снизу по-прежнему доносилось еле слышное дыхание спящего, по коридору кто-то прошел мимо их двери. Однообразный, монотонный шум поезда настраивал на покой.

«Природа! – влетело в сознание. – Она закладывает в человека все, что необходимо ему для жизни – чувства, нравы, способности, любовь, и от самого человека зависит, как он распорядится этими дарами».

«Почему их любовь с этой прекрасной девушкой пролетела вихрем, и была ли она настоящей? – думал Сергей. – Может, это было увлечением временным, потребностью близости; не только взаимной симпатией, но тревогой от происходящих событий войны; вспышкой страсти, затворничеством молодой девушки, вынужденной скрываться от чужих солдат».

«Значит, мое решение тогда было допустимым, – рассуждал Сергей, – но я и теперь вспоминаю ее, нашу близость, весь ее облик, ее большие выразительные глаза, прекрасное лицо, дрожащий голос».

Было уже далеко за полночь.

Все затихло в вагоне, а равномерный, привычный, еле слышный шум поезда располагал к раздумьям, и Сергею захотелось в этой спокойной однообразной тишине еще раз вспомнить то время и странную встречу с этой лучезарной, светлой девушкой, которую невозможно забыть.

Солдаты их роты, расположившись в годных для проживания домах, ежедневно патрулировали близлежащие селения, следили за порядком, задерживали подозрительных лиц. С помощью местных женщин ремонтировали разрушенные участки дорог. Дисциплина русских солдат благотворно влияла и внушала женщинам некоторое спокойствие.

Но недолго пришлось Сергею пребывать вместе с товарищем – тот был вскоре ранен случайным разрывом снаряда и отправлен в походный госпиталь.

Сергей приходил ночевать вечером, ужинал полученным пайком и ложился отдыхать, часто думая об одном и том же – о прошедшей войне, погибших товарищах, о скорой демобилизации, о последнем письме из дома, недавно полученном и которые читал уже несколько раз. В нем сообщалось, что его отец по-прежнему работает слесарем при мастерских аэродрома в пригороде Ленинграда, недавно получил орден Красной Звезды, а мать работает на очистке городских улиц. Беспокоились о его здоровье и о том, не голодает ли он. В этом месте Сергей улыбался и тепло вспоминал их всех.

В доме Сергей занимал небольшую комнату на втором этаже, аккуратно обставленную простой мебелью. Там он отдыхал по вечерам, ходил по комнате, часто смотрел в широкое окно на цветущие возле дома яблони. Деревья находились в полном цвету; одна из яблонь – высокая, широкая, и заслоняла солнечный свет, создавая в комнате слабый пахучий полумрак. Ее ветви качались от ветра и шуршали по стеклам.

Сергей вспоминал то странное состояние, в котором он находился тогда, – чувство какой-то вины за свое бездействие, когда еще продолжалась война, где-то гибли люди, а он сидит здесь и смотрит на цветущие яблони.

За этой высокой яблоней мало что можно было увидеть – соседний деревянный небольшой дом, женщину, копавшуюся в огороде, да внизу, у дома, высокую изгородь небольшого выгона для скота.

В общении с немцами Сергею помогали знания от курса немецкого языка в два последних года школьных занятий, этот курс обучения разговорному немецкому языку был открыт в одной из школ района; сама война, когда нередко звучали немецкие слова и выражения, общение со своим товарищем – батальонным переводчиком, который иногда приглашал Сергея на малозначимые допросы немецких пленных солдат.

Краткие однообразные реплики хозяйки дома были вполне ему понятны; да они особо и не стремились к взаимопониманию.

Хотя свободного времени вечерами оставалось немного, после отъезда товарища одиночество наводило скуку, и Сергею нечем было заняться, тем более что одиночные прогулки по поселку строго запрещались.

Раздумывая о недалекой уже мирной жизни, о своей семье, скором возвращении домой, он неторопливо отмеривал шаги от стены до окна и обратно, рассматривая каждый раз, как распускаются яблоневые цветы.

Яблоня не цвела всей кроной одновременно; ветви ее от вершины до низу имели разные стадии цветения – от почти темно-красного наверху до нежно-розового внизу. Он решил, что эти изменения цвета могли происходить от недостатка солнечного света, поскольку яблоня росла рядом с домом не на солнечной стороне. Широко раскинувшаяся крона закрывала обзор, и возле дома он мог увидеть лишь заметно подрастающую зеленую траву в огороженном загоне.

В один из таких вечеров он так же долго стоял у окна, пытаясь определить, насколько подросла трава за неделю, повел взглядом ближе к стене пристройки и увидел там край широкой скамьи с задней опорной доской. Очевидно было, что скамья продолжалась до стены двора, и Сергей, чтобы рассмотреть всю скамью, придвинулся к самому краю оконной рамы, прижался щекой к стеклу и посмотрел одним глазом.

То, что он увидел, повергло его в шок. На скамье у самой стены сидела молодая красивая девушка и вязала какую-то пряжу; спицы так и бегали в ее быстрых пальцах, и уже довольно значительная часть пряжи лежала у нее на коленях.

Видимо, несколько утомившись от однообразной сидячей работы, она отложила свою пряжу в сторону, поднялась со скамьи и, глубоко вздохнув и потянувшись, подняла руки над головой; постояла недолго в таком положении и снова опустилась на лавку.

Сергей успел ее рассмотреть.

Немного выше среднего роста, не сказать что стройная, но с выраженными рельефными формами. Завязанные в два широких узла каштановые густые волосы опускались на плечи. Когда она подняла лицо выше и посмотрела на густо цветущую яблоню, Сергей рассмотрел ее лучше.

Большие круглые глаза, полноватые щеки, все лицо ее и вся она представлялись ему прекрасными.

«Как она туда попала, зачем она там, почему я до сих пор не видел ее? Или она скрывается, но от кого? Война заканчивается; может, она кого боится, если не показывается на улице?»

Эти и другие вопросы возникали один за другим в его сознании и не находили ответа.

Сергей отошел от окна, сел на диван.

«Может здесь какая тайна, и ее открытие может навредить этой прекрасной девушке? Или мое здесь пребывание ее пугает, но неизвестно еще, сколько оно продлится. Что же, она так и будет там прятаться? Правда, место она выбрала удачное – с улицы ее не видно – вокруг высокая закрытая ограда, а вход в этот небольшой скотный загон, видимо, имеется где-то из заднего двора».

Сергей встал с дивана, снова подошел к окну – девушка по-прежнему сидела на своем месте и вязала. Один клубок ее толстый косы развязался и лежал на одной стороне высокой груди. И вдруг Сергей понял причину ее затворничества – она боится русских солдат, долгими трудными годами войны лишенных женских прелестей и ласки; их грубой несдержанности.

Но и Сергея настолько потянуло посмотреть на эту красавицу вблизи, что он решил непременно разыскать внутренний вход из заднего двора на травяной выгон.

Хозяйка дома иногда ходила за пайком на солдатскую кухню, и однажды в ее отсутствие Сергей отправился на поиски. Он тщательно обследовал стену заднего двора изнутри и вскоре обнаружил в ней тонкую светящуюся полоску света на месте предполагаемой двери и забитый толстый гнутый гвоздь.

Он потянул гвоздь на себя, дверь отворилась, и Сергей оказался прямо напротив скамьи, на которой сидела девушка.

Его внезапное появление произвело на нее парализующее действие. Крепко вцепившись обеими руками в края скамьи и устремив на вошедшего русского солдата еще более округлившиеся от ужаса свои прекрасные глаза, словно представляя в нем какого-то неведомого страшного злодея с уже раскрытой пастью и готового ее съесть, она окаменела и сидела неподвижно, словно застывшая мумия.

Понимая причину ее испуга и продолжая стоять напротив, он сказал единственно правильные слова, что могли несколько успокоить девушку:

– Не бойтесь меня, ничего плохого я вам не сделаю. Я живу на втором этаже вашего дома и оттуда случайно увидел вас в окно. Я никому не скажу, что вы здесь находитесь, мало того – я буду вас охранять, и никаких русских солдат здесь не будет.

В лице девушки появились положительные изменения – с красивых глаз уходил страх, и тревожное лицо приобретало более спокойное выражение.

Вдруг она быстро схватила его за ладонь и хотела притянуть ее к своим губам, но Сергей аккуратно отдернул руку, сказал спокойным уверенным голосом:

– Не надо; я буду охранять вас не за красивые глаза и привлекательную внешность, а за достоинство нормального русского человека, и прошу впредь таким меня и принимать.

Он встал со скамьи:

– Теперь я должен уйти к себе, – чуть смутился, добавил: – если вы не будете против, я могу навещать вас иногда.

Она подняла на него свои удивительно прелестные глаза, в которых уже не было прежнего страха, сказала:

– Приходите. Обязательно. Мне скучно здесь одной, – и, улыбнувшись добрый открытой улыбкой, добавила: – теперь я не буду бояться.

В дальнейшей своей жизни Сергей нередко вспоминал эпизоды войны; чаще других те, когда погибали его товарищи, друзья; последние месяцы войны, когда победа была уже близка, когда думы и мысли солдат невольно обращались к мирной жизни. Он вспоминал их мужественные лица, свое общение с ними, дружеские шутки и смех, которых было все больше к концу войны. И тогда в душе его что-то останавливалось; он мрачнел, говорил себе: «Они были лучше меня, достойнее. Но их нет теперь, а я живу. Значит, надо жить, работать и поступать так, чтобы быть достойным их памяти».

Любил он вспоминать дни после Победы, это долгожданное время безграничного счастья, восторга, эти гонки на лошадях по окрестным селениям с орущими от счастья седоками:

– Победа! Победа!

Как воспринималось это важнейшее известие немецкими крестьянами? Большинство из них скрывались в своих усадьбах, а немногие вышедшие к дороге узнать о причине большого шума безмолвно стояли возле своих палисадов, провожая взглядами орущих и стреляющих вверх из своих автоматов шумных завоевателей.

Вспоминал Сергей и девушку Эльзу, неотразимо привлекательную не только своей красотой, но и доброй, доверчивой душой своей.

Несколько раз еще навещал Сергей очаровательную Эльзу. И наконец пришел долгожданный приказ о демобилизации уже второй группы солдат полка, в которую попал и Сергей.

Накануне отправки на Родину, вечером Сергей пришел к Эльзе поделиться своей радостью и проститься.

Слушая их немногословный, неторопливый разговор, сторонний человек мог подумать, что они мало понимали друг друга. Но это было не так; их взаимопониманию помогали выразительные глаза Эльзы, столь же понятные жесты Сергея, его достаточное для простого общения знание немецкого языка.

– Моя мама стала отзываться о вас уважительно, – сказала Эльза, глаза ее улыбались.

– Я это заметил и очень рад, – ответил Сергей.

Он хотел сразу сказать Эльзе о завтрашнем отъезде, но, взглянув на нее внимательнее, увидел в ее глазах нечто, что задержало его в этом намерении. Ему показалось, что она смотрела на него несколько отвлеченным взглядом, устремленным вглубь своей души; казалось, что в этом ее странном взгляде рождалась надежда на новую, уже наступающую жизнь, и было в нем, в этом чистом ясном взгляде еще что-то очень важное для нее; возможно, надежда на счастье и любовь.

Эльза как бы и не видела Сергея, а он с удивлением, внимательно и пристально, не отрываясь, смотрел на удивительную способность человеческих глаз выражать сокровенные желания и чувства души.

В этот вечер они говорили недолго. Сергей рассказывал о своей мечте стать инженером, а для этого надо будет подготовиться и поступить в механический институт, что он и попытается сделать после возвращения домой; что сделать это будет непросто, потому что отец стал инвалидом, поэтому придется совмещать работу и учебу.

– А как с твоими планами на будущее? – спросил Сергей. – Конечно, вопрос этот не ко времени – страна ваша в разрухе, но все же руки опускать не надо – как у нас, русских, говорят.

– Мы не знаем, что теперь будет с нами, – ответила Эльза, – один Бог знает.

Сергей погладил ее теплую руку, лежавшую на скамье, с сочувствием сказал:

– Не бойся, милая Эльза, не переживай, война закончена, и наши страны будут восстанавливаться, развиваться, и все будет хорошо.

Он еще раз погладил ее руку, поднялся со скамьи:

– Сегодня, милая Эльза, мы видимся последний раз; завтра утром отправляется на Родину вторая группа наших солдат, и я попал в эту группу. Похоже, что и остальных наших задерживать здесь долго не будут. И вы сами скоро начнете строить новую жизнь.

Он хотел сказать еще что-то, но внезапно остановился, пораженный выражением ее лица – оно преобразилось, стало другим.

Она медленно поднялась, ее губы мелко дрожали, лицо побледнело, а большие темные глаза выражали какой-то невероятно глубокий страх; не тот страх, какой он видел в них при первой встрече, а совсем другой – смешанный с сожалением и болью утраты чего-то очень важного и дорогого.

Некоторое время они стояли молча, обратившись друг к другу, затем она еле слышно произнесла:

– Поцелуй меня. На прощание.

Он притянул ее к себе, обнял, и так они стояли недолгое время; она отодвинула его плечо рукой, сказала отрешенно:

– Теперь уходи.

Он поцеловал ее руку, сказал: «Прости», – и вышел в дверь.

Поднялся в свою комнату, подошел к столу, медленно выпил из кружки приготовленный ему хозяйкой уже остывший чай.

О чем он думал тогда? Наверное, о многом – о завтрашнем отправлении домой, о своей семье – матери, уставшей ждать его, об отце-инвалиде – и не мог представить, как они теперь будут жить. Думал о своем любимом Ленинграде, израненном войной.

И еще он думал об Эльзе. Всего несколько вечеров было отпущено им, но Сергей был в полной уверенности, что эти вечера он будет вспоминать теперь долго.

Эта мысль его встревожила. «Почему, – думал он, – что случилось особенного, не было никаких объяснений между нами, да их и не могло быть. Чего же так бьется сердце, когда я думаю о ней? Может, причина в той вспышке любви, что прошла по всему его телу, когда они обнялись. Может, я люблю ее? Не знаю, но, если разрешили бы Эльзе уехать вместе со мной, я был бы счастлив».

Однако он понимал, что такого разрешения в военное время никто не даст, да и оставить в одиночестве мать, потерявшую на войне мужа, еще и без единственной дочери, он не вправе. Остаться здесь, в Германии, стать предателем, оставившим на Родине свою семью – об этом и думать нечего.

Он поднялся с дивана, подошел к окну, долго смотрел на густой яблоневый цвет, почти полностью закрывший обзор, подумал: Вот поди же ты, дерево большое, немолодое, а какую красоту выдает. Жизнь свою я тоже стараюсь прожить достойно, но судьба принесла мне еще одно испытание, и я не вижу решения».

Он глубоко вздохнул, отошел от окна и стал собирать свои вещи в изношенный рюкзак; личное оружие было сдано накануне.

Разобрал диван, разделся, лег, но уснуть долго не мог. Даже главная радость – долгожданная Победа и возвращение домой, к его большому удивлению, оказалась равной другой – состоявшейся и рвущейся наружу потребности молодого организма к любви, счастью.

До слуха Сергея долетел легкий шорох за дверью. Она беззвучно отворилась, и в прозрачных сумерках весеннего вечера Сергей увидел входившую Эльзу. Она была в ночной сорочке и легкой, накинутой на плечи короткой рубашке. Если бы в комнате было побольше света, Сергей мог бы увидеть, как горит в ее глазах огонь любви и отчаяния. Неотрывно глядя на Сергея, она медленно подошла к дивану и сняла с плеч рубашку…

Возможно ли понять рождение любви за мгновения нескольких встреч? Знаем ли мы достаточно о любви, чтобы понимать ее хотя бы приближенно; и надо признать, что даже на таком уровне мы ее не познали.

Может, это слезы о том, чего никогда не ожидало сердце, или это восторг молодой матери, только что в муках родившей ребенка и услышавшей первый его крик; может, это отчаяние перед расставанием без надежды встретиться снова. Или это открывшаяся сознанию, душам, сердцам людей великая красота родной природы во всем многообразии ее прекрасных проявлений, сопровождающих человека всю его жизнь и предлагающих людям строить свою жизнь по их подобию.

Утром Сергей ушел. Их прощание было коротким, без нежностей и сочувствия.

Когда за ним закрылась дверь, Эльза упала на диван; крупные слезы неудержимым потоком хлынули из ее глаз. Она судорожно гладила руками диван, обои на стене, подушки – все, что было свидетелями их любви.

Немного успокоившись, она села и задумалась. Да, она потеряла любовь свою, что прилетела внезапно, махнула над нею своим огненным крылом и так же внезапно улетела. Но Эльза была уверена, что память об этой любви сохранится в ее сердце навсегда.

Могло ли случиться иначе, не раз спрашивала себя Эльза, и всегда приходила к одному – нет; возможности продолжения их любви не существовало. Значит, такова ее судьба – женщины, каких немало в трагические времена войны и разрушений. Не только чувств человеческих, но самой их жизни.

Она еще не знала, что вскоре ее ожидает великая радость, которая успокоит ее чувства и принесет за собой новые заботы и переживания.

По прибытии в Варшаву советская делегация не долго ждала поезда на Берлин; требовалось лишь перейти с одной платформы на другую. Пассажиров в этот раз было несколько больше, но разместились все вполне свободно.

Сергей получил положенный ему тюфячок, поднялся на среднюю полку и вновь предался своим размышлениям.

Он был знаком со многими участниками группы специалистов, из которых большинство занимали более высокие должности на производстве.

«Почему же взяли меня, рядового механика цеха железобетонных изделий? – подумал Сергей. – Правда, главный механик сказал мне, что нужно обратить особое внимание именно на механическую часть технологического процесса, начиная от получения и размещения материалов и комплектующих изделий до изготовления готовой продукции большой номенклатуры. Требуется увидеть и понять новую технику и способы работы, применяемые немецкими специалистами. Если, конечно, они захотят ими поделиться. Хорошо было бы получить чертежи производственных конструкций новой техники, но сомнительно, что нам их предоставят».

И еще главный механик сказал, что в следующем году он уходит на пенсию и Сергея, похоже, метят на эту должность.

Сергей, по натуре своей человек скромный, не стремился к высоким должностям; он просто добросовестно, с желанием работал, его уважали подчиненные и начальники. Этому его научила война, трудные послевоенные годы, которые оказались не легче, чем у большинства советских семей после войны.

Его мать с отцом-инвалидом жила в небольшой комнате коммунальной квартиры. Когда после войны вернулся Сергей, возник вопрос о материальном положении. Мать настаивала, чтобы Сергей учился в институте. Она работала на заводе, готовила печатные материалы и надеялась на время учебы сына брать домой больше материалов и этим подрабатывать.

Сергей категорически не согласился, сказал, что поступит на вечернее отделение и пойдет работать.

Он устроился слесарем по ремонту строительных машин, отучился год на подготовительных курсах, успешно сдал вступительные экзамены и стал студентом Инженерно-строительного института.

Еще студентом он женился, вскоре родилась дочь.

По окончании института его приняли прорабом в один из трестов квартальный застройки. Хотя заработная плата на новом месте была неплохой, несколько однообразный характер новой работы оказался Сергею не по душе, и он перешел работать механиком на завод «Стройдеталь», где уже остался надолго. Здесь и раскрылись его способности специалиста – механика и организатора производства. Его успехи не уходили от внимания руководства и нередко отмечались премиями.

«Ну что же, если мне предложат должность главного механика – возражать не буду, – подумал Сергей, – мне доверяют, в меня верят».

Он повернулся на бок, заглянул в окно вагона, но увидеть можно было лишь обочину железной дороги, да за нею – стремительно летевшие назад мелкие деревца.

Спать не хотелось, и он невольно обратился мыслями к семье.

Да, после войны было трудновато. Мать за свое печатание получала немного, несколько больше была его зарплата слесаря. С его женитьбой положение не стало лучше – жена больше ухаживала за родившейся дочерью, чем работала. Только когда дочь пошла в школу, а жена стала работать, да и он начал прилично зарабатывать, положение изменилось к лучшему.

Сергей с улыбкой вспомнил спор с выбором имени родившейся дочери. Каждый предлагал свое, но когда женщины услышали предложение Сергея, они недоуменно переглянулись и возмутились:

– Эльза! Что это за имя! Никогда не слышали. Что-то французское или немецкое. Откуда ты это взял? Сам придумал что ли?

– Где-то встречал, и оно мне понравилось.

В результате обсуждения приняли компромиссное решение – девочку назвали Лизой.

Пятидесятые – шестидесятые годы пролетали стремительно – это было время интенсивного труда, восстановления страны, совершенствования хозяйства. Строились новые заводы, предприятия, быстро развернулось и гражданское строительство. Семьи получали новые бесплатные квартиры. Переехала в новую двухкомнатную квартиру на улице Новостроек и семья Панкратовых.

Родители становились старше, дети взрослели. Когда Лиза окончила среднюю школу и поступила в институт киноинженеров, она уже выглядела вполне сформировавшейся девушкой приятной наружности, с плотной стройной фигурой и выразительным лицом, во многом больше похожим на отца, чем на мать.

Была ли любовь между родителями, Лиза не знала, но она была наблюдательным человеком, и когда она внимательно всматривалась в их отношения, то часто думала и желала, чтобы в ее будущей семье было больше любви и искренних отношений.

В Берлине советских специалистов встретили представители немецкого строительного управления, проводили в гостиницу, а на другое утро четыре группы по три человека, заранее сформированные по специальностям, развезли по разным объектам, два из которых находились в самом Берлине, а еще два – в областях севернее.

Сергей оказался в группе, направленной на кварталы в районе городка Гойзен-Ной-Циттау.

Услышав это название, Сергей вздрогнул; ему не надо было вспоминать, он все помнил отчетливо, хотя с того времени пролетело двадцать лет.

Грудь его взволновалась, мысли и чувства смешались. Почему он оказался именно здесь, где встретил великую радость Победы и свою любовь, которую отверг по причинам, как ему тогда казалось, непреодолимых обстоятельств?

Он сразу же вспомнил, что от городка до этого поселка не более двух километров, что их можно пройти за двадцать минут.

«Но почему я думаю об этом? – спросил себя Сергей. – У нее давно своя семья, большие дети, зачем беспокоить».

Рассеянно полистал технические материалы по инновациям немецкого домостроения. Раскрыл масштабную карту северной части ГДР, глаза быстро нашли поселок городского типа Гойзен-Ной-Циттау, а немного восточнее – ряд небольших квадратиков, обозначавших сельские поселения.

В одном из них живет она! В этом он был твердо уверен.

Рабочий день Сергея состоял из практического изучения всего комплекса технического процесса изготовления на производстве строительных деталей; их конструктивных особенностей, а также машин и оборудования.

Многое было понятно, но некоторые конструкции приходилось подробно изучать, и Сергей с разрешения администрации приносил копии чертежей и изучал их в номере гостиницы, куда возвращался уже под вечер.

Выходные дни случались редко, и в один из них он решил прогуляться до недалекого поселка и познакомиться с сельским строительством в Германии.

Совсем немного отойдя от городка, он уже видел первые сельские постройки. В основном небольшие, одноэтажные деревянные и пореже – двухэтажные каменные.

«Его дом» оказался перед ним внезапно; людей возле него не было. С одной стороны на чистой травяной полянке стоял просторный стол с двумя скамьями. С другой стороны дома уже не было высокого ограждения, а на месте бывшего выгона для скота росли два ряда больших кустов смородины и крыжовника. Не увидел он и яблони, когда-то заслонявшей своей цветущей кроной окно второго этажа. Исчезла яркая красота, волновавшая душу, но в том, что здесь он встретил свою большую любовь, Сергей не сомневался и теперь.

Но почему же он отверг ее по казавшимся ему тогда непреодолимым причинам? Он вдруг осознал с непоколебимой уверенностью, что это ощущение потерянной любви жило в нем все прошедшие годы и никуда не уходило.

Сердце его волновалось, душевные волны бежали по телу.

«Нельзя мне видеть ее теперь, – сказал он себе, – никак нельзя».

Он повернул обратно, обошел дом и снова увидел стол со скамьями. Но за ним теперь сидела девушка и листала книгу; шелестели страницы.

Она подняла голову, посмотрела на незнакомого человека, сказала приветливо:

– Здравствуйте, я видела, как вы рассматривали наш дом; поверьте, в нем нет ничего необычного, таких много в наших местах.

– Присядьте, отдохните, – она указала на скамью напротив и улыбнулась добродушной приветливой улыбкой, в которой Сергею показалось что-то неуловимо знакомое.

– Здравствуйте, спасибо, – в некотором замешательстве сказал Сергей, присел на скамью и внимательнее посмотрел на девушку.

На вид ей было лет восемнадцать; большие выразительные глаза, привлекательный овал лица, густые, каштанового цвета волосы заплетены на спине в две короткие толстые косы. И было в ее облике что-то еще важное и близкое ему, чего он не мог определить.

– Зовут меня Сергей, я участник советской группы строителей; приехали ознакомиться с вашим строительством панельных домов. Интересуемся и сельскими постройками.

– Да, обе нашей страны пострадали, – в словах девушки явно слышались печальные интонации, – не только жилища наши разрушались, но погибали люди, самые нам близкие.

– И в вашей семье также? – спросил Сергей.

Девушка помолчала, закрыла книгу, вздохнула, ответила:

– Да, и в моей семье тоже. Дедушка мой погиб на третьем году войны, а отец – в последний год, при обороне Берлина.

И после недолгого молчания она подняла над столом свою смуглую от загара руку, протянула ее Сергею, сказала: «Извините меня, вы себя назвали, а я не представилась – Настя».

Сергей чуть задержал ее небольшую ручку в своей широкой ладони:

– Очень приятно. Но почему – Настя? Это же русское имя.

Настя улыбнулась:

– Но я тогда не могла возражать. Бабушка была против, но мама настояла. Я теперь тоже не против – просто, и звучит красиво.

– Значит, теперь в этом доме вы живете втроем?

– Вдвоем с мамой. Бабушка умерла два года назад.

Они помолчали. Сергей думал, как непросто психологически жить этим двум родным людям в большом старом доме, спросил:

– Скучновато, наверное, двоим?

Настя сделалась серьезной, но ненадолго; чуть смутившись от чего-то, ответила:

– Я думаю, что если бы даже мы с мамой ничем не занимались, нам и тогда не было бы скучно. Мне некогда скучать и одной, хватает всяких занятий. К тому же мама работает долго и приходит поздно. Да и я работаю и учусь на вечернем факультете. Мы с мамой никогда не ссоримся, даже разногласий серьезных нет никаких.

Настя помолчала, словно вспоминая что-то, продолжила:

– Правда, один раз запомнилось; еще бабушка жива была. У нас яблоня росла на другой стороне дома – высокая, широкая. Когда она цвела, люди приходили смотреть. Яблоков было – тьма. И мама вдруг сказала, что ее надо удалить, потому что она загораживает от солнца половину дома. Мы с бабушкой были категорически против.

Но однажды, когда мы с бабушкой вернулись из города, увидели, что яблоня исчезла. От нее просто ничего не осталось, даже никаких листьев, – чистая перекопанная земля.

Бабушка тогда очень рассердилась, а мама расплакалась вдруг, убежала в верхнюю комнату с большим, уже светлым окном и долго не выходила. Я хотела подняться к ней и успокоить, но бабушка мне запретила и посоветовала поменьше говорить с мамой о любви, особенно о моем отце.

Если мы иногда и касаемся этой темы, то всегда говорим о моих знакомствах.

– Но все же, как у нас, русских, говорят, – продолжил тему Сергей, – без мужчины дом – сирота; он глава семьи, главный добытчик и в некотором роде – законодатель. Так уж положено нашими предками, – он остановился в некотором раздумье, спросил: – Что же мама твоя за эти годы замуж не вышла? Да и теперь еще не поздно.

Настя с удивлением посмотрела на Сергея:

– Так кто же примет женщину с ребенком; таких охотников не нашлось. Маме скоро сорок исполнится – поздновато уже.

– Случаются, Настя, браки, и я скажу тебе – нередко, в возрасте постарше, только не надо терять надежду; а ты подбадривай маму, посматривай за ее внешностью.

Настя улыбнулась своей привлекательной открытой улыбкой:

– Как раз в этом она не нуждается. И лицом, и фигурой мама моя покрасивее меня будет, хотя мне девятнадцать лет. В прошлом году маме сделал предложение один мужчина – представительный такой, вежливый, подарки нам приносил, но мама ему отказала. Не знаю, по какой причине.

– А ты отказала бы, если встретился тебе красивый бравый парень? – с интересом спросил Сергей.

Настя задумалась, ответила уверенно:

– Любви с одной стороны недостаточно, вот если и я полюбила бы его, тогда пошла бы с ним хоть на край света.

– Даже в том случае, если, допустим, твоя одинокая мама останется одна бороться со своими болезнями?

Вопрос этот оказался для Насти затруднительном; она медленно полистала раскрытую книгу, посмотрела на Сергея несколько растерянным взглядом, сказала твердо:

– Маму в этом случае я бы не оставила.

Сергей одобрительно улыбнулся:

– Вот, Настюша, оказывается, бывают в жизни ситуации равные любви, и много требуется душевных сил принять правильное решение; от многого, дорогого для себя приходится отказаться.

– Мне кажется, – внимательно глядя на Сергея, предположила Настя, – и с вами случилась подобная история.

Сергей словно не слышал вопроса; долго смотрел на дом, словно видел его в последний раз, дворик, примыкавший к дому, разросшиеся кусты смородины и крыжовника, обернулся к Насте:

– Да, Настенька, и мне пришлось однажды отказаться от своей любви, и поступил я так, как ты только что высказала. И случилось это событие здесь, в Германии, в последние дни войны.

После недолгой паузы сказал:

– Не будем о старой грусти; лучше – о новой надежде.

Он вынул из кармана записную книжку, написал что-то на чистом листке, подал Насте:

– Здесь мой адрес в Ленинграде и телефон. Если случится тебе приехать в Ленинград – позвони, мы встретимся, и я покажу тебе лучшие места нашего самого красивого города. Буду ждать тебя.

Он поднялся со скамьи:

– Как ни приятно говорить с тобой, Настенька, но мне пора, а то начнут искать, пожалуй.

Она также поднялась, вышла из-за стола, протянула руку:

– Спасибо за приглашение, я обязательно приеду в Ленинград, давно мечтала об этом. Мне также приятно было говорить с вами. До свидания.

Он легко пожал ее руку и сразу подумал, что теперь он будет долго ощущать в своей руке тепло ее ладони, вспоминать ее глаза, голос, весь облик своей родной дочери.

– До свидания, – он повернулся и быстро пошел к дороге.

«Неужели во мне еще живы те чувства, что волновали меня тогда? Двадцать лет прошло, – думал он, – но признаюсь, шел я сюда не для того, чтобы ознакомиться с сельским строительством. Я хотел увидеть ее, свою далекую любовь. И не дождался Может, боюсь этой встречи теперь, не знаю, что ей сказать; может, я не уверен в себе, в тех возможных последствиях, что принесла бы эта встреча».

Проводив гостя долгим взглядом, Настя опустилась на скамью в некотором раздумье о странном посещении этого незнакомого человека.

«Кто он, почему я вдруг доверилась ему, разговорилась. Почему он так внимательно рассматривал дом и долго стоял на месте бывшей яблони; любезно разговаривал со мной, и тон его разговора был так похож на мой. Или мне показалось? Может, он не совсем чужой нам человек. Сказал, что его дочь похожа на меня.

Тьфу ты, этак можно додуматься Бог знает до чего. Однако слишком много – почему. Но в Ленинград поехать нужно, только по обоснованной причине».

Она задумалась, стоит ли рассказать маме о произошедшем, и решила, что не будет этого делать.

Она вздохнула глубоко, пытаясь отбросить все эти размышления, раскрыла лежавшую перед ней книгу, на обложке который крупным печатным шрифтом обозначалось название – «Сопротивление материалов», нашла в ней нужные главы и углубилась в чтение. Но, как она ни старалась вникнуть и понять процессы и формулы, на этот раз мало что удавалось. Она закрыла книгу, поднялась со скамьи и пошла в дом приготовить что-нибудь к приходу матери.

Родинка

Деревня Поляны свое название оправдывала. Усадьбы располагались по обе стороны старой грунтовой дороги на трех просторных полях, разделенных в низинах ручьями из ближних болот. С северной стороны поля ограждались лесом, оттуда нередко доносился шум проходивших поездов, а с южной – тихой рекой с редкими омутками, заводями, чистым берегом вдоль деревни. Другой берег представлял собой крутой высокий овраг, заросший кустарником, ольхой, черемухой. Весной он весь покрывался белым бурным цветом. Днем и ночью не смолкали соловьи, и легкий ветерок приносил в деревню терпкий запах черемухи и ландышей.

Одной из двух усадеб, расположенных у самого берега, была усадьба Ермаковых. Нынешний ее хозяин Сергей Петрович долго не мог понять причину такого решения своего далекого предка – иногда весенний разлив затапливал третью часть усадьбы. Но со временем, взрослея, ближе понимая ценности бытия, он предположил, что этот его родственник, вероятно, обладал чувствительной душой романтика.

Было ясное утро начала лета. Солнце стояло высоко, небо окрашивалось голубизной, только одна небольшая тучка белела в бирюзовой выси и никак не могла растаять. Легкий ветерок приятно навевал нежные запахи.

Этой весной разлив оказался слабее обычного, и река уже ушла в свои берега, обнажив деревянные мостки, с которых Сергей Петрович, только что зачерпнув два ведра воды для хозяйственных нужд, принес их домой.

Он имел необоримую привычку не только по утрам, но и в течение дня несколько раз подходить к окну; в хороший день открывать его и наблюдать (кто-то скажет – одну и ту же картину), но это не так. Говорят, на реке нельзя ступить два раза в одну воду; вот эти самые однообразные изменения и притягивали его.

Сергей Петрович любил смотреть, как темные пласты воды, пошевеливаясь, с легким шумом набегали на большой выступающий камень на середине реки и скатывались вниз с брызгами и пеной. Следил за жизнью на небольшом, заросшем травой и осокой островке. В иной год там рождались утята, и Сергей Петрович терпеливо и осторожно приучал их к кормлению на мостках. Тогда они, кувыркаясь и падая, торопливо взбирались на доски, а их мать истошным кряком издалека предупреждала об опасности. Слушал, как быстрый ручей за оградой сердито шумел и бился о камни, преграждавшие ему путь к реке, и успокаивался в месте встречи. В тихие дни появлялись на воде ондатры; ежи без опаски путешествовали по всей усадьбе. Однажды в поисках добычи влетела в огород рыжая лиса, но была с позором изгнана окриком из окна.

Сергею Петровичу шел сороковой год, но выглядел он намного моложе. Выше среднего роста, стройный, подвижный, с чистым открытым лицом. Его уверенный взгляд и твердый тон разговора выявляли человека военного. Однако внимательный взгляд мог обнаружить в его живых глазах некую спокойную тревожность, появившуюся там совсем недавно. Эта неясная тревога, а также несколько прядей серебра в темных волосах выдавали в нем человека, немало испытавшего в жизни. Так оно и было.

После успешного окончания летного военного училища, в звании лейтенанта, он был направлен служить на Дальний Восток. Служил он прилежно и через два года досрочно получил звание старшего лейтенанта. Вскоре началась война во Вьетнаме, и его авиаполк был передислоцирован на подготовленный аэродром в социалистической дружественной республике.

Воевал Сергей Ермаков достойно, имел правительственные награды, в том числе ордена Красной Звезды и Красного Знамени. В одном из последних воздушных боев его самолет был подбит и загорелся. На размышление оставались секунды. Сергей, с обожженной рукой, как мог тянул самолет в сторону аэродрома, но момент был критический, пришлось катапультироваться. Уже под парашютом он видел, как взорвался и рассыпался в воздухе его самолет. Крестьяне деревни, возле которой он приземлился, подлечили его, как могли, и сопроводили в ближайшую авиачасть. Вскоре его переправили во Владивосток на лечение.

Теперь, уже в звании полковника, в должности командира авиаполка, получив после длительного периода службы очередной отпуск, он решил провести его в своей деревне, где родился и где прошло его детство. Отринуть от себя, если возможно, все раздумья, заботы, связанные с воинской службой, и полностью отдаться делам деревенским, отдыху на природе; оживить свою уже начинающую черстветь от военных забот душу и посоветоваться с ней о дальнейшей жизни.

Задумавшись, сидел он за столом в комнате большого дома, у раскрытого окна и смотрел на висевшую на противоположной стене картину художника Поленова «Заросший пруд».

«Вот, тоже грустит о прошедшем, – подумалось ему – наверное, вспоминает, каким чистым и просторным был этот труд раньше, в годы ее молодости, и как она любила ходить сюда купаться. А возможно, здесь родилась ее любовь, и как она вся дрожала от возбуждения и желания, бежала сюда на свидание с любимым».

– Да, любовь, – сказал он вслух, – а была ли она у меня? Сорок лет скоро, а кто я такой, чего добился? Нет семьи, детей. Одинокий, никому не нужный. Военная карьера? Это – другое… Похоронить будет некому, никто и не вспомнит.

Подобные настроения появились у него два-три года назад и преследовали иногда. Он пытался всячески сокращать свободное время, загружать себя излишней работой, чем прибавил себе авторитета у высокого начальства. Уже тогда начали появляться на его голове седые пряди и это устойчивое выражение спокойной тревожности в глазах. В своей офицерской молодости он не думал о женитьбе, он вообще считал тогда, что молодой человек до тридцати лет должен делать себе имя, а жениться, как говорится, «никогда не поздно», не понимая, наверное, что высказывание это относится больше к пожилым людям.

Молодые годы пролетели быстро, и вот уже ему за тридцать, он видел, что большинство его молодых сослуживцев женаты, имеют семьи. Некоторые из этих женщин устраивались на работу вблизи места службы, но таких возможностей было немного; некоторые с детьми уезжали к родителям и периодически возвращались к мужьям, но большинство жили полными семьями, при необходимости – на наемных квартирах, разделяя с мужьями все неудобства и тяготы кочевой офицерской жизни.

В этот период один из своих отпусков молодой Сергей проводил в Крыму, у своего дяди – брата его отца. Дядя в прошлом был также летчиком, воевал во время войны, и у них находилось много тем для разговоров.

Там Сергей и познакомился с молодой девушкой, возникла симпатия; она несколько раз затем приезжала к нему, и через год они поженились. Но брак оказался неудачным – она не смогла выдержать условий армейской жизни. Теперь Сергей Петрович понял, что причина была и в другом – между ними не было любви.

Каждый раз, когда он раздумывал о любви, ему почему-то вспоминалось событие, которому он раньше не придавал особого значения. Однако он хорошо помнил всю эту короткую историю.

Было это давно, в пору его молодости, когда он после окончания военного училища, перед отъездом на место службы, приехал на две недели к родителям в деревню.

Была середина лета, стояли жаркие погожие дни. Сергей колол дрова, устраивал к будущей весне цветочную клумбу, помогал по хозяйству; по пять раз в день ходил купаться на реку или ближнее озеро. Там они и познакомились.

Оле было семнадцать лет, ее школьная подруга, с которой она только что окончила школу, пригласила ее в деревню вместе готовиться к поступлению в институт.

Они сидели на небольшой солнечный опушке, невидимой с озера, и спорили над какой-то книгой. Увидев идущего к озеру Сергея, Оля повернула в его сторону голову со спадающими на высокий чистый лоб черными кудряшками, вскинула вверх раскосые насмешливые глаза, громко обратилась:

– А вот и кавалер наш идет – готовый инженер. Разрешите пригласить господина офицера разъяснить небольшой научный вопрос?

Сергей подошел, познакомились.

– Вот, на рисунке, – Оля подвинула к нему учебник, – брусок лежит на наклонной плоскости. Почему же при выводе формулы сил допускается очень небольшое трение; ведь оно может быть разным?

Оля, со смеющимися глазами, потянулась к нему лицом, приготовилась слушать.

Сергей, слегка ошеломленный таким обращением, смотрел на нее с интересом.

Просторная белая рубаха свободна облегала ее молодую, здоровую грудь. Лицо ее казалось красивым и в целом – оригинальным. Прелестно блестели раскосые темные глаза, черные тонкие брови, смугло-розовый тон кожи, алые губы, из которых более полная нижняя выдавалась вперед с капризным видом. Когда она смеялась, лицо ее становилось светлым, детским.

Только на мгновение у Сергея блеснула мысль: «Вот она, моя судьба!»

Он неторопливо и толково объяснил вопрос, сказал:

– Если будут затруднения – приглашайте. Признаюсь, мне в удовольствие общение с такими красивыми девушками.

Оля вдруг стала серьезной. Она внимательно посмотрела на Сергея и задумчиво, казалось – ни к месту, загадочно прочитала:

Говорят, гречанки на Босфоре

Хороши… А я черна, худа.

Утопает белый парус в море —

Может, не вернется никогда!

В последующие дни они встречались почти ежедневно. Со странной быстротой росла между ними взаимная симпатия, влечение, готовое перейти во что-то более близкое обоим. Они вместе ходили смотреть кино, которое иногда привозили из райцентра, ходили в клуб на танцы под радиолу, в лес за поспевшей земляникой, а иногда просто катались на лодке по реке. О любви между ними не было сказано еще ни слово, но быть вместе сделалось уже потребностью.

Последний день перед отъездом Сергея они тоже провели на озере. Оля хорошо загорела, и ее молодое здоровое тело отливало ровным светло-шоколадным тоном. В этот день у нее часто менялось настроение. То она после купания выбегала из воды, быстро встряхивалась, с восторгом в глазах подбегала к Сергею, целовала его то в плечо, то в лицо, говорила радостно: «Как хорошо!» То вдруг ее красивое лицо становилось серьезным, печальным. Он увидел, как она каким-то отрешенным взглядом глядела в никуда и подрагивали ее губы.

– Ты же понимаешь, Оленька, я теперь человек военный, должен явиться в срок, никто не даст мне отсрочку.

– Нет… Что же… Тут и говорить нечего, – отозвалась она как будто бы спокойно, но таким глухим безжизненным голосом, что Сергею стало не по себе.

– Если служба, то, конечно… Надо ехать…

– Не грусти, Оленька, милая, не печалься. Мы с тобой молодые, здоровые, все у нас впереди, все успеем сделать… Я буду писать тебе, будут отпуска. А этот день – это наш день, пусть он запомнится надолго.

– Да, да, ты прав, пусть он надолго запомнится.

Некоторое время они молча лежали на мягкой теплой траве и смотрели в высокое голубое небо; казалось, Оля успокоилась. Сергей, повернув слегка голову, смотрел на ее чуть запрокинутое милое лицо и вдруг увидел на ее шее правее подбородка небольшую темно-коричневую родинку. Он придвинулся и поцеловал ее. Оля обернулась: «Да, я хотела ее вывести, но посоветовали не заниматься этим пустяком. Целуй меня крепче».

И он стал целовать ее прекрасные раскосые глаза, щеки, губы, шею, слышал ее торопливый дрожащий шепот: «Люблю тебя, мой дорогой, мое счастье, мой ненаглядный!» Она прижималась к нему все сильнее, руки его уже не слушались, он терял самообладание, а она с выражением нежной ласки и трогательной смелости продолжала: «Не бойся, мой миленький, я никогда тебя не попрекну, не думай ни о чем. Сегодня наш день, и никто у нас его не отнимет…»

Лежа в оцепенении отдыха и сладкой легкой боли, она тихо сказала: «Чем же я буду жить, когда ты уедешь?..»

Потом они шли домой, молчали, подавленные случившимся счастьем и неизвестностью близкого будущего.

Сергей Петрович хорошо помнил, как, подходя уже к дому, она сказала совсем по-взрослому: «Благодарю тебя, милый мой, я стала женщиной, мне так хорошо, я ни о чем не жалею. Какое-то предчувствие у меня – что-то должно случиться».

Ранним утром следующего дня Сергей уже ехал в Ленинград.

Теперь он сидел и вспоминал. Укорял себя, почему он не придал значения тому первому импульсы души, первой мысли в его мозгу, когда он увидел ее: «Вот она – моя судьба!» Ведь что-то эту мысль ему послало. Почему он не сумел ее разыскать? «Но я искал, – успокаивал он себя, – в первый свой отпуск, который получил только после двух лет службы – куда ни обращался, никто не знал. Была фотография, но не было фамилии, а ее бывшая подруга уехала в другой город».

Сергей Петрович не верил в провидение и предначертанную судьбу, он был материалистом, как и большинство людей в ту эпоху. Когда его однажды спросили, верит ли он в Бога, он ответил: «Этот вопрос меня не волнует, мне важнее, как Бог относится ко мне, и я стараюсь жить так, чтобы он был доволен мною».

Однако прошедшие годы, пережитые события подвигли его к размышлениям о смысле жизни, сущности веры. «Если он существует и всё, что происходит, совершается с божественного ведения, – думал он, – то Бог мне благоволит, а я его надежды не оправдываю. Он послал мне любовь, а у меня не хватило сил бороться за нее. Он спасал меня от смерти. Для чего?! Уж лучше бы я погиб тогда, чем жить никому не нужным, без любви, без семейных забот. Через несколько лет могу уходить на пенсию. И что там делать, как там жить? Одному! Нет, никогда. Буду служить, пока нужен. Вот если бы теперь послал мне Бог семью, я поверил бы в его существование».

В это время стукнула калитка – она всегда стучала, когда кто-то приходил. Сергей Петрович все хотел приклеить туда листок резины, потом раздумал: «Пусть стучит, колокольчик вешать не надо».

Он поднялся, вышел на крыльцо, спустился на кирпичную дорожку.

От калитки шла пожилая женщина. Среднего роста, чуть полноватая, открытое лицо, сшитое по фигуре летнее платье, на седеющей голове шляпка с узкими полями.

Подойдя к хозяину дома, с легкой улыбкой осведомилась:

– Здравствуйте, не вы ли будете Сергей Петрович?

Сергей Петрович чуть склонил голову:

– Я самый и есть, здравствуйте. Чем могу служить?

– Меня Анна Семеновна зовут. Ищу, где можно снять на лето уголок, отдохнуть с внуком. Соседи ваши посоветовали к вам обратиться.

– Очень приятно познакомиться. Но уголка у меня нет, Анна Семеновна, а вот дом – есть, – он указал рукой на дом, – видите, какое у меня домовладение. Старый дом построили сразу после войны, он подкосился, и мы пристроили к нему новый, под одну крышу. Старый отремонтировали, так что он вполне соответствует.

– Наверное, дороговато для нас будет, – с сожалением предположила Анна Семеновна.

– Относительно оплаты не беспокойтесь, Анна Семеновна, – ободряюще улыбнулся Сергей Петрович, – может, и не дорого обойдется, если договоримся. Дело вот в чем. Человек я одинокий, через месяц отбываю на службу, а старики мои лечатся в Крыму – у отца заболевание легких, посоветовали сухой воздух. Гостят там у родственника. Приедут сюда в конце сентября. Два месяца огород мой будет без присмотра. Он небольшой – несколько гряд, сморода, две яблони; картофеля немного. Мне-то он и не нужен особо, но старикам надо, чтобы земля не зарастала. Вот если бы вы, Анна Семеновна, похозяйствовали здесь эти два месяца, я бы с вас никаких денег не брал. У вас внук-то какого возраста?

– Большой уже, в десятый класс перешел.

– Вот и помощник у вас будет.

– Помощник-то он неплохой, да первого сентября в школу надо. Но ничего, я думаю, справятся там с мамой вдвоем.

– Так что же, Анна Семеновна, принимаете мое предложение?

– Да, я согласна. Природа тут чудесная, речка рядом.

– Ну и прекрасно, пойдемте теперь, я покажу ваши апартаменты.

Сергей Петрович провел женщину по дому, усадьбе, рассказал и показал самое необходимое по ведению хозяйства, сказал:

– А остальное узнаете, когда жить будете, я ведь еще месяц буду здесь. Никакой посуды, кастрюли можете не привозить, все это здесь есть, вымытое и чистое. Собственно говоря, для хозяйства даже больше, чем нужно. Разумеется, постельное белье необходимо; личные вещи.

Они успели до поезда посидеть за чаем, поговорить. Анна Семеновна предложила приехать всей семьей в ближайшую субботу.

На следующий день Сергей Петрович прибрался в старом доме, навел там чистоту, сделал кое-какую перестановку, заполнил водой бачок над раковиной, поставил на печную плиту два ведра воды и на всякий случай принес и уложил в деревянный короб у печи немного дров.

Дачники приехали, как и обещали, в субботу. «Победа» привезла несколько картонных коробок с вещами и плотно обвязанную сверху прочной сеткой корзину с котом. Когда выставили всю поклажу на обочину дороги и отпустили шофера, Анна Семеновна представила семью:

– Дочь моя Ольга – врач-стоматолог. Если заболят зубы, будете иметь личного врача.

– Очень приятно, – сказали они оба одновременно с приветливыми улыбками. И хотя Сергей Петрович понимал, что видит эту женщину впервые, от ее улыбки и голоса ему стало неспокойно; ему на миг показалось, что он когда-то уже видел и слышал и эту улыбку, и этот голос, но где – вспомнить не мог. «Но это же не Оля, – подумал он уверенно, – это совсем другая женщина… Что-то я стал частенько задумываться о прошлом. Не дело это, надо как-то встряхнуться, в себя прийти».

– А этот вот молодой человек – мой внук и помощник, – Анна Семеновна полуобняла его за плечо, – в память деда назвали Андреем – учится хорошо, занимается спортом.

Оглядев внимательно плотную, стройную фигуру молодого человека, Сергей Петрович предположил:

– Легкой атлетикой занимаетесь? Специализация – короткие дистанции?

– Совершенно точно, – удивился Андрей, – бегу сто метров 11,2.

– А первый разряд это сколько? – поинтересовался Сергей Петрович.

– Одиннадцать ровно.

– Тогда желаю тебе сбросить эти две десятые до окончания школы – и прямой путь в институт Лесгафта.

– Спасибо, вполне возможно.

– Тогда давайте так, – сказал Сергей Петрович тоном, не терпящим возражений, – женщины наши пусть занимаются хозяйством, а мы с тобой берем коробки и носим домой.

На другой день Сергей Петрович, поднявшись пораньше, после завтрака, взялся за неотложные дела – необходимо было завершить отвод использованной воды от старого дома. Он выкатил из дровяного сарая приготовленную бочку, подвез тачку и начал откапывать землю недалеко от фундамента.

– Доброе утро, Сергей Петрович, не требуется ли помощь? – он не заметил, как подошел Андрей. – Что это вы такое придумали? И бочка вся в дырках; вода будет туда наливаться и сразу же сливаться.

– Это нам и требуется, а для этого нужно сделать что? Расскажи-ка, – Сергей Петрович сделал на лице вопросительное выражение, – вчера я угадал про твой спорт, теперь угадай про мою заботу.

Андрей внимательно осмотрел бочку без днища с одной стороны, с многочисленными просверленными отверстиями по боковой поверхности, посмотрел на торчавшую из фундамента пластмассовую трубу, на приготовленную тачку и предположил:

– Надо выкопать яму на высоту бочки, опустить ее туда пустой стороной вниз и как-то ее верх соединить с трубой от дома. А яму потом можно закрыть толстыми досками.

– Молодец, толково объясняешь и сообразил быстро, – довольным тоном сказал Сергей Петрович, – с тобой можно кашу варить и в разведку ходить. Тогда давай так – я буду копать землю, а ты ее вози и клади валиком за грядами вдоль реки, – Сергей Петрович показал рукой, – там уже есть земля, еще повыше будет, вода весной не пройдет.

Работу они закончили к концу дня, когда Ольга Николаевна уже собиралась к поезду – ехать в город. Андрей пошел ее провожать, а Сергей Петрович не смог устоять перед настойчивым приглашением Анны Семеновны отужинать у нее.

– Только я прошу вас, Анна Семеновна, не выставлять на стол много – жарко сегодня, да еще мы с Андрюшей подустали, есть не хочется – что-нибудь полегче.

Он сел за стол, добродушно улыбнулся:

– Я понимаю, Анна Семеновна, что вас интересует личность хозяина дома, это естественно, на эту тему мы еще не успели поговорить – а надо. Скажу о себе коротко – человек я военный, служу в Хабаровске, дослужился до командира. Одинокий – как-то так получилось – сначала не торопился, когда очнулся – поздно стало. Вот, пожалуй, и вся моя простая история.

Анна Семеновна поставила перед ним миску хорошо приготовленной окрошки и тарелочку с хлебом, разгладила ладонью чистую скатерть на углу стола, сказала задумчиво:

– Неисповедимы пути Господни, а уж наши-то – тем более; если бы знать наперед хоть один шажок, может, по-другому бы получилось. Хотя навряд ли, – она помолчала немного, – у каждого своя судьба, своя дорога, и свернуть с нее никому не дано.

Она вздохнула протяжно:

– Впрочем, случаи такие нередки. Вот хоть бы у нас. Родили мальчика, а от кого?! Его – этого человека, не знала и не видала. Когда подрос Андрюша, мама сказала ему, что его отец погиб во вьетнамской войне – летчиком он был.

Сергей Петрович вздрогнул, ложка застыла в его остановившейся руке, невидящим взглядом он смотрел в стол. Откуда-то до его слуха долетали слова: «Андрюша подрастал, забот прибавлялось, но была и радость, и счастье, пусть и не полное», – Анна Семеновна еще раз вздохнула, улыбнулась:

– Но поддаваться грустным думам нельзя, за свое счастье надо бороться. Может, это очевидно, общеизвестно, как говорят – банально, но это действительно так. А если опустить руки и чего-то ждать, – на своей жизни можно поставить крест. Счастье само не приходит, его надо заслужить.

Сергей Петрович поднялся из-за стола:

– Спасибо, Анна Семеновна, очень вкусная окрошка, – он прошел к двери, обернулся, – и за науку тоже. А то стал кое-что забывать. Доброго вам здоровья, до завтра.

Дома он еще долго сидел у окна и смотрел в белую ночь, не замечая ее прелестной, светлой красоты, неподвижного воздуха, медленно тающих золотых лучей от уходящего за лес красного солнца. В его душе росло чувство близости чего-то важного, значительного, что повернет его жизнь, придаст ей смысл; ощущение еще неопределенной радости и какого-то счастья.

Утром он проснулся рано. Почему-то было темно в комнате и на улице. Он подошел к окну.

Гроза шла прямо на него, с южной стороны, от близкого леса. Еще больше потемнело. Низко, с тревожными криками пронеслись куда-то испуганные птицы. Внезапно молния наклонно пронзила темное небо, оглушительный треск раздался на все пространство, и сразу же, издалека, все приближаясь, катился медленный, все набирающий силу и сотрясающий землю гром. Темные тучи медленно сходились, расходились, и вдруг сквозь них прорвался яркий солнечный луч, упал на землю, и сразу хлынул косой и широкий ливень. Он с размаху колотил по реке, крыше дома, траве, кустам, широкими потоками накрывал землю.

Сильная вода с металлических карнизов под крышей с шумом и треском летела вниз и быстро наполняла установленные по углам дома большие бочки. Сергей Петрович подумал, что этих бочек будет мало и, если гроза задержится, вода может разлиться широко по ровной усадьбе.

Но, как это часто бывает в середине лета, гроза закончилась внезапно, как и началась, а дождь становился все слабее и, видимо, удостоверившись, что полил все исправно, улетел дальше.

Сергей Петрович отправился на кухню готовить завтрак, одновременно решая, каким делом будет заниматься сегодня. До конца отпуска их оставалось два. Изготовить широкую скамью с подлокотниками и установить ее вплотную к дому со стороны реки. И второе – распилить березовые хвосты, сваленные у сарая в прошлом году, расколоть чурбаны и сложить дрова в сарае в поленницу.

Пока он завтракал, неспешно собирался, жаркое солнце уже порядочно высушило землю и траву. Он открыл сарай, выбрал необходимый инструмент, взял рулетку и пошел к дому прикинуть размер скамьи, место расположения.

От реки, свежий и умытый, с веселым видом, свойственным здоровой молодости, шел Андрей с полотенцем в руке.

– Доброе утро, Сергей Петрович, чем будем сегодня заниматься?

– Согласен, утро после грозы замечательное. Дышать легко, сиренью пахнет. Ночью концерт слушал – соловьи давали. Ты, наверное, спал крепко. Сегодня отдыхай, а то бабушка твоя сердиться на меня будет. Со скамейкой я один справлюсь, а денька через два поможешь мне дрова пилить, если будет желание.

– А мне что делать, книги читать не хочется, отдохнуть от них надо.

– Возьми дома одеяльце небольшое и загорай у реки, только поначалу недолго; купайся. А к вечеру можно пойти рыбу половить, расскажу тебе про мое место – его найти легко. Там водятся крупные окуни. После обеда жду тебя в гости, сыграем пару партий в шахматы. Умеешь?

– Средненько, примерно под третий разряд.

– И я на таком же уровне, значит нам будет интересно.

Они разошлись по своим занятиям, и Сергей Петрович принялся рисовать на бумаге скамейку.

Он всегда удивлялся, как многие плотники без всяких чертежей и рисунков строили непростые деревянные конструкции «на глазок», «по месту», пользуюсь лишь так называемой чертой, отвесом; как могли держать в голове все размеры, углы, наклоны, градусы.

Сергей Петрович работал методом конструктора. Он нарисовал общий вид, сообразуясь с размерами имеющихся у него пиломатериалов – брусков, реек, досок, раздетализировал его и отправился домой готовить себе обед, думая приступить к изготовлению частей скамьи во второй половине дня.

После обеда он вынул из шкафа обернутую полотном шахматную доску и шкатулку палехских мастеров с шахматными фигурами. Установил все фигуры на доску и с привычным удивлением посмотрел это изумительное произведение искусства. Вырезанные из мягкого дерева, покрытые лаком и затем разрисованные, они все были разные. Надменные, властные короли, ферзи-королевы – гордые и важные красавицы, боевые слоны с выставленными вперед бивнями, вздыбленные кони с разъяренными мордами, крепостные башни с бойницами наверху и смотровыми щелями. Одинаковыми по форме были лишь рядовые воины с мечами на поясе. Одна армия имела общий фон ярко-желтого цвета, другая – темно-красного.

На внутренней поверхности шахматной доски, на врезанном и вклеенном прямоугольнике из другого дерева красивым шрифтом была сделана дарственная надпись: «Уважаемому командиру, другу и товарищу Ермакову Сергею Петровичу в день рождения от офицеров полка. 1973».

Сергей Петрович вспомнил эту историю с некоторым чувством неосознанной вины и даже оттенком стыда. Этот подарок был заранее заказан офицерами палехским мастерам втайне от командира и по стоимости, как он потом узнал, превышал годовую зарплату офицера. Он тогда категорически отказался от подарка и приказал хранить его на складе. Только через месяц, после разговора с дивизионным командиром, он принял подарок. Была возможность возвратить часть денег офицерам, но все они твердо отказались, посчитав такое действие выражением неуважения их чести и достоинства.

Сергей Петрович прилег отдохнуть, закрыл глаза. Годы службы приучили его к чуткому сну; ему послышался сквозь сон какой-то шорох. Он приоткрыл один глаз. За столом сидел Андрей и с удивлением рассматривал шахматные фигуры, шкатулку. Затем он перевел взгляд на портреты, висевшие на стене по обе стороны от картины «Заросший пруд». На одном портрете был изображен Сергей Петрович в военной форме с орденами на груди, на другом – он же в год окончания школы, вместе с родителями.

– Эти шахматы будут отвлекать твое внимание, может, возьмем простые? – спросил Сергей Петрович, поднимаясь с дивана.

– Нет, нет, Сергей Петрович, давайте в эти играть, – Андрей поправил несколько фигур, – никогда не видел такого чуда, может, только в музее есть.

– Ну что-же, начнем, пожалуй. Раз у меня белые, делаю первый ход – Е2 – Е4.

Разыграли дебют, и Сергей Петрович по уверенному и быстрому его исполнению понял, что его противник теорию знает неплохо, что надо быть осторожнее. Это ему удалось, он избежал ошибок и в первой партии победил.

Снова расставили фигуры.

Андрея интересовали ордена, и он спросил:

– Вы воевали во Вьетнаме летчиком и самолеты американские сбивали?

– Точно так, и сбивать приходилось.

– Страшно было?

– Я думал, ты спросишь, сколько я сбил самолетов, а ты молодец – задал главный вопрос, – Сергей Петрович помолчал, раздумывая, сказал: – Нет такого человека, который не боялся бы смерти. Но со страхом в сердце идти на опасное дело нельзя – побьют. Должна быть уверенность в своем мастерстве, точный расчет, смелость, вера в свое превосходство, тогда у страха нет места, и он уходит. Только тогда победишь.

– Красивые ордена, никогда не видал живьем, – сказал Андрей, еще раз взглянув на портрет.

– Вот сейчас вторую партию сыграем, и покажу тебе эти ордена, – пообещал Сергей Петрович.

– А на другом портрете ваши родители?

– Так точно, и между ними я, в десятом классе тогда учился.

Андрей внимательно посмотрел на портрет, сказал:

– Вы здесь на меня похожи.

Сергей Петрович медленно повернулся к портрету, некоторое время смотрел на него, словно видел его впервые, перевел взгляд на Андрея, сказал:

– Похожих людей очень много бывает, не считая двойняшек и близнецов. Ты, наверное, знаешь – многие цари, императоры и раньше, и теперь находят себе дублеров – похожих на них людей, чтобы в некоторых случаях они могли заменить их. Наш Сталин имел двойника – он был артистом и исполнял его роли в фильмах.

Сергей Петрович сделал пригласительный жест рукой:

– Прошу, коллега, ваш ход.

Вторая партия у него не задалась, он сделал две необязательные ошибки, долго задумывался над ходами и проиграл.

Он встал из-за стола, выдвинул ящик старинного комода, достал две коробочки, положил на стол перед Андреем:

– Смотри, что хотел.

Андрей аккуратно вынул орден Красной Звезды, погладил пальцами его ребристую поверхность, покрытую красно-рубиновой эмалью, солдата с винтовкой в серебряном кольце в середине ордена, перевернул его, покрутил винт крепления, положил на ладонь:

– Тяжеловатый.

– Да, совершенно верно, за нелегкий труд даются эти ордена, – Сергей Петрович открыл другую коробочку, вынул орден Красного Знамени, – а этот орден получил в последний год войны в 1972-м. Долгое время он считался в нашей стране главным орденом, да и сейчас – один из самых почетных.

Андрею он понравился больше. Изготовленный из серебра, покрытый белой эмалью, обрамленный золотым венком, с красным рубиновым знаменем.

Следующий день выдался пасмурным – ни солнца, ни дождя; теплым, со смешанными запахами разнотравья. Легкий дождь прошел ночью, и трава еще не успела просохнуть.

Сергей Петрович взглянул в окно – на верхней жерди изгороди у реки сидел кот Кузьма и напряженно смотрел вниз, в траву. Он ждал. Он исправно исполнял свою природную способность поставлять мышей для хозяев. Первый, кто утром открывал дверь в прихожую, всегда смотрел вниз, на резиновый коврик – там, как правило, лежали мыши. Одна, две, а однажды – четыре в рядок.

Кузя ловил их ночью и приносил на коврик, на глаза хозяевам. Он точно знал, что хозяева их принимают и очень им довольны, потому что утром часто давали ему то, что он особенно любил – сардельки, рыбу, сметану. После этого он терся о ноги кого-нибудь, благодарно жмурился от удовольствия, долго мылся, потом прыгал на кровать и отдыхал.

За короткое время он обследовал всю усадьбу, побывал во всех углах и никуда не убегал, здесь его все устраивало, здесь все было для его жизни, и он чувствовал себя полным хозяином. Прогонял чужих котов, поэтому иногда раздавался откуда-то истошный вой, шипение и рычание жестокой битвы. Потом все стихало, и Кузя ходил по усадьбе как хозяин и сторож.

Теперь он сидел на заборе еще и потому, что было сыро после дождя, а по мокрой траве он ходить опасался; но, если дело требовало, он жертвовал удобствами. Но вот он увидел внизу что-то серьезное; легонько виляя всем телом, подбирая поближе задние ноги, он вдруг прыгает вниз с полутораметровой высоты в мокрую траву. На этот раз его ждала неудача. Над травой показалась недовольная морда. До чистый тропы – три метра; тремя высокими прыжками он преодолел это расстояние, оказался на резиновой дорожке, энергично встряхнулся несколько раз и направился к дому.

Подходящий день выдался и для рыбалки, и, по совету Сергея Петровича, Андрей, наковыряв в старой навозный яме резвых красных червей, отправился на рыбный промысел по пути, обстоятельно указанному Сергеем Петровичем, – к разрушенной мельнице.

А сам хозяин дома продолжил свою работу, которая уже не представляла затруднений. Надо было срастить и жестко закрепить уже готовые детали – строганые рейки сидения и его спинки, бруски боковин и подлокотников, периметр основания. К середине дня он справился с этой работой; осталось лишь покрасить скамью. С чувством хорошо выполненного дела он убрал весь инструмент, подмел оставшийся мусор и, довольный своей работой, сел на скамью отдохнуть.

Небо светлело, ничем не нарушалась многозвучная тишина. Сергей Петрович смотрел на реку и не видел никакого признака ее движения; он даже встал, пытаясь найти эти признаки. У вершины большого камня посредине реки, где вода всегда плескалась, было тихо. Вполне можно было подумать, что река несла свои воды, или лучше – плыла, бесшумно единым большим пластом, но никак не – «текла».

Позвякивая ведром, к реке шла Анна Семеновна; она набрала воду с нависавших над рекой мостков и повернула обратно. Увидев сидящего на скамье Сергея Петровича, она опустила ведро на землю и с выражением великого удивления обратилась:

– Сергей Петрович! Это что за чудо? Вчера здесь не было ничего, а сегодня – новая шикарная скамья, – она подошла, присела на нее, провела рукой по гладкому подлокотнику, покачала головой, – ну и мастер вы, Сергей Петрович, не только в военном деле, но и в плотницком. Не пропадете вы на гражданке.

– Вы уж слишком, Анна Семеновна, скамейку сделать – не дом поставить. А насчет гражданки… Раздумываю. Может, остаться на службе, пока не выгонят. Идти некуда кроме как к родителям… А хочется иметь свое.

Они помолчали недолго; Анна Семеновна, задумавшись, сказала твердо, уверенно:

– Вам, наверное, и сорока лет еще нет. По нашим женским меркам, вы – еще молодой человек, а на своей мечте уже хотите крест поставить. Выбросьте это из головы и не думайте. Какая там сверхсрочная, вам надо жизнь свою устраивать, вас девушки ждут на гражданке. Если сами не встретите, так вас найдут, такого героя-красавца. Да-да, что вы так на меня смотрите? Досыта ведь навоевались уже. Странно мне, Сергей Петрович, слышать от вас, немало в жизни перенесшего, такие настроения.

Они снова недолго помолчали.

– Спасибо, Анна Семеновна, за ваши слова. Вот ведь как получается, иногда и нам – людям, познавшим жизнь, с серебром на голове, тоже требуются советы старших – людей мудрых и добрых.

– Так жизнь наша устроена, – улыбнулась Анна Семеновна, – старшие учат и воспитывают младших и сами же к ним подстраиваются. Получается единая семья – скрепа народная.

– Мудрец вы, однако, уважаемая Анна Семеновна; признаюсь, предложение ваше мне понравилось, надо обдумать.

– Я рада.

Она поднялась со скамьи:

– Что-то долго Андрюши нет, обедать пора.

– Причина тут одна – рыба задержала, – предположил Сергей Петрович, – если клев хороший, от него не уйти. Меня, помню, и дождь шел – половина семьи искала. Придет скоро, не беспокойтесь.

Андрей пришел с веселым видом победителя; на ивовым пруте в его руке висели четыре крупных окуня. Он легонько постучал в окно.

Сергей Петрович вышел на крыльцо, взглянул на улов, лицо его выразило одновременно удивление и удовольствие.

– Ну-ка, ну-ка, – он подошел, взял из рук Андрея ивовый прут с окунями, приподнял. – Красавцы, да тут почти два килограмма – жаркое хорошее будет, а где же мелкая рыбешка?

– Мелкую отпустил, пусть подрастает.

– Благородно с твоей стороны, – пошутил Сергей Петрович. Он отступил на шаг, с важным видом вытянул вперед руку, возгласил: – Отныне посвящаю вас в почетные рыбаки с присуждением звания «Рыцарь рыболовства». Постой тут, это событие надо запечатлеть.

Он ушел в дом, вынес фотоаппарат; после фотографии поинтересовался:

– Где же ты их поймал; на моем месте?

– На вашем месте поймал одного, прошел дальше, за плотину, и там есть еще один омуток; вот там я и добыл остальных.

– Молодец, иди теперь, показывай бабушке свою добычу, пускай чистит.

Жаркое была изготовлено на другой день к вечеру, когда приехала из города после рабочей недели мама Андрея Ольга Николаевна.

Она сообщила, что приехала не на выходные, как ожидалось, а в отпуск, на весь месяц. Ее детскую стоматологическую поликлинику закрывали на ремонт, и весь персонал отправили в отпуск.

Сергей Петрович был приглашен на жаркое, отказаться было неприлично, и все четверо расположились за столом, на середине которого стояло широкое блюдо с кусками приготовленной рыбы с золотистой корочкой. Комната наполнилась невероятно аппетитным, приятным запахом. Анна Семеновна, ловко орудуя большой деревянной вилкой, положила всем на тарелки по два куска, объясняя:

– Рыба крупная, кости вынимались хорошо, так что не опасайтесь, кушайте, сколько влезет.

– А у меня есть хорошее вино, как раз под рыбу, на нем так и написано. Заодно и за мой отпуск. Возражений нет? – Ольга Николаевна окинула всех милой улыбкой. Возражений не было. Она поднялась, достала из серванта красивую бутылку, прочитала на ней слова «…and fish», подала Сергею Петровичу: – Пробка вынута, разливайте.

Сергей Петрович обошел стол, разлил вино, поднял рюмку:

– За здоровье отпускницы; знаю, Ольга Николаевна, в вашей профессии и с таким контингентом много требуется нервов, терпения, да и ответственность присутствует. Как-то надо восстанавливаться. И скажу я вам – в нашей тихой захолустной деревне как раз это и возможно. Купайтесь, загорайте, ходите в лес за ягодами, с Андрюшей на рыбалку, и все будет в порядке. Заодно – и за первый успех юного рыболова, очень качественный успех. И еще – за нашу дружбу.

– Спасибо, Сергей Петрович, за хорошие пожелания, – улыбнулась ему Ольга Николаевна, – но с походами в лес затруднение – надо знать туда дороги, места ягодные, грибные.

– Да, знать надо, – Сергей Петрович ненадолго задумался, – что успею, я вам покажу-расскажу, а еще посоветую, – он повернулся к Анне Семеновне, – познакомиться с соседкой напротив – Евдокией Петровной. Она одинокая, сын ее в городе живет, старая лесовичка, все тут знает, женщина добрая, общительная.

– Да, я с ней уже познакомилась, вчера приходила ко мне на смотрины, чай пили.

– Ну и отлично. Что еще я хочу вам сказать, – Сергей Петрович приподнял голову, мечтательно задумался. – Вот… В некоторые моменты, когда хочется вспомнить что-то главное, важное, особенно это бывало у меня во Вьетнаме, – вспоминается детство, моя деревня, наши походы на озера. Как мы со старшим братом и его другом перетаскивали по короткому, полузаросшему мхом ручью лодку из одного озера в другое, как рубили еловые лапы и строили шалаш, разжигали костер и варили уху из окуней в котелке; искры костра в светлой тихой ночи. Вспоминается тишина, когда утром сидим в лодке на середине озера с удочками наготове и смотрим на восток, где восходит солнце… Странно все это… Сколько событий успели пережить за нашу еще недолгую жизнь, а вспоминается именно это – восхитительная красота природы нашей. К чему я это говорю? К тому, что я приглашаю вас в поход к озерам. Подышать лесным ночным воздухом, узнать, почему солнце не медленно выходит из-за леса, но выскакивает сначала и останавливается. Ну и, конечно, наловить рыбы.

– Однако дипломат вы, Сергей Петрович, – улыбнулась ему Ольга Николаевна, – сначала заинтересовали, заинтриговали, а затем предложили.

– Мама, соглашайся, а то уедет скоро Сергей Петрович и пропадет наш поход, – Андрей просительно смотрел на нее.

– Я бы согласилась, да лодка не выдержит четверых, – добавила Анна Семеновна.

– Хорошо, я согласна, а когда это будет? – спросила Ольга Николаевна.

– Где-нибудь дня через два; надо собрать и приготовить все необходимое и угадать с погодой.

– А как угадать-то? – спросил Андрей.

– Для этого существуют приметы – их много. Например – дым от костра, если он вверх идет – к хорошей погоде, если стелется – к дождю. Или вечерняя роса на траве – чем она обильнее, тем жарче будет день. И еще много всяких других.

Весь следующий день Сергей Петрович подготавливал инвентарь. Топорик, саперную лопатку, немного посуды – две кружки, две мелкие тарелки, котелок, спички, одну подлиннее и две короткие удочки, резиновые полусапоги, крючки рыболовные, нож, моток веревки, байковое одеяльце, два термоса с чаем, соль, перец и многое еще другое.

Все это следовало уложить в два рюкзака. И самое главное – три баночки с червями; добыть их на месте – на моховых болотах было невозможно ввиду их полного там отсутствия.

Отправлялись через два дня, к вечеру. Сначала прошли три километра по старой грунтовой дороге до бывшей деревни Карбусель, полностью сгоревшей во время войны. Тогда в этих местах проходила линия обороны, и люди теперь видели здесь траншеи, землянки, доты, находили старое негодное оружие, гильзы от снарядов, патроны.

За деревней свернули на широкую, утоптанную грибниками, охотниками лесную тропу и углубились в еще редкий березовый лес, прозрачный, светлый с высоким папоротником. Далее пошел смешанный лес – осина, сосна, ель. Местами шли как по ковру – землю устилал мягкий серебряный мох. С легким шумом разлетались в стороны птицы. Солнце уже перешло на другую сторону неба, яркий свет еще пылал на кронах деревьев, окрашивал их нежной позолотой. Внизу еще светло и тихо. Густой смешанный запах хвои, вереска, можжевельника, гнилых пней, смолы, ландышей; между их широкими листьями висели созревшие оранжевые ягоды.

Сергей Петрович обернулся, спросил:

– Ну как, какие-нибудь впечатления имеются?

– Чувствую себя превосходно, – ответила Ольга Николаевна, – запахи чудесные, лучше французских духов. В Павловском парке такого очарования не найти. Замечательно, и не устала совсем.

– А ты, Андрей, что чуешь?

– Хорошо, конечно, но рюкзачок потягивает.

– Терпи, казак, на солдатской службе потруднее будет. Уже немного осталось – с километр.

Наконец лес окончился, и они вышли на открытое чистое место – песчаную возвышенность, с которой открывалось широкое, на несколько километров вдаль и ширину пространство болот с многочисленными лесными островками и несколькими блестевшими от вечернего солнца озерами. Однако этот неоглядный простор имел границы – где-то далеко угадывалась стена леса, а в середине этой дали возвышалась холмистая гряда.

Завороженные величественным зрелищем, они долго стояли и смотрели на эту простую, великую ширь.

– Наверное, этот простор мне будет вспоминаться, даже если я увижу в жизни много других чудес, – сказал Андрей.

– Благодать, лучше морских далей. Будем здесь жить, пока не закончатся продукты, – сказала Ольга Николаевна, – невозможно оторваться от этой красоты; художника надо сюда.

– Наше озеро Черное – перед нами, – Сергей Петрович указал рукой на ближайшие два озера, – они соединялись раньше ручьем, а теперь он зарос мхом, но, может, вода как-то проходит внизу и имеется сообщение.

Они спустились вниз и по еле заметной тропе направились в сторону озера. К другим озерам, расположенным дальше по этому безбрежному болоту, рыбаки ходить опасались. Берега там топкие, качались под ногами и легко пробивались шестом, а внизу – вода.

Они шли по полузатопленным, прогнившим деревянным жердям, проложенным здесь когда-то, возможно, во время войны – для переходов. Под ногами мох проседал, выступала рыжая вода, внизу что-то булькало, шуршало. Вдруг, казалось, из-под самых ног один за другим начали вылетать со страшным шумом и хлопаньем крыльев черные тяжелые тетерева и, торопливо, но постепенно набирая высоту, разлетались кто куда. Не было бы за спиной рюкзака, Андрей, наверное, бросился бы их ловить.

Наконец они вышли к озеру. Невысокая трава стояла по его берегам, островки желтых лилий цвели на воде.

– А почему озеро черного цвета? – спросил Андрей.

– Утверждать не буду, – ответил Сергей Петрович, – но говорят – от торфа на дне; он накапливается там слоями и дает озеру такой свет, хотя вода в нем совершенно чистая.

Пройдя по берегу еще немного, они остановились на большой полянке, у старого ветхого шалаша. Здесь же чернело место для костра и лежали старые обугленные головешки.

– Всё, пришли, – Сергей Петрович осмотрелся, – замечательное место, как для нас приготовлено. Так, Андрей, снимаем рюкзаки, вынимаем топор, моток веревки, будем делать шалаш. Вам, Ольга Николаевна, – отдохните немного, берите удочку, баночку с червями, ловите рыбу для ухи, потом мы поможем.

Сергей Петрович находил поблизости подходящие ели и обрубал нижние разлапистые хвосты, а Андрей таскал их к шалашу. Начиная с низа, они обложили еще прочный остов шалаша еловым лапником в два слоя и, привязав к вершине веревку, плотно обвязали ею по кругу весь шалаш. Старый лапник внутри заменили свежим, пахучим и расстелили на нем байковое одеяльце для Ольги Николаевны.

С рыбной ловлей у нее не получилось – поймала всего двух небольших окуньков, поэтому последовала другая команда. Ей поручалось разобрать рюкзаки, а Андрею – натаскать сухостоя и валежника для костра. Сам Сергей Петрович, взяв удочку подлиннее и банку с червями, пошел по берегу дальше, на свое старое место. До вечерней зари рыба берет лучше, чем днем, и он за короткое время поймал около десятка небольших окуньков. Их вычистили, промыли и залили в круглом солдатском котелке чистой прозрачной водой из Черного озера.

Сергей Петрович знал от местных рыбаков, где искать лодку и металлический штырь для костра. Он уложил этот штырь над костром на два забитых по обе стороны кола. Подвесили на проволоке котелок и развели костер.

Ольга Николаевна сидела на пеньке, с видимым удовольствием наблюдая за работой. Увидев неладное, на ее взгляд, в работе мужчин, она выразила свое мнение:

– Сомневаюсь я, что у вас все получится; чтобы рыба варилась, необходимо постоянное пламя под котелком, а у вас, во-первых, мало натаскали деревяшек, и во-вторых – надо постоянно сидеть у костра и поддерживать огонь.

– Уважаемая Ольга Николаевна, – с приятной улыбкой обратился к ней Сергей Петрович, но она тут же его перебила:

– Никогда мне не нравилось слово «уважаемая» – какой-то формализм, неискренность, придумайте что-нибудь другое.

– Хорошо, буду вас называть – милая Ольга Николаевна, не возражаете?

– Возражаю. Хотя уже лучше, но тоже как-то с оттенком фальши. Зовите меня просто по имени, а вы для меня – Сергей Петрович – иначе я не могу, потому что вы внушаете уважение.

– Хорошо, согласен. Так вот, Оленька…

– Опять не то, не надо – Оленька. Зовите просто – Оля, мне будет приятно.

– Хорошо, Оля, я согласен. Я хотел сказать, что сушняка мы натаскали, сколько нужно, а поддерживать огонь придется вам с Андрюшей, потому что я отправляюсь на поиски лодки.

Они натаскали целую гору сушняка и хвороста, Сергей Петрович направил огонь костра, сказал: «Вот так поддерживаете, иногда помешивайте сверху в котелке, не забудьте положить приправу, а я пошел искать лодку, скоро вернусь». Он надел резиновые полусапоги и отправился по сухому берегу в сторону бывшего ручья. Берег постепенно снижался, уходил в болото, вода хлюпала под ногами, но шел он уверенно – деревенские рыбаки его предупредили, что прячут они лодку в этом месте для ее сохранности, подальше от глаз чужих людей. Лодка скрывалась в высоких зарослях осоки, и пришлось ее тащить до чистой воды.

Ольга Николаевна с Андреем успешно справлялись со своими обязанностями; пламя костра облизывало днище котелка, в нем тихо побулькивало, и уже долетал до них насыщенный, ароматный запах свежей ухи.

– Знаешь, мама, мне кажется, Сергей Петрович – хороший человек. Его любят офицеры, сделали ему дорогущий подарок, называют его другом и товарищем. Ордена у него – самые почетные, я их видел. Он когда мылся на реке, я видел у него на руке, от плеча до локтя красные пятна. Бабушка сказала, что такие пятна от огня остаются.

– Он человек военный, Андрюша, был на войне, а там всякое бывает.

– Да, конечно. Хорошо, что теперь нет войны.

– Ты сходи за кружками, скоро будем уху разливать, да ложки захвати.

С озера послышались плески воды; Ольга Николаевна подошла к берегу. Лодка приближалась, зашуршала травой, остановилась.

– Лови, Оля, веревку, натяни и держи крепко.

Сергей Петрович спрыгнул на берег, привязал веревку к дереву, сказал:

– Хотя и с плоским дном, но вместительная, прочная, а с управлением как-нибудь справимся. Как уха?

– Сейчас пробовать будем, – она оглядела его с головы до ног, спросила: – Где-то в воду провалились? Надо вам переобуться. А я пойду соберу ужин.

Они с Андреем вынесли из шалаша оставленный кем-то невысокий чурбан с короткой доской и, используя пень от срубленного дерева, устроили небольшой столик, закрыли его бумагой, газетами. Положили на него хлеб, бутерброды, вареные яйца, термос с чаем, пучки молодого укропа и лука.

– Ответственный момент! – возгласил Сергей Петрович с поднятой вверх ложкой. Он подошел к костру, помешал сверху в котелке, зачерпнул ложкой, подул на нее и попробовал на вкус. Его серьезное лицо выразило высшее удовольствие:

– Вкус – изумительный, настоящая уха! Восхищаюсь искусством повара! – он наклонил голову в сторону Ольги Николаевны, положил в руку сложенную слоями бумагу, приподнял котелок, отвязал проволоку, аккуратно разлил уху по кружкам, сказал: – Пусть немного остынет, а пока полюбуйтесь природой.

И любоваться было на что.

Солнце уже скрывалось за лесом, но было светло, тепло – стояли белые ночи. Огонь костра то разгорался, то угасал; дым его тонкими змейками струился вверх. Тишина и покой понемногу овладевали всем пространством. Только иногда они нарушались скрипучим шорохом пролетающих над озером уток, выстрелами прутьев в костре, плеском воды от удара крупной рыбы. На траве, кустах появилась обильная роса. Капли ее падали в озеро и быстро расходились неширокими кружками. От густой хвои деревьев шло тепло – много его накопили за жаркий день хвойные иголки и теперь отдавали.

Солнце в эту пору недолго пряталось за дальними лесами, и рыбаки после ужина стали укладываться на ночлег – подниматься надо пораньше. Они набили травой второй рюкзак, вручили его Ольге Николаевне в качестве подушки и улеглись спать в шалаше на мягкой еловой подстилке.

Проснулись через два часа – бодрые, энергичные, без всяких признаков усталости. Должно быть, два-три часа сна в лесу стоят многих часов сна в городских квартирах, в спертом воздухе промышленных городов. На востоке уже наливалась нежным светом заря, широко голубело небо. Но все кругом еще спало. Спала листва на деревьях, спала вода и рыба, спали желтые лилии, спали птицы. Крупная роса чаще подала в воду озера. Легко дышалось чуть прохладным, свежим и пахучим лесным воздухом.

– Костер разжигать не будем, – сказал Сергей Петрович, – позавтракаем бутербродами с горячим чаем и в лодки – время не ждет, до восхода надо быть на месте. Сюда вернемся после рыбалки.

После завтрака уложили в лодку удочки, банки с червями и расселись по местам. Ольга Николаевна – на носу лодку, Андрей – на средней скамейке, Сергей Петрович – на корме. Оттолкнувшись веслом от берега, он направил лодку к середине озера. Там они остановились, разобрали удочки, стали ждать восхода солнца.

– А разве сейчас нельзя ловить? – поинтересовалась Ольга Николаевна.

– Ловить-то можно, но навряд ли что получится, – серьезным тоном ответил Сергей Петрович, – ведь рыба не вся проснулась, и они договорились, что хватать наших червяков они начнут только с восходом солнца, чтобы никому не было обидно, у них там дисциплина строгая.

– А я попробую.

– На крючок насаживайте по половине червяка, иначе нам их не хватит, – посоветовал Сергей Петрович.

Ольга Николаевна сделала первый заброс и стала поглядывать на поплавок, но он спокойно лежал на воде.

Заря разгоралась все ярче. Поднимался легкий прозрачный туман. В тишине и безветрии над водой вдруг пролетело первое воздушное облачко тумана и растаяло невдалеке, за ним заклубилось и пролетело другое. Над далеким лесом, на востоке, голубой свет постепенно и быстро менялся алым и красным, небо все выше и шире голубело, и наконец появился огненный сполох; он разрастался, разгорался все ярче и вдруг, как-то сразу до половины выскочил вверх огненный огромный шар и остановился. Его лучи устремились на всю землю, побежали по верхушкам деревьев, по всей глади озера. Все осветилось, заиграло светом, запело.

Начался сумасшедший клев. Поплавок не задерживался на поверхности воды, он сразу же уходил вниз.

– Не торопитесь, ребята, работайте спокойно, плавно. Мы ведь не за рыбой сюда пришли, а отдохнуть на природе, – посоветовал Сергей Петрович.

Он намеренно поставил Андрею небольшую глубину погружения, Ольге Николаевне – побольше и себе – еще больше – на полтора метра. Андрей таскал одного за другим мелких окуней, Ольга Николаевна – намного реже и окуней покрупнее. Сергей Петрович спокойно наблюдал за своими рыболовами, давал советы, помогал отцеплять рыбу и готовить червей, изредка наблюдая за своим поплавком. Когда он ушел вниз, Сергей Петрович открепил от борта свое короткое удилище и подсек рыбу. Попался крупный окунь, на полкилограмма.

– Я тоже хочу таких ловить, – поняв причину, сказал Андрей недовольным тоном. Он поднял поплавок повыше и теперь уже спокойно сидел на скамье и посматривал по сторонам.

Ольга Николаевна вытянула еще одного упористого окуня, втащила его в лодку, отцепила, улыбнулась Сергею Петровичу:

– Уже восьмой! Хорошо! Давно так не отдыхала.

Сергей Петрович смотрел на нее с внезапно родившейся в его груди радостью и удивлением:

«Когда же это случилось? – подумал он. – Мне стало нравиться в ней все – ее манеры, движения, разговор, ее улыбка и любопытный взгляд… Кажется, с момента нашего знакомства, когда показалось мне что-то близкое и знакомое в ней. – Но тут же восторженное выражение в его душе потускнело: – Мне скоро уезжать! Что же это такое?! Снова – как тогда!»

– Сергей Петрович! Смотрите! – кричал Андрей, указывая на его короткую удочку, которая дергалась и стучала в своем креплении. Сергей Петрович схватил ее, потянул на себя, но рыба под водой сдаваться не желала, она долго и медленно водила леску в глубине. Сергей Петрович потянул ее – под водой показался яркий бронзовый блеск, подтянул к борту и левой рукой, ухватив за голову, втащил рыбу в лодку. Это был ленивый линь с золотой чешуей и черными плавниками; он лежал на дне лодки и шевелил хвостом. Все с восторгом смотрели на эту красоту.

Клев прекратился так же внезапно, как начался. Рыбаки смотали свои удочки и поплыли к берегу.

Рыбу переложили из лодки в брезентовый мешок, опустили его в рюкзак. Сергей Петрович отправился ставить лодку на место, а когда возвратился, все было собрано, место ночлега выглядело уютно, чисто; лишь в потухшем костре оставались догоревшие головешки.

День обещал быть жарким; в безветренном небе неподвижно белели облака. Легкий воздух наполнялся теплом, разнообразными запахами и звуками.

Они прошли болото по той же тропе, поднялись на возвышенность, еще раз оглядели сверху безбрежную ширь болот и озер и, с трудом оторвавшись от завораживающей панорамы, отправились домой.

Уже на широкой дороге, на подходе к деревне увидели большого лося. Он стоял невдалеке, посредине дороги – рогатый и величественный, и спокойно смотрел на приближающихся людей. Они остановились. Сергей Петрович примирительно сказал ему:

– Уходи, уходи, косомордый, по своим делам, нечего здесь людей пугать.

Лось послушался, кивнул огромной головой в знак согласия, неторопливо сошел с дороги и скрылся за деревьями.

Когда Анна Семеновна увидела пойманную рыбу, у нее широко раскрылись глаза, она прижала руки к груди, сказала:

– Как же мне справиться со всем этим, придется тебе, Оленька, мне помогать.

После недолгого отдыха они и принялись за эту работу на столе у реки. В ней принял участие и кот Кузьма. Он и раньше, в городе был знаком с рыбным рационом – блюда эти он уважал особо. Сначала ему положили на траву трех небольших окушков. Он успешно с ними справился, сел у стола, начал вытирать себе щеки и поглядывать на людей. Ему дали еще. Их он ел медленнее, хрустел, иногда урчал, видимо, от удовольствия. Он съел все, сел возле стола, снова начал умываться, фыркать и тереться головой о стойку. Потом перевернулся на спину, поймал свой хвост, пожевал его, прыгнул на скамью и улегся спать.

В следующие два дня Сергей Петрович и Андрей пилили дрова большой двуручной пилой; она заранее была приготовлена и наточена. Спиленные чурбаки скидывали к большому толстому пню, где их раскалывали. Иногда подходила Ольга Николаевна, предлагала свои услуги. Сначала она пилила неважно – дергала пилу, с коротким размахом, но после недолгого времени стала работать широко и плавно, внимательно поглядывая на место распила. Сергей Петрович с удовольствием смотрел на ее сильную упругую фигуру, уверенные движения, ему захотелось похвалить ее, и он сказал:

– Если вы, Оля, к любой работе относитесь таким же образом – вы способный человек. Из вас вышла бы универсальная хозяйка.

Она перестала пилить, выпрямилась и, глядя на него серьезным, чуть растерянным взглядом, сказала:

– Только никто этого не заметил, и никто мне этого не говорил, – потом помолчала, добавила: – кроме вас.

Она обернулась к сыну:

– Замени меня, Андрюша, пойду посмотрю, что там у мамы.

По деревне прошел слух, что все стали ходить в лес за земляникой, что в этом году ее в лесах «как грязи». Варили варенье, пили с молоком. Анна Семеновна сообщила об этом своим и высказала мнение, что неплохо бы обратить внимание на это обстоятельство.

Сергей Петрович знал одно тайное место в двух километрах от деревни, куда местные жители не ходили – недалеко от реки, в стороне деревни Ерзуново. Но туда лучше всего можно было попадать от реки. У него была резиновая лодка, автомобильный насос; он дал его Андрею и поручил ему подготовить лодку к походу.

Когда все было готово, они собрались в очередное путешествие, на этот раз – за ягодами. Взяли с собой небольшую плетеную корзинку и две полулитровые баночки-наборки. Лодка с туго надутыми боками и днищем, с такими же подушками по концам лодки и в середине, находилась уже на реке возле мостков.

В носу лодки расположился Андрей, на корме – Ольга Николаевна, Сергей Петрович плотно уселся в середину, оттолкнулся веслом от берега, и они отчалили.

– На рыбалке я сидела впереди, теперь вы посадили меня на корме; я подозреваю в этом какой-то умысел. Вы можете объяснить? – обратилась она к Сергею Петровичу.

– Вполне. Вы меня воодушевляете.

– Значит мы доедем быстро?

– Не доедем, а доплывем, и вовсе не обязательно, что быстро.

– То-то я смотрю, в последнее время вы глядите на меня как-то подозрительно, хотите во мне что-то обнаружить?

– Ваш облик рождает во мне высокие чувства, – серьезным тоном ответил Сергей Петрович.

– Я очень рада, – она искренне улыбнулась ему.

Они миновали разрушенную плотину с вросшими в берега массивными каменными опорами, обширный разлив перед ними, затем место, где Андрей ловил крупных окуней и жили большие налимы. Прошли место, где река разлилась на два рукава, один из которых был почти полностью запружен упавшими в воду осинами и березами – результат работы бобров. Еще дальше пошли по берегам высокие заросли осоки, ольхи, кустов, а за ними – широкий лес, где раньше водилось множество раков и где пришлось из-за мели тащить лодку волоком.

Сергей Петрович поменялся местами с Андреем, и уже он взялся за весла. Пройти осталось немного. Вскоре на правом берегу появилась песчаная отмель, там росла склоненная к реке старая ольха. Здесь они пристали к берегу; Сергей Петрович шагнул на песок с веревкой в руке, потянул лодку, привязал веревку к дереву. Андрей выпрыгнул и с корзиной в руке стал подниматься на невысокий взгорок, за которым виднелась круглая опушка.

Сергей Петрович подал руку Ольге Николаевне. Она быстро поднялась на упругий борт, но одна ее нога «поехала», и она могла упасть, если бы Сергей Петрович не поддержал. Она упала прямо в его объятия. Он слегка прижал ее к себе; ее щека коснулась его лица, он живо ощутил приятный запах ее волос, тела, и не было в нем ни сил, ни желания отстраниться. Только момент они находились в таком положении; они вдруг поняли, что перешли грань приличия. Ольга Николаевна подняла выше голову, отклонила ее в сторону, оперлась рукой в его грудь и хотела отстраниться. Он посмотрел на нее и вдруг увидел на ее шее, правее подбородка небольшую красно-коричневую родинку.

Будто гром ударил в его голову, у него опустились руки, изменилось лицо, с невыразимым удивлением остановился взор…

– Что с вами, Сергей Петрович! Вам плохо?! Вы меня слышите? – доносилось до него откуда-то издалека. Она трепала его за рукав. Он пришел в себя, его глаза приняли осмысленное выражение; он долгим изучающим взглядом смотрел на Ольгу Николаевну, сказал:

– Ничего, Оленька, ничего. Бывают в жизни чудеса, только очень редко. А я не верил.

Конечно, она не поняла смысла сказанного, но поняла, что она каким-то образом явилась причиной этого нервного стресса.

Он взял ее за руку, и они стали подниматься наверх, где уже подавал им голос Андрей.

На открытой солнцу широкой поляне в невысокой гладкой траве издали виднелись красный пятна крупной зрелой земляники.

Сергей Петрович собирал ягоды и все время думал об одном – как ему теперь относиться к Ольге Николаевне. То, что она – та самая веселая, задумчивая девушка, которую он любил семнадцать лет назад, он уже не сомневался. А если это так, то надо просить прощения; убедить ее, что имелись тогда события и обстоятельства, которые не позволяли им встретиться, а они действительно были. Он лихорадочно думал, бросал на нее быстрые короткие взгляды; странная тоска в его сердце сменялась надеждой и наоборот; он не находил никакого объяснения случившемуся и никакого решения. «Я не могу сейчас ничего сообразить, – думал он, – надо как-то успокоиться, прийти в себя и ни в коем случае не показывать свои чувства. Вечером все обдумаю».

Однако его молчание, скрываемое беспокойство, некоторая растерянность не ушли от чуткого женского внимания, но Ольга Николаевна не могла понять причины перемены в настроении Сергея Петровича. Она была уверена – случайное их объятие не могло явиться такой причиной для Сергея Петровича – уже немолодого, опытного в жизни человека. «Он сказал о каком-то чуде, – подумала она, – может, это объятие так повлияло на него, что он таким образом выразил свою любовь ко мне? Вполне возможно», – и она успокоилась и улыбнулась сама себе.

Земляники было много, и они за два часа набрали полную корзину и обе наборки.

Обратно плыли по течению, меньше приходилось грести и больше управлять. Чайного цвета вода тихо плескалась под веслами за бортами.

Однако, спокойная и неглубокая летом, весной река становилась широкой и бурной. У поселка Павлово она впадает в Неву, которая в древнейшие времена, образовавшись от переполненного таявшими ледниками Ладожского озера, заняла с этого места русло Мги, и они, слившись вместе, понесли свои воды в Финский залив.

В некоторых местах низкие берега заросли камышом, осокой; где повыше – папоротником, диким ирисом; на воде качаются желтые лилии. Много на берегах ольхи, ивы, их ветви склонялись до воды. От всей этой зелени воздух насыщался сложным горько-сладким запахом.

На пространстве полей несколько ручьев впадает в реку. В середине деревни ручей в названии не нуждался, потому его и не имел. Он начинался за железной дорогой, у Темного острова, проходил под мостом, через редколесье, нырял под грунтовую дорогу и соединялся с рекой у границы усадьбы Ермаковых. До Мочалиной горы ручьи имеют названия: Писколовка, Карбусель, Каменистый, а за горой – почему-то по номерам: Первый, Второй, Третий, Четвертый. Когда, бывало, пастух выгонял стадо в поле, и хозяйки спрашивали, куда приходить на дойку, он, например, кричал громко: «К Четвертому ручью!»

Когда Анна Семеновна увидела результаты похода за земляникой, у нее снова широко раскрылись ее моложавые глаза:

– Невероятно! Вы, Сергей Петрович, везучий, удачливый человек. За что ни возьметесь, все у вас получается хорошо.

– Пожалуй, вы правы, – согласился Сергей Петрович, – действительно везет, Бог меня милует за что-то, а насчет последнего – мы с вами, Анна Семеновна, этот вопрос уже обсуждали. Я что вам хочу посоветовать – земляники много, хватит и на варенье, да его много и не надо. Купите свежего молока у соседей – и с земляникой – восхитительно вкусно. Половина кружки молока, половина – земляники. Зимой будете вспоминать.

Анна Семеновна кивнула головой:

– Да, да, мне знакомо это блюдо, обязательно побалую детей.

В этот вечер Сергей Петрович не стал ничем заниматься. Он долго сидел за столом, смотрел в окно на заросший лесом овраг, на бегущую воду, скворцов, непрерывно влетающих и вылетающих из двух скворечников у бани, на оставленную у берега лодку. Ему не хотелось думать ни о чем. Сознание настойчиво и властно возвращало его к одному и тому же – к необходимости объяснения случившегося. Без этого решения, он ясно понимал, не будет покоя в его дальнейшей жизни. Он встал из-за стола, походил по комнате, лег на кровать, закрыл глаза.

«Узнала она меня или нет? – думал он. – Уж если я ее узнал, а она на лицо изменилась прилично, то ей легче было узнать меня – мои давние знакомые и друзья говорят, что как раз лицо у меня не меняется».

«Слишком много совпадений: на первой встрече услышал ее голос, увидел ее улыбку, потом история с портретом и Андреем, потом на озере – видел в Ольге много похожих черт той молоденькой и загадочной Оленьки, и вот сегодня – убедился. Значит, Андрей – мой сын».

Он поднялся, снова заходил по комнате, заглянул на веранду, сел в кресло.

«Если она узнала меня, почему не призналась? Не захотела слушать моих оправданий? Может, не позволяет гордость и ждет чего-то?»

Сергей Петрович встряхнулся: «Наваждение какое-то… Что делать, как себя вести? Осталась неделя до отъезда, – он вспомнил о чем-то, усмехнулся. – Что же ты, полковник, командир, на войне за секунду решал, а здесь… тоже жизнь твоя».

Он поднялся, прошел в комнату, посредине остановился: «А если она и не хочет признаваться, а хочет забыть ту далекую, несчастную любовь и начать новую жизнь? Она, конечно, узнала меня. Может, она своим молчанием говорит мне, что выяснять ничего не надо, не надо ворошить прошлое, надо строить новые отношения… Хорошо, я согласен, но я обязательно должен сказать ей о своих чувствах. До отъезда».

Он успокоился и утром проснулся в хорошем бодром настроении. Взглянул в окно. Ночью прошел небольшой дождь, он смочил землю, траву, она почти просохла. «Как раз косить хорошо», – подумал он; умылся, позавтракал и вышел на улицу.

Анна Семеновна полола овощные гряды, а Ольга Николаевна – широкую цветочную полосу вдоль дома; на ней уже цвели несколько кустов пионов, нарциссы, отцветали тюльпаны. Лилии, астры, циннии еще зеленели, поднимались всё выше.

– Доброе утро труженикам, – с веселым видом обратился он к ним, – что-то рановато сегодня за работу взялись.

Анна Семеновна поднялась, выпрямилась в пояснице, сказала полушутливый тоном:

– Десятый час пошел; больше похоже, что это вы, Сергей Петрович, немного припозднились, а нам нужно выполнять свои договорные обязательства.

– Я вам делаю выговор, уважаемая Анна Семеновна, за нарушение договора, – поддержал ее шутливый тон Сергей Петрович, – договор наш вступает в силу с момента моего отъезда, а до него еще почти неделя.

– Тогда весь огород зарастет травой. Немедленно снимайте выговор, – засмеялась Анна Семеновна.

– Определенно, Сергей Петрович, вы мне сегодня нравитесь, вчера вы были какой-то пасмурный, – вступила в разговор Ольга Николаевна, улыбаясь ему одними глазами.

– А вам, Ольга Николаевна, я тоже определенно скажу, что теперь я приложу все свои способности, чтобы нравиться вам всегда.

– Что-то вы, Сергей Петрович, сегодня много шутите, – слегка смутившись, отвечала Ольга Николаевна.

Анна Семеновна, уже склонившись к гряде с намерением продолжить работу, обернулась лицом, посмотрела внимательно на дочь, затем перевела взгляд на Сергея Петровича и чему-то улыбнулась про себя.

– И мне пора на работу, надо покосить, пока трава не высохла, – сказал он и пошел к сараю за косой. Молотком подбил на рукоятке клин поглубже, подточил оселком уже отбитую косу и пошел к реке, к началу прокоса.

Из дома вышел Андрей и побежал на реку умываться.

– Косить будем, Сергей Петрович? – крикнул он на ходу.

– Да, да, завтракай и приходи, – одобрительно ответил Сергей Петрович.

– А косить-то умеешь? – спросил он, когда Андрей подошел, и, видя его неопределенный кивок головой, сказал: – Смотри внимательно, сейчас я пройду немного, – прошел, передал косу, посоветовал: – правила несложные, только исполнять их надо четко. Не торопись, работай равномерно, косу веди ровно, ближе к земле, носок не поднимай, скорость на выходе не сбавляй. Налегай больше на пятку и работой корпусом, как и руками.

Как и полагается, у Андрея сначала получалось неважно, но удивительно быстро он освоил эту работу, и они до обеда выкосили всю усадьбу, затем граблями разбили траву, чтобы быстрее сохла.

– Хорошо потрудились, с удовольствием! – сказал Сергей Петрович. – Сушить особо не будем, коров нам не кормить, под вечер соберем сено и уложим за сараем, где живут ежи, им будет теплее зимовать.

– Так вот где их дом, – удивился Андрей, а я одного вчера видел у нашей комнаты. Хотел его погладить, он зафырчал и куда-то убежал, так быстро, я и не заметил куда.

Анна Семеновна снова зазвала Сергея Петровича на обед, несмотря на его возражения и отговорки. Разговаривали о разном. Андрей рассказал о месторасположении семейства ежей, чем заинтересовалась Ольга Николаевна, а Сергей Петрович, уловив ее интерес, поведал о растительном и животном мире обитателей усадебного леса, состоящего из десятка огромных сосен, посаженных здесь еще до войны и чудом уцелевших, раскидистых лип, кленов, рябин, берез, кустов жимолости вдоль ручья.

– Мы даже грибы здесь собираем. Белки летают по деревьям, дятлы стучат, ондатры в ручье плавают, сороки трещат, соловьи весной концерты дают; нам тут скучать не приходится.

– Мне здесь нравится, – продолжила тему Анна Семеновна, – местность низковата, но не сырая, дышится легко, свободно. Раньше мы жили в поселке Советский под Выборгом. Там – одна сосна, сухо. Кому-то это и полезно. Но мне здесь легче.

Она обернулась к дочери:

– Оленька, я завтра вечером уезжаю за пенсией, да и продуктов надо подкупить, хочу Андрюшу с собой взять, а то с поклажей тяжеловато будет. Справишься тут с хозяйством? Приеду через день.

– Так неужели за один день я тут все развалю? Думаю, Сергей Петрович не позволит. Поезжай спокойно.

К вечеру Сергей Петрович с Андреем собрали сено, перенесли и уложили его за сараем.

На другой день Анна Семеновна и Андрей уехали в город.

В этот вечер, как обычно, Сергей Петрович сидел перед окном и смотрел на реку; после весеннего разлива она вошла в берега и надолго успокоилась.

Он думал о том, что уедет через два дня, а Ольга Николаевна останется здесь – сидеть на его скамейках, смотреть на эту реку и, возможно, вспоминать его. Он поднялся, неторопливо стал ходить по комнатам: «Когда же это случилось, как началось? Да, я же думал как-то о судьбе, что она ко мне благосклонна, не раз спасала. Для чего-то. И я тогда сказал себе, что, если Бог пошлет мне счастье, я смогу поверить в него. Да, да… И именно в этот момент стукнула калитка, вошла Анна Семеновна… Потом они приехали. Ольга Николаевна вышла из машины, подала мне руку. Поразили ее глаза – раскосые, лучистые, улыбка. Еще тогда подумал, как семнадцать лет назад: “Вот она, моя судьба”. Странное совпадение, очень странное… И отъезд мой повторяется, как тогда…»

Он снова сел передо окном, потер себе лоб: «А дальше – разлука. Слово-то какое – неприятное. Раз-лу-ка. Нет, я этого не хочу! Но что делать? Я не могу сказать, люблю ее или нет, но без нее я уже не могу жить! Надо объясниться… Пойти сейчас к ней?! Но как она поймет мой приход, может, отложить до завтра?.. Но завтра будем все в сборе…»

Так рассуждая и раздумывая, он еще долго ходил по комнатам, садился, вставал, подходил к окну и все никак не мог решиться на что-либо.

Ольга Николаевна также находилась в замешательстве. Теперь она вдруг обнаружила и удивилась, как легко и незаметно вошел в жизнь их семьи Сергей Петрович, и произошло это самым естественным образом, как нечто необходимое. Еще больше она удивилась, когда представила, что через два дня его уже не будет. «А как же я?! – вдруг подумала она. – Что я буду делать без него?»

Она вспомнила, как они встретились, его внимательный взгляд, их поход на озера, как подрагивали его пальцы, когда он брал ее руку; плавание на лодке и его секундная растерянность, когда она упала в его объятия. Она вспомнила, что ей сразу понравились его внешность и участие, а затем стало нравиться в нем все. И теперь ей показалось, что без него ей трудно будет жить. Она поняла, что влюбилась.

«И что же теперь делать? – спросила она себя. – Он же об этом не знает. Надо объясниться. Если бы он пришел ко мне сейчас!»

Она поднялась, походила по комнате, вышла на крыльцо. Заканчивался ясный летний день; в воздухе наступающей светлой ночи уже явственно ощущались терпкие, смешанные запахи тумана, деревьев, травы.

Сергей Петрович решился – да, он пойдет к ней сейчас. Но что он скажет, как объяснит свои чувства? Он снова сел, откинулся на спинку дивана, закрыл глаза: «Я скажу, что почувствовал влечение к ней с первого дня нашего знакомства, и оно росло с каждым днем. Нет, не так. Надо сказать просто, что я ее люблю и не могу теперь представить свою жизнь без нее. Но так сразу тоже нельзя. А в самом деле, чем она хороша, чем она привлекла меня, что голова теперь кругом идет? Сказать, что она красавица? Пожалуй, нет. Но для меня в ней все прекрасно».

Так он сидел на диване, изобретал, что сказать Ольге Николаевне, то одно, то другое, и ничто ему не нравилось, ничто не могло показаться ему важно, что могло бы выразить все его чувства к ней.

Наверное, в этом полузабытьи он что-то шептал, шевелил губами, потому что Ольга Николаевна, не слышно вошедшая в комнату, остановилась посредине и внимательно стала смотреть в его лицо.

Легкий шорох разбудил его; он увидел ее перед собой. Его глаза – удивленные, восхищенные, растерянно смотрели на нее. Он быстро встал и подошел. Она подняла руки, положила их ему на плечи; он обнял ее и плотно притянул к себе, а она прижалась щекой к его лицу. Так они стояли некоторое время и ясно ощущали всеми своими нервами, как по миллионам тончайших нитей перетекают от одного к другому почти осязаемые чувства восторженного удовольствия и безграничного счастья.

Он хотел что-то сказать, но она быстро прижала ладонь к его губам, сказала порывистым шепотом: «Не надо ничего говорить. Я все поняла».

Следующий день выдался ясным, солнечным, вся комната была заполнена серебряном светом. Ольга Николаевна проснулась, приподнялась, со счастливой улыбкой долго смотрела на спящего Сергея Петровича, наклонилась, слегка прикоснулась губами к его лицу, осторожно, чтобы не разбудить, сошла на пол, задернула занавески на окнах и отправилась на кухню.

Вечером приехали Анна Семеновна с Андреем, а еще через день уезжал в Ленинград Сергей Петрович.

Она не пошла его провожать. Сказала, что не хочет смотреть на последний вагон поезда, а потом идти домой и всю дорогу думать о своем позднем счастье. Они простились дома; он смахнул с ее щеки слезинку, сказал: «Не грусти, Оленька, все будет хорошо и, возможно, скоро». Она проводила его до калитки, вышла на дорогу и смотрела, как он дошел до тропы к станции, обернулся, долго махал ей рукой.

Она вернулась домой, прошла в его комнату, из окна посмотрела на бегущую воду реки, села на диван, на котором он только что сидел, погладила его шершавую поверхность, взглянула на его портрет на стене, сказала с легкой грустью: «Не могли мы с тобой встретиться раньше, никак не могли, потому что я никогда не была в твоей деревне. Никогда».

Волшебник

Зима выдалась суровая, с сильным ветром и снегом. Засыпало все поля, дороги, намело высокие сугробы вдоль деревенских заборов, и пришлось перед Рождеством всей деревней чистить дорогу и прорывать путь к железнодорожной станции. Но в канун праздника мороз ослаб, стих ветер, очистилось небо. Багровое солнце медленно поднималось за лесом, озаряя все вокруг.

Тихая деревня вдруг проснулась вся от этого голубого моря света, зашевелилась. Залаяли собаки. Начали выходить из домов люди в праздничных одеждах и направлялись кто в церковь на утреннюю службу в соседнюю деревню, кто в гости к соседям, а молодежь собиралась в стайки, о чем-то договариваясь.

В небольшом доме у ручья, в комнате за столом, в инвалидной коляске сидела шестилетняя девочка Лиза и что-то рисовала цветными карандашами. Рядом лежали букварь и книжка для чтения в первом классе. Здесь же расположился кот Тарас. Вообще-то он опасался прыгать на стол, особенно когда Елена Петровна была дома, но с Лизой он дружил; она его не прогоняла, а однажды даже пыталась научить Тараса рисовать. Ему это не понравилось, он поцарапал ей руку и теперь имел право только лежать на столе и лениво следить за перемещением карандаша. Еще он не любил керосиновую лампу. Когда за окном наступали сумерки и в комнате становилось темно – зажигали лампу. От нее шел теплый неприятный запах. Тогда Тарас бежал за печку, прыгал на табурет и дремал. Там было его место отдыха. Иногда его пускали в подполье ловить мышей; там он добывал себе свежее вкусное питание.

Часто миловидное лицо Лизы выражало не столько внимание и интерес, сколько какую-то озабоченность и некоторую тревогу.

Ее мамы, Елены Петровны дома не было, она уехала в город и обещала вернуться вечером. Она была одинокой женщиной и самостоятельно воспитывала свою дочь. Родителей у нее не было – мать умерла еще до войны, а отец погиб на фронте в 1944 году. Елена Петровна была учителем начальной школы, и сразу после войны ее направили в деревню обучать детей. На проживание ее определили к Клавдии Ивановне, тоже одинокой, в небольшом доме с двумя комнатами. «Располагайтесь, устраивайтесь, я только рада буду, а то живу здесь как отшельница, поговорить не с кем. Особенно зимой, скукота кромешная», – говорила она, помогая Елене Петровне разбирать вещи.

Школа находилась в помещении сельского клуба, где также проводились собрания колхозников, а по воскресеньям показывали кино. Несомненно, Елена Петровна обладала талантом педагога – ее ученики учились быстро, ее любили и уважали все еще и потому, что она обладала одним весьма привлекательным качеством.

Обычно, когда разговаривают два незнакомых человека, они не говорят долго – выяснят, что каждому нужно, и расходятся. С Еленой Петровной этого не получалось, от нее не хотелось уходить. Привлекало ее молодое красивое лицо, добродушие, сам тон разговора – простодушный, искренне доброжелательный. Ей было двадцать семь лет, с личной жизнью у нее не сложилось. Ей казалось, что чувства, возникшие у нее к офицеру группы солдат-минеров, находившихся в деревне, были взаимными. Но она ошибалась – после разминирования окрестных лесов военные с их командиром уехали из деревни.

Лиза родилась здоровой подвижной девочкой; Елена Петровна не могла взять отпуск – не присылали замену. Пришлось срочно искать няню по уходу за ребенком. Зимой было легче это сделать – некоторых женщин освобождали от колхозных работ.

Елена Петровна решила посоветоваться с хозяйкой, кого из них лучше пригласить. На что Клавдия Ивановна с обидой в голосе сказала: «Что же ты мне-то не предлагаешь? Или считаешь старой, не справлюсь? Мне еще шестьдесят только будет, помню и знаю, что и как надо делать. Я двоих вырастила. Сын в земле германской остался, а дочь с семьей в городе теперь живут. Мне, Елена Петровна, в удовольствие будет заниматься Лизонькой. Дело доброе приятно делать. Ты детей наших учишь и учи дальше, а мы, деревенские, будем тебе помогать. Денег мне никаких не надо, не обижай. Не беспокойся, все будет хорошо и правильно».

Отношения между ними сложились дружеские, доверительные, как в родных здоровых семьях. И думать они не могли тогда, что ожидает их в недалеком будущем.

До пяти лет Лиза росла здоровой, общительный девочкой. На шестом году она стала жаловаться на боль в ногах. Эта боль была еще слабой, непостоянной, но со временем усиливалась, и Лиза стала меньше ходить. Через недолгое время боли ослабли, и отказала одна нога, а вскоре и другая. Это было настолько неожиданно и страшно, что Елена Петровна растерялась и не знала, что ей делать.

Врач районной больницы, Николай Иванович, следивший за здоровьем девочки в последнее время, не смог определить болезнь, склоняясь больше к причине нервно-стрессового воздействия. Требовалась инвалидная коляска, и Николай Иванович нашел возможность выделить Лизе детскую инвалидную коляску из инвентаря больницы.

Во время войны он работал с одним из лучших специалистов Ленинграда в области неврологии, Степаном Ивановичем Корчикяном, и посоветовал Елене Петровне ехать вместе к этому профессору, который уже руководил клиникой неврологии Военно-медицинской академии, продолжал практиковать и обучал студентов.

Попасть на прием удалось не сразу, пришлось ездить несколько раз.

Фронтовики встретились радушно; вспомнили былое, поговорили о текущем и, извинившись перед Еленой Петровной, перешли к причине визита.

Елена Петровна поблагодарила профессора, что он, несмотря на занятость, нашел время их принять, и, стараясь не упустить главное, последовательно рассказала о болезни дочери.

Профессор слушал внимательно, спросил мнение Николая Ивановича и обратился к Елене Петровне:

– Видите ли, Елена Петровна, вот вы – педагог начальной школы, учите и воспитываете детей 7–11 лет и, наверное, не раз замечали, что они, бывает, возмущаются от, казалось бы, незначительных, на наш взрослый взгляд, ситуаций. Эмоциональные реакции на внешние раздражители у взрослых людей намного слабее, чем у детей. Поэтому у них и возникают нервные стрессы. Иногда с серьезными осложнениями. Вы сказали, что никаких серьезных стрессовых ситуаций, которые могли бы, на ваш взгляд, повлиять на здоровье девочки, не было. Но, может быть, были случаи, на которые Вы просто не обратили внимание: внезапный страх, испуг, сильное переживание. Подумайте, вспомните, это очень важно в нашем случае, поможет нам в диагнозе.

– Если такие случаи… – задумалась Елена Петровна, – то, пожалуй, были. Однажды летом она упала с мостков, невысоких, в речку; там было неглубоко, и я быстро ее подхватила уже под водой. Посмотрела ей в лицо – она улыбалась. В другой раз. Был у нас инкубаторский красивый петух, но драчун. Когда кто-нибудь из нас шел по тропинке к реке, он иногда пытался с разбега запрыгнуть сзади на человека и подраться. Со взрослыми это у него редко получалось, но однажды он запрыгнул на Лизу и успел клюнуть ее раза два в голову – мы успели его отогнать. Лиза была напугана, казалось, прошло без последствий. Но не для петуха. Хозяйка, Клавдия Ивановна, приговорила его к отсечению головы, что было исполнено на другой день.

– И кто же у вас приводил приговор в исполнение? – улыбаясь, спросил Степан Иванович.

– Так сама хозяйка и приводила, иногда ей приходится выполнять такое дело, – ответила Елена Петровна и продолжала: – И был еще один случай, самый для нас неприятный, с последствиями. Однажды мы полоскали на реке белье. Собиралась гроза, черные тучи находили медленно. Установилась, помнится, какая-то подозрительная тишина, ни ветерка. Мы торопились до дождя прополоскать. Но не успели. Вдруг раздался такой оглушительный удар с неба, какого я не слышала больше никогда. Мы все невольно присели. Я схватила Лизу на руки и быстро пошла домой. «Не бойся, Лизонька, не бойся, – говорила я ей, – сейчас все пройдет». Она хотела мне что-то сказать, но не смогла – она стала заикаться. Лечили мы ее около года. Доктор хороший оказался – с поликлиники на Майорова. Обстоятельно рассказал, что надо делать. Поменьше общения, если говорить, то нараспев, побольше быть дома, выписали гомеопатию.

Елена Петровна помолчала недолго, сказала:

– Больше ничего не припомню.

– Вполне возможно, – профессор перевел взгляд на Николая Ивановича, – что эти случаи могли повлиять на психику ребенка, особенно последний. Нервный стресс, несомненно, состоялся, возможно, он был и не единственным. Поражение нервной системы определенно случилось, результат серьезный. Для начала надо определить психологическое состояние девочки, выполнить некоторые анализы и, если потребуется, медицинское обследование.

Он помолчал, подумал, переложил на другое место какие-то бумаги на столе, сказал:

– Вам, Елена Петровна, как я понимаю, затруднительно доставить к нам Лизу, значит сделаем так. Дорога небольшая – 60 км, машина у меня есть. Приеду к вам, – он полистал настольный календарь, – послезавтра в середине дня. Только один момент – пусть Лиза будет в доме одна, мне нужно поговорить с ней наедине. Вам, Елена Петровна, придется переждать пару часов у соседей. Приходите домой к вечеру. Двери не закрывайте. На следующий день жду вас у себя. Проконсультирую и познакомлю с врачом, который будет наблюдать вашу дочь.

Лиза нарисовала дом, забор, дорогу, раскрасила дом и принялась раскрашивать забор, когда до нее донеслись звонкие крики детей с улицы. Она отложила карандаши, подкатилась в коляске к окну. Эти посиделки у окна стали для нее повседневным занятием. Она глядела на играющих детей и вспоминала прошлую зиму, как сама так же съезжала на круглой пластмассовой тарелке к реке; крутилась и барахталась в рыхлом снегу.

От ряда домов вдоль дороги земля имела уклон к реке, и ребята соревновались, кто дальше проедет на санках по этому склону. Сначала они разбегались, опираясь руками на санки, затем бросались на них животом и ехали вниз. Кто-то слетал на ходу с санок, барахтался в снегу. Крики, шум, визги девчонок.

Теперь Лиза смотрела на эти веселые игры своих подружек с тоской и тревогой. Она глубоко верила, что пройдет какое-то время, и она поправится, ее ножки оживут, и она будет ходить. Но стоило ей только подумать об обратном, как все существо ее вдруг напрягалось жутким страхом, глаза принимали выражение взрослого страдающего человека. Она вся вздрагивала, гнала от себя эти мысли, и душа ее кричала: «Нет! Нет! Никогда!»

В дверь негромко постучали, она открылась, и вошел человек. Голой головой, в легкой куртке, в руке он держал небольшой чемоданчик. Лиза удивилась, как этот человек попал в комнату, она знала, что дверь была закрыта на замок.

– Здравствуй, Лиза. Узнал о твоей болезни и хочу ее прогнать.

Он прошел в комнату, снял и повесил свою куртку на вешалку, поставил на стол чемоданчик и сел у стола напротив Лизы. Она увидела перед собой пожилого седеющего человека с добрым лицом и внимательными глазами, в которых Лизе почудилось что-то загадочное, таинственное.

– Вы кто? – спросила она.

Человек поднял голову повыше, сделал более серьезные глаза и спросил сам:

– Ты знаешь, Лиза, какие дни сейчас проходят? Волшебные. Называются – Святки. В эти дни люди загадывают желания, но выполняется только одно – самое главное, самое желанное. Я знаю, какое желание у тебя – чтобы поправились ножки и ты могла ходить и бегать как прежде.

– Вы кто? – опять спросила Лиза и более пристально посмотрела в глаза гостя.

– Я – волшебник. И я поставлю тебя на ножки, и ты будешь бегать и прыгать так же, как эти ребята на улице.

У бедной Лизы расширились глазки, она вся подалась вперед, к этому незнакомому человеку, и внимательный наблюдатель мог бы увидеть в ее глазах всю палитру обуревавших ее чувств – изумление, восхищение, давно ожидаемое счастье исцеления.

– Вы на… стоя… щий вол… шеб… ник?.. – полувопросительно почти шепотом проговорила Лиза. – Какое счастье!.. Я всегда ждала, что мне кто-то поможет, и я поправлюсь.

– Да, Лиза, я – настоящий волшебник. Я уже вылечил много детей, таких как ты, и некоторые из них даже стали большими спортсменами. Тебе мама, наверное, читала сказку про Илью Муромца, который не мог ходить тридцать лет. Так вот, это – не сказка. Был такой богатырь, он защищал русскую землю от всяких врагов. Два волшебника дали ему еще большую силу. Конечно, все это сделать быстро невозможно, даже волшебникам нужно время.

– А я думала, что эти волшебники его быстро вылечили. Сказали ему: «Вставай», – он и стал ходить. А сколько же нам надо время?

– Это, Лизонька, будет зависеть от всех нас – от меня, тебя, мамы, бабушки вашей. Если вы все, особенно ты сама, будете мне верить и делать все, что я скажу, тогда все будет хорошо. Только надо набраться терпения и спокойно себя вести, ничего не бояться.

– Я буду верить и помогать.

– Это, Лизонька, еще не все. Главное – верить в себя. Что это такое? Например. Сейчас ты смотришь в окно на своих друзей и подружек, как они – быстрые, здоровые, не уставая бегают, прыгают, кувыркаются в снегу. И горюешь: «Я-то бедная, несчастная, ничего не могу делать, не могу даже сойти с этой коляски. И может быть, мне, горемычной, еще долго придется так страдать». Вот с таким настроением, Лиза, победить твою болезнь будет трудно. Выброси это из головы навсегда. Думай теперь другое, с твердой верой и улыбкой. Примерно так: «Ничего, ничего, катайтесь, кувыркайтесь; я скоро встану и вместе с вами буду играть, а может и обгоню вас всех». Да ты, Лиза, уже и теперь обогнала первоклашек. Я смотрю, ты хорошо рисуешь и даже читаешь. Мама хорошо поработала с тобой. Вот так и мы с тобой будем работать с твоей головой. Потому что голова командует всем, что ты делаешь и о чем думаешь. Руки, ноги твои тоже двигаются по команде от головы. Значит, если твои ножки здоровы, а сегодня мы на них посмотрим, то, значит, виновата твоя голова. Какие-нибудь крючочки зацепились не так, и команды нет. Так мы с тобой их расцепим, и побежишь.

Лиза слушала волшебника, и ей было все понятно в его разговоре. Ее охватила большущая радость – такая, что не охватить руками, зазвенела, запела у нее на сердце. Она была полна чувства благодарности к этому странному человеку, пришедшему неизвестно откуда и желающему ей большого счастья.

– Теперь, Лизонька, посмотрим твои ножки. Он открыл свой чемоданчик, вынул из него и положил на стол блестящий молоточек, ложечку, щеточку, что-то еще. Выкатил коляску с Лизой от окна на середину комнаты. Снял с Лизы сандалики, шерстяные носки, поднял повыше штанишки и стал ощупывать ее ножки в разных местах, каждый раз спрашивая, чувствует ли она его руки. Они у волшебника были мягкие, сильные, а когда он перебирал ее пальчики и быстро провел щеточкой по ступням, она даже засмеялась. Затем он постучал легонько молоточком под коленками, подумал о чем-то, не спеша сложил все инструменты обратно в чемоданчик, надел Лизе носочки, сандалики, сел на стул и посмотрел на нее ободряющим взглядом.

– Скажу тебе, Лизонька, только хорошее. Чтобы больше я не видел в твоих красивых глазках никакой печали. Ножки твои – живые и почти здоровы. Они через недельку могли бы ходить, но им нет команды. Вот мы с тобой и будем этим заниматься, распутаем эти самые крючки в твоей голове, не сомневайся. К вам будет приезжать мой ученик, он покажет твоей маме, как делать массаж и какие упражнения делать тебе самой. Этот ученик очень способный и хороший человек, он еще не волшебник, но скоро им будет, после окончания школы волшебников.

– А разве есть такая школа волшебников? – спросила с удивлением Лиза.

– Да, такая школа есть, только учиться на волшебника надо очень долго – почти двадцать лет. Если ты захочешь посмотреть, как там учатся, то, когда ты подрастешь, окончишь свою школу, приезжай ко мне, и я тебе все покажу. Теперь мне уже пора уезжать. Дарю тебе серебряную ложечку, видишь, на обратной стороне циферки и буковки написаны? Эта ложка волшебная, в ней ты будешь принимать лекарства, который привезет мой помощник. Ну, Лизонька, всего тебе хорошего, теперь ты не грусти и не печалься, а думай больше о том, что скоро будешь совсем здоровой, что надо будет ходить в школу и помогать маме и бабушке по хозяйству.

Он наклонился, поцеловал девочку, надел свою куртку, взял чемоданчик и направился к двери. Она закрылась, и стало тихо.

За окном наступали сумерки. Уже не слышно было детских голосов, только ветерок по-прежнему гулял за стенами, шуршал чем-то в углах дома.

Лиза сидела, задумавшись, но в глазах ее уже не было печали. Кот Тарас, убедившись, что чужой человек ушел, появился из-за печки, прыгнул на стол, улегся рядом с Лизой и заурчал. Это он так выпрашивал ласки. Лиза погладила ему спинку, потрепала ушки.

– Теперь, Тарасик, начнем поправляться, скоро я пойду в школу, а ты один будешь дома. Скучно тебе будет. Но что поделать, надо терпеть, привыкать.

В комнате темнело быстро. Лиза подвинула к себе керосиновую лампу, сняла стекло, зажгла фитиль и установила стекло на место. Стало светлее. Кот задергал ушами, недовольно проурчал что-то и спрыгнул на пол.

Лизе не хотелось ни писать, ни рисовать. Она все думала о волшебнике, и едва она подумала о нем, ей стало легко и спокойно. Она хотела подвигать ногами; сделала усилие и посмотрела вниз, но сандалики не двигались. «Ничего, ничего, – сказала им Лиза, – зашевелитесь, мы вас заставим», – и она засмеялась, довольная. Кот, услышав от своей подружки незнакомые звуки, поднял голову, и Лизе показалось, что он тоже улыбается.

За дверью зашуршало, послышались шаги, открылась дверь. Пришли мама и Клавдия Ивановна. Они еще не успели раздеться, а Лиза уже кричала:

– Мама! Мама! Ты знаешь, кто ко мне приходил?! Волшебник! Он сказал, что у меня ножки здоровые, и я скоро буду ходить!

Елена Петровна сделала удивленное лицо, сказала:

– Как же он мог попасть в комнату, если мы с Клавдией Ивановной, когда уходили, закрыли дверь на замок. Ты же одна оставалась, вот мы и закрыли.

– Так, мама, как же ты не понимаешь, ведь он – волшебник, настоящий волшебник, что ему замок, он может делать много чудес.

– Значит, Лизонька, мы хорошие люди, если волшебник пришел к нам.

Она села к столу, и Лиза стала рассказывать, о чем говорил с ней волшебник и как он ее осматривал.

Затопили печь. К вечеру в комнате потеплело, а за окном обессилевший за день ветер окончательно затих. Клавдия Ивановна что-то приготовила на плите, они поужинали, но женщины еще долго сидели за столом, обсуждали заботы, которые могут появиться в связи с новыми обстоятельствами.

Лиза долго не могла уснуть. Но думы ее были теперь не печальными, как совсем недавно, а светлыми, радостными. Она поняла, что ее выздоровление не будет быстрым, что нужно терпеть и ждать, и она была готова к этому. Она думала о том, что, скорее всего, как говорит мама, она поступит во второй класс, что ей придется знакомиться с новыми друзьями, среди которых она уже многих знала; привыкать к школьным порядкам. О том, что придется покупать много разных книжек и тетрадей. И санки, какие есть у всех, а у нее еще и не было совсем. Думала о том, как будут радоваться мама и Клавдия Ивановна, когда она начнет снова ходить.

И много еще о чем она думала, когда ее глазки стали закрываться сами собой, и она затихла.

Не спалось и Елене Петровне. Она думала о своей любимой Лизоньке и о том, какое счастье жить среди хороших людей, готовых в трудное время прийти на помощь. Клавдия Ивановна, врач районной больницы Николай Иванович. Мог бы, наверное, написать сопроводительное письмо, а не ехать самому. Заведующий клиникой академии Степан Иванович мог бы направить к Лизе своего сотрудника или организовать машину за Лизой, но он поехал сам. «Их много, таких людей, – думала Елена Петровна, – в нашей обыденной жизни они незаметны и узнаются, когда к нам приходит беда». Она подумала о себе, что, возможно, она принадлежит к таким людям. Ее уважают и любят, она тоже старается отдавать свои знания, внимание и любовь своим ученикам.

При мысли о любви она чуть помечтала. Стояла высокая луна; ее зеленоватый свет проходил в комнату, бросая на пол отражение оконной рамы. Она смотрела на этот лунный отсвет и вспоминала свою недолгую напряженную жизнь.

Окончила педагогический институт перед войной. В блокаду жила в доме 20 по Херсонской улице, а когда этот деревянный дом сломали на дрова, переехала в каменный на этой же улице. Работала бойцом МПВО. Тушила «зажигалки», таскала песок, дежурила на крышах, подбирала на улицах раненых и погибших, затем выучилась на токаря и точила снаряды на заводе Лепсе. Не до женихов было тогда. Да и после войны одиноких женщин было немало, и это обстоятельство как бы оправдывало ее положение.

Да, она ошиблась в человеке. Думала – любовь, а оказалось – потребность, порыв нерастраченной любви. Было двадцать семь… конечно, порыв. Но теперь есть опыт жизни – нелегкой, сложной. Умеет видеть чувства. Если все будет хорошо с Лизой, если она поправится от болезни и пойдет в школу, почему бы ей самой не подумать о себе. Но не поздно ли? Уже за тридцать. Но, говорят, миловидна, привлекательна. Почему бы и нет? Киномеханик давно поглядывает, намеки разные… Вроде серьезно. Одинокий тоже. Мне нравится, как он на меня смотрит. Ждет моего слова. Может, сказать ему эти слова? Надо присмотреться. Подожду, что будет с Лизой. Видно будет.

Позванивали пружиной стенные часы. За полями, на станции железной дороги закричал паровоз. Елена Петровна вздохнула глубоко и, чему-то улыбаясь, закрыла глаза.

Случайная любовь

Глава 1

Май выдался солнечным, теплым. Еще не наступила пора отпусков, и людей к поездам дальнего следования было немного. В просторном купе одного из вагонов скорого поезда Ленинград – Мурманск сидел единственный человек и смотрела в окно на проходящих по платформе пассажиров. Весь его багаж содержался в модном портфеле рифленой кожи на полке над его головой.

Андрей Захаров – молодой, двадцати пяти лет, инженер-механик надзорного отдела Главзапстроя ехал в командировку для проверки технического состояния строительных машин двух управлений механизации города Мурманска.

Среднего роста, спортивного сложения, темноволосый, с открытым живым лицом и выразительным взглядом, он имел привлекательную располагающую внешность.

До отправления поезда оставалось несколько минут. «Скучновато будет, сутки одному ехать», – подумал Андрей. И только он это подумал – открылась дверь купе и вошел человек, возбужденный, запыхавшийся.

– Фу-у, слава Богу, успел. Однако у нас в Мурманске порядка с таксомоторами побольше, – он положил на противоположную полку свой небольшой чемоданчик, обернулся к Андрею, подал руку: – Петр Сергеевич, коренной мурманчанин.

Андрей встал, пожал протянутую руку, представился; он обладал еще одной полезной чертой – наблюдательностью, и сразу отметил в своем спутнике уверенность в движениях, твердость тона в разговоре. «Наверное, из начальников», – подумал он, что сразу и подтвердилось.

– Собирали нас – северян в Главке на конференцию строителей-механизаторов, – Петр Сергеевич сел за столик у окна и, глядя на Андрея внимательно-изучающим взглядом, продолжал: – люди едут на Север, а жить негде. Каменщиков не хватает, учить не успеваем, техники новой мало. А план по вводу жилья увеличили сразу в полтора раза. Не хило. Технику обещали добавить, потребовали улучшить качество ремонта старых машин. А то мы не знаем.

Он кивнул головой, как бы утверждая свое мнение, поинтересовался:

– А вы, Андрей, куда изволите путь держать, если не секрет?

– Туда же, куда и вы, Петр Сергеевич, в славный город Мурманск. А тружусь я в Главзапстрое, что на улице Герцена, где вас вчера призвали к новым трудовым подвигам. Состою там на должности ревизора. Мотаюсь по Северо-Западу, проверяю технику; теперь вот и соответствие плановых заданий наличию технической базы. Работа далеко не творческая, – в тоне голоса скользнуло недовольство, – но зато, если иногда удается выкроить денек в командировке – посещаю местные музеи, смотрю архитектуру. Люблю отдохнуть культурно.

Петр Сергеевич с интересом смотрел на Андрея; он сразу хотел задать вопрос о проверке своего управления, но спросил о другом:

– Вы, Андрей, раньше бывали в Мурманске?

– Не приходилось, первый раз еду.

– Наш город мало кому нравится сразу. Необходимо время, привычка. Однако люди к нам едут – регион обжитой, культурный центр Севера, хорошие заработки.

Петр Сергеевич остановился, раздумывая, продолжил:

– Но условия, прямо скажем, не сахар. Полгода живем на электроэнергии. Завести экскаватор, бульдозер – проблема. Зато летом – солнце только уйдет за сопки и снова поднимается. Бывало, вечером увлечешься чем-нибудь, смотришь на часы – первый час ночи, а детей дома нет – на улице еще играют. Но и красот северных достаточно. Реки, озера рыбой полны, сопки с их природой, а северное сияние – каждый раз разное – это же чудо, видеть надо; да и звезды у нас особенный – большие, яркие!

Что-то прогудело негромко снаружи, и поезд беззвучно тронулся с места. Некоторое время Андрей и Петр Сергеевич молча смотрели за окно, как все быстрее уплывали назад яркие фонари на столбах, люди на платформе, вагоны других поездов, светлые окна близких зданий.

Петр Сергеевич снова обернулся к Андрею:

– Если быть точнее, коренным мурманчанином я не являюсь; в Мурманске живу двенадцать лет, до этого жил в Ленинграде. В коммуналке. Решили с женой копить на кооперативную квартиру, и уехал я в Мурманск на заработки. Думал, поработаю здесь года два-три и вернусь. Да не получилось так. То ли привык, то ли чем-то понравилось, до сих пор не пойму. Одним словом, вся моя семья переехала ко мне. Жена на работу устроилась, а дети – учатся. Сын после военного училища служит теперь на Востоке, а дочь заканчивает институт водного транспорта. Живем не тужим и все время дружим.

– Когда я начал мотаться по командировкам, меня удивило одно обстоятельство, – поделился своим наблюдением Андрей, – расположением людей в дороге к доверительным беседам, причем темы самые разные; обо всем, что интересует и в чем мы мало-мальски разбираемся; они откровенны, доброжелательны. Особенно удивляет, что люди, только что познакомившись, доверяют и свои сердечные тайны. Возможно, надеясь услышать сочувствие или полезный совет. Вы со мной согласны?

– Конечно, это так, – согласился Петр Сергеевич, – наверное, потому, что в разговорах быстрее бежит время, а оно в дальних дорогах утомляет. Что касается сердечных тайн, дальняя дорога – самый удобный случай – сегодня ты познакомился с человеком, а завтра расстанешься, и твоя тайна останется тайной, только, возможно, более понятной себе самому. Оказывается, мы с вами, Андрей, коллеги, – с видимым удовольствием заметил Петр Сергеевич, – работаем в одном ведомстве, делаем общее дело. Грех не отметить такое событие. Есть хороший тост – за наше знакомство и сотрудничество.

– Не возражаю, только нечем.

– Как это нечем? – Петр Сергеевич встал, снял с полки чемоданчик, достал из него бутылку с цветной наклейкой, небольшой стаканчик и несколько конфет «Мишка на Севере»; сложил все это на столик: – Подарили вчера, коньяк армянский, как раз к нашему случаю.

Он раскрыл карманный нож, вынул пробку, налил коньяк в стопку, придвинул ее к Андрею.

Поезд миновал пригород и с однообразным плотным шумом стремительно летел в лесном массиве. В майском сумраке наступающей ночи уже не различались отдельные деревья. Вся масса леса за окном так же стремительно летела назад.

– Вы правильно определили основные обязанности ревизора, – согласился Петр Сергеевич. – Но проверка окажется качественной и даст пользу только в том случае, если ревизор окажется знающим человеком с практическим опытом. Он должен знать конструкции разных типов машин, трудоемкость видов ремонта, мог не по бумагам, а в живую сам проверить машину. Плановый отдел, вероятно, ждет дельных советов по организации производства, по соответствию плановых заданий наличию техники и персонала. Всеми этими качествами вы, несомненно, обладаете, иначе вас не взяли бы в Главк, там люди серьезные. Вот я и удивляюсь, как в молодом возрасте возможно освоить такой объем знаний и опыта. Может, у вас в главке протеже? – Петр Сергеевич с сочувствием и любопытством смотрел на Андрея.

– Если бы у меня был покровитель, – улыбнулся Андрей, – я выбрал бы работу прораба на строительстве. Но пока мне туда не попасть. А в Главке посмотрели мои документы и, видимо, посчитали, что я смогу работать на предполагаемой должности.

– Какой у меня опыт? – Андрей помолчал, раздумывая, с чего начать. – После школы поступал в Военмех; начал хорошо, но случилась одна «тройка», и я не прошел по конкурсу. Пошел учиться в автодорожный техникум. Окончил его и стал работать механиком ремонтной зоны в грузовом автопарке. Поступил на вечернее отделение Инженерно-строительного института по специальности «строительные и дорожные машины» и почему-то решил тогда начать с практического изучения этих самых машин. уволился из автопарка и устроился слесарем по ремонту экскаваторов на ремонтно-механический завод. Там удивились, дали третий разряд, а через полгода – четвертый.

Андрей помолчал, словно оценивая свой трудовой путь, продолжил:

– Теперь могу сказать определенно – эта работа дала мне много. Я научился работать руками, технически соображать. В отцовской деревне капитально отремонтировали дом, построили веранду, новую баню. На четвертом курсе института перешел в заводское КБ. Первый день работы запомнился. Наш главный конструктор Альберт Иванович сказал мне: «Учить тебя некогда, осваивай по ходу». Дал мне альбом «ГОСТы в машиностроительном черчении», сказал: «Сиди дома два дня, выучи все». Первый мой лист с деталировкой какого-то редуктора он проверил тщательно, с объяснением ошибок, с красным карандашом. Этот лист потом долго висел на стене рядом с моим кульманом. Зато через год чертежная часть дипломной работы меня не затруднила, и я даже помогал сокурсникам. После окончания института решал вопрос о работе. Оклад конструктора небольшой, хотелось чего-то получше. Помог Альберт Иванович; он знал о свободном месте в инспекции Главзапстроя, где я в результате и оказался. Сам я надеялся найти место прораба в каком-нибудь управлении механизации, но рассудил так, что с Главка сделать это будет легче.

Выслушав историю Андрея, Петр Сергеевич заметил:

– Начало вашей трудовой биографии – это классический пример пути целеустремленного, способного специалиста. Вы знаете себе цену и идете к цели правильной дорогой. Это похвально. Однако частые смены мест работы совсем недавно не одобрялись, таких людей называли летунами. И наоборот, одобрялись длительные периоды работы по профессии – получался специалист высокой квалификации; но по одному направлению. Что лучше – вопрос спорный. Здесь все зависит от экономической модели. При государственной собственности ценится опытный специалист, при частной – разнообразие и предпринимательство.

Петр Сергеевич остановился ненадолго, о чем-то раздумывая, продолжил:

– Вообще говоря, человек думает о своей жизни не только в зрелом возрасте, а постоянно – с тех пор, как научился думать. Если это молодой человек, то он строит планы в соответствии со своими способностями, часто завышенными в его сознании; желаниями – как правило, завышенными; возможностями, которые зависят в большей части от его окружения и статуса семьи. А человек в зрелом возрасте оценивает прошедшее. Ему уже вполне понятен его уровень способностей, предел роста, и тогда становится ясным дальнейший жизненный путь.

Они недолго помолчали. Петру Сергеевичу понравился Андрей – его привлекательная внешность, уверенный, уважительный тон разговора, целеустремленность. И он решил поддержать и продолжить сложившуюся линию знакомства:

– Что касается лично моего пути, то начало мало чем отличалось от вашего. После школы окончил механический техникум, работал мастером на заводе. Все шло как-то одно за другим. Не было ситуаций, которые требовали кардинальных решений. За исключением одной. На четвертом курсе вечернего института женился, родился сын, и тут я почувствовал значение материального уровня. Узнал о наборе на Север. Сначала отправился один, а когда устроился, приехала семья. Работал прорабом, начальником участка, теперь вот главным инженером Управления механизации, которое, надеюсь, вы завтра и посетите.

Петр Сергеевич задумчиво помолчал, глядя на сгустившиеся за окном сумерки, улыбнулся чему-то, продолжил:

– Возможно, с женитьбой я поторопился, хотя намеревался не спешить. Но теперь уверен – если встретил настоящую любовь – не упускай. Может, мне повезло – жена не белоручка, и дочку нашу приучила к домашним делам. Материально перестали нуждаться.

Он переменил тему:

– А что касается условий для культурного отдыха, то их в Мурманске немало – несколько музеев, театров, красоты природные, каких в Ленинграде не увидишь. К зимнему электроосвещению привыкли. Правда, признаюсь, Ленинград – мой любимый город, тянет – иногда приезжаю. А вот вы, Андрей, как относитесь к этой больше мужской проблеме – когда лучше определиться в семейной жизни? В двадцать пять или позже? Конечно, определяет любовь, но бывает, что молодых сводят по каким-то причинам, обстоятельствам. И бывает нередко, что у супругов в этом случае возникает со временем не только взаиморасположение, но и прочная любовь. Конечно, несколько сомнительна возможность большой любви при таком союзе, но родители имеют жизненный опыт, могут судить о совместимости характеров молодых, а это не мало. Вы согласны со мной?

– Вполне, – согласился Андрей, – но с одной оговоркой – на мой взгляд, подобные союзы уместны в ранних браках, а когда «молодым» уже под тридцать, они сами вполне могут определить свою совместимость. Лично я считаю, как, впрочем, большинство мужчин, – наша главная обязанность – обеспечить материально свою будущую семью; мне кажется, это правильный путь. Пока молодой и полон сил – учись, развивайся, добивайся своей цели упорно и последовательно. Чем я сейчас и занимаюсь. Но если встречу любовь, которой невозможно сопротивляться, – надо ее принять. Вот вы, Петр Сергеевич, ради счастья своей семьи уехали из родного края в северный город. Я поступил бы так же.

– Похоже, Андрей, мы в этом вопросе сходимся, это приятно; кажется мне, и в другом нам не трудно прийти к согласию. Я редко ошибаюсь в людях и предполагаю, что вы не только культурный, образованный человек, но, что более важно, человек порядочный, ответственный. Мне приятно общение с вами, и если нам придется продолжить наше знакомство – я буду рад.

Петр Сергеевич посмотрел на часы.

– Однако мы заболтались, второй час ночи. Но я вас уверяю – мы движемся в правильном направлении – за окном не темнеет, значит едем на Север, куда нам и надо. Предлагаю еще по пятьдесят грамм – и на покой.

Глава 2

Утром они проснулись от стука в дверь. Вошла проводница – молодая миловидная женщина в форме.

– Доброе утро, что-то вы заспались, наверное, сны завлекательные видели. Сегодня замечательный получился чай – грузинский «Экстра», все хвалят, не желаете ли?

– Из рук такой красавицы почтим за честь принять все что угодно, – с серьезным видом сказал Петр Сергеевич, – и если Вы примете участие в нашей трапезе, мы были бы вам благодарны.

Андрей поддержал:

– Я полностью согласен и буду счастлив, если вы не откажете нам в этой небольшой просьбе. Даже в железнодорожном кодексе написано, что работники дорожного сервиса обязаны с пониманием относиться к просьбам пассажиров и по возможности их исполнять.

– Похоже, вы только сейчас это придумали, – с милой улыбкой ответила женщина, – что-то подобное там содержится, но не так категорично. А наша инструкция просто запрещает трапезы с пассажирами. Извините, но нам не положено. Давайте ваши кружки.

Когда за ней закрылась дверь, Петр Сергеевич, проводив ее взглядом, сказал:

– Ничего не могу с собой поделать. Всегда любил красивых женщин; это у меня до сих пор и уверен – на всю жизнь. Хорошо, что мне повезло – у меня симпатичная жена и красивая дочь, а то могли быть осложнения. Хотя сам прекрасно понимаю – в семейной жизни хозяйственная жена предпочтительнее неотразимой красавицы. Надеюсь, в женском вопросе мы с вами, Андрей, сильно не расходимся; являемся больше практиками и меньше романтиками. Хотя молодость часто выбирает обратный вариант.

– Бывает, молодые женщины не только хороши внешней, но и прекрасны красотой душевной, – задумчиво сказал Андрей, как бы вспоминая что-то, – первая удивляет, вторая – восхищает; причем внешняя красота удивляет сразу, а вторая – со временем, греет всю жизнь, потому что она – черта характера.

– В музее религии и атеизма, в Казанском соборе, находится портрет купчихи Чихачевой. Когда я впервые увидел этот портрет, долго не мог от него отойти; обошел выставку и вернулся обратно. Молодая женщина поражала своей неземной красотой, притягивала магнетически, в ней содержалась загадка высшей красоты и не отпускала.

– Прекрасная Сусанна возбудила своим видом седых старцев. И ведь знали эти старцы, что рискуют смертельно. Этим и закончилась эта древняя история. И все-таки я больше склоняюсь к вашему варианту, Петр Сергеевич. Хотя не уверен, смогу ли устоять, если судьба пошлет такое испытание.

– Знаешь, Андрей, я почему-то подумал сейчас, что встреча наша не случайна. Я не мистик, но у меня такое чувство, словно что-то ее предопределило. С другой стороны, человек предполагает, а располагает случай. Один мудрец сказал: «Всему на свете есть время и место. И если ты попал на это место в нужное время, “попал в случай”, как в народе говорят, если ты понял и осознал это, и если у тебя есть способности и убеждения, то грех не воспользоваться». У тебя, Андрей, есть знания, способности, и я убежден, что ты со временем добьешься своих целей. Ты идешь последовательно, правильным путем. Устроился в Главк, чтобы стать для начала прорабом, но цель у тебя, думаю, повыше. Ты сразу показался мне человеком целеустремленным и не упустишь «своего случая». Я убежден, что такой случай тебе уже представился. В соседнем Управлении механизации недавно освободилась должность прораба, и по моей рекомендации тебя туда примут. Будешь зарабатывать в два раза больше, чем сейчас. А в дальнейшем, когда «наберешь вес» можешь, если захочешь, и в Ленинград вернуться, но уже в другом качестве. Но этого мало, Андрей, я могу познакомить тебя с прекрасной девушкой – замечательным человеком и хорошей хозяйкой. Вдруг это – твоя судьба? Если понравится, а ты ей, то будет вам счастье, ну а если нет, то на нет и суда нет.

Девушка молодая, двадцать один год, в этом году заочно заканчивает институт, работает в порту, в плановом отделе. Желает расти по службе и не сидеть у мужа на шее. Одно время работала экскурсоводом в нашем краеведческом музее; любит искусство, особенно живопись и художественную литературу. Есть одна странность – не признает моды; ни в чем. Старается выглядеть оригинально, и у нее это, похоже, получается.

Что-то мне подсказывает – вам нужно познакомиться и пообщаться вокруг какой-нибудь общей темы. Ты сказал, что знакомишься с музеями и архитектурой городов, куда едешь в командировки. Вот вам и тема, а лучшего гида, чем моя Лизавета, и не сыскать.

Андрей рассмеялся:

– Так вот в чем дело, сватаете меня к дочери. Замечательно! А может у меня уже кто-то есть.

Петр Сергеевич качнул головой:

– Если есть – на здоровье, но только – ведь нет? Ты еще только разгоняешься. Сам сказал – надо сначала твердо на ноги встать, а уже потом думать о семье. Извини, Андрей, что я к тебе – на ты. Как-то ближе получается; у меня сын в твоем возрасте. Я не ищу жениха моей дочери, теперь это не в моде и не принято. Сами дети хотят решать такие вопросы.

Я тридцать лет работаю с людьми и неплохо научился видеть человека. У вас обоих главные жизненные цели одинаковы – добиваться личного успеха через получение высшего образования и служебного роста. Наконец-то у нас поняли, что успех общественный определяется суммой личных достижений, и нет здесь никакого противоречия между обществом и личностью. Кроме того, личный успех – это независимость в широком понятии. Всё это вы, молодые, хорошо понимаете и идете верной дорогой. Правда, для этого требуется долгий, упорный труд, и его легче проходить вместе с близким человеком. Это только в электромагнетизме однородно заряженные частицы отталкиваются, а у людей наоборот, и это прекрасно.

Я предлагаю тебе, Андрей, хорошенько обдумать мои предложения и принять верное решение. Тогда приходи послезавтра – в пятницу, в гости, вечером. Обставим так, что Лиза и не заподозрит ничего, иначе все рухнет – сводничества она не признает. Придешь побеседовать о результатах проверки нашего управления – подобные посещения у меня случаются. А затем выпьем чайку с рюмкой коньяка. Ты можешь выразить свое обычное желание – в выходной день посетить музей, только не знаешь какой. Возможно, Лиза предложит свои услуги, пожелает показать свои знания и мастерство экскурсовода. А дальше – как сложится.

В полдень следующего дня поезд уже подходил к платформе Мурманского вокзала. Петр Сергеевич объяснил Андрею, как доехать до гостиницы, и они договорились о времени и месте завтрашней встречи в Управлении механизации.

Два дня Андрей проверял технику на строительных объектах и организацию ремонтной службы. Его непосредственный начальник просил проверять более тщательно в связи с выступлением на коллегии начальника Главзапстроя Глуховского по этой теме. За год работы инспектором Андрей успел неплохо ознакомиться с постановкой ремонтной службы в разных управлениях механизации Северо-Запада, и только что проверенное управление мало чем отличалось от остальных.

Все эти многочисленные УМы могли производить текущий и средний ремонты; капитальный ремонт выполнялся на ремонтно-механическом заводе и обходился дорого. Лишь немногие управления смогли организовать у себя качественный капитальный ремонт, и в одном из них – в Ленинградском УМ-4 пришлось поработать Андрею, здесь он получил хорошую практику.

Андрей в своем отчете решил предложить некую программу по улучшению организации и качества ремонта, и теперь он сидел в гостиничном номере и обдумывал эти предложения. Он понимал, что эта тема сейчас становится важной и, возможно, его предложения окажутся полезными.

Он не забыл также о приглашении Петра Сергеевича. «Какой у него интерес?» – подумал Андрей и стал размышлять:

«Может, все дело в Елизавете, хочет выдать замуж? Что он во мне нашел? Надо все-таки пойти; он ко мне с добрыми намерениями, а я что же? Кстати, и поговорим о моих предложениях по ремонту. Он администратор и специалист опытный, может подсказать. Обсудим возможности и объем необходимых мер по производству ремонтов.

Перспектива прорабом в Мурманске меня не увлекает, – думал он, – эту должность смогу получить и в Ленинграде. Да и родители будут против моего переезда. А насчет Лизы тоже несерьезно. Еще ничего не добился – и уже жениться? Если даже и появится вдруг симпатия, то после моего скорого отъезда она забудется, растает, как утренний туман. А вот обсудить проблемы ремонта – это надо».

Глава 3

На другой день в семь часов мурманского вечера, когда яркое высокое солнце, как в Ленинграде в полдень, еще светило и согревало все вокруг, Андрей уже подходил к двери квартиры на втором этаже семиэтажного дома новой постройки.

Дверь открыл сам хозяин:

– Ольга Борисовна, у нас гости, – позвал он жену и, когда она подошла, представил вошедшего: – Андрей Захаров – сотрудник нашего Главка, инженер-механик, прибыл к нам проверять технику. У него полномочия широкие, он может, например, проверить, как жены кормят руководящий состав, поскольку и от этого зависит успех работы коллектива.

Ольга Борисовна – приятная, моложавая женщина средних лет, еще в значительной степени сохранившая следы былой красоты, мило улыбнулась своими черными живыми глазами и совершенно согласилась с таким мнением мужа, затем самым серьезным тоном сообщила:

– Кроме обычных блюд я иногда стряпаю что-нибудь новенькое, и поедается оно чаще всего успешно. Сегодня, например, только что закончила пирожки со свежей капустой, вареными яйцами и сметаной.

– И с мягкой желто-коричневой корочкой? – полувопросительно добавил Андрей.

– Именно такие, – улыбнулась Ольга Борисовна.

– Последний раз я пробовал такие пирожки в детстве, у бабушки в деревне. Там у нее имелись все компоненты для этого изделия – корова, куры и огород. Предлагаю провести дегустацию этих замечательных пирожков.

– Но сначала, – Петр Сергеевич обратился к жене, – мы с Андреем должны обсудить некоторые вопросы по работе. А где же другая хозяйка, куда запропастилась?

– Лиза задерживается; прибыли какие-то норвежцы, интересуются портовый службой. Звонила, будет к восьми часам.

– Ну что же, Андрей Ильич, приступим к делу, – и хозяин квартиры провел гости в просторную светлую комнату, удобно обставленную гарнитурной мебелью.

Посредине располагался большой дубовый стол с гнутыми опорными ногами. На одной из стен – старинные часы, которые только что отбили восемь раз. На других стенах – несколько картин, в основном пейзажей – копии русских художников и несколько рамок с семейными фото.

Андрей подошел к окну, и его глазам открылась изумительная панорама. Огненный диск огромного солнца висел над двумя недалекими сопками – ровными, полукруглыми, похожими на огромные шапки Мономаха. Легкий прозрачный туман смягчал очертания городских зданий, просоленных причалов, больших и малых судов, бросивших якори в просторном Кольском заливе. Вся эта панорама казалась Андрею огромной живой картиной, написанной акварельными красками.

– Ничего видок, а? – Петр Сергеевич хитровато щурил свои внимательные глаза. – И у нас, в краю в северном есть на что посмотреть. И даже зимой, когда в полярной ночи вдруг вспыхивают сполохи северного сияния – каждый раз оно неповторимо. Это чудо природы невозможно описать никакими красками, его надо видеть.

Он помолчал, продолжил:

– Ну, ближе к делу. Хотелось бы знать ваш критический взгляд на состояние наших машин и ремонтной базы. Вы побывали уже на объектах и определенно имеете представление. Возможно ли теми средствами, что мы имеем сегодня, увеличить производство в полтора раза?

Андрей на минуту задумался:

– На этот вопрос ответить сейчас невозможно. Мы не знаем, что предпримет Главк для решения этой задачи. Возможно, будет перераспределение техники, наверняка увеличится выпуск новых машин; более интенсивное использование труда; конечно, не нарушая КЗОТ. На основании моего недолгого опыта в качестве инспектора считаю, что ваше Управление механизации не лучше и не хуже других, если не считать немногие с хорошей ремонтной базой и укомплектованностью, как, например, УМ-4 в Ленинграде, где мне пришлось набираться слесарного опыта.

В связи с ростом производства я бы посоветовал вам, Петр Сергеевич, поручить дать производственному и плановому отделам задание по определению необходимых технических средств и рабочей силы. И составить заявку, а дальше – видно будет. Тут, Петр Сергеевич, есть другое предложение. В связи с выраженным недовольством Главка производством ремонтов строймашин я хотел бы представить свои соображения по этой теме. Некоторые из них я вам называл, есть еще и другие. У вас, Петр Сергеевич, богатый опыт в строительном деле, и если поделились бы со мной своими мыслями по реформе, я был бы вам благодарен. Пробуду в Мурманске еще три дня, надо проверить Управление механизации – ваших соседей.

– В добрый путь, Андрей Ильич. Вроде бы не ваше дело думать над такими основательными реформами, для этого есть в Главке специальные люди. Однако весьма похвальны такие движения, они не проходят незамеченными. А свои соображения по этой теме я обязательно вам перешлю. Приятно иметь дело с умными инициативными работниками.

Бесшумно отворилась дверь, и Ольга Борисовна вежливым, несколько шутливым тоном обратилась к мужчинам:

– Господа инженеры, конечно, вы заняты исключительно важными проблемами для жизни нашего города, но пирожки остынут, и мой талант кулинара окажется под угрозой. Я немедленно их несу и завариваю кофе, Лиза вот-вот должна появиться, она только что звонила.

– Да мы, собственно, закончили, если надо что помогать – мы готовы.

– Ты, Петруша, помоги мне на кухне, а вы, Андрей, можете посмотреть, если интересуетесь, новый альбом по архитектуре Мурманска.

Супруги удалились на кухню, и через недолгое время в прихожей раздался звонок – пришла Лиза.

Петр Сергеевич внес в комнату и поместил в середине стола большое блюдо с пирожками, подрумяненные бока которых и их пряный аромат вызвали у Андрея беспокойство; принес два кофейника, в цветных фарфоровых вазочках свежайшую красную икру и отдельно – нарезанный кусочками палтус холодного копчения. Ольга Борисовна расставила на столе небольшие сервизные чашки, другую посуду и приборы, необходимые для предложенного ужина, и позвала дочь:

– Лизавета, что ты там закопалась, мы тебя ждем.

Через недолгое время в прихожей застучали каблучки, и в открытую дверь вошла молодая девушка.

Действительно, редкой красоты. Одета просто, но со вкусом. Видимо, сшитое хорошим портным, облегающее прекрасную фигуру, темно-желтое в клетку платье чуть выше колена, с коротким рукавом, открывало чистые ухоженные руки и привлекательные колени. Красиво выделялась упругая высокая грудь. Смуглое лицо с тонким прямым носом; пленительный, с полными ненакрашенными губами рот. Черные брови; шелковистые черные волосы собраны в длинную толстую косу за спиной. Особенно живописно выделялись ее миндалевидные глаза. На красивых ногах с невысоким каблучком туфли красного цвета с желтыми пряжками.

Как оказалось после, ее прелестные бесхитростные глаза действительно непроизвольно отражали движения ее души и нередко противоречили ее словам. Внимательный человек всегда мог легко определить по ее глазам искренность ее слов.

Ольга Борисовна представила дочь гостю, и Андрей, сам не ожидая от себя подобного действия, наклонился и поцеловал ее протянутую руку, чем вызвал некоторое смущение хозяйки дома.

– Рассаживайтесь, куда понравится, – пригласила она, – а я на минутку удалюсь.

Она вернулась, держа в руках округлой формы флакон и четыре небольшие рюмки.

– Должна вам сообщить, – сказала она, расставляя рюмки на столе, – нечто, что, возможно, будет для некоторых сюрпризом. У нас сегодня – памятный день. Двадцать третьего мая, двадцать три года назад случилось событие, касающееся нашей семьи. Ты не помнишь, Петруша, что тогда произошло? – обратилась она к мужу. Петр Сергеевич несколько смутился:

– Что-то. Да-да, что-то было. Ага, гм, гм. Сейчас, сейчас.

– А ты взгляни на эту вот картину на стене, называется «Оттепель» Васильева. Как она у нас оказалась?

Петр Сергеевич поднял голову, посмотрел, и лицо его расплылось в широкой улыбке:

– Да, да, именно там, в Русском музее мы с тобой познакомились. Но насчет числа – не помню. А ты вот запомнила.

Он помолчал немного, что-то вспоминая:

– Да, я любил ходить в Русский музей, именно в Русский. В Эрмитаже чувствую себя чужим. Да – красота, великолепие, мировые шедевры, но душа не лежит. Природа западная – не наша, так же как и бытовые сцены, исторические сюжеты.

И вот однажды, во время одного из таких походов, в небольшом зале художника Васильева я увидел одинокую, молодую, чем-то мне симпатичную девушку. Она стояла у этой картины – «Оттепель» и что-то внимательно на ней высматривала. Я прошел мимо, обошел зал и снова увидел эту девушку. Она по-прежнему стояла на том же месте. Среднего роста, в модном коротком платье, чернявенькая, толстая коса на груди.

Я подошел, спросил: «Нравится?» – Петр Сергеевич обернулся к Ольге Борисовне.

– Очень! – ответила она.

Петр Сергеевич задумался ненадолго:

– Сейчас, сейчас, постараюсь вспомнить, дай Бог памяти… Да, она помолчала, поглядела куда-то мимо меня, сказала примерно так: «Я в деревне родилась, там и детство мое прошло. Вот так же бродила по грязной дороге, тепло укутанная; в раннюю весну ковыряла палочкой лед; высматривала грачей. Удивительно, как художники могут все это передать».

– Помню, в груди моей что-то взволновалось, ведь я тоже деревенский, и вдруг сказал: «Хотите я подарю вам эту картину? У меня копия, но очень качественная, однако хорошего художника – его дипломная работа».

– Но это тоже очень дорого, – сказала она. – Нет, я не могу. Тем более от незнакомого человека.

– Помню, я сказал: «Так это и чудесно, будете вспоминать. А познакомиться мы можем и сейчас». Так мы познакомились. Картину эту она все-таки приняла. А через год мы поженились.

Ольга Борисовна сделала удивленное лицо:

– А что мне оставалось делать? Он фактически меня купил за полугодовую зарплату. Я была девушкой с чувством долга, а такую уйму денег я никогда не смогла бы отдать, вот и пришлось продавать себя.

Лиза засомневалась в словах матери и сказала убежденно:

– Ты, мамочка, так убедительно говоришь, что можно и поверить; но мы-то знаем, что дело в другом – в чувстве, которое появилось у папы к тебе. Каким образом оно появляется так быстро, что его двигает? Наверное, это никому не известно, поэтому и случаи такие редки, и пролетают они мимо нас незамеченными. Видимо, что-то необычное понял тогда папа и увидел в тебе родственную душу.

– Молодец, дочка, скорее всего, так оно и случилось.

И Петр Сергеевич обратился снова к Андрею:

– Видишь, Андрей, совсем недавно мы говорили с тобой, что значит «попасть в случай». Не часто это происходит, и редко его узнают, и успех или счастье пролетают мимо. Так давайте примем по рюмочке за то, чтобы счастливые случаи не обходили нас стороной, а наша задача – их не упустить.

– Вы, Андрей, обещали дегустацию моих пирожков и вспомнить бабушкины в детстве, – Ольга Борисовна поднялась со стула, обошла стол и положила два еще теплых ароматных пирожка на его тарелку.

Андрей увидел перед глазами холеную кожу на белых руках, чуть розоватых; виден маникюр; он поднял глаза и увидел лицо Лизы, каким оно будет через двадцать лет – нестареющим и прекрасным.

– Насколько мне известно, вы первый раз в Мурманске. И как вам показался наш город?

– Да, я, Ольга Борисовна, его еще и не видел. Эти дни ездил по объектам в основном, за городом, осматривал технику, а вечером писал отчет и свои соображения по организации ремонтной службы.

При словах Андрея о «своих соображениях» на лице Лизы выразилось легкое сомнение, но Андрей этого не заметил.

– Вот завтра – выходной. У меня появилась привычка знакомиться с городами моих командировок, – продолжал Андрей, – в основном посещаю музеи, смотрю архитектуру. Ориентируюсь путеводителем. В одном небольшом городке, в драмтеатре смотрел классику – «Ревизор» в авторском изложении без всякой «современной интерпретации» режиссера. Было очень приятно, тем более что мастерство провинциальных актеров мало в чем уступало профессиональным. Не имею пока плана, с чего начать завтра. Куплю путеводитель и определюсь.

– А как выбрать из незнакомого ряда? Лучше доверить это профессионалу, и такой есть в нашей семье, – Петр Сергеевич загадочно посмотрел на дочь, – если мы его попросим поработать завтра экскурсоводом, то это будет лучшее решение. Или, может, у экскурсовода на завтра срочные дела?

– Завтрашний день у меня свободен, папа, и я с удовольствием смогу сопровождать Андрея Ильича, тем более что в краеведческом музее сама давно не была.

– Вот и прекрасно – и гостя нашего уважим, и свой культурный уровень поддержим. Ну что же, хозяюшка, – обратился он к жене, – не пора ли нам и кофе разливать?

Когда Андрей под внимательным взглядом хозяйки отпил кофе из красивой чашки и закусил пирожком, на его лице отразилось такое удовольствие и удивление, что ей стало ясно – ее кулинарные способности одобрены.

– Ну как, – спросила она Андрея, – приемлемо?

– Не то слово, Ольга Борисовна, изумительно. Это те самые пирожки, что готовила моя бабушка. Если бы я встретил теперь молодую, похожую на вас хозяйку-мастерицу, я бы без раздумий предложил ей свою руку.

– Насколько мне известно, концепция таких решений у вас несколько иная, – предположил Петр Сергеевич, – но если она не совсем оформлена, то могу вас обрадовать: вы приехали на место, где таких невест – пруд пруди; через одну – хозяйка-мастерица. Край наш – суровый и по жизни, и по климату; много мужчин в рыбных промыслах подолгу, и приходится с малых лет приучать детей к домашнему хозяйству, – разъяснил Петр Сергеевич положение с невестами.

– Наверное, я не точно выразился и не договорил, – пояснил Андрей, – и вы меня не поняли. Я хотел сказать, что Ольга Борисовна в молодости кроме знания домашнего хозяйства имела другие замечательные качества, в том числе – душевные, которые привели к любви ее мужчину. Петр Сергеевич сумел разглядеть их сразу, но такие случаи редки; поэты пишут о них стихи, писатели – романы. Любовь – духовное свойство, но и оно появляется, развивается. Для этого необходимо время. Этот росток может родиться из дружбы, случайной встречи, совместной деятельности.

Я имел в виду еще то, что умение женщины вести домашнее хозяйство в семье – одно из главных ее качеств, как для мужчины – обеспечить семью материально.

Немногие могут сказать определенно, что большая любовь между мужчиной и женщиной – это счастье. Почему люди, особенно молодые девушки, о ней мечтают? Всем известно, что бывает несчастная любовь; такая, что может привести к сильнейшим стрессам, ужасным последствиям. И примеров тому немало. Какое же это счастье? Может, лучше – взаимная симпатия, крепкая дружба, перерастающая со временем в привычку. «Привычка свыше нам дана, замены счастию она».

– Вопрос этот, на мой взгляд, психологически сложный, его решают многие и каждый по-своему, – продолжил тему Петр Сергеевич; он обратился к дочери: – А вот Лиза нам и скажет, что бы она выбрала – встретить нежданно большую любовь или принять предложение симпатичного, влюбленного, материально обеспеченного жениха? А, Лиза, откроешь нам эту тайну?

Лиза ответила не сразу.

– Я думаю, – сказала она после некоторого размышления, – что о любви мечтают большинство молодых девушек, даже еще не зная, что это такое, и принимая иногда за любовь другие чувства. Ты, папа, исключение. Почему ты только увидел маму и решил на ней жениться? Ведь никакой любви еще не было. Я знаю, почему. Она долго стояла перед картиной, которая тебе тоже очень нравилась и за которую ты заплатил большие деньги. Это – первый толчок – что вы оба – единодушны. В чем? В красоте жизни и души человеческой. Вот мы видим – на картине изображен ребенок, тепло одетый в какое-то тряпье; он стоит на весенней дороге и смотрит на грачей, на которых ему указывает отец: «Смотри, сынок, грачи прилетели, весна пришла, радость». Мама смотрела и вспоминала свое деревенское детство, как и ты, папа, – свое, тоже в деревне. Вы были единодушны и вскоре сами об этом узнали, как и сейчас едины в главных вопросах. А любовь пришла к вам вскоре и не задержалась, иначе и быть не могло. Ведь любовь растет на чем-то; если на мелочах и пустяках, то она вскоре исчезает, если на родстве души – то это надолго, возможно, на всю жизнь.

После недолгой паузы Петр Сергеевич задумчиво, с некоторым удовольствием сказал:

– Я и не заметил, Лиза, когда ты стала взрослой. После женитьбы все думал, почему я так быстро, казалось бы, необдуманно, решил главный жизненный вопрос. И пришел к такому же выводу, который ты нам сейчас разъяснила. Любовь – явление чрезвычайно сложное, разнообразное, это свойство души нашей, над которой, однако, витает высший дух, и этот дух любви определяет, кому, сколько и какую любовь посылать. Для этого духа все равно, что за человек – нищий или богач, последний разбойник или высоконравственный человек. Любовь словно играет с нами в опасную игру и смотрит, как мы себя ведем. В некоторых случаях она возвышает и награждает счастьем, а в других – обрекает на страдания. Нам только кажется, что любовь слепа, но людей нравственных она приветствует, а безнравственных унижает.

– А что может сказать по этой теме наш уважаемый гость? – обратилась к Андрею Ольга Борисовна. – Очень интересно.

Уважаемый гость покачал головой, выражая этим некую безнадежность:

– Да, пожалуй, ничего конкретного сказать не могу, поскольку я с ней еще не встречался, все недосуг было. Наверное, обходит стороной, чего-то пугается.

При этих словах Лиза прыснула в кулачок и сейчас же сделала серьезное лицо.

– Вы мне не верите, – утвердительно произнес Андрей. – Но это – правда. Я раздумывал о любви в двадцать лет, но потом махнул рукой и никаких попыток встретиться с ней не делал. Но я решил, что дела любовные могут подождать по более важным причинам, о которых мы с Петром Сергеевичем недавно говорили. Одним словом, меня убедили, что я в состоянии создать себе твердую опору, чтобы по ней можно было не только уверенно ходить, но и танцевать с хорошими девушками.

Он посмотрел на часы:

– Однако время-то уже позднее, пора мне и честь знать.

– Тогда вот что, – предложил Петр Сергеевич, – женщинам вреден алкоголь, а мы с тобой, Андрюша, по второй, а то стоит без движения царский напиток и киснет. Заговорились мы.

Он налил две рюмки:

– Давай-ка, Андрюша, выпьем за твои успехи на работе, чтобы исполнились твои планы. За любовь, которая, верю я, к тебе придет, за родство душ, о чем мы сегодня говорили, за наших любимых женщин.

Молодые люди договорились о предстоящем походе по городу, Андрей поблагодарил хозяев за приятный вечер, извинился за беспокойство и попрощался.

Глава 4

На другой день утром он уже стоял возле их дома и ждал Лизу. В Ленинграде в это время уже заканчиваются холодные ночи, приходит тепло, и люди примеряют летнюю одежду. В Мурманске климат другой – есть там такая шутка – «двенадцать месяцев зима, остальное – лето». Но суровые зимы в Мурманске крайне редки, Кольский залив зимой обычно не замерзает, но и мягкие зимы не обходятся без свирепых штормов, беспросветных туманов. Климат здесь капризный, неустойчивый. А лето все-таки есть, но оно не такое, как даже в Ленинграде; нет тут ни буйной зелени, ни утомительной жары. Не слышно в Мурманске и певчих птиц, только голуби воркуют кое-где да пугливые чайки кричат над заливом. А то вдруг подует холодный ветер, и хлопьями повалит снег. Даже в июне может случиться снегопад. Поэтому Андрей, допуская возможность перемены погоды, был одет в легкий модный плащ, а шею укрыл такого же тона тонким шарфом. Выглядел этот простой наряд довольно прилично. Он неторопливо прохаживался вдоль дома и обдумывал свои предложения по реорганизации ремонтного производства.

Скрипнула дверь парадной, и послышался стук каблучков. Андрей обернулся. К нему легкой походкой, приветливо улыбаясь, шла Лиза. Одета она была просто, но изящно; видно, сказалась привычка работы музейным экскурсоводом. Легкая шерстяная короткая, слегка приталенная светло-коричневого цвета курточка с невысоким, черного бархата стоячим воротничком; шею обнимал малиновый шарфик, завязанный спереди широким узлом. На сильных оформленных ногах красивые туфли на невысоких каблучках. Толстая черная коса огибала плечо и спускалась под курткой на грудь.

Подошла, протянула руку:

– Долго ждали?

– Только что пришел.

Он взял ее руку – теплую, мягкую, легко пожал и снова непроизвольно наклонился и поцеловал; ощутил легкий, приятный запах хороших духов.

– Извините меня, я, возможно, отрываю вас от каких-то занятий; спасибо, что приняли мое предложение, я очень рад находиться рядом с очаровательной и умной девушкой.

– Полно, полно. С первым предположением я, пожалуй, соглашусь, поскольку слышу его довольно часто, а со вторым – почему вы решили, что я умная, может, дура дурой, как многие молодые красивые девушки? А зачем нам ум, – продолжала Лиза, – нам достаточно того, чем мы обладаем. Мужчины таких любят – они чувствуют себя значительно увереннее. Вы не согласны?

– Процентов на пятьдесят, потому что половина таких девушек намеренно принижают свои способности.

– Возможно, что и так, но я этого не делаю. Люблю открытость и понимание. Давайте и мы будем попроще. У меня есть предложение. Поскольку погода пока позволяет, а вы в нашем городе впервые, вначале просто погуляем по улицам; я покажу вам некоторые памятники, а затем посетим какой-нибудь музей – выберем.

Андрей не возражал, Лиза взяла его под руку, они вышли на улицу Ленина и пошли в направлении памятников Ленину и Кирову.

Лиза искоса поглядывала на Андрея и как бы между прочим сообщила:

– Родители мои уж больно сильно вас расхваливают, особенно отец. Что вы – культурный, образованный, хороший специалист, перспективный. И что лучшего для меня кавалера просто и не сыскать. И поставили мне задачу приложить все способности, чтобы вам понравиться. Сказали, что мне выпал счастливый случай, и если я им не сумею воспользоваться, то буду круглый дурой, и вся моя привлекательность никуда не годится. Встретились мы с вами вчера в первый раз, а сегодня передо мной такая задача. Было бы интересно узнать, как вы оцениваете эту ситуацию, и есть ли у меня перспективы?

Андрей, слегка ошарашенный таким откровением и необычной смелостью девушки, некоторое время не мог сориентироваться с ответом. Глупо было бы спрашивать о ее намерениях и тем более чувствах – их просто не могло быть после одной встречи. Это в полной мере относилось и к нему; сам он на основании рассказов ее отца и своих впечатлений видел в ней лишь красивую девушку – умная, культурная, образованная. Может, обратить в шутку? А если у нее действительно виды на него? Обидится.

– Ну так что? Придумали, что сказать? – спросила она снова, оборотясь к нему лицом.

Андрей повернулся к ней, посмотрел в ее чудные глаза. Лишь на миг ему показалось, что в насмешливом их выражении блеснула искра беспокойства и надежды.

– Родителей своих слушать полезно, вернее – прислушиваться, – сказал он, – у них опыт жизни, и они всем сердцем желают нам счастья. А жизненный опыт, на мой взгляд, важнее наших знаний, особенно в области чувства. Что касается «перспективы», как вы выразились, то она есть всегда, но не всегда такая, какую мы хотим видеть.

Разговаривая, они прошли памятники Ленину и Кирову, площадь Пяти Углов, центральный стадион, пересекли улицу Карла Маркса и подошли к краеведческому музею. По пути Лиза говорила об истории создания культурных и общественных зданий, расположенных на площади и вдоль улицы Ленина. Вблизи находился и художественный музей, но Лиза посоветовала лучше посетить краеведческий, поскольку экспозиция художественного музея по коллекции живописи русского и зарубежного искусства XVIII–XX веков невелика.

Андрей почувствовал, что в настроении Лизы что-то изменилось – она уже не была такой оживленной, как при встрече. И не мог понять причину.

Они приобрели билеты в музей, разделись в гардеробе и прошли к началу экспозиции. Лиза своей грациозной походкой шла чуть впереди, и Андрей видел, как некоторые посетители оборачивались и смотрели ей вслед.

Посмотреть было на что. Плотная живописная фигура с прекрасными формами, в меру обтягивающее темно-коричневое платье, слегка зауженное книзу, хорошо гармонировало с темным цветом волос. Черная толстая коса спокойно располагалась за спиной и спускалась до пояса.

Они с интересом осмотрели диорамы: озвученную – «Птичий базар», большой сухой аквариум «Жизнь Баренцева моря», «Обитатели Суб-Арктики с имитацией полярного сияния», подлинные предметы быта, орудия промыслов саамов и поморов, интерьеры жилищ, макеты церквей и Кольской крепости. И еще многое другое.

Вышли из музея далеко за полдень. Проголодались и зашли в кафе с видом на залив. Заказали по «цыпленку табака», воду и по бокалу красного вина. Лиза немного оживилась, и Андрей решил ей польстить:

– Как я заметил, мой прекрасный экскурсовод, многие мужчины в музее больше смотрят на вас, чем на экспонаты, вас это обстоятельство не волнует?

– Я к этому привыкла, не обращаю внимания, а вот вы почему-то равнодушны к моим прелестям. Мне кажется, вы не договорили что-то про «перспективы», может, расшифруете этот сложный пассаж?

Андрея не трогал вопрос, нравится он девушке или не нравится, но он понял, что она не против продлить их знакомство, и понял также, что она ждет чего-то конкретного.

– Видите ли, Лиза, – он слегка задержался, обдумывая ответ, – мне нужно два года, чтобы стать человеком успешным и ответственным. В меня верят мои учителя, начальники, они мне помогают. Вот и отец ваш говорит, что у меня есть все данные для роста. Я уверен в своих силах; получился хороший разбег и правильный. Набрался опыта работы с людьми, теперь пора подниматься. Прорабская должность – для начала, уже предлагают. Приеду домой и буду оформляться в Управление механизации. Я не подведу людей, которые многое мне дали, верят в меня и ждут результата. Но я не должен отвлекаться, работа потребует меня всего.

Он остановился в раздумье, продолжил:

– Если бы я теперь был в том положении, к которому стремлюсь, я встал бы перед вами на колени и просил бы вашей руки. Вы, Лиза, достойны большой любви и большого счастья. Ни того, ни другого я сейчас вам дать не могу.

Лиза сидела с серьезным лицом, пристально смотрела за окно, где над широким заливом суматошно летали и кричали чайки.

– Закажите еще вина. И пойдемте домой, – сказала она и задумчиво добавила: – Через два года мне будет двадцать три.

Потом они шли к ее дому. Почти всю дорогу молчали. Андрей думал о том, что, возможно, он ошибается, отпуская самую лучшую девушку, которая может быть и прекрасной женой; возможно, он будет жалеть об этом. Но также он был уверен, что с семьей он не достигнет своих целей и тогда не сумеет оградить своих родных от материальных затруднений. Он был уверен, что поступает правильно.

Лизе нравился Андрей, она была уверена, что, скорее всего, их отношения привели бы к высоким чувствам. Она понимала стремление Андрея «выйти в люди», но не могла понять, как семья может этому мешать. Она была также возмущена и обижена; она знала цену своей красоте, и уже двое молодых людей делали ей предложение. Но появился человек, с которым она могла бы связать свою жизнь, и он отвергает ее. Она решила, что будет бороться за свою любовь. Но беспокоили эти «два года». Многое может случиться за это время. Она тоже верила в способности Андрея, раз об этом говорят многие достойные люди, его знающие. «Но ведь “все проходит”, и он может встретить любовь, от которой не в силах отказаться, – думала она, – то же самое может произойти и со мной, хотя сейчас мне кажется, это невозможно».

Они подошли к дому, поднялись на второй этаж, стали у двери.

– Завтра – воскресенье, может, посетим военно-морской музей? Во вторник я уезжаю, – Андрей смотрел в ее черные, с выражением беспокойства глаза, и в его мозгу молнией пронеслось: «Вот сейчас я лишусь самого дорогого, что могло быть у меня в жизни и потом уже не будет».

– Поцелуй меня, Андрюша. Крепко.

Она подняла лицо, потянулась к нему. Он обнял ее, прижал к себе ее сильное упругое тело и стал целовать ее губы, глаза, лоб, шею, ощущая приятный запах ее волос, тела. Она дрожала и слабела в его руках. Он увидел слезинку в ее глазах, у него помутилось сознание, и он уже был готов послать к черту все свои предрассудки и просить у нее прощения.

Она отстранилась, сказала:

– Я буду ждать тебя. А теперь уходи. Прощай.

Сразу же спохватилась:

– Постой, минуту.

И вынесла ему небольшой конверт:

– Теперь иди.

– Прости меня, Лиза, прости. Спасибо за то, что ты есть; об этом я буду помнить всегда. До встречи.

И он стал спускаться по лестнице. Лиза смотрела в оконное стекло, как он, не оборачиваясь, шел по улице и, наконец, скрылся за углом.

На другой день он не пошел в военно-морской музей; немного успокоился после вчерашнего объяснения и приступил к работе. Закончил отчет по командировке в части уже проверенного, а затем весь день обдумывал свои предложения по организации ремонтного дела в Главзапстрое. Предложения по этой теме от Петра Сергеевича он получил, и они хорошо вписывались и дополняли систему ремонта, предлагаемую Андреем. Получалось, что эта система не могла эффективно работать только в одном Главке, требовались взаимосвязи с другими – Главленинградстроем и Управлением капитального ремонта. В основе своей она была проста.

Андрей так увлекся своей работой, что совсем забыл про обед и вспомнил о нем, когда желудок стал уже подавать явные признаки беспокойства.

В который раз взял в руки подаренный Лизой конверт, вынул фотографию. Наверное, это была ее лучшая фотография. Милое, прекрасное, улыбающееся лицо, которое он вчера исступленно целовал, живые, выразительные глаза – загадочные и чуть насмешливые, говорили ему: «Ничего, Андрюша, это нам испытание, если пройдем его – будем счастливы».

Он долго смотрел на ее лицо, подумал, что ей сейчас тяжелее, сказал вслух: «Так надо, Лиза, время проверит. Может, нам показалось». Он спустился в столовую на первом этаже и после обеда до вечера занимался своими предложениями.

В понедельник он проверил другое Управление механизации, которое обеспечивало машинами строительство новых микрорайонов на окраинах города, на улицах, уходящих в сопки. Город разрастался.

Глава 5

Результаты проверок оказались примерно одинаковы – те же недостатки с запасными частями, те же трудности в организации производства. Все это подтверждало необходимость реорганизации, и предложения Андрея удачно в нее вписывались.

После прибытия в Ленинград начались обычные рабочие будни. Надо было отчитаться по командировке – расходам, результатам и готовиться к следующей. На этот раз к отчету, который каждый раз направлялся главному инженеру, Андрей приложил свои соображения по реорганизации ремонта строительных машин на ремонтных заводах и УМах Главзапстроя.

Андрей жил один в однокомнатной кооперативной хрущевке недалеко от родителей. Три года они всей семьей копили деньги на квартиру, самую необходимую мебель, и переехал он на новое место жительства как раз накануне своего двадцатипятилетия. Вопрос питания решался просто. Если после работы он шел домой, то покупал по пути пельмени или готовил глубокую сковороду жареной картошки.

Но чаще шел к родителям, там ужинал и ехал домой.

Вечера проводил по-разному. Продолжал совершенствовать английский язык, хотя знал его уже достаточно прилично. Одно время занимался фотографией; ему лучше удавались стационарные виды. Его цикл панно небольшого формата «Мосты Ленинграда» выставлялся на городских выставках фотохудожников. Посещал в выходные дни музеи, театры, выставки, более всего любил Русский музей и БДТ. Он не был националистом в негативном смысле этого понятия, не превозносил русскую нацию выше других, но был настоящим «русаком»; он считал русскую классическую литературу и искусство лучшими в мире. Его любимые писатели были Пушкин, Паустовский, Гоголь, Некрасов – перечитывал их снова. Любил историю. Но он был молодым человеком и иногда посещал вечера отдыха молодежи, которые проводились в домах и дворцах культуры. Там он и познакомился с очаровательной девушкой Дашей – студенткой института физкультуры, мастером спорта по плаванию; с плотной атлетически сложенной фигурой и яркой внешностью. Черные мохнатые брови, такого же цвета насмешливые глаза, полные, чувственные губы. Вообще, надо сказать, Андрею нравились красивые девушки, но он и сам был неплох; девушки охотно с ним знакомились.

Они встречались около полугода. Вначале Андрей был от нее «без ума», ему в ней нравилось многое: игривый, шутливый тон разговора, манера держаться, движения, мимика и даже некоторая «неосведомленность» в очевидных понятиях. Они познакомились с родителями, отмечали вместе праздники, и все шло к дальнейшему сближению. Но появились некоторые качества, которые часто осложняют взаимоотношения. В отличие от деятельного, эрудированного, начитанного Андрея, Даша не обладала этими достоинствами или обладала ими в гораздо меньшей степени. Умный Андрей стал со временем невольно обращать внимание на эту разницу; он понимал, что спортивные вузы не ставят своей задачей обеспечить студентам достойный уровень общих знаний и культуры. Это обстоятельство беспокоило Андрея, и насколько оно постепенно выявлялось, на столько же уменьшалось их взаимное влечение. Вскоре они расстались.

Вспоминал ли он Лизу? Да, вспоминал, но в этой повседневной круговерти – работа, поиски должности прораба, курсы английского языка, забота о родителях – вспоминал как бы случайно, мимоходом, и тогда на лице его появлялась некоторая озабоченность. Любил ли он ее? Он не мог ответить на этот вопрос определенно.

В один из редких свободных вечеров он бездельничал дома, не зная, чем заняться; подошел к книжным полкам; взгляд его заскользил по корешкам книг. Вот незнакомая книга – небольшая, в твердой обложке. Как она сюда попала? Андрей взял книгу, прочитал название – «Огни Мурманска». Стал листать страницы – много иллюстраций, фотографий. Кольский залив, порт, различные траулеры, корабли, здания жилые, административные; памятники, улица Ленина. А вот и площадь Пяти Углов, краеведческий музей, экспонаты. Вот уголок природы Севера – редкие деревья, лось с лосенком, бурый медведь. Здесь он держал Лизу за руку.

Андрей подошел к столу, выдвинул ящик, взял конверт, вынул фотографию. Теперь ему показалось, что ее чудесные глаза смотрят на него с укором: «Что же ты, Андрюша, оттолкнул меня, ведь я – судьба твоя».

– Странное происшествие, странная встреча, – подумал он, – ее отец в поезде, его желание их познакомить. Ее появление в комнате – и в его сердце что-то часто затрепетало, как осиновый лист от порыва ветра.

«Что она сейчас делает? – подумал он. – Может, вспоминает меня, нашу мимолетную встречу. А, возможно, я и не увижу ее больше? – эта мысль испугала его. – Нет, этого не может быть! Это невозможно, слишком жестоко, неестественно.

– Что же это я, – подумал он, – что это со мной происходит? Надо как-то отвлечься.

Он вышел на улицу, сел в первый подошедший троллейбус, оказался десятый номер, и поехал в сторону Василевского острова. Переехав Неву, сошел и направился к Ростральным колоннам. Спустился по полукруглому спуску к Неве и долго смотрел вдоль широких просторов. На обратном пути встретил чету новобрачных – молодой человек в сером костюме и такого же цвета галстуке вел под руку девушку в свадебном платье. Они шли, улыбаясь всему – теплому осеннему дню, всем людям и ему тоже. Он ускорил шаг от всех этих счастливых людей и, подойдя к остановке троллейбуса, стал смотреть на другую сторону Невы, не видя там ничего.

Он вернулся домой, прошел в комнату, посмотрел в зеркало и не узнал себя – его лицо имело возбужденное, тревожное выражение; налил рюмку водки, выпил, ничем не закусывая, и лег, хотя было еще не поздно, уверенный, что не сразу удастся ему уснуть.

Глава 6

На другой день на работе его ожидало неожиданное известие.

– Ну, дружок, наделал ты шума своими предложениями. Технический отдел полгода решает эту проблему, а ты, похоже, что-то там полезное накропал, – сказал ему утром начальник, – вызывает тебя к десяти часам заместитель Глуховского по технике. Подготовься, подумай хорошенько, вопросы могут быть разные.

Кроме заместителя Главка в кабинете находился и начальник технического отдела. Спрашивали и уточнили не только отдельные положения предложений Андрея по реорганизации ремонтной службы, но и о его личной жизни, планах на будущее. Андрей чувствовал, что по большинству вопросов начальство достаточно информировано, и старался отвечать кратко, просто. «Наверное, – подумал он, – они хотят с какой-то целью познакомиться со мной ближе».

В конце беседы заместитель начальника Главка сказал, обращаясь больше к Андрею:

– Значит, сделаем так. Временно, на две недели освободим вас от работы в контрольном отделе и переведем в технический для разработки окончательного проекта по реорганизации. Надо обязательно уложиться в эти две недели; уже прошли все сроки, от нас ждут практические предложения. Основное внимание уделите выяснению готовности предприятий к реформированию; поскольку проект поэтапного перехода к новым условиям вчерне имеется, поэтому вы попутно выясните возможности предприятий выполнять параграфы нашего проекта. Желаю успеха.

Эти две недели технический отдел Главзапстроя работал интенсивно, а Андрей и начальник техотдела в Главке находились редко. Они разъезжали по предприятиям трех строительных главков города, беседовали с руководством, осматривали оснащение ремонтных помещений, техническое состояние оборудования.

Основной результат работы технического отдела сложился таким – в настоящее время условий для реформирования ремонтных служб практически нет. Необходимо сначала их создать – некую общую базу интересов и технических средств, которая явилась бы основой реформирования и дальнейшего роста производительности ремонтных служб. На создание такой базы потребуется более года и значительные финансовые вложения. Большинство руководителей предприятий высказались именно за такой порядок реформирования. Ленгорисполком рассматривал этот вопрос на специальном заседании и решил отложить его на некоторое время.

Таким образом, предложения Андрея, которые он обдумывал последние несколько месяцев, оказались преждевременными. Но в руководстве Главка запомнили его способности, энергию, инициативу.

Андрей вернулся на свое рабочее место в контрольный отдел и продолжил заниматься текущей работой в ожидании очередной командировки. Две недели у него не было времени заниматься личной жизнью, теперь это время появилось.

Однажды он прогуливался по Невскому мимо Казанского собора, и ноги как бы сами собой направили его ко входу в музей. Вошел и сразу направился к портрету Чихачевой. «Вот она, моя Лиза, – он с напряженным вниманием всматривался в ее лицо, в ее глаза, – что же ты, красавица, во мне нашла, что ты смогла рассмотреть? И обещала ждать два года. Да что же это такое со мной, и что в ней особенного? И что, собственно, случилось?!»

Он помнил запах ее губ, волос, оголенных рук, полуоткрытого на груди платья, ее крепкого тела, тревожный звук ее голоса. Как он обнимал и осыпал поцелуями ее лицо, а она прижималась к нему и трепетала в его объятиях.

Он отвернулся от портрета и, не глядя на другие экспонаты, направился к выходу. Пришел домой и принялся ходить по комнате.

– Неужели так серьезно; я влюбился или уже люблю? Она сказала, что будет ждать два года. Нет, это невозможно, это невыносимо. Ей двадцать три ; в состоянии ли ждать? Уверена ли она в своем чувстве, возможно ли рождение сильного чувства от одной встречи? А что же я, уже полгода прошло, а ей от меня никакой вести?!»

Целый рой чувств и мыслей рождался и бурлил в его голове. Надо было что-то решить, но что именно необходимо теперь сделать, он не знал.

Он снял обувь, лег на кровать и устремил свой взор в никуда.

– Бедная моя девочка, я предложил тебе такое испытание, и ты его приняла. Обдуманно ли ты это сказала?

– Да что я всё вопросы себе задаю?! Если я люблю ее – надо действовать.

Он не заметил, как заснул, но проснулся среди ночи и снова стал думать о своей любви.

– А любовь ли это? У меня уже было увлечение, была близость, а оказалось – не любовь. Какая же она – настоящая любовь? Понятно, когда она вырастает естественно, во времени. Люди лучше узнают друг друга, свои собственные характеры, сближаются духовно, и возникает любовь. Понятно даже, когда с какими-то целями соединяют незнакомых людей, заключается брак, и во многих случаях уже в браке рождается и растет любовь. Но с первой встречи – это чудо! Хотя, бывает. Такие случаи описаны в литературе, но в жизни мы видим их редко. Да, взять хотя бы родителей Лизы. Здесь даже не с первой встречи, а с первого взгляда ее отца.

Может и у меня с Лизой такой случай? Надо ехать к ней. Обязательно. Но дорога дальняя, нужно несколько дней, а мне их сейчас не дадут – какая-то реорганизация все же будет проходить, меня уже предупредили. Письмо написать? Высказать ей и чем-нибудь доказать, убедить, как я восторженно люблю ее.

Он не знал, как это сделать, но сделать это было необходимо. Он это верно знал. Еще у него было чувство, что он упускает что-то очень важное и дорогое в своей жизни, может быть, самое важное.

«Совсем разгулялись нервы! Что же делать?»

В этих мучительных раздумьях прошло несколько дней.

Глава 7

Тем временем, хотя реорганизации была отложена, строительные управления города вели к ней основательную подготовку. И начали с ротации руководящих кадров. Коснулась она и Андрея. Он был назначен главным инженером Управления механизации 40 вместо прежнего, переведенного на работу в Главк. Для Андрея это назначение, конечно, было неожиданным, но он был знаком с такой работой, поскольку конкретно ее он и проверял во время своих командировок.

Он принял дела у прежнего начальника и начал вникать в новую ответственную должность. Снова надо было осваивать довольно сложную профессию, которая требовала немалых знаний, энергии. Свободного времени не стало совершенно, на работе приходилось задерживаться, а придя домой, читал специальную и техническую литературу, различные инструкции, тематические выпуски. Он учился науке руководить терпеливо, дотошно и теоретически, и практически, перенимая опыт руководства успешных ближайших сотрудников.

Он поставил себе задачу – о личной жизни пока не думать, не отвлекаться ни на что. Его заметили и оценили, поэтому надо оправдывать доверие, создавать себе репутацию умелого ценного работника.

Среди руководителей производства встречаются люди, о которых можно сказать: «Вот он родился начальником, у него есть все, чтобы руководить». Эти люди сразу удивляют – их суждения, указания, высказанные спокойным уверенным тоном, кажутся правильными, единственно верными; их невозможно не выполнить. Они очень редко повышают тон разговора, они спокойны и уверены, но что-то в них есть такое, что вызывает уважение и невольно заставляет людей подчиняться.

Таким руководителем оказался и Андрей; вдобавок он был еще и общительным человеком, и поэтому он быстро «вошел» в коллектив, был, что называется, «принят».

Дела у него пошли неплохо, и он примерно за полгода вполне освоился в своем новом положении.

Свой план «выйти в люди» он выполнил за один год. Конечно, ему повезло – он «попал в случай», но, однако, главным инженером назначили не кого-то другого, а именно его, молодого инженера; значит поверили в его деловые качества и способности. Он был доволен результатом.

Тревожило одно – за весь год он не нашел времени сообщить о себе Лизе. И оправдания себе он не находил. Более того, он вдруг подумал, что на ее месте любая девушка решит, что ее забыли. Лиза была не простой девушкой, она была настоящей красавицей, независимой, с развитым чувством собственного достоинства. Уязвленное самолюбие такой девушки могло сыграть роковую роль. Всё это молнией пронеслось у него в мозгу; его словно парализовало. Он сидел, опустив руки, и глаза его неподвижно смотрели сквозь стену куда-то вдаль. «Если это так, – сказал он себе, – то мне ничего не надо – ни высокого положения, к которому я так стремлюсь, ни больших денег».

Он встал с кресла, прошелся несколько раз по кабинету, сел за стол и написал заявление на трехдневный отпуск по семейным обстоятельствам.

Самолет вылетал на другой день, и к вечеру Андрей был уже в Мурманске. Переночевал в той же гостинице в каком-то нервном возбуждении и утром направился в Управление механизации к Петру Сергеевичу.

Когда Андрей вошел в его кабинет, Петр Сергеевич что-то писал. Он поднял голову; подобие улыбки изобразилось на его лице:

– О-о, какие люди пожаловали, – он встал из-за стола, пошел навстречу, они поздоровались.

– Слыхали, слыхали о твоих успехах. Я, как ты помнишь, не сомневался в твоих способностях. Я стал главным в сорок лет, а ты в двадцать пять, получается, что ты умнее меня почти в два раза.

– Какое там умнее, – протяжно растянул Андрей – поставили, чтобы снимать легче было. Умнее. Вы свою жену сразу определили, и я, похоже, сразу. Только умишка-то у меня и не хватило.

– Так, так. Стало быть, ты пришел ко мне за советом, как тебе быть? – Петр Сергеевич помолчал – задумался.

– Давай-ка, Андрюша, присядем вот на этот диванчик.

Присели, помолчали.

– Как ты уехал, – начал Петр Сергеевич, – она немного погрустила, потом вроде успокоилась. Примерно полгода все было нормально, потом стал замечать, что она нервничает. О чем-то думает, говорит иногда невпопад, нервные срывы. Я так понимаю, что ждала от тебя вести, но не дождалась. Недавно познакомилась с молодым, симпатичным, я, правда, его не видел, – жена говорит. Она думает, что ты ее забыл. Я недавно ей сказал, что ты теперь главный инженер и добился своей цели. Думал, она обрадуется. Но, наоборот, сказала только: «Дурак он, папа».

Не думай, Андрей, что она тебе простит это молчание. Я свою дочь знаю – она знает себе цену, чувство достоинства у нее не на пустом месте. Она может отказать тебе сейчас. Но не падай духом и не настаивай. Только обещай, что теперь будет все по-другому. Так что, Андрей, – Петр Сергеевич положил руку на его плечо, – иди к ней и решайте сами. Чтобы она при внезапной встрече не ляпнула бы что-нибудь сгоряча, я ей позвоню и скажу о твоем приезде, пусть подготовится, и разговор получится более серьезным.

– Спасибо, Петр Сергеевич, я на вас рассчитывал.

– Не рассчитывать надо, Андрюша, в делах сердечных, а больше слушать сердце свое. Ну, иди, иди.

Андрей шел по улице Ленина и вспоминал, как они шли тогда, шутливо разговаривали, и она держала его под руку. Проходя теперь то самое кафе, где они были вместе, он подумал: «Не зайти ли, хлопнуть рюмку, да и нервы успокоить. Нет, пожалуй, не буду – унюхает».

Он дошел до ее дома, неторопливо поднялся на второй этаж, встал на то место, где они год назад без слов выражали свою любовь. Он вспомнил все; у него часто забилось сердце, он облокотился на перила и некоторое время стоял неподвижно, чтобы успокоиться; нажал кнопку звонка.

Дверь открыла Ольга Борисовна, сделала удивленное лицо:

– Андре-ей, какими судьбами, очень рада вас видеть. Проходите. Лиза сейчас придет, она зашла в магазин. Петр Сергеевич на работе. Проходите в комнату, садитесь. Слышали мы, что и вы стали большим начальником. Поздравляю от всей души. Петр Сергеевич считает вас очень способным специалистом.

– Преждевременно считает, просто повезло; говорят – «в случай попал». Выгнали начальника за пьянку, а я был рядом – свой человек, меня и поставили.

Раздался звонок в дверь, Ольга Борисовна пошла открывать. Андрей встал со стула и так стоял, не зная, что ему делать дальше. Он услышал тихий разговор в прихожей и понял, что пришла Лиза.

Она вошла тихо, закрыла за собой дверь, приблизилась к Андрею и подняла на него свои прекрасные глаза, которые всегда невольно отображали ее душевное состояние. На этот раз он увидел в них тоску и страдание. У него сжалось сердце, он хотел что-то сказать, но слов не находил.

– Что же ты так рано приехал, Андрюша, говорил про два года, и я обещала тебя ждать. Но не молча же, а то у нас ожидание превратилось в расставание.

– Какое расставание, Лиза! Ты меня пугаешь.

– Что я могла думать о твоем молчании? Целый год! Невероятно! Либо ты думаешь только о себе, не считаясь ни с чем, либо меня забыл. И то, и другое – мне приговор. Ты зачем приехал, тревожить мою душу? Уезжай обратно и оставь меня в покое.

– Прости меня, Лиза, я, конечно, виноват. Но выслушай. Думаю я не о себе. Я говорил тебе и твоему отцу, что приложу все свои силы и способности, чтобы моя будущая семья ни в чем не нуждалась – это моя задача как мужчины; это нелегко мне дается, но я ее решу. О тебе я не забывал никогда, твой образ всегда был передо мной, я мечтал о встрече с тобой. Ты помогала мне во всем. Зимой я решил ехать к тебе, уже билет был взят. И тут – новое назначение. Предприятие оказалось подзапущенным, домой приходил под вечер. Но дело выправили. Я почти добился чего хотел, и теперь, Лиза, у нас будет все по-другому.

– Нет, Андрей, не может быть по-другому, характер не переделаешь, ты заблуждаешься, душа твоя очерствела, ты не чувствуешь страдания других. Да и любил ли ты меня? Может, тебе понравилась моя внешность, манеры, что-то еще, и ты принял это за любовь. Согласись, не может человек любящий относиться так к своей любви. Десять минут надо, чтобы написать несколько строчек, положить в конверт и бросить в почтовый ящик. И я уверена, что в другом подобном случае ты поступишь так же. Мне этого не надо, я не заслужила такого к себе отношения. Мне показалось, что я встретила в тебе свою любовь, но ошиблась. Поверь – мне горько и обидно. Нам нужно расстаться. Это неизбежно, тем более что у меня есть жених, он меня любит и доказывает это постоянным вниманием и заботой.

– А ты? – спросил Андрей растерянно. – Любишь его?

– Это обстоятельство не должно тебя беспокоить.

Если бы в этот момент на голову Андрея вылился ушат холодной воды, он бы его не заметил. Андрей стоял, оглушенный этим известием, с отрешенным от всего видом, потом спросил:

– Прошу тебя, ответь мне откровенно, осталась ли у тебя хоть капля любви ко мне?

Он пристально смотрел в ее потемневшие глаза; они говорили ему о многом.

После продолжительного молчания она ответила:

– Любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем.

– Мне разобраться надо, себя понять; хорошо, что приехал. Теперь уходи, уезжай. Напишу после.

Они расстались.

Андрей шел по улице, не замечая людей, не понимая, куда идет.

– Ничего, Андрей, ничего, – говорил он себе, – за любовь надо бороться, и я буду бороться. Не отдам ее никому!

Он приободрился немного, осмотрелся, повернул в другую сторону и пошел к своей гостинице.

Петрушино детство

Глава 1

– Петру-у-ша, вставать пора-а, а то Лешего проспишь. И не узнаешь, живет он в нашем лесу или не живет, – говорила своему внуку ранним летним утром хозяйка дома Евдокия Петровна, поправляя сползавшее на пол одеяло.

Петруша – восьмилетний мальчик, ученик второго класса, черноволосый, темноглазый, с живым выразительным лицом и ладной фигуркой, проводил каждое лето в деревне, у своих бабушки и дедушки. Получалось, что половину года – с первого сентября он жил в городе и учился, а вторые полгода – в деревне.

Усадьба у них просторная. С одной стороны – река с островком посредине – туда перекинут небольшой мостик. С другой – ручей, почти укрытый разросшимися кустами жимолости с сильным медовым запахом; звонкий и бурливый с каждым подъемом воды. С третьей стороны – широкая деревенская дорога. С четвертой – другая дорога, к мосту через реку и дальше – в соседнюю деревню.

В усадьбе два небольших дома под одной крышей, просторный хозблок, баня, дровяник. Сад с плодовыми деревьями, кустами смородины и малины, огород с парниками и грядами овощей.

Петрушин дед – Андрей Федорович устроил внуку целый детский городок. Прочные высокие качели, широкие лавки, стол для игр и разных игрушек, большая песочница, где можно было строить башни, крепости, лабиринты и пускать воду, которая текла в них и сливалась под уклон к реке. Также был турник.

Деревенские дети приходили качаться на качели и поиграть в городке, но чаще других приходили к Петруше трое друзей – Пашка Калинин, Ванька – из дома на Мочалиной горе и девочка Маша. У них была небольшая разница в возрасте, но это нисколько не мешало их играм. Они катались на детских велосипедах, играли в войну, спрятавшись в разных местах усадьбы, стреляя оттуда пистонами из ружей. Рыли себе укрытия, играли на значки в игру «камень – ножницы – бумага».

Самым умелым среди них был Пашка; он мог ремонтировать велосипеды и поломанные игрушки, а Ванька оказался хитрым обманщиком – он постоянно выигрывал у них значки, и они даже хотели однажды его побить, но Ванька потом одумался и вернул их обратно.

Нельзя сказать, что Петруша любил деревню. Скорее, она нравилась ему больше города, и не только по понятной причине – здесь он весь день находился на улице, а в городе – дома или в школе. Но и оттого, что в деревне было привольно, беззаботно и легко; новые приятные запахи и природные явления – неожиданные и прекрасные.

Однажды он сидел на лавке неподвижно и смотрел на ручей, как его вода, где спокойно, а где побуркивая на камнях, бежала к реке. Вдруг он увидел проплывавшее мимо странное животное темно-бурого цвета, размером с небольшую кошку (скорее всего, это была ондатра). Она плыла, не замечая человека, а где было неглубоко, странно заколебала по сторонам широкими лапами. У реки она ушла под воду.

В другой раз Петруша увидел ежа на навозной куче, куда укладывалось подсохшее сено и сбрасывались пищевые отходы. Он сидел, опустив голову вниз, и дергал носом. Петруша тихо подошел сзади и погладил его иголки на спине…

По просьбе Петруши дед принес ежа домой, но через два дня пришлось отнести его обратно; он никому не давал спать – бегал ночью по комнатам, топал, тукал и вдобавок напускал какой-то неприятный запах.

Однажды усадьбу посетила лиса, та самая, которая, по разговорам в деревне, уже утащила у соседей двух кошек. Петруша был дома. Он стоял у окна и смотрел на улицу. Вдруг он увидел, как из-за угла бани выбежала рыжая лиса и стрелой полетела на кота, спокойно сидящего на дорожке. Большой пушистый хвост – на отлете; стремительный бег-полет. Петруша с треском распахнул створки окна и закричал. Рыжая так же стремительно сменила направление и скрылась в углу усадьбы. Действие продолжалось один миг. Петруша потом рассказывал, что в тот момент он не успел ни о чем подумать; руки сами сделали, что надо. Дед похвалил его за такую реакцию и сказал, что из него выйдет настоящий мужчина.

Был знаком Петруша и со змеями, которые иногда встречались на чистых опушках на другой стороне реки, куда он с мамой ходил собирать землянику. Знал гадюку – сероватого цвета с темной крестообразной сплошной полосой на спине; с ней лучше не связываться. И ужа – крупнее гадюки, чаще – темного цвета, с которым можно поговорить и даже погладить.

Освоил Петруша и рыболовное дело. Была у него небольшая удочка березового дерева, но пользовался он ею редко. Рыба вдоль усадьбы клевала плохо, а дальше по реке он не ходил. В последнее лето он поймал лишь одного щуренка и двух окуньков.

Однажды дед подготовил резиновую лодку и пригласил в поход. Отправились втроем: дед, Петруша и его мама Елена Андреевна.

Течение в реке несильное, лодка шла нормально, и вскоре оказались у места, где река разделялась на два рукава. Левый рукав был чистым, а правый оказался перегорожен поперек несколькими упавшими деревьями.

– Деда, рули налево, – скомандовал Петруша, но лодка повернула почему-то вправо и причалила к берегу.

– А не посмотреть ли нам, кто это свалил деревья в реку и как поживают работнички-бобры. Интересует ли вас этот вопрос? – обратился дед к своим спутником.

Оказалось – интересует, и все трое, выбравшись из лодки и подтащив ее немного на берег, отправились по плавно поднимающемуся правому берегу к этому месту. Там они увидели четыре невысоких пня, обстроганных сверху и вокруг на конус, словно кто-то с большой силой острым скребком обрезал верхушку пня, как ученик затачивает карандаши. Четыре дерева нижней частью лежали на берегу, а бóльшей частью с листвой находились в воде поперек протоки.

– Вот вам картина, кто может объяснить, что тут происходит? – обратился дед к обоим спутником.

– Это все натворили бобры, – сразу предположил Петруша, – это они изгрызли деревья и свалили их в реку.

– Правильно, – дед вопросительно продолжал, – но почему они выбрали именно эти деревья, а не другие, как они добились, что все деревья упали в одном направлении, а не в разные места, и для чего им это надо? Посмотрите внимательно на пеньки, на сами деревья, как они лежат в воде. Кто что сообразит?

После недолгого молчания мама сказала:

– Все четыре пня – на склоне овражка, а если бы бобры выбрали деревья сверху, их длины не хватило бы на ширину протоки. Два пенька уже имеют наклон к реке, и они упали правильно. Правда, два других стоят прямо, – задумчиво закончила она.

– Мне кажется, – неуверенно начал Петруша, – и по пенькам видно, что бобры больше грызли со стороны реки, а может, с этой стороны и сучьев – листьев было больше, вот и упало все правильно.

– Молодец, Петруша, – дед довольно улыбнулся, – ты все больше меня радуешь. Сообразил. Забыл прибавить еще и ветер в сторону реки – бобры учитывают ветер обязательно. Добавлю еще кое-что. Протока перегорожена, и все, что приносит вода, остается здесь, накапливается. Многое в этой плотине годится в пищу бобрам. С верхней стороны вода поднимается, глубина увеличивается, и тогда бобры надежно и безопасно строят себе подземные дома. Чтобы в них попасть, надо нырнуть под воду, дальше бобер проплывает в водяном канале уже под землей и поднимается вверх, в теплое сухое помещение, в котором он зимует. Сделать такое жилище, как вы понимаете, непросто. Теперь поехали дальше.

Они проплыли вверх по реке еще примерно с километр, и дед по пути рассказывал и показывал свои заветные рыбные места, где ставил жерлицы и донки и где ловились крупные окуни. Объяснил, куда ведут тропы, отходившие от реки в нескольких местах.

Обратно они плыли уже быстрее.

Обед получился запоздалым и необычно вкусным, после которого все разошлись отдыхать.

Петруша лежал, вспоминая сегодняшнее путешествие, представляя себя маленьким зверьком, в которого он превратился с помощью волшебника. Вот он ныряет под воду, проплывает подземным каналом и поднимается в просторную нору. Там сухо, он видит бобра, бобриху и маленьких бобрят. Все они лежат на земле. «Им же холодно так лежать, – подумал Петруша, – надо им сказать, чтобы натаскали веток с листьями и сделали себе теплую подстилку. Надо спросить у деда, может, бобры об этом не знают».

Петруша открыл глаза и вспомнил: «Между прочим, дед говорил мне, что ему помогают зверьки, когда он делает сложную работу; они ему подсказывают, как строить веранду, сарай, теплицу. Этих зверьков трое – барсук, енот и хомяк. Их духи иногда ночуют под дедовой кроватью». Петруша заглядывал туда несколько раз, но никого не смог разглядеть. «Хорошо, что у меня есть дед, – еще подумалось Петруше, – вон у Пашки нет деда совсем, а у Ваньки есть, но он сердитый и часто Ваньку обижает. А мой дед меня не обижает. И сказки рассказывает вечером».

Насчет сказок Петруша был большой знаток. Ему читали сказки все – дед, бабушка, мама. Русские народные, китайские, братьев Гримм, Перро, Чуковского, Маршака, Михалкова и многих других авторов. Он все помнил, а некоторые сказки Чуковского, Маршака, Пушкина знал наизусть. Поэтому деду приходилось изобретать новые – многосерийные, которые рассказывались перед сном за несколько дней. Они ложились рядом, дед размышлял некоторое время, и, если он затягивал, Петруша толкал его в бок: «Ну, давай, рассказывай». Дед обычно говорил: «Что-то забыл, на чем мы вчера-то остановились?» – «Как на чем? Они уже поднялись на воздушном шаре на неведомую землю, шар закопали, – он им пригодится при возвращении. И пошли к дремучему лесу».

Глава 2

– Петру-уша, вставай. Если раздумал идти, так и хорошо. Ножки-то твои, небось, устали от вчерашнего похода.

– Щас, щас, бабуля, встаю. Надо идти, смотреть, – он поднялся, оделся и побежал на речку умываться.

Два дня назад та же троица – дед, Петруша и его мама ходили в большой лес за черникой. Под конец сбора, когда корзина была почти полной, они оказались в интересном месте. В каком-то неясном порядке стояли высокие сосны и ели на чистой, несколько возвышенной, широкой поляне. Здесь не рос никакой кустарник, а земля с невысокой, ровной, сине-зеленой травой вперемежку с белым мхом казалась волшебным изумрудным ковром. Настоящая лесная палестинка. Здесь черника не росла, зато ее было много – крупной и зрелой, по краям палестинки, где она снижалась и переходила в полусухое моховое болото.

Как только наши добытчики, налюбовавшись открывшейся красотой, приступили к сбору черники, они услышали странные звуки. Они начинались с высоких скрипучих тонов и, постепенно понижаясь, переходили в угрожающее уханье – пи-и-орр-уу-ххх. Причем эти звуки не были однообразными, как при скрипе дерева от ветра, да и самого ветра не было. Что-то необычное и загадочная было в этих звуках. Елена Андреевна и Петруша беспокойно смотрели куда-то вверх. Один дед не испугался. Он снял корзину с черникой с руки, приподнял ее кверху и сказал спокойно: «Вот, смотри, совсем мало осталось добрать, скоро уйдем. Не сердись сильно».

– Кто это? – прошептал Петруша, напряженно пытаясь что-то разглядеть в кронах высоких деревьев.

– Это Леший, – сказала мама, – он давно тут живет; еще когда я была маленькая, он тут охранял лес. Он ничего плохого нам не сделает, но лучше побыстрее уходить, а то будет шишками кидаться.

На крупной ягоде они быстро добрали корзину, завязали ее сверху платком и собрались уходить. Леший ухал уже потише. Дед вынул из кармана несколько шоколадных конфет, две подал Петруше и маме, а остальные две развернул и на обертках положил их на высокий толстый пень. Так же он поступил и с печеньем. Этот пень тоже выглядел необычно. Он был единственным на этой палестинке и такой высоты, что Петруша, только вытянув руку, мог дотянуться до его верха.

– Это для Лешего. Когда придем сюда в другой раз, узнаем, принял ли он наш подарок, – сказал дед и, обратившись куда-то вверх, крикнул: – Спасибо, Леша, мы уходим, не обижайся, у тебя много богатства в лесу. С хорошими друзьями надо делиться.

И вот теперь надо было идти за черникой во второй раз. Черника первой корзины употреблялась в свежем виде всей семьей за недолгое время, а для варенья на зиму нужна была еще одна корзина.

Отправились в лес в прежнем составе. Откровенно сказать, Петруше не хотелось идти за черникой за три километра и еще больше не хотелось ее собирать, хотя он и не особенно устал в прошлый поход. Но он хотел выяснить для себя окончательно, живет ли в их лесу Леший. В его существовании Петруша не сомневался. О нем писал в своих новогодних письмах сам Дед Мороз, а уж он-то был для Петруши безусловным авторитетом.

Они прошли деревню, два заросших травой поля и углубились в лес. Казалось странным, что деревенская дорога и в лесу почти сохранила свою ширину, только вся заросла твердой травой, но Петруша знал, что в далекие времена, когда жили в этой деревне деды и прадеды его деда, вдоль этой дороги отводились крестьянам покосы для заготовки сена, и они везли его большими возами на телегах по своим дворам. Тогда леса были чистыми и грибы виднелись издалека. Эта дорога шла до десятин – границы покосов, длиной около восьми километров.

Идти надо было до высокой толстый сосны у дороги. В нее на небольшой высоте зачем-то был забит большой ржавый гвоздь. Здесь надо было сойти с дороги, отойти немного и продолжать путь вдоль, по сухим болотным низинам до самой палестинки.

Когда сошли с дороги и начали собирать, Петруша вдруг предложил: «Деда, давай сразу дойдем до того места, посмотрим на пень и оттуда будем идти обратно и собирать».

– Так, Петруша, никто не делает. Вот мы идем и попадаются крупные ягоды, их надо собирать. А если по твоему предложению делать, мы уже не найдем эти места. А долго собирать на палестинке, у Лешего – значит его рассердить.

– Он может нам показаться? И что?

– Он может и не показаться. Я когда первый раз там собирал, и почти полная корзина была, вдруг кто-то толкнул меня под руку и все ягоды просыпались. А в другой раз провалился ногой куда-то, и опять просыпались ягоды. Лучше уж спокойно работать.

Так же как и в первый поход, они прошли, собирая, но когда впереди показалась палестинка, у Петруши терпение кончилось:

– Деда, ну пошли, деда, посмотрим. Корзина почти полная, там наберем.

– Ну хорошо, кричи маму и пойдем. Посмотрим.

Когда подошли к странному пню, они снова услышали знакомый скрип и уханье, только теперь им казалось, что оно стало слабее и не тревожное. Дед опустил, отставил корзину в сторону и поднял Петрушу вверх:

– Смотри, чего там.

Петруша посмотрел и обратил на деда изумленный взгляд:

– Ничего нет! Даже бумажек нет!

– А крошек от печенья не видно? – предположил дед. – Пошарь рукой.

– Да нет ничего, деда, все гладко.

Дед опустил внука на землю и поискал что-то вокруг:

– Ни бумажек от конфет, ни крошек. Бумажки красивые были, наверное, себе забрал. Принял он наши подарки, слышишь, потише ухать стал.

Они добрали корзину, снова оставили Лешему две конфеты и печенье и собрались домой. Петруша долго рассматривал кроны сосен, откуда слышались скрипы и уханье, и покричал туда:

– Лее-ша-а, мы уходим, не скучай, лес охраняй, кого надо прогоняй.

– И нас не забывай. Придем к тебе на другое лето, – добавила мама.

Обратная дорога показалась недолгой; она прошла в разговорах о жизни Лешего. Как он выглядит, чем занимается, есть ли у него жена и друзья. Петруша активно участвовал в этом разговоре; он был знаком с этой темой из писем Деда Мороза, которые получал перед каждым Новым годом.

После Петрушиного доклада бабушке о результатах похода и обеда, снова оказавшегося очень вкусным, молодые отправились отдыхать, и старики остались одни.

Глава 3

Евдокия Петровна подсела ближе к деду и начала раздумчиво:

– Знаешь, дед, какие-то сомнения у меня, правильно ли мы делаем? Всякими сказками, выдумками заморочили голову дочке – лет до двадцати верила в Лешего. Я и сейчас боюсь спросить. Вдруг огорошит. Теперь вот внук – то же самое продолжаем. Хорошо ли это? С дочкой ведь не все нормально. Да, она выучилась, стала хорошим врачом, очередь у нее, зарабатывает достаточно. Но мужа-то выбрать не сумела. Красавец-неумейка, грубый, жестокий. И разладилось. Не научили мы ее разбираться в людях. А с Петрушей? Чуть не подрался в школе из-за Деда Мороза. Хорошо – учительница умница, а то такая бы травма была душевная.

Петруша это происшествие в школе представил так. «Славка Петров всегда спорит со мной, сам не знает ничего, а спорит. Говорит – Деда Мороза нет, а есть дядьки переодетые, он сам проверял. А я ему сказал, что есть настоящий Дед Мороз и живет он зимой в Великом Устюге, а лето проводит на Севере. Рассказал ему про письма, и что в них написано, и что даже дурак может понять, что Деду Морозу не успеть у всех побывать, вот люди и придумали сами себя поздравлять. Какие-то ребята были за меня, а какие-то за Славку. Когда я ему сказал, что ему надо полечить головку, он замахнулся на меня книгой, а я ему сунул в живот. И тут открылась дверь и вошла наша учительница Светлана Николаевна. Она узнала, что происходит, и сказала, что в конце урока прояснит этот вопрос. В конце урока она попросила поднять руки, кто не верит в Деда Мороза и у кого родители носят крестики. Оказалось – примерно половина. Она нам рассказала, что без веры человек, даже в нашем возрасте, жить не может. Ничего нельзя добиться, если не верить в свои силы, в свое дело. А если верить, то добьешься многого. И чем раньше мы это поймем, тем лучше. Так устроено, что жизнь наполнена трудностями, борьбой, но не надо бояться и поддаваться им. Еще она сказала, что бывала в Великом Устюге и познакомилась с настоящим Дедом Морозом, что он желает всем детям много хорошего – заниматься физкультурой, хорошо учиться, иметь много друзей, помогать дома по хозяйству. А Петруше передал персональный привет и сказал: “Так держать!”»

Два письма Деда Мороза Петруше, которые он получил перед Новым годом.

Письмо первое

Здравствуй дружок Петруша.

Поздравляю тебя и твою дружную семью с Новым годом! Желаю всем вам доброго здоровья, успехов в труде и учебе. У нас, в Великом Устюге все идет по распорядку. У меня сейчас разъезды по всем большим и малым городам, везде меня ждут, надо поспевать. Правда, у меня много помощников – рядовых Дедов Морозов – работают они хорошо, но видеть все хотят главного, вот я и стараюсь.

Привет тебе еще от Снегурочки и Михаила Ивановича – медведя, самого настоящего, большого и лохматого. В прошлом году он пришел ко мне из леса, да так и остался. Так втроем мы и встречаем гостей, их у нас много, едут со всех концов. И Миша всем кланяется. Еще у меня живут барсук носатый, олень рогатый и другие звери. Пурга и Вьюга живут у меня под землей. Вход туда закрыт железной крышкой с тяжелым замком. Выпускаю их в начале зимы, когда медведи укладываются в берлоги, а зайцы линяют, и еще когда вижу непорядок, если от оттепели оголились земля, тропы лесные, дороги, реки. Тогда пройду сначала сам, подморожу все, а потом их выпускаю. Недалеко тут Баба Яга живет; прошлым летом Леший построил ей новый дом – красивый, резной, на куриных лапах. Прилетает иногда ко мне в гости, сидим, чай пьем. Трудно с ней ладить – в голове пакости всякие, но приходится – соседи все же. С Лешим дружим – этот товарищ правильный – беспокоится о лесе, зверях, мне помогает.

Ты, Петруша, приезжай ко мне как-нибудь, я тебе все свое хозяйство покажу. У меня много интересного, со всеми познакомишься, а то, небось, никогда и не видал живую Бабу Ягу или черта лесного. Есть у меня и целый городок для детских игр. Там горы катальные, катки ледяные, карусели, качели разные, много всего занимательного.

У меня новости – я теперь могу о тебе все знать и даже видеть. Недавно поставили мне компьютеры. Сидят за ними бравые молодцы-студенты. Вот они-то все и знают. Подойду к ним, скажу, кто меня интересует. Они – хлоп, хлоп на кнопки – и на экране все про тебя написано, даже есть и картинки. Радует меня, что в учебе твоей почти все в порядке; так держи и дальше, оборотов не сбавляй. А если расслабишься – все будет казаться трудным. Сейчас особенно ученые люди везде нужны, им всегда найдется место и на хорошей работе. Поднажми на русский язык – надо быть грамотным. Да что говорить – все науки нужны в жизни. Полезно и самому приятно быть образованным, культурным, знающим человеком – только таким открыты все дороги. В школе поведение у тебя хорошее, но вот дома что-то бабушка твоя недовольна, что ты уж очень громко кричишь.

В моем хозяйстве – одно беспокойство – сильно теплеет климат в последние годы. А бороться с этим почти невозможно даже мне. Приходит весна и гонит меня на север. А теперь даже зимой частые оттепели случаются, ветры теплые дуют. Конечно, Пурга и Вьюга могли бы их отогнать, но им снег нужен, а его-то в теплые дни и нет. А мороза нагоню, ветер тут же его уносит. Этот теплый ветер мне и не подчиняется, он прилетает откуда-то с юга.

Завтра отбываю в Москву, проверить надо главную елку.

Счастья тебе, Петруша, и здоровья крепкого на долгие годы.

Пиши мне, не забывай.

Дед Мороз

Письмо второе

Здравствуй, дружок!

Привет тебе из Великого Устюга от меня – Деда Мороза и от всех моих подданных, помогающих мне в эти напряженные дни подготовки к Новому году. Ведь только одних писем присылают мне целый миллион. Все их надо прочитать и на все ответить. Поздравляю тебя, Петруша, с Новым годом. Пусть он будет для тебя удачным. Но не забывай поговорку: «На Деда Мороза надейся, а сам не плошай». Хочу пожелать тебе еще одно. Видно, захвалили тебя дома твои мама и бабушка, но особенно твой дедушка. Носик твой стал кверху подниматься. Всегда и везде веди себя скромно, не выставляй свое «Я». Добивайся, чтобы люди хвалили. Всегда старайся быть хорошим товарищем, тогда будут и друзья.

А у нас жизнь идет своим чередом. Каждый занимается своим делом. Правда, случилось одно происшествие. Ты, наверное, заметил, что прошлым летом вода в реках не спадала, ее было много. И в лесах было много грибов от большой весенний влаги. А причина вот в чем. Я тебе рассказывал, что ко мне в зимние вечера приходят иногда на чай Леший и Баба Яга. Леший приходит чаще – мы с ним дружим. А вот Бабе Яге, наверное, надоели мои нравоучения, и она спуталась с другой Ягой из соседнего леса. А та Баба Яга большая проказница; ей бы только кому-нибудь сделать пакости. И сбила она с толку нашу Ягу. И стали они вместе полетывать в разные места и проказы разные поделывать. То в деревню какую слетают, стог сена разметают, то дырок во льду на реке накрутят и снежком запорошат, то человека запоздалого напугают. Тут пристали они к моему Михаилу. Дескать, он медведь не настоящий, потому что зимует у Деда Мороза в деревянной клети. А настоящие медведи – в лесных берлогах. Что он много общается с людьми и стал ручной, на медведя не похожий, что лесные звери его уже не признают и что осталось на него только плюнуть, что они иногда и делали. И так они довели моего Мишу, что он стал подумывать о лесной берлоге. Мне об этом ничего не сказал. А эти хитрые бестии ему и говорят: «Мишенька, сейчас поздно уже место тебе искать, все снегом запало. А мы тебе берложку еще с осени присмотрели. Позаботились. Просторная, теплая, сверху закрытая. Ложись и спи спокойно». Медведь и согласился. Привели они его к тяжелой железной крышке в земле и говорят: «Вот, Мишенька, свороти эту крышку и забирайся туда, а мы ее потом задвинем». Не успел Миша сдвинуть крышку до конца, как с этой дыры со свистом и воем вырвались снежные бураны. Это Вьюга и Пурга пошли гулять по земле. С этой вестью Леший прибежал ко мне. А я в это время находился у нашего губернатора по поводу строительства гостиницы. Пока мне сообщили, да я приехал, да загнал обратно Пургу и Вьюгу, они успели натворить много беды. Все леса, поля, дороги были завалены высокими снегами. Ни пройти было, ни проехать.

Вот с этого снега и получилось в земле много воды. Конечно, пришлось наказать своих сторожей, строго поговорить с Ягами и медведем. А в остальном было все как обычно.

Под Новый год у меня намечено много поездок. Буду в Москве, в Кремлевском дворце на открытии главной елки. Приеду к вам, в Петербург, в другие города. Везде меня ждут, обидеть никого нельзя, ну а ты, как и должно быть, ждешь от меня подарка? Будет тебе подарок, заслужил. Знаю про твои оценки учебные. Жди.

Передавай привет своим родным. Маме передай, чтобы она поменьше сердилась, а побольше радовалась и чаще улыбалась и побольше занималась домашним хозяйством. Бабушке – чтобы побыстрее вылечила свои болячки. Дедушке – чтобы был с тобой построже, а то он все гладит тебя по головке да похваливает, какой ты хороший да пригожий.

Живите в дружбе, помогайте и любите друг друга, и все будет хорошо. Одним словом, живите так, как вы сейчас живете.

Всего вам хорошего!

Здоровья и счастья!

С Новым годом!

С Новым счастьем!

Ваш Дед Мороз

Глава 4

– Так что ты думаешь по этому поводу, дедуля? Ты ведь особенно стараешься заморочить головку своему внуку, – поинтересовалась Евдокия Петровна.

Андрей Федорович сидел напротив, за столом и смотрел в окно. Он смотрел на высокий кряж за рекой, заросший деревьями, спокойно бегущую воду реки, большой камень посредине, из-под которого мальчонком вытаскивал из нор блестящих и скользких налимов.

– Знаешь, Дуня, когда я вспоминаю иногда свое детство, то почему-то вижу всегда одно и то же, всего несколько эпизодов. И все они – из раннего детства. Школьные годы первых классов почти не помню.

Вот вижу, как весной, в солнечный день от изломов льда на берегу вдруг ослепили меня брызги синего-синего света. Чуть сдвинулся – свет пропал. Нашел прежнее положение – снова – море синих искр. Волшебство! Чудо! Я и сейчас, если закрою глаза, могу представить те самые синие брызги. Через много десятилетий!

Любил ловить рыбу. Попадались всегда небольшие окуньки, плотва, щурята. Но однажды, в прибрежном глубоком омутке перед бывшей плотиной, произошло чудо. Я и сейчас мог бы, наверное, нарисовать того окуня.

Поднять его над водой удочкой, чтобы быстрее он оказался на берегу, не хватило силы. Я бросил удочку, схватил леску и, весь дрожа, умоляя неизвестных богов, чтобы рыба не сорвалась, вытянул ее подальше от берега. Обеими руками прижал к земле и освободил от крючка.

Окунь был великолепный. Огромный, горбатый, с грубой серой чешуей, он дергался под моими руками, шевелил хвостом и красными плавниками.

Еще момент. Ранним утром сидим в лодке. Удочки наготове. Тишина такая, что звенит в ушах. Все спит кругом. Спокойно лежат на воде поплавки – рыба еще спит. Все ждет солнца. И вот на далеком горизонте вдруг появляется край огненно-золотого шара. Последний ветерок быстро прогнал по озеру легкие облачка тумана. Засветились верхушки деревьев. Золотой шар поднимается все выше, выскакивает наполовину и останавливается, озаряя все теплом и светом. Начался сумасшедший клев.

Когда я вспоминаю теперь эти детские впечатления, в душе проливается какая-то радостная волна. И я уверен – чем больше будет таких впечатлений, тем легче и быстрее человеку понять ценности, к которым надо стремиться.

Все дети от рождения имеют какие-то способности, уже заложенные природой, а возможно, и талант. Об этом писал какой-то известный человек. А наша задача – родителей, родственников – создать условия для их роста. В некоторых случаях они выявляются сами. Вот наша дочка. Мы и не думали о медицине, и в роду нашем не было врачей, но она уже в школе выбрала себе эту специальность. Значит, мы, сами того не ведая, создали такие условия, при которых она сама сумела увидеть в себе врача.

Школа в этом отношении имеет большое значение, но роль семьи неизмеримо выше, и мы должны это понимать и знать, как создавать такую благодатную почву.

Андрей Федорович задумался ненадолго и продолжал:

– Что касается сказок, то они – необходимая форма воспитания. Сказки наказывают злодеев, делают удачливыми добрых, справедливых людей. «Что за прелесть эти сказки!» – писал Пушкин. Еще он писал, что сказки исправляли недостатки его плохого воспитания. Получается здесь, что при плохом воспитании вырос гений. Это, конечно, исключение из общего правила; тут щедро поработала природа. А общее правило такое – человек достойный формируется в правильном воспитании, особенно в первые годы жизни.

Я убежден, если в семье прочна любовь, дружба и согласие, если все занимаются правильным трудом, если дети, особенно в раннем возрасте, общаются с природой, воспитание будет правильным. Конечно, не без исключений. Говорят: «У старинушки три сына…», «В семье не без урода».

Я убежден – в нашей семье мы правильно воспитываем своих детей, пока идет все хорошо. А дальше – покажет время.

Так что, бабулинька, не переживай особо.

«Так держать», – сказал Дед Мороз нашему Петруше.

Береги честь смолоду

Любое национальное сообщество можно считать успешным, если оно исторически длительное время сохраняет высокие нравственные качества коллективной жизни, укоренившееся чувство справедливости, духовных взаимосвязей, братского сочувствия и сострадания, готовность оказать помощь.

Писатель Достоевский в одном из писем Погодину писал: «Моя идея в том, что социализм и христианство – антитеза». Иначе говоря, он предполагал, что к расшатыванию нравственных устоев общества приводит рост влияния атеизма и социализма.

Однако произошедшие через полвека революционные преобразования в России привели к несомненному ускоренному росту и совершенству морально-нравственных общественных норм жизни.

В новом социальном государстве церковь отделили, и она уже не участвовала в государственной деятельности; влияние церкви на людей сокращалось. Но не исчезла духовная опора, не иссяк идеал веры. Возник идеал коммунизма, вера в социальный прогресс, в справедливое устройство общества, в социализм. Растворился класс капиталистов, немногим отличался материальный уровень жизни разных слоев населения, не стало бедных.

Но шло время. Видоизменялись государственная политика, сфера экономики, социальные условия. Вновь возникла потребность в людях инициативных, энергичных, предприимчивых для управления государственными учреждениями, образованием, наукой, искусством – элите общества. И через десятилетия снова появились богатые и бедные, ослабла вера в коммунистические перспективы, и возродилась христианская вера.

Пытались внедрить ее быстро, как и все стремится делать русский человек. Процесс проходил болезненно, не без заметного сожаления в умах многих людей, душевной боли и стыда за нашу христианскую безграмотность.

Вдруг появились люди с крестами на шее (наверное, чтобы видели первых верующих), ходили «проповедники» по улицам с книжками – просвещали «несознательных». Молодые девушки возмущались в музеях, почему Богородица всегда изображается с младенцем-мальчиком на руках, почему не с девочкой? И какой Бог главнее – христианский, мусульманский или китайский.

Чтобы опровергнуть мнение Достоевского, необходимо доказать, что при умелом руководстве социальное государство способно существовать исторически длительное время – в течение хотя бы двух веков. Требуется теоретическое и практическое обоснование такой возможности.

Вероятно, можно утверждать, что основополагающим принципом справедливого общества являются его нравственные устои, укоренившиеся в национальном сообществе за столетия. В таком обществе, если говорить о христианстве, должны неукоснительно исполняться заповеди Христа. За исключением, возможно, первых четырех, поскольку их требования косвенно выполняются последующими заповедями, и слепая вера в Бога становится необязательной.

Не в слепой вере – человек, но в добрых делах и благих намерениях. Так же как Вера и Надежда – лишь укрепляют дух, но созидает только Любовь. Если человек живет в любви к людям, если у него доброе сердце, отзывчивая душа и светлые мысли, если им руководит чувство ответственности – ему не обязательно носить на груди крест, ходить в церковь и кланяться богам. Они его любят и принимают таким, какой он есть. Но много людей слабых духом, неустойчивых в поведении своем, и им нужны Вера и Надежда.

Высокие нравственные идеалы становятся обязательными, привычными в жизни добропорядочного общества, и все его участники выполняют и живут ими не по принуждению, но по требованию души своей. Такие взаимоотношения можно было наблюдать и любоваться ими среди крестьян нашей старой русской деревни. Патриархальный крестьянин – это тот человек, который жил по законам совести, по самым высшим неписаным законам, к которым на протяжении всей своей истории стремится человечество.

То, что подобная жизнь возможно и сегодня, доказывает существование острова восточнее Австралии, где живут и трудятся современные люди одного большого клана в несколько тысяч человек, соблюдая созданные ими самими законы справедливости, добра. Живут в любви, согласии. Там, например, как рассказывал побывавший на этом острове журналист, молодой человек определенного возраста выбирает себе невесту из пяти девушек, представленных ему советом старейшин. Они знакомятся, некоторое время общаются, и если девушка чем-то не понравилась, молодой человек выбирает другую. Журналист отметил при этом важное условие – молодая девушка, потерявшая девственность, что бывало крайне редко, теряет право представления жениху.

Что же тут такого страшного, подумают сегодня многие. Ну потеряла девушка свою невинность, возможно, помимо своей воли. Что же теперь делать, оставаться на всю жизнь одинокой? Без семьи, детей? Разве это справедливо? Тем более – у нас сегодня другое. По улицам городов ходят полуголые женщины, телевизор учит способам совокупления, почти во всей Европе официально разрешены однополые браки; если заглянуть в сумки школьников, то вполне у некоторых можно обнаружить презервативы, они там «на всякий случай».

Но, оказывается, условие девственности при заключении брака имеет глубинные основания. Чистая непорочная любовь молодых супругов только крепнет с годами и может длиться всю жизнь. Они и их дети живут в любви, радости, вместе преодолевают трудности, а дети, глядя на счастливых родителей, стремятся к такой же любви. Жена порочная всегда чувствует свою вину перед мужем, это чувство ее тревожит, она терпит от него, а у мужа, может не сразу, но с годами непроизвольно появляется собственное чувство неполноценности и незаслуженной обиды.

Когда я задумываюсь об этих непростых жизненных основах, вспоминаются печальные случаи, произошедшие в нашей деревне в пятидесятые годы.

Намечалась свадьба. Жених – колхозный тракторист, двадцати пяти лет, рослый, кудрявый, и невеста – двадцатилетняя, статная, кареглазая красавица-доярка из другой деревни. Почти все было готово к свадьбе, все знали об их связи, и многие при встречах желали им совета и любви. Ну нашелся «доброжелатель». То ли из личного понятия о справедливости, или из зависти, или по какой другой причине, он донес до родителей жениха, что если их сын думает жениться на честной девушке, то он теперь ошибается и вскоре сам убедится.

Родители жениха, люди глубоко религиозные, искренне посчитавшие старую христианскую веру и традиции, сильно встревожились и заставили сына неотложно поговорить со своей избранницей и, если выяснится правдивость доноса, отношения с ней прекратить. В то время – период недавней войны, смертей и страданий, после военных испытаний, авторитет старших у детей был непререкаем. Донос подтвердился, и молодым пришлось расстаться. Молодая женщина не смогла вынести изменившегося отношения к ней односельчан и уехала из деревни в далекий край к родственникам.

Другой случай окончился трагедией.

В двух километрах от нашей деревни Староселье располагалась другая – Поречье. Обе деревни входили в один колхоз, люди их постоянно общались, хорошо знали друг друга, дружили семьями. Традиционный сельский быт густонаселенных послевоенных деревень быстро восстанавливался и оставался таким до начала периода гражданской застройки городов.

Весной, на лето, к бабушкам и дедушкам прибывали из города дети, школьники, их родители в отпуска, и к колхозному рабочему шуму добавлялось разноголосие детских игр, их веселая звонкая суета. Молодежь помогала старикам в домашнем хозяйстве, понемногу осваивая полезные для жизни крестьянские ремесла, собирали невероятные по нынешним временам объемы лесных даров – ягод, грибов; все это продавалось в городе и существенно пополняло семейный бюджет.

Отдыхала молодежь дружно, весело. По выходным дням в колхозный клуб приезжало «кино» – какой-нибудь художественный фильм. А после фильма устраивались танцы под радиолу или гармонь, на которой прекрасно играл старый солдат Иван Андреевич.

Но самым увлекательным занятием ребят были коллективные игры, в них участвовали и мальчики, и девочки, а иногда присоединялись и взрослые – лапта, поп-загоняла, городки, разнообразные игры с мячом.

В футбол играли на ровной поляне в Поречье. В эту игру собирались ребята постарше, по восемь-девять человек и устраивался матч Староселье – Поречье. Чаще проигрывали старосельцы; у соперников играл Андрей «Пореченский», – он занимался в футбольной школе и имел второй спортивный разряд. Пореченский потому, что был еще один Андрей – в нашем Староселье, а фамилий тогда в деревнях среди ребят никто не спрашивал. Использовались прозвища – «Васька кривой», «Пашка лысый», хотя лысым он никогда не был, наоборот, всегда носил густые темные волосы.

Девчонок в команды не брали. За исключением Кати. Ее брали, если в какой-то команде недоставало игрока или во время игры кого-то «подковали», и он уже не мог играть.

Обычно Катя прохаживалась вдоль поля, наблюдая за игрой, или сидела на скамье в ожидании замены. Я сидел рядом, несмотря на острое переживания стыда, когда Катю забирали в игру, а я, мужчина, оставался сидеть и ждать чего-то.

У Кати был один «приемчик» в игре, когда ее можно было остановить лишь с нарушением правил. Мальчишки ее жалели и не применяли к ней грубую игру. Она этим пользовалась. Обладая быстрым бегом на коротком отрезке, она, получив мяч, стремительно бежала по краю поля, обгоняя преследователей, а затем передавала мяч в район перед воротами, где высоко выпрыгивал Андрей и коротким кивком головы направлял мяч в ворота. Остановить Катю мог только игрок, находящийся впереди, но в этом случае пробивался штрафной удар.

В то время Кате шел восемнадцатый год, она жила в городе и перешла в десятый класс. Мне было пятнадцать лет, и я был страшно влюблен в Катю. Впрочем, как и другие ребята – она нравилась всем. Когда я смотрел на нее, у меня расширялись глаза, а в груди поднимались тоска и безнадежность. Мне казалось, что она понимала мои чувства – однажды она шутливо щелкнула пальцем по моему носу и сказала: «Не грусти, малыш, я подожду, когда ты вырастешь».

Странно, мне казалось, что ничего особенного в ее облике не было. Среднего роста, стройная, плотная, подвижная, загорелое круглое лицо с небольшим тонким носом, выпуклыми, особенно при улыбке, нежными щечками, живыми быстрыми глазами. Она носила шляпку с узкими полями, прикрывавшими глаза от солнца; она не давала разлетаться темным волосам, спадающим крупными завитками из-под шляпки на шею и уши. Самым привлекательным в ней была ее искренность – откровенная, ничем не прикрытая, да она и не пыталась скрывать чувства и причины своего поведения. Все они сейчас же отображались в ее больших выразительных глазах, на простодушном ее лице.

Жила она в Поречье с бабушкой в старом, но еще прочным доме. Их дед погиб на войне, а родители работали в городе и приезжали в деревню в выходные дни. Просторная усадьба с огородом, небольшим садом; они держали кур и козу. За всем этим нужно было следить, ухаживать, и почти каждый день Катя до середины дня помогала по хозяйству.

Бывало, что она несколько дней не появлялась в нашей деревне. Тогда я садился на велосипед и ехал к своему дружку Степке, усадьба которого располагалась рядом с Катиной. Их разделяла ограда из широких деревянных реек, между ними щель, и можно было наблюдать за соседним огородом.

Степке я заранее сказал, что если он проболтается о моих посещениях, то я перестану с ним дружить, и он не получит спиннинг, который я обещал ему на время попользоваться. Конечно, я понимаю, что поступаю недостойно, но бороться со своим чувством было трудно.

Восхитительным удовольствием было наблюдать за Катей. Ни одно мгновение она не сидела смирно. То выходила из дома и, бренча ведром, быстро шла к колодцу за водой, шла обратно, снова выбегала на двор, стучала чем-то в сарае, выносила грабли и распускала сено, то вдруг запевала вполголоса, часто смеялась, и как-то странно смеялась; казалось, она смеялась не тому, что где-то слышала, а разным мыслям, приходившим ей в голову. Однажды она вдруг обернулась в мою сторону, и мне показалось, что она смотрела прямо на меня, но через мгновение, встряхнув граблями, продолжила работу. Я осторожно отступил от забора, сел на велосипед и уехал.

Меня удивлял Андрей – при более чем уважительном отношении к Кате большинства старших ребят, он не проявлял к ней никакого интереса, а в некоторых случаях удивлял своим безразличием. Это при том, что он каждую субботу возил Катю на своем велосипеде в нашу деревню в кино и отвозил обратно.

Однажды после фильма я немного их проводил. Дошли до выступавшего на дороге камня, Катя прижала свою шляпку на багажнике, наступила на камень правой ногой, оперлась руками на середину руля, села боком на раму велосипеда и отклонилась, чтобы не загораживать обзор. Я тогда сказал Андрею, что хорошо было бы обернуть войлоком это место рамы, и будет мягко ехать. На что он ответил: «Это твоей тощей заднице было бы жестко, а у них другое строение, им и так мягко».

Они отъезжали, а я смотрел им вслед и отчаянно завидовал Андрею. Два километра повезет он ее по гладкой дороге. Иногда касается щекой ее головы, вдыхает запах ее волос, тела, ее легкого платья…

К середине лета прибавлялось работы в усадьбах, на огородах, и хозяева привлекали к ней своих юных наследников. В лесах поспевали ягоды, и дети не отставали от родителей, стараясь быстрее выполнить установленные им «уроки», чтобы потом просто побродить по лесу или сбежать домой.

Но лето у школьников пролетает вмиг; если поинтересоваться у них о временах года, то любой скажет, что зима – самая длинная, а лето – самое короткое, что весну они ждут, а осень – не очень, потому что в школу надо идти.

В конце лета в деревне понемногу стихал шум детских игр, и только малыши беззаботно суетились и бегали по дворам и улицам. Ближе к осени уезжали в город школьники, деревня пустела. У меня все было готово к школе, я распрощался со своими приятелями и уехал в самом конце августа.

А в середине сентября из деревни пришла страшная весть – Катя повесилась.

Никто не хотел верить, но вскоре это невероятная весть подтвердилась. Искали недолго, нашли ее в ближнем лесу недалеко от реки, под старой сосной. Над ее головой, на ветке краснел маленький венок из поздних гвоздик.

Меня эта весть оглушила. Я не мог учиться; осознание, что я никогда больше ее не увижу, что ее больше нет, потрясало меня; ее облик вставал перед глазами, и душа изнывала невыносимо. В школе на уроке вдруг горький комок вставал в горле, выкатывались слезы, и я быстро смахивал их. Не мог вести себя спокойно и ждал вечера, чтобы пойти спать, когда можно будет прижаться лицом к подушке и плакать.

Причина Катиной смерти выяснилась вскоре – она оказалась беременной. Но виновника выяснить не удалось. Ходили слухи, высказывались предположения, они не подтверждались, и тайна эта так и оставалась тайной.

Со страхом думал я тогда, как она решилась уйти из жизни, как невыносимо тяжко было ей думать о своем положении, как жутко болела ее душа! О чем она думала тогда? Наверное, так ужасны, невыносимы были ее страдания, чувство стыда за происшедшее, отчаяние от предстоящего осуждения и презрения людей, что единственную возможность прекращения страданий, очищения перед людьми она видела только в своей смерти. Но как тяжко было это совершить!

Сам я находился тогда в сложном периоде роста, формирования характера. В эти годы соединяется все: борьба страстей, первая любовь и первая ненависть, доброта, милосердие и детская жестокость, взлеты и падения, счастье и горе.

В то время понятия чести, долга, человеческого достоинства, милосердия были не пустыми словами, и мы, дети, видели подтверждение этого в поведении людей вокруг нас; в деревне более, чем в городе. Если раньше меня не особо занимали судьбы, характеры взрослых, то теперь я стал присматриваться, пытаясь понять, почему люди относятся по-разному к одному событию, ситуации.

Смерть Кати ускорила этот поворот в моем сознании, в восприятии окружающего; куда-то уходило беззаботное мое поведение, и приходило серьезное отношение к жизни, к своим поступкам, чувство ответственности за все, что делаешь. Я сам ощущал в себе этот процесс взросления, предполагал, что, возможно, он пришел ко мне раньше, но особо этим обстоятельством не огорчался.

Прошло десять лет.

После окончания института я работал механиком на заводе; свой первый отпуск проводил в деревне. Помогал по хозяйству, ходил в лес за грибами, к озерам на рыбалку.

Стояла ранняя осень, осины и клены еще зеленые вверху, внизу желтели, краснели. В садах еще не пахло прелый листвой, но воздух в лесу уже насыщался грибным запахом, а вокруг стволов обозначались пестрые широкие круги упавших листьев. Вода в реке заметно холодела, темнела живым блеском.

Каждую осень я езжу на кладбище, навестить своих предков, почистить захоронения. И в тот день, как обычно, чтобы не попасть под дождь, дождавшись чистого дня, собрал немного цветущих астр и на велосипеде отправился в путь. Кладбище находилось в пяти километрах от деревни. Проезжая Поречье, всегда оглядывал усадьбу Кати. Только однажды видел ее мать Анну Васильевну – она медленно шла от колодца с ведром воды. И каждый раз какая-то странная тягучая тоска и сожаление наполняли душу.

Был будний день, людей на кладбище было немного. Я удалил наросшую за год траву, отнес ее в бак у дороги, вернулся и присел на скамью у небольшого столика. Смотрел на лица моих родных, вспоминал связанные с ними события, разговоры – далекие и не очень, и представлялись они мне теперь более важными и значительными, чем казались тогда – в прошлом.

Ленинградская область – край северный, но и здесь есть места замечательные, волнующие душу – природные исповедники; именно они олицетворяют понятие Родины в сознании живущих здесь людей. Нет здесь особенных красот и богатств кроме лесов и прозрачного воздуха, но и наш край обладает большой притягательной силой – незримой прелестью родной природы.

Между светлыми лесами, ровными, несколько возвышенными полями расположились старинные деревни – небольшие, в несколько десятков дворов, теперь уже современно перестроенные. В середине этой округи, на высоком берегу плавной задумчивой реки, сверкая позолотой, возвышается красивая белая церковь с колокольней. Разрушенная во время войны, она была восстановлена в семидесятые годы прошлого века с участием средств Германии. Рядом с церковью величаво раскинул во все стороны огромным шатром свои мощные стволы древний дуб, пятиметровый в обхвате, которому, наверное, уже лет пятьсот. Внизу, в реке, еще стоят скошенным двусторонним углом навстречу течению два огромных бетонных «быка», они когда-то держали старый мост, уже давно разрушенный временем. Когда-то здесь была мельница, ее каменный водовод зарос сверху дерном, кустами, но по нему и сейчас может свободно пройти человек.

Три кладбища окружают церковь. Рядом с нею – немецкое, где захоронены останки погибших в войне немецких солдат. Там стоят рядами высокие плиты черного гранита с нанесенными на них именами погибших.

Немецкое воинское кладбище (Сологубовка), парк Мира, пос. Лезье, Кировский р-н, Ленинградская обл., 187315

На другой стороне реки, одно кладбище – православное христианское, другое считается по традиции староверческим. Вероятно, в далекие времена на нем хоронили людей старой веры.

Высокие деревья плотно окружают кладбище, они вольготно растут среди могил, пуская широкую тень в ясные дни. Люблю сидеть здесь, у небольшого столика и беседовать со своими ушедшими в вечность родственниками. Кругом тишина, покой, никакой шум не доносится сюда из деревни, лишь колокольный звон прилетает иногда, если попасть под религиозный праздник. И тогда, под влиянием окружающей красоты и этих волшебных звуков, в душе непроизвольно рождается какое-то благодушие, умиротворение. На этом острове покоя хорошо думается вообще о жизни, о самом себе. Мы как бы возвращаемся к умершим после разлуки, растеряв в суете жизни память о них и любовь к ним. Они – полузабытые, вновь оживают и разговаривают с нами, а мы стараемся выразить им свою любовь и внимание, которые не успели или забыли выразить при их жизни. И получить прощение.

После этих светлых дум и благих устремлений я налил себе стопку водки, пожелал своим старикам, родителям, братьям покойного существования в неизвестном нам, живым людям, другом мире и отправился в обратный путь.

Несколько последних лет я не встречал Андрея Пореченского. Ни в своей деревне, ни при возвращении с кладбища. Хотя слышал от знакомых, что свои отпуска он иногда проводит в деревне.

На этот раз мне повезло – он перекапывал на огороде земляные гряды. Прислонив велосипед к изгороди, я прошел в калитку.

Он обернулся на шум, узнал меня, распрямился в спине.

– Давненько, давненько не видались, – сказал он приветливым тоном, направляюсь навстречу.

Мы поздоровались, с интересом оглядывая друг друга. Если бы теперь я встретил его где-нибудь в городе, то, возможно, и не узнал бы – настолько он изменился внешне: раздался в плечах, стал плотнее, сразу ощущалась физическая сила; и выражение лица изменилось – в нем уже не было той твердой самоуверенности, что была раньше, а спокойный взгляд выражал некоторую настороженность. Все это я увидел как-то сразу, возможно, от возникшего желания внимательнее его рассмотреть и что-то узнать новое о событиях десятилетней давности.

– Откуда путь держишь? – спросил он тем же доброжелательным тоном, продолжая с интересом меня рассматривать.

– На кладбище ездил, говорил с родными, советовался.

– Тебе есть с кем посоветоваться, родственников хватает. Я захожу иногда. Похоже, три колена ваших там расположились.

– Точно три, – ответил я, – деды, родители, два брата.

– Чего же братья-то так рано убрались?

– Старший после войны на гранату наступил, много тогда валялось этих подарков, а другой старший от рака умер недавно.

– Чего же мы тут с тобой разговариваем у забора, как бедные родственники, – спохватился Андрей, – пройдем в дом, посидим, примем по чарке, помянем, поговорим.

Я не отказался. Он усадил меня за стол, сказал:

– Подожди тут, я отлучусь на минуту.

В ожидании я походил по комнате, рассматривая семейные фотографии в двух багетных рамах, прошел в другую комнату и увидел там на стене портрет Кати. Это была хорошо выполненная увеличенная отретушированная фотокопия.

Когда послышались шаги на крыльце, я прошел обратно в комнату. Андрей сел напротив, налил в стопки коньяк из полупустой бутылки, предложил:

– В память наших родных; за их души, пусть спят там спокойно. Одни имели долгую жизнь, другим не повезло. Тут уж как судьба повернется, человек здесь не властен. Каждому свое отмерено.

Что-то не понравилось мне в его словах, но тема судьбы была к месту. Мы выпили, и я сказал:

– Когда я думаю о судьбе, всегда вспоминаю брата. Не он тогда наступил на гранату, а я, еще поддал ее ногой. Было мне пять лет. Поднял ее и принес ему в руки. Выходит, я принес ему смерть, но тогда я не мог соображать, что делаю, меня никто и не винил. А бывает взрослый человек в уме и здравии, знающий последствия, приносит смерть. Где тут судьба, случай, умысел – кто разберет.

Я внимательно смотрел на Андрея, видел, как напряглось его лицо, приопустились веки, появились на скулах желваки. Он понял мой прозрачный намек, но быстро овладел собой, сказал вполне спокойно, обходя предложенную тему:

– Получается, смерть обошла тебя и нашла другого, значит все-таки судьба сохранила тебя для чего-то. Но вообще, этот философский вопрос о жизни и судьбе вечен и неразрешим; наверняка нам с тобой понять его трудновато. Давай-ка лучше помянем теперь нашу Катю. Как мне помнится, ты был к ней не совсем равнодушен.

Он снова наполнил стопки, придвинул одну ко мне, по лицу его пробежала тень беспокойства.

– Ты, наверное, думаешь, – голос его слегка подрагивал, – и наблюдал, что я относился к ней не как ко всем остальным, но скажу тебе откровенно – все это было напускное. Не скажу, что я ее любил, но она мне нравилась больше других девчонок. У меня не было к ней серьезных намерений. Мне было двадцать лет, я имел планы на жизнь, и когда увидел некоторые намерения с ее стороны, ограничил наши встречи.

Он поднял стопку:

– Помянем ее светлую душу. Действительно, не выходит из головы, всю жизнь буду вспоминать.

– Слышал – памятник организовали? – спросил я. – Прошлым летом ходил к ней, его еще не было, когда же поставили?

– Осенью. Два года деньги собирали всей деревней. Сами установили, мужиков собрали, сделали надежно. Красиво там теперь, спокойно, люди ходят к ней.

– Знаю, бабка у них умерла недавно, а как Анна Васильевна себя чувствует? – спросил я снова.

– Давно ее не видел, говорят, редко теперь приезжает. Да и я нечасто бываю. В отпуск, иногда в выходной. Ты-то расскажи, как поживаешь.

Я на минуту задумался. В самом деле, прожил двадцать пять лет, а никаких примечательных событий не случилось; все как у многих моих сверстников – спокойно, размеренно.

– Что, – Андрей чуть улыбнулся, – никаких жизненных вех не отмечено?

– Вот именно, все обычно. Окончил институт, думал по военной дороге пойти – мать отговорила; работаю механиком на заводе.

Андрей, задумавшись о чем-то, смотрел в окно:

– Вот думаю, как жизнь людей расставляет. У нас с тобой разница в годах небольшая. Часто общались, почти дружили, а судьбы разные. У тебя все правильно, основательно. В семь лет, как положено, – в школу, дальше – институт, теперь работаешь, можно строить семейные планы. У меня – по-другому сложилось. После войны в девять лет – в школу, после – в армию служить, потом вечерний институт. Жили небогато, отца не было, нелегко иногда приходилось. Работал много, не до женщин было. Вот и пробежали годы, через месяц тридцать будет – он приподнял со стола пустую бутылку, покачал ее, поставил обратно.

– Жениться тебе надо, – посоветовал я, – найти девушку приличную, в городе их много на вечерах отдыха. Будет семья, заботы приятные появятся, и печали твои пройдут. Один древний мудрец, умнее нас с тобой, сказал: «Все проходит», а другой говорил, что счастье само не является, за него надо бороться и искать.

Андрей усмехнулся:

– Может, оно и так, только ты про мудреца не договорил, под конец жизни он поменял свое мнение, сказал, что ничто не проходит. А насчет женитьбы… Была у меня попытка. Может, поторопился; два года пожили. Ушла. Толком ничего не объяснила… Сказала, спокойно так, не может больше со мной жить – радости нет. Хорошо, детей не получилось.

– Любви у вас не было, – предположил я, – а когда ее нет, семейной жизни не получится.

Андрей долго смотрел куда-то мимо меня; его взгляд, как мне показалось, говорил о желании поделиться чем-то важным, но что-то задерживало его в этом желании. Наконец, глубоко вздохнув, он бросил на меня быстрый короткий взгляд, отрывисто проговорил:

– Никому не говорил, тебе скажу… У нас с Катей разговор был, один из последних. Странный такой… – Он снова помолчал, выдохнул. – Если бы я знал!.. Спросила меня тогда: «Если бы ты задумал жениться, взял бы меня в жены?» Я, помню, ответил: «А чего не взять, ты девушка хозяйственная, привлекательная, взял бы». Смотрю, у нее глаза заблестели, говорит: «Так чего откладывать, делай мне предложение». – «Сделаю, – говорю, – только не сейчас. Надо институт закончить, с работ решить, встать на землю твердо. Заодно проверим наши чувства». Смотрю в ее глаза, а они какие-то другие уже – тревожные, потухшие. А я еще так «умно» добавил: «Не те чувства верны, что явились, а те, что развились».

Показалось мне тогда, что она еле слышно сказала какое-то слово, похоже – «напрасно», или что-то в этом роде. Если бы я знал, что случится! – повторил Андрей снова. – Знаешь, первые годы после… Не мог я ходить на ее могилу, боялся чего-то. Вспоминал, как помогал ей по хозяйству, как ездили на велосипеде в кино, о чем разговаривали. Странно – мы и целовались-то всего один раз, – он остановился, что-то вспоминая, продолжил, – рядом со своим счастьем был, только после понял, что потерял.

Он снова помолчал, его напрягшееся лицо выражало искренние сожаление и почти физическую боль.

– Может, во мне что-то не так устроено, – сказал он с надрывом, – может, чуткости душевной не хватает, внимания. Чувство любви, – говорит, – тоже дается в разной мере. Пользы от меня нет никому. Мать, конечно, желает счастья – не может дождаться. А я все для себя – наживаю барахло всякое, на кой черт оно мне надо?! И такая, знаешь, другой раз тоска найдет, что чувствую себя ненужным, лишним.

Я смотрел на него и удивлялся своим чувствам. Давно мне хотелось с ним встретиться, поговорить и, если возможно, выяснить его роль в гибели Кати. Ходили разговоры, слухи, я верил и не верил, и вот теперь сижу с Андреем, и нет у меня сил задать ему прямой вопрос. Может, потому, что сам боялся его ответа, а скорее всего, от появившейся жалости к нему, взамен недавней неприязни.

Мне захотелось отогнать его тягостные настроения.

– Я, Андрей, не судья тебе, но хочу сказать вот что. Человек состоит не только из материального, но еще в нем есть душа. Страсти наши больше от телесного, и важно определить, откуда они явились. Если мы способны на это, если есть желание и силы подавить страсти – мы можем спастись. Но бывает, когда сопротивляться почти невозможно. Если ты не предполагал, к чему приведет твой отказ – немногие могут тебя осуждать.

Продолжая пристально смотреть куда-то за окно, Андрей с видимым волнением сказал: «Спасибо, мне кажется, ты понимаешь меня. Но я должен был знать. И никогда не смогу себе простить».

Я поднялся:

– Мне пора, Андрей, зайду к Кате, посмотрю на нее. А тебе хочу пожелать семейной жизни. Мы с тобой еще молодые люди, надо стараться жить достойно и не забывать прошлое.

Мы простились. Выйдя из усадьбы, я свернул на широкую тропу от дороги и направился к ближнему лесу.

Катю похоронили не на большом сельском кладбище, а на окраине деревни, на том самом месте, где она простилась с жизнью;– в светлом прозрачном редколесье, среди высоких сосен и елей.

Место это – привлекательно красивое. Возвышенная гряда редкого леса широкой косой плавно поворачивала у реки и уходила вдаль, образуя высокий, зарастающий зеленью кряж. Привольно было стоять наверху, свободно дышать терпким хвойным воздухом, слушать шум небольшого водопада на реке, плески воды, смотреть на радужные под солнцем блики. Дно на реке за водопадом на небольшом протяжение состоит из твердых, гладких, как стол, известняковых плит, по которым чрезвычайно приятно ходить босиком, высматривая в толще воды мелких рыбешек.

Осенний день оказался удачным – теплым, светлым. Широкой тропой я прошел к захоронению.

По периметру высокой металлической ограды, выкрашенной свежей краской, высохшей и блестящей, с наружной стороны землю укрывали два ряда дорожной плитки. Еще в прошлом году внутри лежала бетонная раковина и стоял деревянный крест с овальной фотографией. Теперь на месте раковины расположился каменный прямоугольник, ровно засыпанный внутри чистой землей, а на месте креста установлена каменная косоугольная плита черного цвета с полированной поверхностью, с верхней части которой смотрела живое, улыбающееся Катино лицо. Ниже золотилась эпитафия.

Положи меня как печать

На сердце твое

Ибо крепка как смерть

Любовь

Я смотрел на милую, доверчивую Катину улыбку и вспоминал, как она бегала в играх, кричала, смеялась, как пела за работой в огороде, как обещала ждать, когда я вырасту.

Я положил цветы: «Прости, Катя, не смогли мы тебя уберечь».

На обратном пути, на лесной тропе, навстречу шла красивая девушка лет восемнадцати; в руке она держала несколько цветков. Высокого роста, простое открытое лицо, волнистые волосы блестели в брызгах света. Привлекали большие темные глаза; они смотрели внимательно и печально. Поравнявшись со мной, девушка остановилась.

– Здравствуйте, – сказала она приятным мягким голосом; недолго помолчала, спросила: – Вы, наверное, знали ее?

– Да, я знал ее; она нравилась мне; как, впрочем, и всем в нашей деревне. И молодым, и старшим, – простодушием, доверчивостью, красотой.

– Непонятна мне надпись на памятнике, – сказала девушка, – разве можно сравнивать любовь и смерть, это же совершенно несопоставимое. Любовь – это молодость, радость, счастье, а смерть – это старость, горе. Совершенная противоположность.

Некоторое время я думал, как понятно объяснить; вспомнил Катину радость, ее восторженный заразительный смех, лицо матери, убитой горем от внезапной смерти сына в нашей семье, сказал:

– Много в жизни нашей событий, понятных со временем. И любовь тоже. В хороших добрых семьях вся высота любви открывается старикам лишь в конце жизни, тогда им и умирать нестрашно. Они знали юную и зрелую любовь, которая, как им казалось, со временем превращалась в привычку. Но на закате дней своих вдруг открывается все величие ее над всеми другими чувствами. И над смертью тоже.

А когда приходится по каким-то обстоятельствам на заре жизни решать страшный вопрос о смерти и любви, то выживают безнравственные люди; люди нравственные погибают. Я хочу пожелать вам встретить свою любовь, хранить и оберегать ее. Только тогда приходит счастье.

Девушка слушала, как мне казалось, с некоторым волнением. Она смотрела на меня, но взгляд ее улетал куда-то дальше. Сказала негромко:

– Спасибо вам, я поняла, – чуть склонила красивую голову, попрощалась и неторопливо пошла к невысокому памятнику.

Я шел и думал об этой девушке, вступающей в жизнь, что не ради прогулки она пришла сюда, а, наверное, в поиске ответа на свои переживания, о том, как нелегко бывает сохранить свою любовь и как найти в себе душевные силы против страсти телесной.

Мне показалось тогда, что эта девушка чем-то озабочена и что мои слова в чем-то ей помогли. Но я подумал тогда, что то, что я сказал ей, сам я не могу знать уверенно, по причине своего возраста. Да, я слышал об этом от мудрых пожилых людей, читал в книгах, но самому пережить эти метаморфозы любви, возможно, придется в будущем, а возможно, и нет.

Но какое-то чувство подсказывало, что эта красивая девушка нуждалась в совете. Я думал также об Андрее, почему он рассказал мне о последнем разговоре с Катей. Ясно же, Катя могла обратиться со своей болью только к одному человеку, к тому, кто принес ей короткое счастье и непереносимую боль. И ни к кому другому. Почему она не сказала ему о главном?

«А если бы призналась, – подумал я, – сказал же Андрей: “Если бы я знал!” Возможно, все кончилось бы хорошо. Но как знать? Он ведь сказал и другое, что не было у него серьезных намерений. Но все же, почему она не сказала о своем положении, даже если была уверена в его отказе? Все страдания взяла на себе. И отдала жизнь за любовь».

Ибо крепка как смерть любовь

Content

Андрей Меркулов
Литовский узник. Из воспоминаний родственников

Край родной

Глава 1

Глава 2

Марья из Поречья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Литовский узник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Однажды в германском поселке

Родинка

Волшебник

Случайная любовь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Петрушино детство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Береги честь смолоду