Джон Литтлпейдж

В поисках советского золота. Генеральное сражение на золотом фронте Сталина

Посвящается миссис ЭЛ. Бесс, в калифорнийском доме которой была написана эта книга.

John D. Littlepage

I N S E A R C H O F

S O V I E T

G O L D

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2023

© ЗАО «Центрполиграф», 2023

Предисловие

Американская колония в Москве воспринимала Джона Литтлпейджа как обычного человека, а потому я сомневаюсь, осознает ли кто-нибудь, насколько важна история, которую он собирается рассказать. С 1928 года он работал на советский золотопромышленный трест «Главзолото»[1], и за это время золотодобывающая промышленность в СССР поднялась до второго места в мировом производстве. Мы предполагали, что его роль в этом достижении значительна, хотя сам он об этом никогда не упоминал, и догадывались, что он видел больше окраин азиатской России, чем любой другой иностранец. Но он так скупо упоминал о своем опыте, что мы понятия не имели, насколько он значителен.

Литтлпейдж вызвал у меня интерес с самой первой минуты, когда я увидел его на приеме в американском посольстве в Москве в 1934 году. Он возвышался над всеми гостями, стоя в облицованной белым мрамором комнате и внимательно рассматривая толпу туристов Москвы. Он только что вернулся из поездки в «форде» советского производства по караванным тропам Северного Казахстана и Горного Алтая.

Нас представили друг другу, и помню, что спросил у него о добыче золота возле азиатских границ России, поскольку интересовался этой темой в контексте международной политики.

– Когда золото находят на какой-либо неосвоенной территории, вдали от городов или железных дорог, какое время может потребоваться, чтобы эту территорию освоить? Я подразумеваю, влечет ли за собой обнаружение золотоносной жилы то, что мы называем цивилизацией: школы, места развлечений и прочее, и происходит это быстрее или медленнее в Советской России, чем в Соединенных Штатах?

Литтлпейдж ответил на мой довольно сложный вопрос, не задумываясь и с едва заметной улыбкой:

– Когда люди находят золото, они достаточно скоро получают то, что хотят, независимо от того, живут они на Аляске или в Советской России.

Я записал эти слова, поскольку они проливают свет на прозаичные, основанные на фактах взгляды Литтлпейджа на все. Наше американское сообщество в Москве, представители которого придерживались самых разных взглядов на Россию и коммунизм, постоянно увязали в «идеологических» нелепостях. Советские коммунисты окутывали всех нас околонаучными терминами, новопридуманным языком, который ежечасно обрушивался на нас со страниц газет, мы слышали его по радио, встречали в фильмах – везде. Этот язык, как «поросячья латынь», которую дети сочиняют для собственного развлечения, оказался очень «заразным» и разошелся по всему миру; неудивительно, что иностранные дипломаты и аккредитованные в России корреспонденты газет не остались в стороне. С самой первой беседы меня привлекла к Литтлпейджу его свобода от этой искусственной речи.

Наши с ним беседы о советской промышленности, положении рабочих, женском труде на шахтах очень помогли мне в написании статей для «Кристиан сайнс монитор», позволили лучше объяснить вопросы, которые иначе безнадежно заплутали бы в лабиринте большевистской терминологии. Я всегда мог рассчитывать на Литтлпейджа, когда требовалось выразить точку зрения американского «производителя», как он любил себя характеризовать.

Когда советское правительство в августе 1936 года инициировало серию процессов по делам о заговорщической деятельности с видными коммунистами в качестве обвиняемых, большинство представителей иностранного сообщества в Москве посчитали, что Иосиф Сталин и его сподвижники выдумали все те преступления, в которых подсудимые сознавались в судебном заседании, и под пытками заставляли их признавать свою вину. Процессы впечатляли даже тех, кто рассматривал всю процедуру как полнейший подлог.

Литтлпейджа не было в Москве во время первых процессов, он вернулся после длительного пребывания на советском Дальнем Востоке только после второго процесса, в январе 1937 года, когда видные коммунисты сознались во «вредительстве» на нескольких советских заводах, целью которого было дискредитировать Сталина.

Я спросил Литтлпейджа:

– Как вы думаете, процесс инсценирован или нет?

Он ответил:

– Я ничего не знаю о политике. Но я довольно много знаю о советской промышленности. Не сомневаюсь, что большая часть советской промышленности была сознательно разрушена, и вряд ли такое было возможно без содействия влиятельных коммунистов. Кто-то занимался вредительством на предприятиях, при этом на всех высоких постах в промышленности были коммунисты. Из этого я делаю вывод, что они содействовали саботажу на промышленных предприятиях.

Теории для Литтлпейджа не существовало. Но он верил тому, что видел.

Чем дольше я говорил с Литтлпейджем, тем больше убеждался, что он обладал материалом для самой ценной книги, которая только могла быть написана о Советской России. Насколько мне известно, его положение среди иностранцев было совершенно уникальным, поскольку он работал в тесном контакте с советскими организациями и в то же время никогда не отклонялся, даже на самую малость, от своих изначальных американских взглядов. Все другие иностранцы в России либо приехали в страну, как сочувствующие коммунистам, и были приняты во внутренних советских кругах по этой причине; либо, не имея политических склонностей, полностью находились вне советской системы. Литтлпейдж пребывал внутри системы на протяжении многих лет, но оставался таким же беспристрастным, как и в самом начале.

Он был своего рода янки из Коннектикута при дворе короля Коммунизма. Он наблюдал за происходящим и не особенно удивлялся тому, что видел. У этих людей собственные манеры и привычки, говорил он, и не ему их судить. Они наняли его для выполнения определенной работы – получить для них как можно больше золота, и он старался делать все, что мог. Он прекрасно с ними ладил, потому что не вмешивался в их интриги и не пытался совать свой нос в дела, не связанные с добычей и выплавкой золота.

Я сказал ему:

– Вы именно тот человек, которому следует написать книгу о Советской России. Вы знаете эту систему лучше, чем любой другой, и всегда смотрели на нее со здоровым американским любопытством, но без особых эмоций.

Он покачал головой:

– Я не писатель, к книгам не имею никакого отношения. В любом случае я работаю на этих людей и не могу писать о них, пока нахожусь у них на службе.

Удачное стечение обстоятельств позволило появиться этой книге. Однажды, летом 1937 года, мы пригласили Литтлпейджа с семьей пообедать в нашем московском доме. Миссис Литтлпейдж и две их дочери прибыли вовремя, но сам Литтлпейдж отсутствовал. Жена объяснила, что он задерживается на работе и приедет после обеда.

Он появился около одиннадцати и после часовой непринужденной беседы внезапно объявил, что с Россией покончено – семья Литтлпейдж навсегда возвращается в Соединенные Штаты.

Все мы были ошеломлены, включая миссис Литтлпейдж.

– У меня еще не было случая сказать даже жене, – пояснил он. – Сегодня я уволился из треста «Главзолото», и мы немедленно отправляемся домой.

Среди всеобщих возбужденных возгласов мне в голову пришла идея.

– Теперь вы можете написать книгу! – воскликнул я.

Литтлпейдж выглядел раздраженным. Книга была последним, о чем он готов был думать. Но я был абсолютно уверен, что он обладает сведениями для отличной истории, которую следует рассказать, и предложил помочь ему. Я тоже вскоре собирался домой в Калифорнию, впервые за семь лет, и, расставаясь той ночью в Москве, мы договорились, что через месяц встретимся в своей стране и все обсудим.

На протяжении большей части своего отпуска я вытягивал из Литтлпейджа факты, узнавая изнутри необыкновенную историю, которую он не чувствовал себя вправе обнародовать раньше. Решившись говорить, Литтлпейдж оказался словоохотливым – по крайней мере для инженера. Он извлекал из памяти события десяти предыдущих лет, а иногда его жена вспоминала какой-нибудь эффектный эпизод, чтобы украсить его рассказ.

Миссис Литтлпейдж вполне достойна отдельной книги. Она внешне выглядела не старше своих дочерей и была так же молода духом. У нее такая интеллигентная речь и столь изысканные манеры, что никто бы не догадался, какую жизнь она вела: ей приходилось жить в шахтерских поселках на Аляске и в России с пятнадцати лет. Она проехала с мужем более ста тысяч миль по удаленным уголкам азиатской России, но я никогда не слышал, чтобы она жаловалась кому-то на трудности в своих необычных путешествиях.

– Зачем вы совершали такие трудные поездки? – как-то спросил я ее. – Неужели приключения важнее для вас, чем удобства?

– Я об этом даже не думала. На самом деле я ездила с Джоном, потому что ему нравится, как я готовлю.

В другой раз я спросил миссис Литтлпейдж, какое впечатление на нее произвел большевик – ветеран русской революции, который прибыл на Аляску в 1927 году приглашать ее мужа на работу в Россию.

Она улыбнулась:

– Ой, я подумала, что он очень забавный! Он поцеловал мне руку, а такого со мной раньше не случалось.

Случай показался мне занимательным. Первый большевик, которого она увидела, поцеловал ей руку! Я включил рассказ об этом в черновик книги ее мужа.

Но суровый взор Литтлпейджа обнаружил этот эпизод.

– Зачем упоминать об этом? – спросил он. – Вы говорили, что мы собираемся писать о советском золоте. Какое отношение имеет целование женских рук к советскому золоту?

С другими забавными эпизодами дело обстояло лучше. Литтлпейдж оказался прирожденным рассказчиком и был способен рассказывать одну байку за другой.

По сути, вся книга – рассказ о десяти годах службы Джона Литтлпейджа в советском золотопромышленном тресте, который ведется от первого лица. Однако некоторые выводы и заключения из его опыта были сделаны в беседах и переписке между Литтлпейджем и мной, и потому Литтлпейдж настоял, чтобы и моя фамилия стояла на обложке книги.

Помогая описать опыт Литтлпейджа и выводы из него, я старался сохранить хотя бы тональность, если уж не точную фразеологию, его неприкрашенной речи. Как и многие инженеры, Литтлпейдж мог ясно и точно описать рудник, но редко утруждал себя описанием человека или места действия. Чаще всего он и думал в производственных терминах.

Я как-то спросил его:

– Когда большевики тысячами отправляли раскулаченных крестьян в шахты на принудительные работы, как вели себя эти люди?

Литтлпейдж задумался на мгновение и ответил:

– Они ведь никогда раньше шахту не видели. Примерно на полгода выработка снижалась. Потом они набирались опыта, и добыча снова возвращалась в норму.

Многие большевистские лидеры подобным образом относились к рабочим на советских государственных предприятиях.

Демари Бесс

Глава 1

Большевик приезжает на Аляску

Помню, что на юго-востоке Аляски ранней осенью 1927 года была исключительно хорошая охота. Моя работа управляющего золотым рудником, расположенным в 125 милях от Джуно, не настолько меня ограничивала, чтобы я не мог иногда выбраться на природу, и, когда однажды вернулся из удачной охотничьей экспедиции, меня ожидала телеграмма. Она была от моего нью-йоркского друга, который просил сделать все, что в моих силах, для русского профессора Александра Серебровского. Оказалось, что профессор был командирован на Аляску из Московской горной академии, чтобы узнать подробности нашей добычи золота. Мой друг хотел ему в этом посодействовать и решил, что я именно тот человек, который может это организовать.

– Тьфу ты, черт! – сказал я жене. – Похоже, придется на несколько дней поехать в Джуно, сопроводить этого русского профессора.

Я уладил свои дела так и отправился на моторном катере в Джуно – встретить корабль из Сиэтла.

Единственные знакомые мне в ту пору русские жили в Ситке, которая была столицей Аляски, прежде чем Россия продала ее Соединенным Штатам. В Ситке есть русская церковь, где служат священники с длинными бородами и в рясах. В глубине души я представлял русского профессора похожим на тех священников, без рясы, конечно же, и, отправившись встречать пароход из Сиэтла, высматривал похожего человека.

Я внимательно всматривался в пассажиров, которые сходили на берег, но не увидел никого похожего на индивида, которого мне нарисовало воображение. Поэтому вернулся в гостиницу, где забронировал ему номер. Ведь мы могли разминуться. Дежурный на входе сказал: «Он наверху в номере». Я поднялся по лестнице, готовясь принести извинения за то, что не встретил его.

Серебровский открыл дверь, и я понял, почему не узнал его на причале. Среднего роста неприметный мужчина, чисто выбритый, в американском костюме и имеющий чисто американские манеры, абсолютно ни в чем не совпадал с тем образом русского профессора, что я себе нафантазировал. Он хорошо владел английским, хотя говорил с жутким акцентом, но спокойно и тихо, почти шепотом.

Я знал о способности некоторых людей предугадывать собственное будущее, но за собой никогда ничего подобного не замечал. В тот момент у меня не было предчувствия, что общение с этим человеком для меня нечто большее, чем рутинное поручение, которое надо выполнить как можно лучше. И я, разумеется, даже не догадывался, что в ближайшие десять лет он будет играть важную роль в моей жизни и направит меня и мою семью по новому и весьма странному пути.

Серебровский оказался человеком, с которым можно иметь дело. Он точно знал, чего хочет, и обладал обширной информацией о золотодобыче на Аляске. Еще больше меня удивило, что он неплохо знаком и с моей биографией. Он сказал, что хочет увидеть как можно больше за возможно более короткий период времени, и был готов выделить на это столько денег, сколько понадобится. Я сказал, что лучше всего арендовать судно, так как золотые прииски в Юго-Восточной Аляске по большей части расположены неподалеку от воды. Он дал согласие, и мы отправились в путь.

Серебровский быстро завоевал мое уважение тем, что не гнушался тяжелой работы. Я высоко оцениваю собственную выносливость, но он никогда не прекращал работу раньше меня. Я добросовестно работал на него, сделав не меньше, чем для любого иностранца из тех, кого мне рекомендовали, как его. Я показал ему и рудники Джуно на Аляске, и разработку мелких жил, и драгирование. Я достал для него всю информацию, которая ему требовалась, об операциях на Аляске, из Горного управления и из частных источников. После дней, занятых осмотром, вечера он проводил над этими материалами.

В один из дней мы остановились в Ситке, которую Серебровский специально попросил включить в наше путешествие. Он хотел получить всю информацию о русских, живших в этом месте прежде, чем Соединенные Штаты купили Аляску. Я проводил его в старую русскую церковь, в которой сам до этого ни разу не был. Когда вышли священники, он заговорил с ними по-русски, и они начали долгую беседу, из которой я, разумеется, ни слова не понял. Но как мне показалось, Серебровский расспрашивал священников об истории этого места и современном русском населении.

Затем нас повели по церкви, и я стал ходить по ней, как по прииску, намного обогнав священников, которые нас сопровождали. Серебровский остановил меня, сказав, что я чуть было не совершил большой грех, ступив на особое место, куда можно только священникам. Он хорошо разбирался в церковных традициях, хотя был профессором в новой атеистической России.

Мы провели вместе несколько дней, и Серебровский начал зондировать почву о моем отношении к поездке в Россию с целью содействовать правительству в организации золотодобычи. Предложение застало меня врасплох. Я жил на Аляске с семьей уже четырнадцать лет, исключая то время, когда служил в авиации во время войны. Моя жена была из семьи с Аляски, так что жила здесь с детства. Я стал приезжать на Аляску на практику, еще когда учился, и первую самостоятельную работу получил здесь. Теперь в возрасте тридцати трех лет я управлял довольно крупной компанией и не видел причин быть чем-то недовольным.

Так я и сказал Серебровскому, но он все же принялся приводить мне аргументы, как обычно, тихим голосом. Нарисовал весьма оптимистичную картину русских золотых месторождений, которые, как он утверждал, едва ли не богатейшие в мире. По его описаниям, Сибирь и Казахстан, где располагались эти месторождения, во многом походили на Аляску. Он уверял меня, что после стольких лет жизни в северных краях я сразу почувствую себя там как дома. Советское правительство, пояснил он, до сих пор мало внимания уделяло золоту, но теперь в золотодобывающую промышленность решено направить людей и технику, внедрить самые современные технологии. Это неплохая возможность для американского горного инженера, намекнул он, сделать себе имя.

Только он ничего от меня не добился, даже когда под конец своего визита прямо предложил работу на условиях в высшей степени привлекательных. Какой смысл искать удачи в такой дикой неведомой стране, как Россия, когда мне прекрасно жилось на Аляске? Мне было известно, что некоторые американцы и Аляску считают дикой и спрашивают, как мы отваживаемся постоянно здесь жить; но Аляска для нас дом, а Россия – другой мир.

Однако Серебровский, похоже, твердо решил отправить меня в Россию и продолжал приводить все новые и новые доводы. Наконец однажды я прямо ему сказал:

– Мне не нравится обстановка у вас в стране. Мне не нравятся большевики, которые ею правят.

Он казался удивленным:

– Большевики не нравятся? А что с ними не так?

Я ответил:

– Судя по всему, у них есть привычка стрелять в людей, особенно в инженеров.

Серебровский улыбнулся и тихо сказал:

– Ну, я большевик уже много, много лет. Я вызываю у вас опасения?

Я испытал глубокое потрясение. У меня не было точного понимания, как должен выглядеть большевик, но уж точно не как этот уравновешенный человек и хороший профессионал. Мои познания о Советской России в то время были практически нулевыми; одно время я просматривал статьи в газетах и журналах, но из них явствовало, будто там творится непонятно что, и я отказался от чтения. Мои представления о большевиках были расплывчатыми, тем не менее у меня сложилось впечатление, что все они – кровожадные невежды; и после этого признания русского профессора я стал внимательнее присматриваться к нему.

Именно настороженность с моей стороны заставила мою память сохранить один эпизод. Инженер, показывая нам золотопромышленный рудник, предупредил Серебровского, чтобы тот держался подальше от лотков. Его манеры, такие сдержанные на протяжении всех дней нашего знакомства, вдруг переменились. Он вспыхнул, как римская свеча, и тихим напряженным голосом попросил меня сообщить нашему проводнику, что он и сам горный инженер и прекрасно знает, как себя вести в шахте. Внезапно он показался мне совсем другим человеком, властным, привыкшим к уважению.

Вспоминается еще один случай, который меня тогда удивил. Я организовал встречу Серебровского с главным управляющим рудника Джуно, одного из крупнейших в мире предприятий по добыче золота. Мы добрались туда ко времени обеденного перерыва и увидели управляющего выходящим из туннеля в рабочей одежде, заляпанной грязью.

Когда я представил его Серебровскому, тот выглядел растерянным. Он отвел меня в сторонку и спросил:

– Вы хотите сказать, что это главный управляющий?

Я ответил:

– Да, именно он.

Мы втроем пошли в столовую компании, чтобы пообедать. Выбрали себе еду и сели за один из длинных столов, на которых стояла еда, и взяли себе кто что хотел. Конечно, никакие столы ни для кого не были зарезервированы, и рядом с нами сидели простые горняки, они слушали нашу беседу и иногда вступали в разговор.

Этот эпизод произвел сильное впечатление на Серебровского; он после этого много со мной говорил: никак не мог осознать тот факт, что главный управляющий сел обедать со своими рабочими и это было чем-то само собой разумеющимся.

Я ничего из ряда вон выходящего в этом не увидел. Объяснил ему, что никаких классовых различий между служащими и рабочими на Аляске нет.

– Неужели в России по-другому? – удивился я. – Мне казалось, там все равны.

Серебровский как-то задумчиво на меня посмотрел.

– Пока не совсем так, – сказал он, затем добавил: – Но будет так, и довольно скоро.

После этого ему, кажется, еще больше захотелось взять меня с собой. Он часами описывал красоты девственных уголков Сибири и других восточных территории России.

– Ваша Аляска прекрасна, – говорил он, – но ее нельзя сравнить с нашими золотодобывающими территориями. И потом работы, открывающие новые перспективы, здесь уже завершены. На Аляске возможностей отличиться и преуспеть больше нет. А в России мы только начинаем, и такой человек, как вы, найдет работу, достойную его талантов.

Его красноречие против воли подействовало на меня. В конце концов я привел в качестве контраргумента мою семью. Я сказал, что у меня есть жена и две маленькие дочки и я их очень люблю. Не могу же я взять их с собой в такую страну, как Россия, а оставлять в Америке на долгие годы не намерен.

Серебровский не принял мое возражение.

– Конечно, вы можете взять семью в Россию, – сказал он. – Мы им предоставим все самое лучшее. Проезд первым классом на лучших пароходах от Аляски до России для всех вас. Лучшее жилье, где бы вы ни оказались. Денежное содержание, достаточное для всей вашей семьи в России, вдобавок к оплате в американских долларах.

Так как я не соглашался, он настоял на том, чтобы вернуться со мной и осмотреть тот рудник, которым я управлял. Он познакомился с моей женой и дочками, рассказал им о России. Если бы против его предложения выступила моя жена, вопрос, вероятно, был бы решен именно там и тогда. Но она, казалось, была весьма заинтригована идеей такого приключения. И перспектива заработать и накопить много денег, естественно, привлекала нас обоих.

Но мы не стали торопиться с принятием решения до Серебровского. Он уехал, твердо пообещав, что мы скоро получим от него известия. Вскоре я получил от него из Москвы телеграмму с предложением поехать в Нью-Йорк и заключить контракт с Амторгом – советской организацией, которая занималась покупками и продажами в Америке, в том числе приобретением инженерных услуг. В то же время Серебровский телеграфом перевел мне деньги на проезд в Нью-Йорк плюс дополнительную сумму, достаточную для оплаты обратного пути на Аляску, если я не буду удовлетворен предложенным контрактом.

Поскольку дорожные расходы до Нью-Йорка в любом случае были оплачены, отказываться от этого предложения не имело смысла. 22 февраля 1928 года мы вчетвером выехали с Аляски, которую считали родиной больше, чем любую другую часть мира. Мы все еще не имели четкого представления о том, что собираемся делать; я был настолько не уверен относительно поездки в Россию, что оставил семью на Западном побережье, а сам отправился в Нью-Йорк, чтобы все обсудить.

В Нью-Йорке я обнаружил, что условия моего контракта вполне удовлетворительные – все соответствовало тому, что ранее предлагалось. Однако в Амторге я впервые столкнулся с советской волокитой; пришлось заполнить так много документов и подписать так много бумаг у разных мелких начальников, что прошел целый месяц, прежде чем все было улажено. Я вызвал жену и дочерей в Нью-Йорк, и в марте мы отправились через Атлантический океан в Россию, в большом волнении, что вполне объяснимо.

Мой контракт был заключен на два года, и срок этот казался мне достаточно долгим; разумеется, я ни за что не подписал бы его на более продолжительное время. Никто из нас тогда не предполагал, что мы отдадим этой стране целых десять лет жизни; столкнемся с множеством приключений, о которых даже помыслить не могли. Думаю, зная, что ждет нас впереди, мы бы повернули обратно, несмотря на привлекательный контракт.

Но жизнь устроена по-другому; иначе трудно было бы добиться цели. Мы отплыли в довольно бодром настроении, и больше всего тревожила нас разве что морская болезнь. Мы купили несколько книг о России, чтобы почитать в пути, но из-за корабельной качки приходилось лежать в койках, и получать знания нам хотелось не больше, чем пищу. Мы отправлялись в Советскую Россию, практически ничего не зная об этой стране, ее своеобразных идеях и обычаях.

Глава 2

Прохладный прием в москве

Билеты у нас были куплены до Шербура, но пароход еще находился посреди океана, когда однажды в дверь каюты постучал посыльный и передал радиограмму от Серебровского из Лондона. Мой русский профессор просил меня остановиться в Лондоне, чтобы помочь ему с докладом о технологии горных работ в Соединенных Штатах. Мы высадились в английском порту и поехали в Лондон.

Ознакомившись с докладом, я еще больше, чем раньше, поразился величайшей работоспособности этого русского. Он пробыл в Соединенных Штатах всего лишь несколько месяцев и каждый день проводил в делах. Тем не менее нашел время написать очень большую книгу с огромным количеством иллюстраций, в которой привел самые современные методы добычи золота, используемые в нашей стране. Он готовил эту книгу для публикации на русском языке и хотел, чтобы прежде, чем он выпустит ее в свет, я проверил фактический материал. Я нашел совсем мало такого, что требовалось изменить в его труде.

Покончив с этой работой, я забрал семью и отправился в Берлин, где, по словам одного американского друга, можно было встретиться с инженерами, как американцами, так и немцами, которые работали в России и могли бы дать мне ценные советы. В то время сотрудничество между Россией и Германией было очень тесным; русские нанимали сотни немецких специалистов, чтобы те помогли им наладить работу промышленных предприятий, а также закупали в Германии оборудование и материалы для новых заводов, промышленных отраслей и транспортных линий. Сотрудничество оказалось удачным для обеих стран, и я уверен, что многие немцы и некоторые русские были разочарованы, когда приход к власти Гитлера разрушил эти отношения.

Инженеры в Берлине держались дружелюбно и старались быть полезными. Они предупредили меня, что принципы работы инженеров в России совсем иные, чем в Соединенных Штатах и большинстве других стран. Инженеры в России, говорили они, никогда не спускались в шахты в рабочей одежде, как инженеры в Соединенных Штатах. Они заверили меня, что я не смогу ничего добиться, если не буду соблюдать обычаи страны; я должен хорошо одеваться, носить перчатки, если направляюсь на рудник, и, отдавая приказ, должен написать его у себя в кабинете и отослать исполнителям с нарочным.

Я слушал все это с серьезными опасениями; даже представить себе не мог подобной линии поведения. С тех пор, когда проходил практику на приисках, я трудился бок о бок с рабочими, носил такую же одежду, а зачастую выполнял ту же работу, что и они. Я представить не мог, как инженер может хорошо справляться с делом, если будет стоять в стороне, разодетый в парадные одежды, в перчатках, не принимая непосредственного участия в производственном процессе.

В Берлине я впервые узнал, что работавший со мной Серебровский – куда более важное должностное лицо в России, чем мне казалось раньше. Как мне сказали, он – один из самых высокопоставленных промышленников, занимающий несколько высоких постов, и необыкновенно влиятелен. Он самый большой босс в моей отрасли, золотодобыче.

В те дни в Берлине было много русских: и эмигранты, и командированные советские чиновники. Некоторые эмигранты придумали для себя нехитрый бизнес. Они внимательно следили за новостями в советских газетах о закупочных миссиях, посылаемых в Берлин из Москвы. Накануне прибытия такой группы они посещали заинтересованные немецкие фирмы и рассказывали немцам, что имеют друзей среди русских уполномоченных и могли бы посодействовать, чтобы закупки производили в данной фирме. Немцы предлагали им процент с выгодной сделки.

Чаще всего эмигранты связей в закупочных миссиях не имели и никак не могли повлиять на результаты дела, даже если у них действительно находились там случайные знакомые. Но по закону средних чисел советские закупщики приобретали некоторое количество товаров в фирмах, с которыми существовала такая договоренность, и ловкие эмигранты, таким образом, неплохо зарабатывали на жизнь без всякого риска или вложения капитала, точнее, вообще ничего не делая.

Один из советских представителей, находившихся тогда в Берлине, проникся ко мне симпатией и упорно пытался дать какой-то совет, хотя по-английски говорил очень плохо. Наконец он нашел переводчика, которому доверял, и провел вечер за описанием советской правоохранительной системы, прочно укоренившейся и необходимой в сложившихся в России условиях. Он сказал, что я не должен беспокоиться, если работающие со мной русские будут внезапно исчезать при странных и даже, возможно, таинственных с моей точки зрения обстоятельствах. Он убеждал меня, что сейчас нет другого способа навести в стране порядок. Сотрудники органов госбезопасности очень активно действуют на шахтах и предприятиях. Но мне, по его словам, следует воспринимать этих сотрудников как помощников, а не помеху в работе и не волноваться из-за них.

Стремясь помочь мне добрым советом, он заставил меня изрядно поволноваться. Нарисованная им картина постоянного наблюдения структур НКВД за работой на предприятиях показалась мне настораживающей. Мне никогда не приходилось работать в таких условиях, и перспектива привыкать к ним не понравилась. Я не видел необходимости столь строго контролировать работников на шахтах и заводах.

Мы несколько дней прожили в Берлине, который в 1928 году был оживленным, беззаботным городом, и прекрасно провели там время. Люди, с которыми я встречался, проявляли интерес к моей поездке в Россию, и их рассказы об этой стране оказались очень полезными. Серебровский встретил нас в Берлине и предложил поехать вместе с ним в дальнее путешествие на поезде через Польшу и Россию в Москву.

В Лондоне и Берлине существовала привычная нам цивилизация; но, когда мы попали в Польшу, все четверо почувствовали беспокойство. Наш поезд пересек немецко-польскую границу посреди ночи, нас разбудил рослый солдат, который распахнул дверь купе и наставил на нас армейскую винтовку через дверной проем. Мои маленькие дочки были до смерти напуганы, да и я чувствовал себя не слишком спокойно. Когда мы уже подумали, что он готов выстрелить, появился второй мужчина в форме и вежливо попросил у нас паспорта. Он перекинулся несколькими словами с солдатом на своем языке и скривил губы в усмешке, определив по визам, что мы направляемся в Россию. По его поведению мы заключили, что этот поляк не одобряет иностранцев, которые едут помогать русским.

После такого приключения уснуть мы уже не смогли, и наше настроение не улучшилось, когда мы утром увидели за окном польские равнины, все еще покрытые глубоким снегом, хотя был уже апрель. Снаружи было очень холодно, и поезд не очень хорошо отапливался. Условия не стали лучше, когда мы пересекли восточную польскую границу и пересели в российский поезд. Местность за окном оказалась такая же равнинная и совсем не живописная, а в поезде стало еще холоднее.

Я отправился на поиски Серебровского, когда российский поезд отошел от пограничной станции, и в конце концов обнаружил его в вагоне-ресторане. Такого счастливого выражения лица я у него никогда раньше не видел: перед ним лежало несколько ломтей черного хлеба грубого помола и стояли два стакана чаю. Он пригласил меня разделить с ним эту еду, уверяя, что такого хлеба больше нигде в мире, кроме России, не достать. Я попробовал и решил, что никто, кроме русских, есть его не станет. Впоследствии, однако, я тоже полюбил русский черный хлеб и скучал по нему, когда уехал из страны.

Наша маленькая семья была не слишком счастлива, когда мы приехали в Москву. Польская и российская унылая сельская местность, холодные поезда вызвали у нас ощущения, что, возможно, мы совершили ошибку, согласившись провести два года в такой обстановке. И Москва оказала нам холодный прием. Несколько друзей, закутанных в меха до самых глаз, пришли на вокзал, чтобы встретить Серебровского, последовали объятия и приветствия. В восторге от встречи, Серебровский совсем забыл о нашем существовании и пошел по длинному перрону, окруженный друзьями. Мы в конце концов отыскали носильщиков, которые забрали наш багаж, но, выходя из здания вокзала, успели только увидеть Серебровского, отъезжающего в большом лимузине.

Я слишком плохо ориентировался в российских условиях, чтобы забеспокоиться в тот момент. Но мы не приготовились к такой погоде; девочки были одеты в легкие платья и короткие носки, а на вокзале было совсем не жарко. Я сказал им подождать минутку, пока найду такси, понятия не имея, что в 1928 году такси в Москве практически не существовали. В тот момент, по сути дела, я начал охоту за транспортом, который мог бы меня хоть куда-нибудь отвезти, и эта охота не заканчивалась в течение десяти лет, пока я летом 1937 года не сел в Москве на поезд, который увез меня из России навсегда.

Возле вокзала стояло несколько одноконных саней, возницы были до глаз закутаны в шубы. Я не знал ни слова по-русски, а они не знали ни слова ни на каком другом языке и не проявляли ни малейшего любопытства к тому, что я пытался им сказать. Я метался возле вокзала битых два часа, с каждой минутой злясь все больше, пока жена и дочери дрожали от холода в вокзальном помещении. Наконец появился маленький человечек в кепке с надписью «Гид», говоривший по-английски. Вскоре мы уже ехали на паре русских саней в гостиницу, где оставались весь следующий месяц, проведенный в Москве.

С того дня я наблюдал, как сотни американских инженеров приезжали в Россию, и страдал вместе с ними. Те первые дни, когда все говорят на совершенно незнакомом языке, когда еда, обычаи и магазины не похожи ни на что, виденное раньше, нелегко пережить. Нас отвезли в гостиницу, в которую теперь селят иностранных туристов и обслуживающий персонал в ней говорит на нескольких языках. Но в 1928 году здесь жили только русские, и никто вообще не говорил по-английски. Мы нашли ресторан на третьем этаже, следуя за своим носом, но несколько дней не в состоянии были заказывать еду, пока не обслуживали кого-то другого и мы хотя бы могли указать на их блюда. Стало ясно, что я не продвинусь в своей работе в этой стране, пока не выучу хоть что-то из здешнего языка.

На следующий день после нашего приезда началась русская Пасхальная неделя. В сотнях церквей в Москве почти непрерывно, днем и ночью, звонили в колокола в течение пяти или шести дней. Для наших ушей колокола звучали резко и непривычно, не давая уснуть. Мы понятия не имели тогда, что это была последняя русская Пасха, которую отмечали с размахом; вскоре после этого власти разрушили большинство церквей, а оставшимся было запрещено звонить в колокола. В те дни русские были очень дружелюбны и гостеприимны по отношению к иностранцам, как были бы и потом, будь им это разрешено. Несколько русских, с которыми мы познакомились, пригласили нас домой и угостили куличами и творожными пасхами, специально приготовленными к празднику.

Свой первый месяц в Москве я провел, знакомясь с организацией центрального аппарата вновь созданного треста «Главзолото», с которым мне предстояло сотрудничать. Я также работал в комиссии, которая должна была составить перечень стандартного оборудования для использования на рудниках и обогатительных фабриках и разработать чертежи подходящего небольшого оборудования, которое можно было бы сразу изготовить на советских заводах. Я был впечатлен тем фактом, что планы развития золотодобывающей промышленности строились в гигантских масштабах и, казалось, были доступны огромные средства.

Большой советский весенний праздник, 1 Мая, пришелся на первый месяц нашего пребывания в Москве. Должен признаться, что с политическим образованием у меня были большие проблемы, и я даже не знал, что 1 мая – праздничный день. Это Международный день труда в Европе, но его никогда не отмечали на рудниках Аляски, где я провел большую часть трудовой жизни. Для меня еще не нашли переводчика, и приходилось объясняться на ломаном немецком с помощью русского служащего, говорившего по-немецки. Когда мы заканчивали рабочий день 30 апреля, он пригласил меня прийти в управление в девять часов утра на следующий день, и я понял, что будет нечто особенное.

Задолго до назначенного часа я пришел в правление, и улыбающаяся русская девушка прикрепила ленточку мне на пиджак, после чего мой коллега, говорящий по-немецки, взял меня за руку и вывел на улицу, где собрались остальные служащие, строящиеся в колонну. Я понятия не имел, что происходит, но отправился вместе со всеми. По пути к нам время от времени присоединялись другие группы, и, наконец, мы добрались до перекрестка с кольцевым движением в части города, совершенно мне незнакомой. Это была наша временная цель. Мы стояли и ждали.

Примерно спустя час мой говорящий по-немецки гид объяснил мне, что ему надо отлучиться на минутку по какому-то срочному делу, и оставил меня с группой, где говорили только по-русски. Я не подозревал, что он просто от меня сбежал, но именно так он поступил и в тот день больше не появился. Погода выдалась холодная, а я был одет достаточно легко, чтобы чувствовать себя комфортно. Мы двигались очень медленно, поскольку улицы были забиты людьми, шедшими в таких же колоннах, как наша.

Я отправился на эту демонстрацию в девять утра и шел или стоял в ожидании, не в состоянии даже словом перемолвиться, до пяти часов вечера. Русские, судя по всему, к этому привыкли; они явно пришли готовыми к долгому испытанию и развлекались, как могли, песнями и танцами, чтобы согреться. Я не был таким стойким и непременно сбежал бы, если б знал, где нахожусь, или мог спросить у кого-нибудь, как добраться до моей гостиницы. Но я понятия не имел, в каком направлении двигаться.

Около пяти часов я увидел знакомое здание в центре города. Я знал, что моя гостиница недалеко. Не оглядываясь, вышел из колонны и направился в гостиницу, где наконец смог с удовольствием поесть и выпить.

Позже я узнал, что эти первомайские демонстрации – одно из самых величайших зрелищ в мире. Я видел их несколько, и они произвели на меня сильное впечатление. Но в тот первый раз я был частью демонстрации и даже не знал об этом. Если бы я задержался в колонне еще на пять минут, то добрался бы до Красной площади, которая была конечной целью всех колонн, и промаршировал мимо Сталина и других высокопоставленных российских чиновников на трибуне.

В процессе знакомства с организацией, на которую собирался работать, я узнал, что трест «Главзолото» находился в ходе передачи от одного государственного ведомства другому и теперь центральное правительство брало на себя управление работой рудников, которые до сих пор находились в ведении местных органов. Но поскольку катастрофически не хватало – по сути, их почти не было – опытных рабочих и инженеров, а также недоставало оборудования, организацию разделили на ряд региональных трестов, каждый из которых непосредственно подчинялся центральному тресту в Москве. Так появлялась возможность лучше распределять доступные ресурсы.

За этот месяц у меня появилось смутное осознание того, что промышленность целиком, как практически и все остальное в России, контролировали политработники. Мне объясняли, что центральный трест и все региональные тресты и каждая группа рудников находится в совместном ведении управляющего[2], не имеющего технической подготовки, и главного инженера. Первый был партийный работник, член коммунистической партии, а второй – ответственный за организацию работ. Но функции этих двух руководителей перекрывались, и, как я обнаружил впоследствии, как только партийные работники лучше узнавали технологию добычи золота, они постепенно брали весь процесс под свой контроль. Однако главных инженеров назначали заместителями управляющих, так что в случае отсутствия одного из них другой мог выполнять функции обоих.

Политический контроль, как я заметил с самого начала, проходил через всю организацию сверху донизу. Во главе таких отделов треста, как добывающий, обогатительный, транспортный, проектный, бухгалтерский и снабженческий, находилось два начальника, один из которых был коммунист, а другой – технический специалист. Не приходилось сомневаться, что технический эксперт был вторым номером, а окончательное слово всегда было за политработником.

Тот первый месяц в Москве был, наверное, самым тяжелым для меня периодом в России. Мне не терпелось буквально зубами вцепиться в задание, а оно ускользало от меня. Сначала не удавалось найти хоть какого-то переводчика, и, даже когда переводчик появился, я не мог понять специфики организации советской добывающей промышленности. Я никогда не сталкивался ни с чем подобным.

Но на самом деле события развивались для меня быстро, согласно российским стандартам времени, которые позже стали привычными. Примерно в середине мая мне сообщили, что я назначен главным инженером группы золотых рудников, разрабатываемых в Кочкаре, на Южном Урале в Западной Сибири. Я немедленно сделал то, что сделал бы на Аляске или в любом другом месте: попросил планы шахт, производственные показатели и сметы расходов, чтобы оценить, имеет ли смысл их разрабатывать.

Я попросил молодого немецкого экономиста, работавшего в управлении, достать мне эти материалы. Он был убежденный коммунист, приехавший, чтобы связать свою судьбу с большевиками. Он сказал:

– При нашей системе вам не нужно беспокоиться о расходах. Если производственные затраты высоки на одном руднике, это компенсируется низкими затратами на другом.

Смысла в сказанном я не увидел, но был не в том положении и настроении, чтобы с ним спорить. Я собрал семью, мы снова сели в русский поезд и на сей раз отправились в долгую поездку из Москвы на Урал.

Глава 3

Социалистическое золото

В первые дни своего пребывания в России я был слишком занят, чтобы размышлять о причинах, по которым российские золотые рудники и месторождения до сих пор находились в полном пренебрежении. Наверное, я считал само собой разумеющимся, что виной всему революция и Гражданская война, хотя у меня были смутные подозрения, что Гражданская война уже какое-то время назад закончилась. Мне потребовалось прожить и проработать в России многие годы, прежде чем я сумел понять причины этого пренебрежения, но читателю не придется ждать так долго, чтобы лучше, чем мне в свое время, разобраться в моем российском опыте.

Будучи американцем, я никогда и подумать не мог, что тот, кто обнаружил в земле золото, не захочет его добывать. Поэтому мне казалось вполне нормальным, что большевистское правительство хочет добывать золото и нанимает меня для содействия в этом. Но через несколько лет после того, как я прибыл в Россию, мне рассказали, что решение о возобновлении добычи золота в больших масштабах было принято только после продолжительных споров между влиятельными коммунистическими лидерами, а некоторые коммунистические вожди остались принятым решением недовольны.

Судя по всему, основоположники коммунизма, включая Карла Маркса и Ленина, придерживались мнения, что золото утратит большую часть ценности при коллективистской системе, и один из них однажды саркастически заметил, будто золото при социализме было бы полезно только для пломбирования зубов и с таким же успехом может применяться для изготовления сантехники, как и для чего-либо другого.

Большинство коммунистов, как я узнал позже, были склонны воспринимать любое высказывание основателей их системы как евангельскую истину и потому в течение целого десятилетия после революции не обращали никакого внимания на богатейшие месторождения золота, разбросанные по всей России.

До Первой мировой войны в России велась значительная добыча золота, большая часть – на россыпных приисках. Флот небольших земснарядов действовал на Урале, в Западной Сибири, вдоль реки Енисей и на Дальнем Востоке. Остальное добывали орды старателей, или золотоискателей, разбросанные по всему Уралу и Алтаю, в Западной Сибири и вокруг озера Байкал, вдоль рек Енисей, Лена, а также Амур на Дальнем Востоке.

Что касается рудников, несколько их имелось в довоенной России на Урале, в Западной Сибири и Казахстане, проводилась разведка месторождений в районе реки Амур на границе с Маньчжурией. Почти на всех рудниках использовались устаревшие методы и примитивное оборудование. Практически повсеместно золотая руда добывалась вручную, пропускалась через чилийские мельницы, а затем извлекалось золото. Большинство рудников можно было разрабатывать только до уровня воды из-за отсутствия насосов, и по причине неполного извлечения золота работы велись только с богатыми рудами.

Но и эта примитивная промышленность была практически полностью потеряна в ходе Первой мировой войны и гражданских конфликтов, последовавших затем в России. В течение восьмилетнего периода с 1914 по 1922 год добыча золота на территории России прекратилась практически полностью. При одном-двух исключениях, земснаряды были утрачены, рудники закрыты, шахты затоплены, и во многих случаях были полностью разрушены опоры, здания и горно-обогатительное оборудование. Практически единственными золотодобытчиками, оставшимися в стране, были старатели, которые выполняли свою работу киркой и лопатой или с помощью подъемника с конным приводом.

Между 1922 и 1927 годами, в период до моего приезда в Россию, наблюдался небольшой рост добычи золота, совершенно спорадический по характеру и по большей части из-за восстановления некоторых мелких жильных рудников, для которых собирали оборудование с нескольких рудников, чтобы заработал один, как говорят на шахтерском сленге – наспех сколоченный. Единственными людьми, заинтересованными в этом процессе, были индивидуальные арендаторы, и они получали только ту часть золота, которую можно было извлечь с помощью ртути.

Теоретически правительство владело всем золотом, как и всеми полезными ископаемыми, землями и лесами России. И оно прилагало большие усилия для добычи других полезных ископаемых: железа, меди, цинка и тому подобного, признаваемых полезными при социализме. Но центральное правительство не обращало никакого внимания на золото, и арендаторы, которые управляли несколькими разрозненными рудниками, заключали соглашения с местными органами власти, которым самим не хватало как финансовых ресурсов, так и квалифицированных специалистов для оснащения и эксплуатации золотых рудников. Центральное правительство так мало интересовалось золотом, что не предпринимало серьезных попыток предотвратить его контрабанду, которая в то время велась в больших масштабах через южные границы России.

Летом 1927 года на сцену вышел Иосиф Сталин. Похоже, он не был склонен, как некоторые другие коммунисты, принимать как вечную истину высказывания Карла Маркса и Ленина о золоте. Так или иначе – это открыто не обсуждалось – он заинтересовался золотой лихорадкой 1849 года в Калифорнии и стал читать все, что смог найти, по теме. Среди прочих он прочитал книгу «Золото Саттера» французского писателя Блеза Сандрара, в которой ярко описывается золотая лихорадка. Также он прочел большую часть произведений Брета Гарта и «Историю Калифорнии во время и после золотой лихорадки» Т.Э. Рикарда.

В это время, в 1927 году, Сталин и другие коммунисты, вероятно, начали тревожиться относительно японской угрозы русским дальневосточным владениям. Дальневосточная территория России была так мало заселена в то время, что ее было бы очень трудно защитить. Там нельзя было обеспечить связь и снабжение армии, даже небольшой численности. Естественно, Сталин рассматривал самые разные способы сделать эту территорию более безопасной. И калифорнийская золотая лихорадка дала ему ключ к решению.

Приведенные выше факты являются, конечно, гипотетическими, но в целом подтверждаются книгой, опубликованной в 1936 году Серебровским. Эта книга дала мне первое настоящее понимание обстоятельств, при которых я приехал в Россию. Книга, озаглавленная «На золотом фронте» и опубликованная только на русском языке, была изъята из обращения вскоре после того, как увидела свет, потому что некоторые люди, в ней упомянутые, впоследствии оказались заговорщиками. У меня есть один из немногих сохранившихся экземпляров этой ценной книги.

Книга Серебровского ясно показывает, что воображение Сталина воспламенилось, когда он прочитал о Калифорнии 1849 года. Он был восхищен тем, как быстро оказались заселены западные регионы Соединенных Штатов после того, как в Калифорнии было найдено золото, причем именно это стало стимулом быстрого обогащения.

Можно представить себе затруднительное положение Сталина как коммуниста. Желание быстро разбогатеть является явно индивидуалистическим и капиталистическим, и вряд ли социалистическое правительство должно его поощрять. Также в это время Сталин был вовлечен в борьбу за власть с другими влиятельными коммунистическими лидерами, которые обвиняли его в том, что он отходит от принципов революции.

Между тем речь шла об огромном регионе, слабо населенном и потому в высшей степени уязвимом перед нападением, который мог быть заселен с аномальной быстротой, как случилось с западными регионами Соединенных Штатов после 1849 года, если бы только началась золотая лихорадка. И Сталин знал, что на советском Дальнем Востоке очень много золота, которым практически полностью пренебрегал его теоретический владелец – советское правительство.

В книге Серебровского не уточняется, поделился ли Сталин этой идеей с другими высокопоставленными коммунистами, особенно с представителями оппозиционных групп, которым в то время все еще разрешалось существовать среди коммунистов в России. Сталин, вероятно, знал, что в любом случае ему придется вести длительную теоретическую битву с теми, кто будет указывать на высказывания Маркса и Ленина о золоте при социализме.

Как этот процесс развивался вначале, мы не знаем. Книга Серебровского начинается с того момента, когда Сталин вызвал его в Москву летом 1927 года и объявил, что его выбрали для руководства созданием советской золотодобывающей промышленности. Это было не случайное легкомысленное решение и значило для коммунистических теоретиков намного больше, чем понимали в то время, да и впоследствии тоже.

Серебровский и тогда был крупной фигурой среди большевиков. Он возглавлял советскую нефтяную промышленность с 1920 года. Он был один из небольшой группы стойких старых большевиков, чья энергия и холодная решимость сначала совершила революцию, а затем выполнила гораздо более трудную задачу создания крупных государственных корпораций в России и поддержания их деятельности. Серебровский, один из немногих дореволюционных большевиков, получивших инженерное образование, был особенно ценен правительству со дня его основания. То, что Сталин выбрал именно Серебровского для организации новой золотодобывающей промышленности, показывает, какое важное значение придавал ей Сталин.

В своей книге Серебровский объясняет, что в то время, когда его вызвал Сталин, он ничего не знал о добыче золота. По его словам, он время от времени бывал на золотых рудниках Сибири, но понятия не имел, как добывается золото. Он рассказал о положении дел Сталину, который оставил возражения Серебровского без внимания и продолжил ему объяснять, почему необходимо создать советскую золотодобывающую промышленность именно в данный момент.

Сталин привел в качестве примера ту роль, которую золото сыграло в укреплении экономики Соединенных Штатов. Он отметил, что золото, добытое на американском Западе, спустя несколько лет стало решающим фактором в американской Гражданской войне, обеспечив золотой запас, который помог Северу победить Юг. Вместе с тем, говорил Сталин, открытие месторождений золота положило начало сельскому хозяйству и промышленности во всей западной части Соединенных Штатов.

«Сталин продемонстрировал близкое знакомство с произведениями Брета Гарта, – писал Серебровский. – Не вдаваясь в технические подробности, он отметил, что новые районы Соединенных Штатов были освоены с самого начала благодаря золоту и ничему другому. По следам охотников за золотом пришли другие отрасли горнодобывающей промышленности, стали добывать цинк, свинец, медь и другие металлы. Одновременно развивалось сельское хозяйство, поскольку золотодобытчиков необходимо было кормить. Для них создавались дороги и транспорт».

Изложив таким образом вкратце историю калифорнийской золотой лихорадки, Сталин сказал Серебровскому:

– Этот же процесс, который фактически составил историю Калифорнии, должен быть применен к отдаленным районам России. Вначале мы будем добывать золото, затем постепенно перейдем к добыче и переработке других полезных ископаемых, угля, железа и так далее. Одновременно мы станем развивать сельское хозяйство.

Продолжив анализ калифорнийской золотой лихорадки, Сталин сообщил Серебровскому, что вначале россыпное золото Калифорнии добывали старатели, вручную, в условиях, ярко описанных Бретом Гартом. Он добавил:

– Старатели могут и у нас сыграть большую роль.

Это утверждение очень важно. В то время, в 1927 году, старатели-одиночки продолжали промышлять на золотоносных участках просто потому, что коммунисты не считали нужным заниматься золотом. Однако в тот момент высокопоставленные коммунистические чиновники планировали объявить вне закона всех индивидуальных предпринимателей, будь то земледельцы, мелкие городские торговцы или ремесленники. Но получается, что Сталин намеревался даже тогда использовать единоличных золотодобытчиков. Позднее, как мы увидим, ему пришлось спорить с другими коммунистическими лидерами по этому вопросу, и он победил, хотя и не сразу.

Затем Сталин сказал Серебровскому:

– А теперь вы должны отправиться в Америку, познакомиться в Калифорнии и на Аляске с историей добычи золота, а потом посетить лучшие рудники Калифорнии, Колорадо, Аляски и других мест, чтобы изучить промышленную добычу.

Но Сталин попросил его вернуться для еще одной беседы, прежде чем он отправится в Америку, и на этот раз речь шла о роли, которую сыграли русские в колонизации Аляски и Калифорнии; судя по всему, этот предмет весьма интересовал Сталина. Он велел Серебровскому изучить все книги и документы, которые тот сможет найти, касающиеся истории русской колонизации Северной Калифорнии, и рекомендовал внимательно ознакомиться с историей революции 1848 года. Тогда небольшая русская колония, при содействии русских религиозных раскольников, основала Калифорнийскую республику, затем получившую независимость от Испании, но вошедшую в конце концов в Соединенные Штаты.

Серебровский в Соединенных Штатах уже бывал: он посещал нашу страну в качестве руководителя советской нефтяной промышленности. Но в 1927 году прибыл с совершенно другой миссией и решил представляться просто профессором Московской горной академии, путешествующим по Соединенным Штатам для изучения технологии горных работ. Именно в этой роли он появился на Аляске, и это единственная роль, в которой я видел его, пока не приехал в Берлин.

В то время советскому гражданину было трудно получить американскую визу: в России не было ни американского консульства, ни посольства. Но у Серебровского имелись влиятельные американские друзья. Он телеграфировал управляющим компании «Стандард ойл», которые знали его в качестве директора советской нефтедобывающей компании, и попросил помочь в получении визы в нашем посольстве в Париже. Когда он прибыл в Париж, управляющие «Стандард ойл» оказали ему всестороннюю помощь, а американский посол радушно принял его и поручил консульству без промедления выдать ему визу.

Итак, это был человек, что привлек меня к работе в Россию и ехал с моей семьей в поезде из Берлина в Москву. В то время мне показалось довольно странным, что мы мало виделись с Серебровским в первые дни; мы много времени провели вместе на Аляске, но в Москве я был забыт. Только когда прочел книгу Серебровского в 1936 году, причины «забывчивости» стали яснее.

Серебровский должен был немедленно доложить о результатах поездки Сталину. Он накопил массу информации об американской технологии горных работ, о том, как американцы строят фабрики и шахтерские поселки. Сталин сказал, что он доволен представленной технической информацией, и попросил Серебровского расширить ее по некоторым вопросам и опубликовать в виде книги, для своего рода контроля или плана создания золотодобывающей промышленности. Но он добавил, что не удовлетворен сведениями Серебровского об организации поставок, а также связях между горнодобывающим бизнесом, финансистами и банкирами. Очевидно, Серебровский не счел это важным, но Сталин сознавал значение данного аспекта для Советской России, как и для Америки.

Просмотрев карты, документы и материалы, которые Серебровский привез из Америки, Сталин сказал:

– Теперь мы знаем, как работает золотодобывающая промышленность в Америке и какие составляющие американских промышленных методов мы должны приспособить к нашим условиям.

Затем он дал указание Серебровскому как можно быстрее покинуть Москву, чтобы посетить все золотые рудники в Советском Союзе. Сталин сказал Серебровскому:

– Вы должны познакомиться не только с характером работы, но и с каждым работником отрасли. Выясните, в чем заключаются трудности этих людей, их слабые стороны, и там, на месте, помогите и направьте, поддержите их… Самое главное – не просто посетить шахты, осмотреться, поговорить с людьми и уехать. Дело не в этом. Вам нужно, будучи там, подробно, не жалея времени, поговорить с каждым руководителем, инженером, бухгалтером и рабочим, выяснить, как они живут и как трудятся. Вы должны сделать это таким образом, чтобы, когда уедете, каждый рабочий мог сказать, что Серебровский был здесь и дал нам такие-то конкретные инструкции и оказал помощь.

Это слова Сталина, переданные Серебровским. Для американца они звучат как отеческие наставления сыну или внушение учителя незрелому ученику. Как бы там ни было, Сталин отдал весьма важный приказ главному управляющему только что организованной корпорации, в которой предстояло работать сотням тысяч мужчин и женщин, рассеянных по территории не меньшей, чем площадь Соединенных Штатов. Прочитав это, я уже не был удивлен, что в первые годы пребывания в Советском Союзе не видел Серебровского месяцами!

Таковы некоторые факты, остававшиеся для меня неизвестными, когда я начал работу в советском тресте «Главзолото» весной 1928 года. Не думаю, что их знание чем-то помогло бы мне. Меня наняли, чтобы внедрить американские технологии в советской золотодобывающей промышленности, которая только создавалась, и наладить производство как можно быстрее. В то время для меня не имело бы большого значения, скажи мне кто-нибудь, что я занят на работе в отрасли промышленности, которая является детищем Сталина, да еще стала предметом ожесточенных споров среди коммунистических лидеров. На самом деле не думаю, что в то время имел какое-либо представление о том, сколь Сталин важная персона!

Глава 4

Сибирь становится нашим домом

Мы чувствовали себя намного увереннее, отправляясь из Москвы к месту первого настоящего назначения в России, потому что для меня наконец нашли англоязычного переводчика и он ехал вместе с нами. Никогда раньше я не полагался на переводчика, чтобы меня поняли, но теперь был очень рад его присутствию. Мы направлялись в Свердловск, столицу Уральского региона, где должны были пересесть на другой поезд и где, как меня заверили, нас встретит представитель с рудников.

Свердловск назван в честь известного большевистского лидера, который умер за несколько лет до этого; прежде город назывался Екатеринбург, в честь Екатерины Великой. В 1918 году там расстреляли царя Николая II и его семью. В 1928 году, когда мы впервые его увидели, это был довольно унылый российский провинциальный город, но уже заметны были признаки огромной строительной и промышленной активности, полностью изменившей его облик в последующие годы.

Мне сказали, что человек с Кочкарского рудника, который нас встретит, говорит по-английски, но, когда мы познакомились с ним у поезда, обнаружилось, что он ни слова не знает ни на английском, ни на одном другом знакомом мне языке. Это был венгерский коммунист, один из множества последователей венгерского коммунистического лидера Белы Куна, приехавших в Россию после поражения большевистского режима, на короткое время установленного в Венгрии после войны. Он показался мне довольно неприятным типом, и дело было не во внешности. Это впечатление усилилось, когда день проходил за днем, а он все твердил, приводя тот или иной довод, что выехать на рудники нет возможности. Однажды он сказал, что дороги непроезжие, потом сообщил, что мост разрушен.

В Свердловске нас поселили в гостинице, значительно менее приятной, чем в Москве, и такой же дорогой; но в этом случае мне приходилось платить за себя и семью. Поэтому я становился все более нетерпелив из-за долгой задержки и, наконец, сказал венгру, что, если мы не уедем в течение двадцати четырех часов, я возвращаюсь в Москву. Дела тут же уладились, и он сообщил, что мы можем отправляться в путь. Я оплатил огромный счет за двенадцать дней, что мы прожили в гостинице, радуясь, по крайней мере, возможности уехать.

Только два года спустя, в разговоре с помощником управляющего Кочкарского рудника, я случайно узнал, что венгр намеренно задерживал нас в Свердловске, чтобы самому развлечься ночной городской жизнью. Не было абсолютно никаких причин не выехать на рудник из Свердловска в тот же день, когда мы прибыли туда из Москвы. Этому человеку сказали привезти нас, когда мы сами того пожелаем, и выдали деньги на оплату гостиничного счета. Поручение ему дали прежде всего потому, что он притворился, будто говорит по-английски. Каждый день он телеграфировал на рудник, что мы делаем покупки и пока не хотим выезжать. А тем временем тратил деньги, выданные для оплаты наших счетов за гостиницу, на себя и хорошо провел время за наш счет.

В 1937 году, примерно в то время, когда я готовился навсегда уехать из России, советские газеты сообщили об аресте Белы Куна и многих его венгерских последователей-коммунистов. Если они все были такими, как тот человек, я удивлен, что этого не случилось с ними раньше. Но многие русские довольно простодушны, и иностранцы могли бы легко их обмануть, если бы только захотели.

В то время были в России и другие иностранцы, такие же хитроумные, как тот венгр. Они и помогли разрушить природное дружелюбие русских по отношению к зарубежным гражданам.

Этот досадный опыт помог по достоинству оценить радушный прием, оказанный нам, когда мы прибыли на рудник. Железнодорожный путь от Свердловска на юг проходит по живописной местности; весна в Западной Сибири так же желанна и красива, как на Аляске. Полевые цветы во множестве росли в степи, богато изукрашенным ковром расстилаясь по ровной земле.

Люди на руднике были дружелюбными и доброжелательными. Нас провели в огромный семнадцатикомнатный окруженный парком бревенчатый дом, который построили для управляющего французской горнодобывающей концессией до войны, где были все удобства, какие мы только могли пожелать. Нам сказали, что весь дом в нашем распоряжении, хотя у нас не было возможности обставить, отапливать, а значит, и использовать больше пяти комнат. Там была также большая застекленная солнечная веранда, выходящая в некогда обширный сад.

Природное гостеприимство русских в то время не было еще отравлено шпиономанией и организованными кампаниями, направленными на возбуждение подозрений против всех иностранцев. Мы едва успели осмотреться в нашем новом доме, как подъехали конные экипажи и нас отвезли в просторный дом управляющего рудником, который организовал для нас роскошный ужин в русском стиле, на который пригласил большинство инженеров с семьями для встречи с нами. Это было только началом целой серии званых обедов, которые продолжались более недели. Большинство этих замечательных людей не владели иностранными языками, и у наших переводчиков было много работы; моя жена нашла себе собственную переводчицу в Свердловске, которая также должна была помогать ей по хозяйству. Но кругом царило такое единодушие, что не так уж и требовалось знание языков.

Жизнь в Кочкаре летом 1928 года мало отличалась от той, которую мы вели на Аляске. Зато она здорово отличалась от того существования, которое вели в российской глубинке десятью годами позднее. Мои маленькие дочери подружились с русскими детьми и вскоре немного освоили русский язык; мы с женой начали учить русский в свободное время. У нас находилось много поводов говорить по-русски, поскольку мы были единственными иностранцами в Кочкаре и не встретили ни одного иностранца на протяжении еще полутора лет. Но люди были настолько дружелюбны, а жизнь – так приятна, что мы наслаждались ею.

Мне выделили экипаж, чтобы ездить на рудник и обратно домой; возница, который управлял экипажем, – высокое нескладное существо, щеголял в пальто, которое, вероятно, когда-то принадлежало кучеру какого-нибудь русского аристократа. Лошадь была еще более неуклюжей, чем возница, но тем не менее носила впечатляющую кличку Интеллигенция. В то время коммунисты подвергали критике класс интеллектуалов в России за предполагаемый саботаж большевистской системы. Мой возница, будучи убежденным сторонником коммунистов, назвал лошадь Интеллигенция, чтобы выместить на несчастном животном неприязнь ко всему просвещенному сословию. Он выкрикивал хриплым голосом «Интеллигенция» со всей возможной неприязнью; затем опускался кнут на спину этого символа предполагаемого класса-предателя.

Я принял как должное, что это странное существо – мужчина, и прошло некоторое время, прежде чем, к своему удивлению, обнаружил, что мой возница – женщина, причем молодая.

У руководящих работников в Кочкаре было даже больше прислуги, чем у того же класса в других странах. Это было необходимо из-за примитивных методов ведения домашнего хозяйства. Нашей первой домработницей была краснощекая крестьянская девушка, очень хорошенькая и добродушная. Однажды, вскоре после нашего приезда, она объявила моей жене, что выходит замуж. Жена проявила естественный интерес и спросила, давно ли та знает жениха.

– О, я его совсем не знаю, – ответила девушка. – Видела только один раз.

Жена удивилась и спросила, как это вышло. Девушка объяснила, что молодой шахтер встретил ее по пути на рынок, куда она ходила каждый день за продуктами для нас, и спросил, откуда она родом. В следующее воскресенье он отправился в ту деревню, разыскал ее отца и попросил разрешения жениться на его дочери. Все решилось без участия девушки.

– И тебе это нравится?! – воскликнула моя жена.

– О, все в порядке, – деловито ответила девушка. – Отец велел мне выйти за него, а парень, кажется, хороший.

Феминизм в Советской России не был развит среди простых людей, хотя с момента революции прошло одиннадцать лет. Должен сказать, брак действительно оказался довольно удачным.

В наш первый год в России жизнь текла медленно. Кочкарский рудник не работал по воскресеньям, все отдыхали, идея непрерывного производства нигде не прижилась. В окрестных степях можно было вдоволь поохотиться на уток – мое любимое занятие на Аляске. Я нашел среди русских знакомых несколько человек, которые не меньше меня любили охотиться, и мы составили дружную компанию. А когда погода была особенно хорошей, устраивали семейные пикники в лесу или на берегу реки.

Страна, люди и жизнь нас вполне устраивали. Мы не платили за квартиру, а еда была обильной и дешевой. Яйца стоили рубль за сотню, то есть полцента за штуку. Другие цены были сопоставимые. Крестьяне привозили свою продукцию на большой рынок и торговали с телег или раскладывали свои овощи, фрукты, мясо, яйца и сыр на земле и проводили день в общении, пока распродавали продукты.

Работа поглощала каждую частичку моей энергии. Серебровский направил меня в Кочкар, потому что это был первый советский золотодобывающий рудник, который должен был получить современное оборудование. Он планировал после того, как я восстановлю эти шахты, использовать их в качестве полигона для обучения в золотодобывающей промышленности. Когда я приехал, производство как раз запускалось. Некоторые из этих шахт разрабатывались в течение ста пятидесяти лет, и в одном месте еще сохранились следы от старинного устройства, где дробили золотую руду с помощью конной тяги. Раньше рудники разрабатывали три группы: русские, английские и французские компании. Теперь все они были подчинены центральному золотодобывающему тресту и оборудованы современной импортной техникой.

Однако во время революции и Гражданской войны все рудники были затоплены, большинство насосов Корниша – разрушены, паровая электростанция не работала. То, что осталось от мельницы для переработки золотосодержащей руды, сочли слишком изношенным и устаревшим, чтобы восстанавливать. Я обнаружил, что проходческие работы уже ведутся на некоторых шахтах, приходилось спускаться на глубину ста пятидесяти метров, прежде чем можно будет добывать руду. Имелось новое мощное насосное оборудование против обводнения на глубине более трехсот метров, и была заказана американская техника, рассчитанная на производительность до шестисот тонн ежедневно.

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, какая огромная работа предстоит. Никто из рабочих не имел опыта механизированной горной добычи, и даже инженеры постарше никогда не видели нового оборудования, разве что на рисунках в каталогах. Я видел, что придется обучать каждого рабочего бурению, креплению, взрывным работам, эксплуатации техники и особенно техническому обслуживанию оборудования. Я надел горняцкую одежду и пошел в шахту вместе со всеми и следовал этой практике на протяжении всего времени, пока работал в России.

У меня был забавный случай со старым русским шахтером вскоре после нашего прибытия в Кочкар и еще до того, как я узнал хоть слово по-русски. Однажды утром, проверяя шахту, я подошел к старику и увидел, что он неправильно использует бурильный молоток. Он держал его так, что механизм не мог работать на полную мощность. Я зашел ему за спину, обхватил его и положил руки поверх его рук на ручках бурильного молотка. Он удивленно обернулся и попытался высвободиться, но я, не ослабляя хватки, ободряюще кивнул, показывая, что собираюсь научить его для его же блага. Объяснить все равно ничего не мог.

Вскоре он, казалось, вроде бы понял принцип действия, и я его отпустил. Когда я продолжил путь, он бросил бурильный молоток и направился к цепной лестнице, ведущей из шахты. Я видел, что он возмущен, поэтому подошел к лестнице, схватил его за отвороты брюк и, не говоря ни слова, стащил вниз, поднял молоток и вложил ему в руки. Жестом я велел ему продолжать, что он и сделал.

Очевидно, кто-то заметил этот инцидент, и вскоре слухи о нем распространились среди шахтеров. Впоследствии я слышал о нем и на шахтах в отдаленных частях России, за тысячи миль от Кочкара. В конце концов, эта история была подхвачена автором учебника по горному делу и использована в качестве примера того, как инженерам следует спускаться в шахты и работать с шахтерами.

Однако люди в Берлине сказали мне правду, что по русской традиции инженеры и служащие хорошо одеваются и сидят у себя в кабинетах, подальше от грязных шахт. Однажды, вскоре после того, как я приехал в Кочкар, к нам на рудник прибыла на практику группа из двухсот студентов, в большинстве своем они только начали обучение в университете. Трест «Главзолото» в спешном порядке организовал специальные учебные заведения для подготовки пополнения горных инженеров, а несколько уже существовавших горных академий быстро расширялось, чтобы обеспечить растущую необходимость в техническом персонале.

Проходя по руднику, я увидел группу молодых коммунистов с блокнотами и карандашами, делающих зарисовки техники. Я собрал нескольких из них вокруг себя и предложил сразу же приступить к работе в шахте. Я сказал им, что, выполняя различные операции, они приобретут знания значительно быстрее, чем любым другим способом, и впоследствии смогут легче обучать рабочих.

Они возмутились и сказали мне, что учатся на инженеров, а не на рабочих. Я решил настоять на своем и распорядился, чтобы их не допускали на рудник, если они не будут следовать моим указаниям. Некоторые попытались протестовать; они требовали объяснений, с какой стати иностранец запрещает советским гражданам находиться на территории их собственности, и даже обратились в свои институты за помощью.

К счастью для моего престижа, власти поддержали меня и приказали студентам поступать так, как я предложил. Если молодые люди и уступили поначалу с большой неохотой, впоследствии они приняли мою точку зрения. Через несколько недель меня посетила делегация и поблагодарила от имени группы за то, что показал им, как извлечь максимум пользы при ограниченном времени пребывания в шахте.

Этот инцидент пролил свет на удивление Серебровского на Аляске, когда он встретил главного управляющего крупнейшим золотодобывающим рудником выходящим из туннеля в рабочей одежде и садящимся обедать вместе с шахтерами. Я видел, что русские, даже при советской системе, еще далеки от наших американских форм промышленной демократии. Все так и остается; хотя, должен сказать, власти пытаются разрушить кастовые границы между простыми рабочими и так называемыми специалистами.

Примерно в то же время произошел еще один эпизод, который ускорил мое изучение русского языка. Переводчица моей жены, молодая коммунистка из Свердловска, была очень амбициозна и не удовлетворялась тем, что давала указания кухарке о том, что нам приготовить. Она просила меня позволить ей переводить технические материалы в конторе. Однажды, когда мой переводчик куда-то уехал, я позволил девушке мне помочь.

Среди наших самых ценных механизмов тогда был американский бурозаправочный станок. К сожалению, однако, оригинальные штампы были утрачены, а заменители местного производства оказались неудовлетворительными, поэтому я написал телеграмму в Москву: «Sent me some American wet dollies an dies» – «Пришлите американских штампов и матриц» – и передал девушке, чтобы она перевела ее на русский язык.

Примерно через час мой кабинет неожиданно наполнился толпой встревоженных мужчин, включая телеграфиста, нескольких инженеров и управляющих персоналом шахт. Они сдерживали усмешки, по всей видимости не желая ранить мои чувства, и наконец один из них решился сказать, что я отправил в Москву очень странную телеграмму.

Я ответил, что в телеграмме не было ничего особенного, просто заказал необходимые детали для бурозаправочного станка. В глазах всех присутствующих появился радостный огонек, и телеграфист выбежал из комнаты. Моя амбициозная переводчица, как оказалось, превратила мою телеграмму в следующее русское послание: «Куколка американца обмочилась и умерла».

Я уже упоминал, как пытался в Москве получить сметы затрат для Кочкарского рудника, и молодой немецкий экономист, работающий на золотопромышленный трест, объяснял, что при советской системе нет никакой необходимости обращать внимание на затраты, потому что низкие затраты на одном руднике компенсируют высокие затраты на другом. Теория этого молодого человека, похоже, преобладала среди коммунистов в то время, но, разумеется, для меня была неприемлема. Я очень хорошо знал, что невозможно контролировать группу шахт, не обращая самого пристального внимания на издержки производства, затраты на рабочую силу и тому подобное, и не видел никакой разницы, находится рудник в России или на Аляске.

Как только познакомился с шахтами в Кочкаре, я стал копаться в цифрах выработки на одного человека и подобной информации и не без труда обнаружил, что производительность на человека в день составляет менее одной десятой части выработки американского рабочего на аляскинских шахтах. Даже с учетом неопытности и недостаточной подготовки российских шахтеров несоответствие было слишком велико и показывало, что сами методы производства имели серьезные недостатки.

Обдумав этот вопрос, я пришел к определенным выводам. Затем попросил коммуниста – управляющего рудника собрать русский административный персонал, включая инженеров, и представил им свои выкладки.

– Как я понимаю, проблема в том, что все ваши люди на повременной оплате, – сказал я. – По этой причине они вырабатывают только необходимый минимум. Им нужен стимул, чтобы они работали усерднее. Предлагаю ввести сдельную оплату или премии, а также предусмотреть возможность подрядной работы.

Мои предложения были встречены испуганным молчанием, и управляющий немедленно сменил тему. Один дружески настроенный инженер позже посоветовал мне больше не упоминать об этом предложении, потому что они расходятся с коммунистическими идеями и могут навлечь на меня неприятности.

Именно с такими проблемами сталкивались инженеры в Советской России в 1928 году. Коммунисты полностью контролировали ситуацию, как делают это до сих пор, но в то время они были еще более связаны своими фантастическими идеями, вроде той, о которой я упомянул. С годами они неохотно отказывались от своих фетишей, когда становилось ясно, что в них нет никакого смысла.

Сейчас, оглядываясь назад, трудно поверить, какие грандиозные изменения произошли в советской промышленности с тех пор, как я начал работу в России в 1928 году. Когда-то коммунисты не признавали сдельную работу, подряды и калькуляцию стоимости, а в последние годы все это стало неотъемлемой характеристикой их промышленной системы.

Глава 5

Я узнаю о кумысе

Уральские горы – линия, разделяющая Европу и Азию, и в нашем шахтерском городке Кочкар на Южном Урале нам каждый день напоминали, что мы живем в Азии. Племена, как русские называют азиатские народы, были расселены повсюду вокруг нас, и мы видели представителей дюжины различных расовых групп.

Среди наших рабочих на шахтах было много татар. Эти люди сильно отличаются от представителей других племен – они лучше развиты физически и более продвинуты, если говорить об их образе жизни. Татары утверждают, что происходят от Золотой Орды – одной из групп победоносных монгольских армий, захлестнувших Россию и часть Европы много веков назад и долго правивших в этой части света.

Несколько поколений назад татары стали отказываться от кочевой жизни скотоводов. Они осели и стали круглый год жить в глинобитных и деревянных домах. Они содержали себя в чистоте, как русские, и проявляли больше способностей, чем другие племена, к освоению промышленных профессий. Многие из них еще до революции работали шахтерами, и я обнаружил, что именно татары являются лучшей рабочей силой в этом регионе.

Но они оставались очень простыми людьми, как показала моя встреча с одним из татарских рабочих вскоре после приезда в Кочкар. Как-то раз воскресным утром этот шахтер позвонил в мою дверь и напомнил, что в русской церкви сегодня особый религиозный праздник. Он пожелал мне всего наилучшего, затем многозначительно добавил, что управляющий, живший в этом доме до революции, наливал по стакану водки каждому, кто приходил к нему с добрыми пожеланиями в праздничные дни, тем самым намекая, что я обязан делать то же самое.

Я достал бутылку водки и маленький стаканчик для виски. При виде его лицо татарина вытянулось, и он сообщил, что прежний управляющий всегда наливал высокий стакан. Я поддержал традицию, и татарин, наполнив стакан до краев, попросил что-нибудь на закуску.

Мы только что приготовили ветчину на ужин, я отрезал ему кусочек и сделал бутерброд. Мужчина залпом выпил полный стакан водки, потом откусил от бутерброда. Неожиданно его лицо побагровело. Он взглянул на меня так, будто я его отравил, швырнул бутерброд на пол и выбежал из дома, словно за ним кто-то гнался. Тогда я не мог понять, что не так, и лишь позже узнал, что татары – мусульмане и есть свинину – против их религиозных принципов.

В 1928 году, насколько я мог наблюдать, коммунисты еще не сильно вмешивались в жизнь азиатских племен. Позже я увидел, как партийные реформаторы перевернули быт этих людей с ног на голову, пытаясь полностью разрушить их социальные обычаи и изменить образ жизни. Последовало обострение отношений, которое сохранилось до сих пор. Племена желали сохранить старые традиции, которые коммунистические реформаторы так старались изменить.

Однако ничего подобного еще не начиналось, когда я только приехал в Кочкар. Татарские шахтеры отправляли свои мусульманские религиозные обряды без заметного вмешательства. На некотором расстоянии от рудников, в степях, жили настоящие кочевые племена, ставившие летом палатки из шкур – юрты, а на зиму переселявшиеся в деревянные дома в поселке. Эти племена получали средства к существованию, выращивая скот – верблюдов, молочных кобыл и овец. Эти животные давали им еду, одежду и кров.

Кочевые племена в районе Кочкара состояли в основном из башкир и киргизов. Это были опытные наездники. В городах они и одевались, и вели себя не так, как татары. Я часто натыкался на их черные войлочные палатки в ходе охотничьих вылазок и инспекционных поездок и порой даже останавливался, чтобы поговорить с ними. Они неизменно настороженно относились к русским, но меня – иностранца – принимали как равного.

Эти племена держались особняком, старались как можно меньше общаться с русскими жителями городов. Все они были мусульмане и добросовестно исполняли свои религиозные обряды. Полагаю, духовные руководители предупредили их, ничуть не греша против истины, что коммунисты против религии. По городским меркам все они были грязные и нецивилизованные, мало кто из них умел читать и писать.

Башкиры и киргизы приезжали в Кочкар лишь изредка, чтобы посетить базар и обменять часть своих животных и продукты животноводства на промышленные товары. У них были очень скромные потребности, которые они научились удовлетворять самостоятельно. Среди них была распространена полигамия. Один вождь киргизского племени как-то похвастался мне, что у него одиннадцать жен и восемьдесят восемь детей.

По степям также были разбросаны станицы оренбургских казаков, которые не были азиатскими племенами, как те, о которых я рассказал, пришли на границу за несколько поколений до этого и постепенно создали своего рода собственную племенную организацию. Казаки – это одновременно земледельцы и всадники, которые время от времени становятся профессиональными бойцами. Они исповедуют традиционную русскую религию и держатся в стороне от мусульманских кочевых племен.

Казаки, будучи профессиональными бойцами, принимали активное участие в мировой и других войнах. В ходе некоторых кампаний они проникли далеко вглубь Европы и получили представление о мире. Возвратившись на Урал после войны, они переименовали свои города и селения в честь городов, в которых побывали во время странствий.

Во время поездок по Кочкару я встречал казачьи селения Париж, Берлин и Лейпциг. Эти станицы являли собой весьма красочное зрелище в праздничные дни, когда мужчины надевали свои яркие мундиры царского времени и прохаживались по улицам, произносили тосты за царя и ругали новую власть. В то время подобное поведение еще допускалось.

Однажды я совершал поездку по степи в единственном автомобиле, принадлежавшем администрации рудника, – американской почти новой машине и весьма быстроходной, отчего на ней совершались только дальние поездки. Подъезжая к одной из казачьих станиц, мы увидели издалека нечто похожее на пыльную бурю. Вскоре поняли, что это массовая драка, в которой участвуют все мужчины и женщины селения.

Они использовали любое оружие, которое попадало под руку, включая камни весьма значительных размеров и даже балалайки и гармони, на которых некоторые из них играли до начала сражения. После того как возбуждение немного улеглось, мы расспросили некоторых участников и узнали, что это был один из больших церковных праздников – Троица, в который по традиции следовало урегулировать все споры между родственниками, соседями и друзьями.

Праздник проходил два дня в июне. Утром первого дня каждый житель деревни надевал лучшие одежды, а те, кто могли себе позволить, выкладывали ковровую дорожку от своего дома к церкви. Все они посещали церковные службы, независимо от того, насколько много внимания уделяли религии в остальное время, затем возвращались домой, скатывали ковры до следующего года и начинали ходить в гости – от одного дома к другому.

Крепкие напитки были в порядке вещей в каждом доме, и после нескольких визитов действие водки становилось очевидным. Изрядно набравшись спиртного, люди начинали вспоминать все споры минувшего года, все оскорбления, которые стерпели или которые им почудились. Постепенно они доводили себя до такого исступления, что начиналась драка.

По традиции драка длилась с полудня до вечера первого дня и продолжалась утром второго, с перерывом, разумеется, чтобы подлить масла в огонь в виде очередной порции выпивки. К концу второго дня все мужчины и женщины должны были протрезветь и забыть о своих разногласиях до следующего года. Казаки заверили нас, что эта традиция очень хорошо работает, потому что, когда в любое другое время года возникал спор, всегда кто-нибудь напоминал спорящим, что свои разногласия они смогут уладить, когда наступит праздник Святой Троицы, и в станице царит мир в течение 363 дня в году.

После того как я наладил работу на руднике в Кочкаре, мне было поручено совершить инспекционные поездки в соседние шахтерские районы, и таким образом я узнал кое-что из жизни других племен, которые свободно кочевали по степям и едва ли имели представление о существовании такой системы, как большевизм. Эти племенные группы были расселены по всему Южному Уралу и бескрайним степям Казахстана, обширной советской республики к югу от Урала.

Ближе к концу 1928 года я получил указание посетить Башкирию, основное место обитания башкир, кочевников, с которыми уже был немного знаком, поскольку встречал их в степях близ Кочкара. Из Башкирии прислали специалиста, который должен был сопроводить меня к золотым рудникам. Человек, присланный за мной, был одним из немногих башкир, которому доводилось бывать за пределами территории, по которой кочевали его сородичи. Более того, он прошел долгий путь: его отправили в Америку для обучения профессии инженера-механика, и он получил образование в технологическом институте Карнеги.

Этот американизированный башкир счел своим долгом познакомить меня с общественной жизнью Башкирии того периода. Кульминацией моей поездки стал вечер, проведенный в гостях у башкирского короля кумыса. Кумыс – это перебродившее кобылье молоко, приготовленное в больших кожаных мешках. Он немного опьяняет и крайне популярен у кочевников.

Однажды утром меня представили старому кочевнику с проницательным взглядом, и он пригласил меня и моего сопровождающего поужинать с ним. Нас провели в большую юрту, пол и стены которой были покрыты прекрасными коврами. Хозяин извинился, когда я вошел, и продолжал извиняться на протяжении всего вечера, потому что его жена номер один куда-то уехала и взяла с собой его лучшую юрту. Поэтому ему приходится принимать меня в юрте жены номер два.

В юрте не было никакой мебели. Но посередине стояли две большие лакированные кадки. Одна из них, как я позже узнал, была наполнена кумысом, а другая – чем-то вроде тушеной баранины. Рядом с кадками стояли четыре лакированные чаши, вмещающие около литра, по одной для каждого из нас. Хозяин и два других башкира сели на пол, скрестив ноги. Я тоже кое-как устроился.

Между тем хозяин по локоть погрузил руку в рагу и какое-то время возился, сгоняя большую часть бараньего жира на мою сторону. Похоже, меня чествовали таким образом как заморского гостя. Тем временем у меня судорогой свело ноги от непривычной и неудобной позы. Не придумав ничего лучшего, я приподнял одну стенку юрты, улегся на живот, выставив ноги наружу, достал складной нож и стал направлять к себе наименее жирные куски баранины. Ибо если и есть что-то, чего я терпеть не могу, так это бараний жир.

Мои действия, как вскоре выяснилось, были непростительным промахом. Хозяин дал понять переводчику, что он оскорблен тем, что я отверг бараний жир. Похоже, назревал международный скандал. К счастью, в этот момент я вспомнил случай, который произошел у меня несколько недель назад с шахтером-татарином, которого я накормил свининой.

С серьезным лицом я объяснил переводчику, что религия не позволяет мне есть бараний жир, точно так же, как его религия запрещает ему есть свинину. Технический специалист из Карнеги передал эту дезинформацию не моргнув глазом, и наш хозяин полностью удовлетворился этим объяснением. Башкиры выпили по пять или шесть мисок кумыса, пока я тщетно пытался осилить хотя бы одну, и прикончили рагу, на которое ушел целый жирный баран. Башкиры – на них были рубашки без рукавов – продолжали доставать мясо из кадки руками. Они погружали туда руки по локоть и облизывали жирный соус, который тек по их рукам до плеч.

Позже вечером мы сели на лошадей и преодолели по степи около десяти миль до башкирского зимнего поселения. У некоторых башкир, тех, кто побогаче, были деревянные дома, и в одном из них мне устроили прием. Около двадцати человек, все мужчины, сидели, скрестив ноги, на деревянном полу. Единственный предмет мебели в доме, деревянный стол, был занят двумя молодыми людьми, которые играли для нас народные песни на длинных деревянных самодельных флейтах. Затем по двое и по трое вошли женщины, исполнили для нас несколько весьма необычных грациозных местных танцев и ускользнули. Моя ошибка за ужином была прощена и забыта, и мы расстались поздно вечером лучшими друзьями.

Так жили башкиры и другие азиатские племена в 1928 году. Коммунистической революции было уже одиннадцать лет, но эти степные народы она почти не затронула. Некоторые молодые люди начинали проникаться новыми идеями. Коммунисты поощряли их стремление порвать со старой жизнью. Но большинство племен продолжали придерживаться вековых традиций.

Как мне вскоре стало ясно, я прибыл в Россию как раз вовремя, чтобы успеть увидеть традиционную жизнь племен. Коммунисты уже объявили, что кочевая жизнь деморализует и должна быть прекращена, хотя я тогда этого не знал, как, впрочем, и члены племен. В штаб-квартире коммунистов в Москве уже намечался новый образ жизни для племен скотоводов и одновременно для многих других групп людей в России. Проводились кампании, направленные на то, чтобы разрушить социальную, экономическую и культурную жизни племен и направить их по новому пути к тому образу жизни, который коммунисты считали более подходящим и полезным для них и для большевистской системы.

Так получилось, что я видел большую часть процесса, который русские называли деномадизацией. Простыми словами это означает полное разрушение старой племенной организации кочевых народов и их превращение, путем убеждения, если возможно, или, при необходимости, силой, в оседлых крестьян под контролем государства или в наемных работников государственных предприятий и шахт. Работа на трест «Главзолото» заставляла меня путешествовать по тем регионам, где велась реорганизация кочевых племен, и я следил за процессом с самого начала. Кое о чем я расскажу позже. Я смог лучше понять, что происходит, потому что прибыл в Россию как раз вовремя, чтобы оценить, насколько велики различия между старой и новой жизнью племен.

Глава 6

Непризнанная революция

Отправляясь в Россию, я, конечно, знал, что в этой стране в 1917 году произошла революция и что за ней последовали годы Гражданской войны. Познакомившись с некоторыми русскими, я увидел, что страдания тех лет оставили глубокие, порой неизгладимые следы; Гражданская война была частой темой для разговора и любимым сюжетом для пьес, как, собственно, и сейчас. Я уверен, большинство русских не хотели новых революционных потрясений.

Поскольку, как я понял, русская революция закончилась, мне не приходило в голову, что страну ждет еще одно социальное потрясение, почти такое же глубокое и неприятное, как и первое. Я не предвидел ничего подобного и в то время недостаточно хорошо знал Россию, чтобы оценить значение этой второй русской революции, тогда как она проходила у меня на глазах.

Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что события 1929 года и последующих лет были столь же революционными, как и периода после 1917 года. Я наблюдал второй общественный переворот вблизи и могу засвидетельствовать, что он принес столько смятения, горечи и страданий, что революция 1917 года вряд ли была хуже. Из этой второй революции выросла гражданская война нового типа, когда брат пошел на брата и русский на русского точно так же, как в предыдущее десятилетие. Трагедия второго социального потрясения в том, что ей, кажется, нет конца.

Наша семья приехала в Россию в то время, когда последствия первой революции и Гражданской войны были почти совсем устранены и люди вели довольно спокойную жизнь. Так было, по крайней мере, в нашем рудничном городке на Урале. В Кочкаре жизнь протекала довольно гладко в течение первых восемнадцати месяцев нашего пребывания. Жизнь, я бы сказал, была вполне естественной для не слишком благоустроенного рудничного городка; нам, во всяком случае, она казалась вполне терпимой и даже приятной.

Конечно, были трудности; невозможно было набрать тысячи совершенно неумелых рабочих, которые никогда не видели современной горной техники, и надеяться вести дела на механизированных рудниках без множества неудач. Я мог бы привести несколько примеров того, что случалось с дорогим импортным оборудованием на нашем американском руднике за то время, пока мы его запускали, от которых у инженера волосы встали бы дыбом.

У русских, как рабочих, так и коммунистов-управленцев, сложилось преувеличенное впечатление о возможностях американской техники; отказавшись от Бога, они поставили машины на место старых богов. И они даже не задумывались, что с этими машинами нужно бережно обращаться, чтобы те работали; оборудование на шахтах и повсюду в мире изнашивалось быстро, а у нас особенно, поскольку советские рабочие не имели представления о том, как обращаться с техникой.

Тем не менее, так или иначе, нам удалось запустить Кочкарский рудник, а также новую американскую обогатительную фабрику. Наше предприятие было самым прогрессивным в отрасли, и тысячи студентов проходили здесь практику, чтобы получить представление о механизированной добыче полезных ископаемых. Затем они сразу отправлялись на новое место работы и приступали к делу.

Я достаточно хорошо узнал советскую промышленность, чтобы понять, что роль человека, который управляет процессом, значительно больше, чем в Соединенных Штатах. Серебровский бывал повсюду и везде оставил свой след; его воспринимали как сурового, но справедливого диктатора и неукоснительно подчинялись его приказам. Серебровский доминировал над другими русскими отчасти благодаря своей неиссякаемой энергии, которая гораздо реже встречается у руководителей в России, чем в нашей стране. Добыча золота неуклонно росла как на рудниках, так и на россыпных месторождениях, новые методы и оборудование внедрялись настолько быстро, насколько можно было получить оборудование из-за рубежа и научить людей на нем работать.

Я добился того, что золотодобывающее предприятие Кочкара работало достаточно стабильно, чтобы его можно было на длительное время оставлять под контролем других руководителей, и меня стали постоянно посылать на другие рудники, инспектировать новые или восстанавливаемые предприятия и составлять программы их развития. Мое знание русского языка достигло такой степени, что я мог обходиться без переводчика, и это мне очень помогало. Я считаю, что значительная часть моих достижений в России была обусловлена именно знанием языка.

Первые задания за пределами Кочкара я получил еще до конца 1928 года, а в 1929 году инспекционные поездки стали регулярными. За это время я не только посетил все золотые рудники Южного Урала, но и побывал в Башкирии. Также я начал ездить в Казахстан, который позже стал одной из главных областей развития добычи не только золота, но и других важных полезных ископаемых, в частности угля, железа, свинца, цинка и меди. Для горного инженера было захватывающим опытом взглянуть на некоторые из этих месторождений в Казахстане, практически неизвестных в то время за пределами России, и убедиться, насколько важны некоторые из них.

Вплоть до зимы 1929 года дела шли так хорошо, как и следовало ожидать, не только в золотодобывающей промышленности, но и в других отраслях, с которыми я был знаком. Коммунисты начали форсировать темпы промышленного развития, и в воздухе витали слухи о гораздо более грандиозных планах. Мне тогда казалось, что добиться большего практически невозможно, учитывая тот факт, что имелось очень мало квалифицированных рабочих, инженеров и управленцев. Мне было больно видеть вокруг себя столько потерь: отходы руды, нерациональное использование техники и человеческого труда. Но я не мог предвидеть, что это было каплей в море по сравнению с тем, что произойдет чуть позже.

В начале зимы 1929 года я решил съездить в Штаты, чтобы отдать двух своих дочерей в школу. Да и сам я устал и нуждался в передышке. Серебровский согласился отпустить меня и предложил, пока я буду в Штатах, подыскать десяток первоклассных американских инженеров в сфере золотодобычи нам в помощь. Он намекнул, что золотодобывающая промышленность получила отличный старт и расширение ее пойдет нарастающими темпами. Я понял, что новые американские инженеры также потребуются для медных, свинцовых, цинковых и железных разработок, где три-четыре специалиста из Америки уже работали с зимы 1927 года. Это было начало великого американского вторжения, в результате которого наша колония горных инженеров за два года выросла до 175 человек. Затем политика поменялась и наша численность стала постепенно сокращаться до лета 1937 года, когда закончилась моя миссия в России. Я оказался не только первым, но и последним из нашей группы.

Когда зимой 1929 года я уезжал в отпуск из России, процесс, который я назвал второй коммунистической революцией, еще не начал разворачиваться в полной мере. Жизнь в Кочкаре оставалась такой же, какой она была, когда мы приехали туда в мае 1928 года. Темп жизни немного ускорился, но и только. Крестьяне по-прежнему приезжали на рынок в своих примитивных телегах, нагруженных овощами и сухофруктами, яйцами и курами, сыром и другими продуктами, которые продавали по весьма разумным ценам. Кочевники все еще странствовали по степям или устраивались на зиму в глинобитных домах, которые строили для этой цели. У них все еще были громадные стада верблюдов, молочных кобыл и овец.

В Кочкаре процесс «ликвидации» так называемых нэпманов, или мелких частных розничных торговцев, был начат, но не завершен; однако он зашел достаточно далеко, чтобы помешать снабжению одеждой и промышленными товарами. В 1928 году мы без труда получали почти все, что нам было нужно, хотя качество большинства товаров и казалось нам низким. Но уже в 1929 году в магазинах наблюдался дефицит некоторых видов товаров; самые успешные частники попали под пресс коммунистических властей и исчезли. Их магазины передали так называемым кооперативам, которые в значительной степени испортили бизнес. Однако цены на продукты и промышленные товары оставались примерно такими же, как и сразу после нашего приезда.

Я уехал в Штаты без ощущения, что в России произошли какие-то большие перемены за те полтора года, которые мы там провели, и что какие-то перемены ожидаются. Конечно, я знал о так называемом пятилетием плане, но в то время он рассматривался просто как план ускоренной индустриализации страны; его истинный смысл еще не был ясен сторонним наблюдателям, как и большинству русских.

Мне не составило труда найти первоклассных американских горных инженеров для работы в России: к тому времени, когда я приехал в Нью-Йорк, депрессия у нас была в самом разгаре. Но я неудачно начал работу с десятью претендентами, которых нанял, описав, по моему мнению, реальные условия в России. Поскольку я приехал из Москвы всего несколько недель назад, они, естественно, подумали, что я знаю, о чем говорю, да я и сам так считал. Я сказал им, что они могли бы легко прожить в России на триста рублей в месяц; пообещал, что им будет доступна хорошая еда в большом количестве и по очень низким ценам. Я заверил их, что в магазинах одежды и галантереи вполне приличный выбор товаров.

Я вернулся в Россию с несколькими инженерами, которых убедил подписать контракт на два года, но за время моего отсутствия все здесь так сильно изменилось, что я ничего не узнавал. Коммунисты устроили свою вторую революцию и надолго погрузили страну в состояние неразберихи.

Я оказался в эпицентре того, что компетентные люди назвали одним из величайших социальных потрясений в истории, но у меня не было достаточного опыта, как я уже сказал, чтобы понять многое из происходящего, помимо деталей, которые видел собственными глазами. И я могу засвидетельствовать, что смятение в моем собственном сознании было таким же, как и в сознании большинства советских граждан, с которыми я встречался.

Казалось, что сильнейшее землетрясение изменило значительную часть привычной для нас жизни. Мои старые знакомые в Кочкаре пребывали в замешательстве, не понимая, что на них обрушилось. Нормальная деятельность городка была полностью расстроена; магазины, рынок, деньги и образ жизни людей стали другими.

Во-первых, мне было ясно, что Россия вступила в период стремительной инфляции, подобной той, которую Германия пережила несколько лет назад. Когда я уезжал из Кочкара, за один рубль все еще можно было купить четырех цыплят, или сто огурцов, или сто яиц, или двадцать арбузов, или шесть фунтов мяса. На рынке было полно самых разнообразных местных продуктов питания, о чем я рассказывал ранее, а также привозных апельсинов, лимонов и рыбы. Магазины одежды и промышленных товаров имели хороший ассортимент.

За несколько месяцев моего отсутствия цены совершенно вышли из-под контроля. Сливочное масло, которое раньше стоило пятьдесят копеек, или полрубля, за килограмм, теперь имело цену восемь рублей (сегодня оно стоит шестнадцать рублей, причем самого низкого качества). Яйца, которые раньше стоили рубль за сотню, теперь – рубль за штуку. Несколько месяцев назад мы могли купить целую телегу картофеля за пятнадцать рублей, теперь же нам приходилось платить двадцать рублей за небольшое ведро.

Представляю себе, что думали американские инженеры, приехавшие со мной в Россию. Я пообещал им: они смогут прожить на триста рублей в месяц, но было ясно, что теперь не прожить и на тысячу. Они, должно быть, решили, что я приукрасил и другие условия. Я сказал им, что в магазинах довольно приличный ассортимент товаров, они же нашли их полупустыми. Я сказал им, что в изобилии хорошая еда по низким ценам; они обнаружили, что продукты трудно достать, а цена возмутительно высока. Крестьянский рынок в Кочкаре, где я однажды видел одновременно до полутора тысяч телег со всевозможными продуктами, сократился до полудюжины жалких повозок с сидящими на них унылыми крестьянами.

Так много всего происходило одновременно, что никто, казалось, не понимал, в чем дело. Мужчины и женщины, с которыми я общался, были слишком заняты и измотаны, чтобы задуматься о том, что происходит. Добыть достаточно еды и одежду для себя и своей семьи с каждым днем становилось все труднее, на это требовалось затратить много энергии и времени. Промышленность развивалась более быстрыми темпами, и этот темп отнимал все силы и у рабочего, и у управленца. Все газеты, книги, журналы и радиостанции в стране контролировало правительство, которое, в свою очередь, контролировали коммунистические политики. Используя все средства массовой информации, коммунисты приводили одни и те же объяснения происходящего. Большинство людей вокруг меня либо принимали эти объяснения, либо молчали, если у них были какие-то сомнения, как делают и сегодня.

Оглядываясь сейчас на этот период, в свете того, что стало известно позже, я прихожу к выводу, что единственные, кто знал суть совершающего в это время, – коммунистические лидеры в Кремле. Они разработали для себя программу реформ, но держали ее истинные цели в секрете, как генералы армии, которые наметили внезапную операцию против врага.

В данном случае «враг» состоял из всех групп, которые, как предполагалось, не должны были быть «социализированы», и всех других, которые по той или иной причине угрожали помешать коммунистической кампании. Генералы в Кремле намеревались уничтожить все эти группировки тем или иным способом.

Революция 1917 года была направлена против императорской семьи, аристократов, крупных коммерсантов и землевладельцев; она отменила частную собственность на банки и железные дороги, шахты, леса, фабрики и крупные поместья. Затронуло это не так уж много людей – всего три или четыре миллиона; многие из них бежали из страны; те, кто остался, все еще подвергались остракизму, вынуждены были выживать, опускаясь все ниже по социальной лестнице.

Но теперь, дав стране несколько лет на восстановление, коммунисты снова взялись за реформы, и на этот раз дело касалось гораздо более крупных социальных групп, миллионов там, где революция 1917 года затронула только тысячи. Самой большой работой, которую они взяли на себя, поистине огромной, была реорганизация крестьянства, которое в то время составляло около 85 процентов всего населения. Коммунисты развернули кампанию по лишению собственности миллионов наиболее успешных мелких сельхозпроизводителей, которым было присвоено неприятное прозвище «кулаки», и превратили все крестьянство в дольщиков государственных или контролируемых государством крупных ферм, использующих сельскохозяйственную технику. Следует отметить, что к этому времени все российские фермеры были бедны по американским стандартам; действительно зажиточные землевладельцы лишились собственности еще в 1917 году.

Эта вторая революция была направлена не только против фермеров, но и против частных торговцев или нэпманов, которые открыли магазины в городах, поселках и деревнях, и теперь все их имущество подлежало конфискации; против кочевников. Также она коснулась кочевых племен, которые жили в степях на протяжении веков; и некоторых других небольших групп.

Для этой масштабной кампании коммунистам пришлось мобилизовать все свои «ударные отряды», которые они создавали на протяжении двенадцати лет: мощные силы охраны правопорядка, солдат действующей армии и, прежде всего, молодых людей, юношей и девушек, которым все эти годы втолковывали коммунистические идеи, так что они были склонны выполнять приказы без колебаний. Эти организованные отряды были уверены в победе над неорганизованными «вражескими» группами, которые даже не знали, что ввергнуты в войну, пока по ним не ударили коммунистические отряды.

Коммунисты развернули эту многоплановую кампанию на полудюжине «фронтов» одновременно с осуществлением программы масштабной индустриализации. Они полагали, что крестьяне, лишенные собственности и вытесненные из сельского хозяйства, могут быть поглощены промышленностью. То же самое касалось и кочевников, хотя они никогда в жизни не имели дела с техникой, а большинство из них никогда даже не имели дела с металлом. Этот план, начертанный на бумажных схемах, виделся грандиозным в Кремле, и даже идеологи в нашей собственной и других западных странах впечатлились этой идеей. Реформаторы во всех странах завидовали коммунистам, которые обладали властью, достаточной чтобы заставлять других людей принимать их представления о том, что для них правильно и необходимо.

Но мы не были ни далекими идеалистами, ни коммунистическими пропагандистами; мы оказались в эпицентре этого социального переворота, а не стояли в стороне, наблюдая за ним. У нас была та же точка зрения, что и у большинства наших русских друзей.

Вот что мы видели. Во-первых, магазины становились все хуже и хуже, товары почти исчезли. Почему это произошло? Потому что государство конфисковало собственность мелких частных розничных торговцев, не имея ни малейшего представления о том, как самому вести бизнес. Во-вторых, продукты, которые прежде были дешевыми, а запасы их обильными, стали дорогими и дефицитными. Почему это произошло? Потому что государство лишило собственности сотни тысяч предприимчивых и энергичных мелких сельхозпроизводителей и передало их земельные владения в так называемые колхозы, контролируемые государством, еще до того, как появились убедительные доказательства того, что такие хозяйства будут успешно работать или что есть квалифицированный персонал, чтобы ими руководить. В-третьих, промышленные товары, которые появлялись в наших магазинах – и так же быстро исчезали, – были ужасного качества. Почему это произошло? Потому что государство подчинило себе все фабрики, большие и маленькие, и запретило ввоз иностранных потребительских товаров. Причем сделано это было еще до того, как обучен персонал, способный управлять этими государственными предприятиями. Люди должны либо смириться с возмутительно плохой продукцией этих фабрик, либо обойтись без нее.

По возвращении мне стало очевидно, что золотодобывающая промышленность была менее деморализована, чем большинство предприятий в то время, благодаря энергии и прозорливости Серебровского, а также, вероятно, тому факту, что Сталин и народный комиссар тяжелой промышленности Орджоникидзе сохранили свой личный интерес к золотодобыче и смотрели на нас как на привилегированную группу.

Таким образом, мы оказались одними из первых, кто извлек выгоду из новой системы распределения ограниченных запасов продовольствия и промышленных товаров, вскоре организованной коммунистами. К этому времени стало ясно, что реорганизованные промышленность и сельское хозяйство не смогут производить продукцию в достаточном количестве, чтобы удовлетворить потребности всех советских граждан в ближайшие годы. Коммунистическим лидерам предстояло принять непростое решение: либо вернуть часть фабрик, магазинов и небольших ферм их бывшим владельцам, либо оставить все, как есть, и заставить большую часть людей обходиться малым. Они выбрали второй вариант. Первый вариант был бы предпочтительнее для удобства людей, но означал бы отступление от идей социализма.

Следующий вопрос, который нужно было решить, заключался в том, как распределить имеющиеся запасы среди нужных людей, то есть тех, кого коммунистические лидеры считали наиболее полезными. Решили создать общенациональную систему продовольственных карточек и закрытых распределителей. Продовольственные карточки, которые выдавались только городским рабочим, позволяли им покупать достаточное количество продуктов для собственных нужд по ценам, примерно равным тем, которые действовали до инфляции. Крестьяне должны были обеспечить себе пропитание сами. Представители остальных групп были проигнорированы; они были вольны покупать продукты, чтобы прокормиться, по ценам инфляции, если у них имелись деньги; в противном случае это было их собственное дело. Закрытые распределители были зарезервированы для определенных групп рабочих; каждый рабочий был приписан к конкретному закрытому магазину, где мог купить одежду и другие промышленные товары, которые были доступны по доинфляционным ценам.

Наши первые закрытые распределители в Кочкаре были довольно скверными; они заставили нас частенько вспоминать о прежних частниках. Но, по крайней мере, цены стали более умеренными. И постепенно закрытые распределители для некоторых групп стали намного лучше, чем для других. НКВД, например, создал замечательные закрытые магазины, вызывающие зависть других групп работников. И трест «Главзолото» с самого начала очень хорошо снабжал свои закрытые распределители; мы принадлежали к одной из привилегированных профессий.

К иностранным инженерам и рабочим советское правительство было очень щедрым. Исключительно для их снабжения создали сеть закрытых распределителей под названием «Инснаб», в которых продавались лучшие продукты питания, одежда и предметы первой необходимости, в том числе многие импортные товары, которые в то время нельзя было приобрести больше нигде в России. В этот период в Россию были приглашены тысячи иностранных рабочих и сотни инженеров с контрактами на хорошую зарплату в их национальной валюте. В этих новых магазинах они не только избегали зыбучих песков инфляционных цен, но и могли получить большую прибыль, если были недобросовестны, перепродавая продукцию своим российским партнерам. Я рад сообщить, что большинство американцев не прибегали к подобной практике. Мы в тресте «Главзолото» не испытывали такого сильного искушения, как некоторые другие, поскольку наши российские сослуживцы имели доступ к закрытым распределителям, почти таким же хорошим, как и наши собственные. Люди, которые работают с золотом, будь то при советской системе или при капитализме, похоже, получают больше материальных благ, чем многие другие.

В ходе второй коммунистической революции мы утратили одну группу рабочих в золотодобывающей промышленности, которую, как я подозревал, было нелегко пощадить. Коммунисты, объявив войну всем группам, которые считались несоциалистическими, постановили, что наши старатели или арендаторы относятся к этой категории и что они должны быть ликвидированы без промедления. А между тем эти старатели открыли для нас много новых месторождений золота, и было жаль лишиться их.

К этому времени я уже понял, что лучше не комментировать такие действия, поскольку обычно обнаруживал, что, высказывая свое мнение, я с головой погружаюсь в какую-нибудь коммунистическую фобию. Но я был рад узнать позже, когда прочитал книгу Серебровского о золотодобывающей промышленности, изданную в 1936 году, что Иосиф Сталин правильно оценивал важность наших старателей и, вероятно, не хотел отказываться от них в то время. Хочу напомнить, что Сталин сказал в 1927 году, согласно этой книге, что старатели должны быть сохранены в золотодобывающей промышленности, так как приносят пользу.

Почему же тогда от них отказались в 1929 году? Я подозреваю, что в то время Сталин не мог настоять на своем в этом вопросе. Тогда он и близко не был такой сильной и влиятельной фигурой, как сейчас, и все еще был вынужден спорить с некоторыми коммунистическими лидерами относительно многих теорий. Казалось логичным отказаться от старателей одновременно с отказом от кулаков и подобных социальных групп. Я сужу по книге Серебровского, что в этом случае Сталин проиграл очко своим коммунистическим оппонентам.

В любом случае наших старателей мы потеряли. Это были неотесанные люди, несдержанные и грубые и, вероятно, не слишком честные. Но они обладали нюхом на золото, как и все их коллеги в других странах. Они находили для нас новые месторождения, руководствуясь древним стимулом быстрого обогащения.

Теперь было предложено заменить их коллективами начинающих геологов, юношей и девушек, которые проходили подготовку для работы в шахте или только что закончили школу. Утверждалось, что эти подростки гораздо лучше выполнят работу прежних старателей. Они не пили крепких напитков и были преданными молодыми коммунистами. Разве не естественно, спрашивали коммунистические реформаторы, что они справятся с делом лучше, чем эти старики, большинство которых не умеют даже читать и писать?

Что ж, я был бы рад, если бы это оказалось правдой. Но я видел старателей за работой в Соединенных Штатах, на Аляске, а также в России в течение нескольких лет. Я видел, что эти старые чудаки в России так же нутром чувствовали золотоносные породы, как и их собратья в Соединенных Штатах. И я сомневался, что вчерашние школьники, какими бы честными и упорными они ни были, смогут справиться с этим довольно странным занятием так же хорошо, как объявленные вне закона старатели.

Старателей же их ликвидация не слишком беспокоила; она и близко не была такой жестокой по своим последствиям, как раскулачивание крестьян. Старатели, бродяги по натуре, редко были семейными людьми, в отличие от кулаков – самого основополагающего элемента в деревне. Их положение было настолько прочно, что коммунисты не видели другого способа справиться с ними, кроме жесткой силы.

Старатели быстро нашли работу в шахтах: все они, конечно, знали горное дело. Они вступали в профсоюзы, чтобы получить работу и добиться хорошего отношения со стороны коммунистов, даже к бутылке теперь прикладывались только в свободные дни. Я поговорил с теми из них, которых знал раньше, и пришел к выводу, что они вполне всем довольны. Однако годы спустя, когда им представилась новая возможность поохотиться за золотом, большинство из них снова отправились в долгий путь на восток.

Глава 7

Ликвидация кулачества

Примерно в середине 1930 года нам пришлось отказаться от нашего дома в Кочкаре, нашего первого дома в России, который очень нам нравился. С этого времени моя работа состояла в основном из инспектирования и реорганизации различных шахт, что заставляло меня большую часть времени переезжать с места на место.

Нам с женой было жаль покидать этот суровый шахтерский городок на Южном Урале, о котором мы до сих пор храним приятные воспоминания. Мы приехали в Кочкар в то время, когда русские все еще могли свободно проявлять свое природное гостеприимство и дружелюбие по отношению к иностранцам, и до того, как их затянул водоворот пятилетних планов. Кочкарцев еще не будоражили слухи об иностранных шпионах, пока мы находились там, и они привечали всех нас четверых как своих. Я сожалею только о том, что позже обстоятельства затруднили, даже сделали невозможным продолжение этих прежних дружеских отношений.

Двух наших маленьких дочерей в конце 1929 года мы оставили у родственников в Соединенных Штатах, а моя жена настояла на том, чтобы сопровождать меня в большинстве моих путешествий в течение нескольких лет после 1930 года. Сибирь и Казахстан были и остаются суровыми краями, и транспортное сообщение там не было организовано так, чтобы путешественник, покидающий основные железнодорожные магистрали, мог передвигаться с комфортом. Но тяжелые условия не пугали мою жену, и она повидала примерно столько же таежных районов Сибири и Восточной России, сколько и я. И должен сказать, что она зачастую возвращалась из этих поездок в лучшей форме, чем я мог себе представить.

Совершая наши поездки начиная с конца лета 1930 года, мы оказались в самой гуще процесса, который российские власти назвали «ликвидацией кулачества». Этот процесс обычно трактуется как сельскохозяйственная революция; но он был так же важен для промышленности, как и для сельского хозяйства. Он сыграл большую роль в расширении нашей горнодобывающей деятельности, поэтому я должен рассказать то, что я знаю об этом.

Не стану винить американцев за то, что они уклоняются от упоминания таких высказываний, как «ликвидация кулачества». Еще до того, как я отправился в Россию, частое использование подобных формулировок отбило у меня охоту читать что-либо об этой стране. Я был склонен верить, что вся страна – это сущий сумасшедший дом. Но позже обнаружил, что русские коммунисты усеивают свои речи и письменные произведения сотнями таких фраз, и эти фразы с удовольствием подхватывают во всем мире.

«Ликвидация кулачества», однако, была для нас больше чем просто фразой, с этой реальностью мы непосредственно сталкивались повсюду в течение ряда лет. Я уже рассказывал, как, прежде чем узнали о самом процессе, мы увидели один из главных его результатов в Кочкаре в 1930 году, когда мелкие фермеры перестали приезжать на большой Кочкарский рынок и нам пришлось покупать продукты по самым диковинным ценам. Наше пропитание зависело теперь от продовольственных карточек и закрытых распределителей, которыми весьма неумело управляло правительство.

Путешествуя по Сибири осенью 1930 года, мы столкнулись с тысячами мужчин, женщин и детей, нагруженных сумками и узлами, которых вооруженные винтовками охранники загоняли в пассажирские и грузовые вагоны, зачастую набиваемые так плотно, что не было возможности даже сесть. В какое-то время эти люди заполняли почти каждую станцию, и казалось, для них был использован весь имеющийся подвижной состав.

Эти люди, очевидно, были владельцами небольших крестьянских хозяйств, привыкшими к тяжелому труду, о чем мы могли судить по грубым рукам как мужчин, так и женщин, у них были обветренные лица людей, которые работают на земле. И все они выглядели сбитыми с толку. Казалось, не понимали, что с ними происходит и почему, как и другие русские, которые наблюдали за происходящим. Что ж, эти люди были «кулаками», и их «ликвидировали». И процесс этот описан многими «экспертами» во многих книгах о России.

Я наблюдал за «ликвидацией кулаков» еще до того, как прочитал какие-либо экспертные толкования этого процесса. Мне просто показалось, что большинство мелких сельхозпроизводителей в России под охраной перевозят с одного места жительства на другое. Я не имел представления о том, зачем это делается, как, по-видимому, и большинство русских. Похоже, из Москвы поступил приказ сделать это, и он был исполнен.

Во время одной из наших поездок мы с женой оказались в вагоне «Максим Горький» с некоторыми из тех людей, которых куда-то перевозили. «Максим Горький» – так в те дни русские прозвали грузовой вагон, используемый для перевозки пассажиров. Название это происходило от имени известного русского писателя, который в молодости был бродягой. Позже название запретили.

Из разговора с крестьянами из нашего вагона мы уяснили, что они понятия не имеют, куда их везут и что будут делать, когда доберутся до места назначения. Они сказали, что дома им дали короткое время, чтобы собрать кое-что из личных вещей, а затем принудили уйти, оставив все нажитое.

Эти люди, возможно, были исключением, тогда как другим сказали, куда они направляются, но я в этом сомневаюсь. Все, кого я видел, выглядели совершенно озадаченными.

Этому периоду посвящено много книг, рассказывающих, как и почему ликвидировали кулаков. Авторы расходятся во мнениях по многим пунктам, но я сопоставил наиболее правдоподобные объяснения с тем, что видел сам, чтобы дать представление о происходившем на самом деле.

В предыдущей главе я назвал этот период второй коммунистической революцией и сказал, что она главным образом была направлена против мелких фермеров, которые сохранили свои небольшие участки земли и немногочисленное поголовье домашнего скота во время первой революции. В 1917 году и в последующие годы эти мелкие фермеры с радостью помогли коммунистам отобрать землю, принадлежащую крупным землевладельцам, потому что им была обещана возможность поделить такие земли между собой.

Когда я приехал в Россию в 1928 году, в стране не было ни одного крупного землевладельца, кроме самого государства. Земля была поделена на небольшие участки, каждый из которых обрабатывали мелкий фермер и его семья. Эти мелкие фермеры жили вместе в деревнях, часто на небольшом удалении от своей земли, как это происходило в России веками. Вы не нашли бы во всей стране ни одной фермы, подобной той, что есть у нас в Америке.

Примерно в то время, когда мы прибыли в Россию, штаб коммунистов в Москве решил реорганизовать сельское хозяйство. Им не нравилась идея о том, что мелкие фермеры обрабатывают свои небольшие участки и продают продукцию на базарах и рынках, таких как в Кочкаре, точно так же, как не нравилось существование кочевников-скотоводов, бродящих по степям со своими стадами овец, крупного рогатого скота и молочных лошадей. Эти люди, которые зарабатывали на жизнь земледелием и скотоводством, составляли в то время около 85 процентов населения России, и коммунисты решили, что не смогут осуществить свои планы по индустриализации и социализации страны, пока ситуация с мелкими фермерами останется прежней.

Коммунисты разработали хитроумную схему реорганизации российского сельского хозяйства. Они уже конфисковали все крупнейшие поместья и передали их под государственное управление. Теперь у них появилась идея объединить мелких фермеров в колхозы под контролем государства. Они решили, что будет просто убедить мелких фермеров объединить свои земельные владения и домашних животных и таким образом создать тысячи коллективных хозяйств. Выгода виделась двойная. Мелкие фермеры таким образом утратили бы свое глубоко укоренившееся желание владеть собственной землей и приобрели бы социалистический настрой. В то же время появившиеся колхозы могли бы использовать крупномасштабную сельскохозяйственную технику и применять новейшие технологические методы.

Эта схема была вполне жизнеспособной в России, где для ее введения не нужно было строить ничего нового. Казалось, речь шла всего лишь о том, чтобы убедить мелких фермеров принять эту схему, показав им возможную пользу.

Но мелкие фермеры консервативны; их нелегко убедить принять перемены, особенно такие, которые коренным образом повлияют на устройство их жизни. Кроме всего прочего, некоторые мелкие фермеры были более зажиточными, чем их соседи: имели лишнюю лошадь, пару коров или даже трактор. Эти люди не понимали, почему они должны отдавать свое имущество в колхоз, тогда как другим нечего было отдать. Что еще хуже, первые колхозы не управлялись должным образом, и люди, которые в них работали, едва сводили концы с концами.

Незадолго до этих реформ, чтобы уравнять владения мелких фермеров, власти распорядились разделить фермеров в каждой деревне на три категории: бедняки, середняки и кулаки. Это последнее название вызывало неприятные ассоциации в России, поскольку использовалось до революции для деревенских ростовщиков, которые ссужали за грабительские проценты, постепенно завладели большей частью земли и использовали наемную рабочую силу для ее обработки. Однако теперь оно утратило прежнее значение, потому что коммунистические власти не разрешали ни ростовщичества, ни ипотеки любого рода. Фермеры, зачисленные в кулаки, облагались гораздо большим налогом со своего урожая и дохода, чем другие мелкие фермеры. Эта классификация вызвала много неприязни в деревнях и настроила одну группу против других, что было одной из целей коммунистов. Они решили, что смогут реорганизовать сельское хозяйство с меньшими трудностями, стравив мелких фермеров. В то время термин «кулак» использовался и в отношении любого фермера, который обычно пассивно выступал против коллективизации.

Центральный комитет партии в Москве отдал приказ ускорить процесс коллективизации, но местные власти сообщили, что мелкие фермеры сопротивляются. Прежде всего они обвиняли кулаков, которые, по их утверждению, убеждали других крестьян не вступать в колхозы. В Москве решили принять безотлагательные меры, чтобы преодолеть противостояние в деревнях, и объявили, что кулаки должны быть ликвидированы как класс.

Было приказано в каждой деревне определить своих кулаков. Принципы классификации были весьма приблизительны, и от этого у чиновников сформировались совершенно разные представления о том, кто такой кулак. Один автор определил кулака как мелкого фермера, у которого семь кур вместо шести, и это определение, похоже, не сочли ошибочным в некоторых деревнях, так как оно было ближе к истине, чем определение кулака как богатого крестьянина. По нашим меркам, в 1930 году в России не было богатых фермеров. Некоторые деревни сообщили, что у них нет никаких кулаков. Власти возразили: «У вас должны быть кулаки. В каждой деревне есть кулаки». Поэтому местные руководители определили несколько семей, которые можно было бы отнести к кулакам.

Несколько сотен тысяч семей в тысячах деревень были отнесены к категории кулаков, и начался процесс их ликвидации. Во-первых, они были изгнаны из своих домов, у них отобрали мебель, домашних животных и все, кроме нескольких личных вещей. Конфискованные дома и имущество были переданы колхозу с целью использования для клубов и правлений.

Затем лишенных всего мелких фермеров вместе с семьями стали сгонять в районные центры, откуда отправляли в какую-нибудь отдаленную часть страны. Можно себе представить, к каким беспорядкам и неразберихе привело все это в деревнях. Мелкие фермеры, которых не причислили к кулакам, активно участвовали в процессе ликвидации, потому что многие из них завидовали своим более зажиточным соседям, а другие надеялись извлечь для себя какую-то пользу.

Надзор за кулаками и их семьями после раскулачивания был возложен на местные органы охраны общественного порядка, достаточно хорошо организованные, чтобы справиться с этой задачей. На мой взгляд, ликвидация кулачества была основана не только на стремлении реорганизовать сельское хозяйство, но и на необходимости привлечь новую неквалифицированную рабочую силу в промышленность в этот период. Я могу засвидетельствовать, что нам было трудно набирать достаточное количество шахтеров, и я полагаю, что такое положение дел было и в других промышленных центрах. Жилищные условия в этих местах все еще оставались плохими, нехватка продовольствия была велика, розничные магазины скудно снабжались, и не было никакой надежды на улучшения в ближайшей перспективе. Поэтому рабочие постоянно находились в поиске более приемлемых условий жизни, отчего текучка кадров была ужасающей и очень вредила производству.

Мне кажется, что в штаб-квартире коммунистов в Москве вполне возможен был следующий разговор. Один из крупных коммунистических функционеров: «Ну, что мы будем с этим делать, мы же не сможем реализовать наши планы индустриализации, если у нас не будет нескольких миллионов рабочих. Нас не поймут, если мы принудительно заставим рабочих оставаться на своих местах. Что мы можем сделать?» И кто-то, возможно, предложил: «А почему бы не ликвидировать кулачество? Мы можем убить двух зайцев одним выстрелом: убрать из деревень этих настырных мелких сельхозпроизводителей, где они препятствуют нашему плану коллективизации, и в то же время получить много промышленной рабочей силы». Было такое или не было, но обездоленные мелкие фермеры вскоре стали рабочими на шахтах, заводах и в лесах.

Я впервые непосредственно столкнулся с шахтерским трудом кулаков в 1931 году, когда работал главным инженером группы медных рудников на Северном Урале. Однажды на здешние шахты прибыло несколько железнодорожных составов с раскулаченными и их семьями под вооруженной охраной. Мне сказали, что их привезли из деревень, расположенных за две тысячи миль отсюда. Они провели в пути несколько недель, так как в то время железные дороги были перегружены еще больше, чем сейчас, и представляли собой довольно печальное зрелище.

Вся эта группа была направлена на работу в одну шахту, что облегчило охранникам возможность следить за ними и позволило избежать любого конфликта между этими людьми и остальными шахтерами. Я видел довольно много этих кулаков, так как по долгу службы должен был научить их добывать руду. В прошлом крестьяне, они, естественно, не знали ни одного из процессов золотодобычи.

Все новоприбывшие, казалось, были совершенно сбиты с толку тем, что с ними произошло, и лишь немногие из них осмеливались жаловаться. Понять их состояние было нетрудно. Они потеряли свои дома, были насильственно выселены с земель, на которых жили несколько поколений их предков, им приходилось выполнять незнакомую работу в непривычной обстановке. Позже я узнал, что многие из них никогда раньше не выезжали за пределы своих маленьких деревень.

Они жили почти так же, как и другие шахтеры, уровень жизни которых в то время по американским меркам был невероятно низким. Это был период, когда остро стояла проблема нехватки продовольствия, и отчасти потому, что эти кулаки больше не обрабатывали свою землю. Но они получили свою долю того, что было доступно. Их поселили в старые дома – по нашему представлению, убогие лачуги, – где до революции жили шахтеры. Однако со временем некоторые из них построили собственные дома, более благоустроенные.

Продолжительность рабочей смены и ставки оплаты для кулаков были такими же, как и для других шахтеров, за исключением того, что кулаки выплачивали часть своей заработной платы в фонд для ухода за престарелыми и инвалидами из своей собственной группы. Они могли свободно передвигаться по району, площадью несколько миль, при условии отмечаться раз в неделю в надзорных органах.

Немногие из этих людей предприняли попытки сбежать. Казалось, большинство утратило дух неповиновения, который у них, возможно, был раньше. Время от времени двое или трое из них уходили и пропадали навсегда; я так никогда и не узнал, что случилось с беглецами. Власти с самого начала пытались убедить их смириться с обстоятельствами; те, кто так и поступил, вскоре получили утраченные гражданские права и даже небольшие привилегии.

Позже я столкнулся с аналогичными группами бывших фермеров, занятых принудительным трудом на золотых, медных и цинковых рудниках, на которых работал в нескольких частях страны. Обычно их держали на работе отдельно, в целях удобства надзора, хотя в обычной жизни они не были изолированы и свободно контактировали с остальными шахтерами.

Когда они попадали в шахту, добыча обычно падала в течение шести месяцев или дольше, а затем снова постепенно поднималась. Кулаки, самые хваткие и деловитые на селе, приобретя профессиональный опыт, становились и превосходными шахтерами.

Я не знаю, сколько из этих кулаков было отправлено на принудительные работы, но встречался с ними повсюду в восточных районах России, и не только на шахтах, но и на заводах и лесозаготовках, а также на строительстве плотин, железных дорог, каналов и электростанций. Рабочих из числа кулаков было так много, что органы внутренних дел, похоже, превратились в крупнейшего поставщика рабочей силы в России.

У силовых структур было преимущество перед другими советскими организациями – они всегда могли рассчитывать на постоянный приток рабочей силы, независимо от того, какие условия жизни существуют там, где необходимо выполнить задачу. Кулаки сформировали костяк великой армии принудительного труда, которая с тех пор работает в России. В этой армии смешивались убийцы, воры и прочие преступники с такими группами, как кулаки, чьи преступления носили иной характер.

Коммунистические власти, похоже, были очень довольны результатами ликвидации кулачества. Все было примерно так, как они планировали: позволило сломить противостояние коллективизации на селе и в то же время обеспечило приток столь необходимой постоянной рабочей силы в новые промышленные центры.

Конечно, то время было тяжелым для народа России. И особенно жестоким по отношению к кулакам, которые не были преступниками в привычном смысле этого слова, но тем не менее с ними годами обращались как с преступниками. Некоторым из них подолгу не удалось отработать свои «преступления». При этом страдало и остальное население России, годами испытывая нехватку продовольствия, потому что ликвидация кулачества лишила земледелие умелых, предприимчивых работников. Раскулачивание также привело к тому, что многие уничтожили своих домашних животных, так что спустя почти десять лет в России все еще ощущалась нехватка мяса и молочных продуктов.

Не знаю, принесла ли в долгосрочной перспективе ликвидация кулаков какую-либо пользу нашим шахтам. Правда, мы получили столь необходимую рабочую силу – толковых людей, которых можно было быстро обучить. Но нам годами приходилось мириться с нехваткой продовольствия, из-за чего все наши рабочие были в плохой форме для полноценного производства.

Глава 8

Что-то не так с медью

В последние годы я читал книги, в которых пытались объяснить происходящее в России в период моей работы в этой стране. Интересно отметить, что многие авторы выбирают 1930 год как самый критический со времен Гражданской войны для политической группы, находящейся у власти. В 1930 году, полагают эти наблюдатели, было неясно, завершится ли победой борьба с мелкими фермерами, а тем временем нехватка продовольствия становилась настолько острой, что промышленные рабочие были на грани мятежа.

Авторы большинства книг о России – либо туристы, которые почти никогда не сообщают ничего ценного, либо те, кого русские назвали бы специалистами. Эти последние очень любят изучать данные, предоставленные им советскими властями. Меня не удивляет, что у таких наблюдателей, сидящих в Москве, читающих обеспокоенные статьи в московских газетах и видящих, что страна действительно испытывает нехватку продовольствия, возникло представление о том, что промышленные рабочие на грани восстания против властей.

Но я провел этот период в рядах промышленной армии, вкалывая, как и окружающие меня рабочие, чтобы удовлетворить растущие требования к добыче. И у меня никогда не возникало ощущения, что рабочие на грани бунта. Это правда, что даже в нашем тресте, где условия были лучше, чем в среднем по стране, рабочих – мужчин и женщин – заставляли работать все более интенсивно, и условия жизни почти во всех отношениях становились все менее сносными, чем в 1928 году или ранее. Промышленных рабочих все более и более уплотняли в любом доступном жилье в заводских и шахтерских городах, а запасы продуктов и одежды, даже с учетом преимуществ продовольственных карточек и закрытых распределителей, становились далеко не достаточными. Это был период, неприятный для всех.

Оглядываясь на те времена, я думаю, что люди были чрезмерно заняты, чтобы помышлять о восстании. Они слишком часто оказывались в новом окружении, чтобы организовать какое-либо оппозиционное движение. Вероятно, правда, что действия властей в то время пользовались поддержкой лишь небольшой части населения. Большинство населения в России было крестьянским, и значительной части этих людей не нравилось то, что происходило. Но коммунистические лидеры владели всем важным оружием и использовали его с большим мастерством. Они разместили свои «ударные отряды» в нужном месте, чтобы добиться должных результатов.

Я не думаю, что какая-либо группа людей пыталась сделать так много всего и одновременно в какой-нибудь другой период истории, разве что, возможно, во время войны. Происходящее напоминало войну и на самом деле было войной. Коммунисты показали, что считают ситуацию таковой, используя военные термины в своих газетах и журналах, на радиостанциях и в публичных выступлениях на шахтах, заводах и в деревнях. Коммунистические пропагандисты – «люди четырех минут», тут и там кричали об одной «победе» за другой на одном «фронте» за другим. Методика, разработанная во время мировой войны, была улучшена и использована и для этого нового типа сражений. Всякий, кто становился на пути любой из коммунистических кампаний, был назван «врагом», и вся мощь пропагандистской машины обрушивалась на таких людей. Однако сомнительно, чтобы власти в Москве хотели, чтобы эта кампания осуществлялась так безжалостно, как это было. Позже я встретил немало людей, которые были сурово наказаны за некоторые принятые ими меры.

Неудивительно, что при таком множестве событий, происходящих одновременно и среди такой преднамеренно поднятой шумихи, русский народ был слишком сбит с толку, чтобы думать о каком-либо бунте. Такого масштабного переселения людей я никогда раньше не видел и надеюсь не увидеть снова. С одной стороны, миллионы мелких фермеров были с корнем вырваны из мест, где, как они считали, проведут всю жизнь, и переброшены в отдаленные края, к новым занятиям. С другой стороны, миллионы необученных или слабо обученных мужчин и женщин отправляли в отрасли промышленности, которые возникали из ничего, под надзор других мужчин и женщин, имеющих почти такое же слабое представление о том, что с этим делать. По выражению одного американского комика, это было «колоссально».

Так получилось, что наша золотодобывающая промышленность оказалась оазисом спокойствия во всем этом хаосе. Серебровский был первоклассным организатором и заложил прочную основу для этой быстро развивающейся отрасли. Вызывая доверие своей уверенностью, он собрал группу управленцев и инженеров, которые быстро освоили дело и хлынули на производство из его новых учебных заведений, как только получили основные теоретические знания.

Мы с самого начала были привилегированной группой, и система фаворитизма еще более подкрепилась введением продовольственных карточек и закрытых распределителей. Эта система также сыграла определенную роль в формировании преданности коммунистическому режиму. Предпочтение обычно оказывалось работникам, объединенным в большие группы, у которых было больше возможностей собраться вместе и обсудить ситуацию. Именно они получили доступ к лучшей еде и промышленным товарам, нежели разрозненные группы. Оглядевшись вокруг и убедившись, что находятся в лучшем положении, чем некоторые другие, представители этих групп почувствовали, что они кровно заинтересованы в сохранении такого положения вещей.

Во второй половине 1930 года наш трест был объединен с медно-свинцовым в один гигантский трест цветных металлов. Хотя в то время я этого не знал, но шаг этот принес мне немало проблем. Медные и свинцовые рудники доставляли немало беспокойства властям, и они поручили Серебровскому взять их под контроль в дополнение к золотодобывающим и выяснить, как исправить положение.

Москва вложила огромные средства в медные и свинцовые рудники; было привезено лучшее современное оборудование и наняты зарубежные специалисты самых разных направлений. Однако производство не дало результатов, соизмеримых с количеством затраченных средств и энергии. Даже с поправкой на тот факт, что в качестве шахтеров привлекали неподготовленных крестьян и многими шахтами руководили инженеры-новички, только что окончившие краткосрочные курсы, результаты были удручающие.

Наш трест «Главзолото», хотя теоретически и подчинялся Народному комиссариату тяжелой промышленности, фактически сохранял независимое положение благодаря личному влиянию Серебровского в Кремле и его тесным отношениям с Орджоникидзе. Но медными и свинцовыми рудниками руководили ведущие коммунистические лидеры на Урале, и в частности Юрий Пятаков, заместитель наркома тяжелой промышленности, старый большевик, как и Серебровский.

К этому времени я уже наладил отношения с некоторыми русскими и был в курсе циркулирующих сплетен о том, что между Серебровским и Пятаковым весьма натянутые отношения. Мой шеф был очень прямолинеен и не щадил ничьих чувств, когда знал, что должен сказать правду, хотя характером обладал сдержанным. В тресте шутили, что Серебровский кричал и ругался только на тех, кто ему симпатичен; если же с кем-то он всегда был вежлив, это считалось верным признаком того, что человек ему не нравится.

Но он ясно дал понять, что Пятаков ему не нравится. Говорили, будто он неоднократно публично заявлял, что не доверяет Пятакову. Поэтому для Пятакова стало пощечиной, когда медные и свинцовые рудники передали Серебровскому. В то время все это я счел не важным, но позже пережил из-за этого некоторые из моих самых драматичных событий в России.

Сообщалось, что хуже всего обстоят дела на медных рудниках Уральского горного региона, в то время самого перспективного для добычи полезных ископаемых в России, на который затратили львиную долю средств, доступных для отрасли. Американских горных инженеров десятками нанимали для работы в этой области, и сотни американских техников привлекли для обучения рабочих в шахтах и на заводах. По четыре или пять американских горных инженеров назначили на каждый из крупных медных рудников Урала, работали здесь также американские металлурги.

Все эти люди были тщательно отобраны. В Соединенных Штатах у них имелись отличные послужные списки. Но, за очень редким исключением, результаты, которых они достигали в России, вызывали разочарование. Когда Серебровский получил контроль над медными и свинцовыми рудниками наряду с золотыми, он захотел выяснить, почему эти заграничные специалисты не достигли должных результатов, и в январе 1931 года отправил меня вместе с американским металлургом и русским политработником изучить состояние дел на уральских рудниках, попытаться выяснить суть проблем и наметить пути их устранения.

Нам не потребовалось много времени, чтобы убедиться, настолько плохой была ситуация с точки зрения инженера. Имейте в виду, что к этому времени я проработал на российских шахтах уже почти три года и знал, чего ожидать. Но я работал почти исключительно на золотодобывающих рудниках нашего треста и был буквально поражен, когда увидел, насколько хуже условия на медных и свинцовых рудниках.

Прежде всего, мы обнаружили, что американские инженеры и металлурги не получали вообще никакого содействия; им не потрудились предоставить компетентных переводчиков, а в некоторых местах у них не было возможности связаться с российскими инженерами и управленцами. Большинство из них старались честно отработать свои деньги; они тщательно обследовали шахты, к которым были приписаны, и давали рекомендации по эксплуатации, которые позволили бы получить стопроцентные результаты, будучи своевременно применены на производстве. Но эти рекомендации либо никогда не переводились на русский язык, либо были отложены в долгий ящик.

Ситуация среди русских руководителей и рабочих оказалась не менее плачевной; я столкнулся с таким упадническим настроением, какого никогда не встречал среди сотрудников золотых приисков, работающих под руководством Серебровского. Как раз отношение к работе людей, с которыми я стал общаться, как только мы начали решать проблемы медно-свинцового треста, произвело на меня более неблагоприятное впечатление, чем что-либо еще.

Наш трест управлялся во всех отношениях лучше, чем медно-свинцовая промышленность, и прежде всего у персонала был другой настрой. Нашим рабочим иногда не хватало еды, и они ворчали, но более или менее добродушно. Все, кто был связан с золотодобывающим трестом, понимали, что мы продвигаемся вперед, и ощущение грядущего успеха компенсировало проблемы.

Но на медных и свинцовых рудниках все было по-другому. Их словно окутывала атмосфера неудачи. Нехватка продовольствия и потребительских товаров здесь была еще острее из-за плохо организованного распределения. Также ощущалась серьезная нехватка оборудования, в основном из-за того, что станки и инструменты, закупленные за границей и произведенные на советских заводах, были бездарно распределены, что не позволяло получить наилучших результатов. Используемые методы добычи полезных ископаемых были настолько неправильными, что даже студент-первокурсник инженерной специальности мог бы указать на большинство ошибок. Вскрывались участки, слишком большие для контроля, и руду вывозили без надлежащего крепления шахт. При попытке ускорить добычу до завершения необходимых подготовительных работ несколько лучших шахт были сильно повреждены, а некоторые рудные тела были на грани того, чтобы оказаться утерянными безвозвратно. В нескольких шахтах произошли значительные обвалы, во многих других – пожары, что привело к потере ценной руды.

Я никогда не забуду ситуацию, с которой мы столкнулись в Калате. Здесь, на Северном Урале, находилось одно из самых важных в России месторождений меди, состоящее из шести рудников, флотационной обогатительной фабрики и плавильного завода с доменными и отражательными печами. Некоторое время назад сюда были назначены семь высококлассных американских горных инженеров, получавших очень большую зарплату. Любой из них, если бы ему дали такую возможность, мог бы привести это производство в надлежащий порядок за несколько недель.

Но к моменту прибытия нашей комиссии они погрязли в бюрократической волоките. Их рекомендациями пренебрегали; им не поручили никакой конкретной работы; они не смогли донести свои идеи до российских инженеров из-за незнания языка и отсутствия компетентных переводчиков. Им настолько опротивела сложившаяся ситуация, что они были почти полностью заняты управлением «американским пансионом», который создали для себя. Эти дорогостоящие инженеры, в которых в то время так остро нуждалась Россия, по очереди работали бухгалтерами, управляющими и снабженцами в их маленьком доме с кухней и спальней, и это почти все, что они делали. Должен сказать, что их таланты с большим успехом реализовались в этой ограниченной области; я не встречал лучшего пансиона в России.

Но, конечно же, они были недовольны такими условиями, как и все остальные американские инженеры, которых мы опрашивали на других шахтах. Они выбились из сил, пытаясь получить назначение на какую-нибудь должность, где могли бы заниматься конструктивной работой. Конечно, они знали, что было технологически не верно с шахтами и заводами в Калате и почему отдача производства составляла лишь малую долю той, какой должна была быть при наличии всего необходимого оборудования и персонала.

Наша комиссия посетила практически все крупные медные рудники на Урале и провела их тщательную инспекцию. Мы обнаружили, что условия повсюду были примерно такими, как в Калате. Над этими шахтами также висела мрачная атмосфера пораженчества, что стало новым для меня опытом в России. Мы потратили некоторое время на систематизацию собранных нами данных и наконец представили отчет Серебровскому.

Хотел бы упомянуть, что, несмотря на ужасающее положение дел, которое я описал, в советских газетах не трубили о «вредителях» на уральских медных рудниках. Это было любопытное обстоятельство, потому что в то время коммунисты обычно приписывали умышленному саботажу основную часть неразберихи и беспорядка в промышленности. Однако на Урале коммунисты, контролировавшие медные рудники, хранили удивительное молчание по этому поводу.

В июле 1931 года, после того как Серебровский изучил отчет нашей комиссии, он решил направить меня в Калату в качестве главного инженера, поручив разобраться, как наилучшим образом поступить с этим крупным предприятием. Он послал со мной русского коммуниста-управленца, который не имел специальных знаний в горном деле, но был наделен абсолютными полномочиями и, по-видимому, получил указание предоставить мне полную свободу действий. С ним у меня не возникало ни малейших проблем, потому что он имел достаточно здравого смысла, чтобы не претендовать на какие-либо экспертные знания и не вмешиваться в дела людей, имеющих инженерную подготовку.

Семь американских инженеров заметно оживились, когда обнаружили, что у нас достаточно полномочий, позволяющих преодолеть бюрократическую волокиту и нормально работать. И в течение следующих нескольких месяцев они забросили свой пансион и в соответствии с американской шахтерской традицией спускались под землю вместе со своими рабочими.

Вскоре дела пошли на лад, и за пять месяцев производство выросло на 90 процентов.

Коммунист-управленец был основательным человеком; он глубоко вникал в то, что мы делаем и как мы это делаем. Но русские инженеры на этих шахтах, почти все без исключения, были высокомерны и непробиваемы. Они возражали против каждого предложенного нами улучшения. Я не привык к подобным вещам; русские инженеры на золотых рудниках, где я работал, никогда так себя не вели. Я не мог толком понять этих инженеров, но предположил, что они испытывают зависть и не хотят, чтобы американцы преуспели там, где они потерпели неудачу.

Однако мне все же удалось опробовать свои методы на этих шахтах, потому что приехавший со мной управленец поддерживал все мои предложения. И когда новые технологические приемы дали результат, российские инженеры наконец поняли и поддержали идею. Мне показалось, что сама атмосфера в этих местах улучшилась; а между тем территория простиралась более чем на тридцать миль и соединялась узкоколейной железной дорогой. Большинство месторождений еще до революции разработали иностранные концессионеры.

По прошествии пяти месяцев я решил, что могу спокойно покинуть предприятие. Семь американских инженеров успешно работали и, хотя им по-прежнему мешало незнание русского языка, получили возможность своевременно доносить и реализовывать свои идеи. К делу своему они относились достаточно трепетно. Шахты и заводы были полностью реорганизованы; казалось, не существовало веских причин, помешавших производству оставаться на вполне удовлетворительном уровне, которого мы достигли.

Я составил подробные инструкции на будущее, которые помогли бы воплотить в жизнь семь американских инженеров. Я подробно растолковал их все русским инженерам и коммунисту-управленцу, который начал получать некоторое представление о горном деле. Он заверил меня, что мои рекомендации будут исполняться неукоснительно, и я уехал, довольный собой, с чувством выполненного поручения. Производственные показатели на этих шахтах значительно улучшились, и я льстил себя надеждой, что заложены прочные основы для будущего прогресса. Я никогда не питал больших надежд на будущий успех советского проекта, чем когда покидал Калату. Полагаю, мне повезло, что я не мог предвидеть, как пойдут в будущем дела на этих шахтах; это могло бы полностью отбить у меня охоту продолжать работу в России.

Глава 9

У меня возникли подозрения

Весной 1931 года, после нескольких месяцев напряженной работы, я решил провести короткий отпуск в Европе – «съездить ненадолго», как обычно описывают такую поездку иностранцы в России. Я обратился за разрешением к Серебровскому, и он спросил, не хотел бы я совместить приятное с полезным. Он сказал мне, что в Берлин направляется большая закупочная комиссия под руководством Юрия Пятакова, который, как вы помните, был тогда заместителем народного комиссара тяжелой промышленности. Приобретать планировали дорогостоящее оборудование для добычи полезных ископаемых. Серебровский предложил мне консультировать комиссию по таким закупкам.

Я согласился и прибыл в Берлин примерно в то же время, что и комиссия. Она состояла из пятидесяти человек, возглавляемых несколькими видными коммунистическими деятелями, главным из которых был Пятаков. Сопровождали их секретари, клерки и технические советники. Были также два американских инженера, которые приехали, чтобы дать технические консультации по другим видам оборудования.

Российские члены комиссии, казалось, не слишком обрадовались моему присутствию. Их отношение заставило меня вспомнить слухи о неприязни между Пятаковым и Серебровским, и я решил, что вызвал настороженное отношение, потому что меня считали человеком Серебровского. Но я сказал им, что Серебровский поручил мне подтвердить необходимость каждой покупки оборудования для добычи полезных ископаемых, и они согласились проконсультироваться со мной.

Среди прочего, комиссия представила заявки на несколько десятков шахтных подъемников мощностью от ста до тысячи лошадиных сил. Обычно эти подъемники состоят из механизмов, установленных на фундаменте из двутавровых балок.

Комиссия запросила расценки на основании числа пфеннигов за килограмм. Несколько концернов подали предложения, но была значительная разница в стоимости – около пяти или шести пфеннигов за килограмм – между большинством заявок и сделанными двумя концернами, предложившими наименьшую цену. Такая разница заставила меня внимательно изучить спецификации, и я обнаружил, что фирмы, которые предложили самые низкие расценки, заменили легкую сталь основания, указанную в первоначальных спецификациях, на чугун и, если бы их предложения были приняты, русские в общей сложности заплатили бы больше, потому что чугунный фундамент был бы намного тяжелее стального.

Это была нечистоплотная уловка, и я, естественно, был горд собой, сделав такое открытие, и поспешил сообщить о своих выводах членам российской комиссии. К моему удивлению, русские были совсем не довольны. На меня даже оказали значительное давление, чтобы я одобрил сделку, сказав, что я неправильно понял, чего от меня хотят.

Я был уверен в своей правоте и не смог понять их позицию. В конце концов я сказал им, что, если они купят эти подъемники, вся ответственность ляжет на них, а я позабочусь о том, чтобы мое противоположное мнение было особо оговорено. Только после моего решительного заявления они сдались.

Этот инцидент оставил у меня неприятный осадок. Либо эти русские были слишком заносчивы, чтобы признать, что проглядели очевидную подмену в спецификациях, либо на то была какая-то личная причина и, возможно, речь шла о взяточничестве, подумал я. Если бы я не обнаружил подмену стали на чугун в спецификациях, комиссия могла бы вернуться в Москву и отрапортовать, насколько успешно удалось сбить цены на шахтные подъемники, тогда как немалые деньги были бы заплачены за много никчемного чугуна и немецкие концерны могли бы выплатить значительные суммы в виде взяток.

Но я выполнил свой долг, и в конце концов комиссия закупила правильный тип подъемников, не причинив вреда государственным интересам. Я решил никому ничего не говорить об этом деле.

Я забыл об этом инциденте и не вспоминал о нем до тех пор, пока весной 1932 года не отправился домой из-за болезни. Вскоре после возвращения в Москву мне сообщили, что медные рудники в Калате находятся в очень плохом состоянии; добыча упала еще ниже, чем была до того, как я провел реорганизацию в предыдущем году. Эти известия ошеломили меня; я не мог понять, как дела могли настолько ухудшиться за столь короткое время, если до моего отъезда все, казалось, шло так хорошо.

Серебровский попросил меня вернуться в Калату. Там я застал удручающую сцену. У всех американцев закончились двухлетние контракты, которые никто не озаботился продлить, и они разъехались по домам. За несколько месяцев до моего приезда коммунист-управленец, который под моим руководством кое-чему научился в горном деле, был отстранен комиссией, присланной из Свердловска, штаб-квартиры коммунистов на Урале. Комиссия признала его несведущим и неэффективным руководителем, хотя ничто в его послужном списке на это не указывало, и назначила вместо него – удивительное дело! – председателя следственной комиссии.

Во время моего предыдущего пребывания на шахтах мы увеличили производительность доменных печей до семидесяти восьми тонн на квадратный метр в день; теперь вернулись к прежней производительности в сорок-сорок пять тонн. Хуже всего было то, что тысячи тонн высококачественной руды были безвозвратно потеряны из-за внедрения в двух шахтах методов, от которых я намеренно предостерегал во время предыдущего визита.

Мы, американские инженеры, разработали для некоторых шахт в Калате более производительную систему обработки очистных забоев и сумели внедрить ее, несмотря на упорное противодействие российских инженеров. Однако мы знали, что этот метод нельзя безопасно применять в других шахтах, и я тщательно и подробно объяснил причины этого как бывшему управленцу-коммунисту, так и инженерам. Для полной уверенности, что правильно понят, я оставил письменные инструкции, предостерегая от широкого распространения этого метода.

Но теперь я узнал, что почти сразу после отъезда американских инженеров те же русские инженеры, которых я предупреждал об опасности, применили этот метод на оставшихся шахтах, в результате чего шахты обрушились и много руды было потеряно безвозвратно.

Сильно обескураженный, я принялся за работу, чтобы попытаться хотя бы частично восстановить утраченные позиции. Атмосфера в коллективе произвела на меня впечатление неприятной и нездоровой. Новый менеджер и его инженеры были мрачны и ясно давали понять, что не хотят иметь со мной дела. В это время на Урале остро не хватало продовольствия, и рабочие пребывали в таком отвратительном настроении, какого я прежде не видел. Условия жизни ухудшались вместе с падением производства.

Я делал все возможное, чтобы снова сдвинуть дело с мертвой точки; но рядом со мной не было семи американских инженеров и дружелюбного управленца-коммуниста, которые помогали бы мне, как раньше. А однажды я обнаружил, что новый управленец тайно отменял почти все мои приказы. Я понял, что больше нет смысла оставаться, и первым же поездом вернулся в Москву. Я был настолько удручен, что готов был подать в отставку и навсегда покинуть Россию.

Добравшись до Москвы, я в точности доложил Серебровскому о том, с чем столкнулся в Калате. Он отмахнулся от моих слов об отставке и сказал, что сейчас я нужен больше, чем когда-либо, и не должен думать об отъезде. Я возразил: мне бесполезно пытаться наладить работу в России, если я не могу добиться сотрудничества с людьми на шахтах.

– Вам не нужно беспокоиться об этих людях, – сказал он. – С ними разберутся.

Он сразу же инициировал расследование, и через короткое время директор шахты и несколько инженеров были привлечены к суду за саботаж. Управляющий получил десять лет, максимальный тюремный срок в России, а инженеры меньшие сроки. Доказательства указывали на то, что они намеренно устранили бывшего управляющего, чтобы разрушить шахты.

В то время я был уверен, что за всем этим кроется нечто большее, чем небольшая группа людей в Калате; но, естественно, не мог предостеречь Серебровского от противодействия видных членов его коммунистической партии. Я никогда не вмешивался в политику, но был уверен: что-то не так в высшем политическом руководстве Урала, и согласился остаться в России только после того, как Серебровский пообещал, что меня не отправят работать на медные рудники Урала.

У моего нежелания возвращаться на Урал была и еще одна веская причина. Однажды, во время моего первого приезда в Калату, я вышел прогуляться с другим американским инженером от одной шахты к другой. Мы несколько минут постояли на отвале руды возле одной из шахт. Наши силуэты отчетливо вырисовывались на фоне неба. Внезапно мимо меня засвистели пули, и я, не теряя времени, бросился в укрытие. Это был неспокойный период, и в советских чиновников нередко стреляли и даже убивали, но я не представлял, чтобы эти пули предназначались мне. Однако впоследствии, обдумывая эти события, начал сомневаться.

Я изучил всю информацию, которую смог разыскать, о судебном процессе над управляющим и инженерами в Калате. Мне представлялось очевидным, что подбор членов этой комиссии и их поведение в Калате напрямую связаны с партийной верхушкой в Свердловске, которая должна быть обвинена либо в преступной халатности, либо в фактическом участии в событиях, произошедших на этих шахтах.

Однако первый секретарь Уральского обкома ВКП(б) по фамилии Кабаков занимал этот пост с 1922 года, на протяжении всего периода наибольшей активности в развитии горнодобывающей промышленности Урала. По какой-то причине, которая мне никогда не была ясна, он пользовался полным доверием Кремля и считался настолько могущественным, что его неформально называли «большевистским королем Урала».

В биографии этого человека не было ничего, что могло бы оправдать ту репутацию, которую он имел. При его долгом правлении Урал, один из богатейших полезными ископаемыми регионов России, получавший почти неограниченные средства для развития, никогда не достигал должных масштабов производства.

Комиссия в Калате, члены которой позже признались, что прибыли туда с вредительскими намерениями, была направлена непосредственно из штаба этого человека, и все же, когда доказательства были обнародованы на суде, против Кабакова не было выдвинуто никаких обвинений. Я сказал в то время некоторым своим русским знакомым, что истинные масштабы происходящего на Урале до сих пор не вскрыты и это исходит откуда-то сверху.

Все стало яснее после судебного процесса в январе 1937 года, когда Пятаков вместе с несколькими сообщниками на открытом судебном заседании признались, что занимались организованным саботажем на железных дорогах, шахтах и других промышленных предприятиях с начала 1931 года. Через несколько недель после того, как этот процесс закончился и Пятакова приговорили к расстрелу, первого секретаря Уральского обкома ВКП(б) Кабакова, чьим близким соратником был Пятаков, арестовали по обвинению в соучастии в этом заговоре.

Меня особенно заинтересовала та часть признания Пятакова, которая касалась его действий в Берлине в 1931 году, когда он возглавлял закупочную комиссию, в которую я был назначен консультантом по техническим вопросам. Мне стало ясно, почему русские из окружения Пятакова были недовольны, когда я обнаружил, что немецкие концерны заменили легкую сталь чугуном в спецификациях шахтных подъемников.

Пятаков показал, что антисталинские заговорщики, возглавляемые находящимся в изгнании Львом Троцким, бывшим народным комиссаром по военным делам, нуждались в средствах в иностранной валюте, чтобы создать фонд для своей работы за границей. Он сказал, что внутри России, где многие заговорщики занимали важные посты, получить средства было легко, но советские бумажные деньги не годились за границей. Сын Троцкого, Седов, по словам Пятакова, разработал схему получения иностранной валюты, не вызывающую подозрений.

На суде Пятаков показал, что по предварительной договоренности познакомился с Седовым в Берлине в 1931 году в ресторане рядом с зоопарком. Он добавил: «Седов сказал, что от меня требуется только одно, а именно чтобы я разместил как можно больше заказов у двух немецких фирм, и что он, Седов, позаботится о получении от них необходимых сумм, имея в виду, что я не буду особенно взыскателен к ценам».

При допросе прокурором Пятаков добавил, что от него не требовалось красть или переводить советские деньги, а только размещать как можно больше заказов в упомянутых фирмах. Он сказал, что не имел никаких личных контактов с представителями этих фирм, все организовывали другие, он должен был только заключать нужные контракты.

Пятаков свидетельствовал: «Сделать это было очень просто, особенно потому, что я имел очень много возможностей, и достаточно большое количество заказов поступило в эти фирмы». Он добавил, что в случае с одной фирмой действовать, не вызывая подозрений, было легко, потому что сама фирма имела прекрасную репутацию и речь шла просто о том, чтобы заплатить немного завышенные цены.

Затем на суде были даны следующие показания:

Пятаков. Но что касается другой фирмы, было необходимо убедить и оказать давление, чтобы сделать закупки именно у нее.

Обвинитель. Следовательно, вы также переплатили этой фирме за счет советского правительства?

Пятаков. Да».

Затем Пятаков сказал, что Седов не пояснил ему, каковы были условия и какова методика перевода денег, но заверил его, что, если Пятаков разместит заказы в этих фирмах, Седов получит средства для специального фонда.

Этот отрывок из признания Пятакова, на мой взгляд, является правдоподобным объяснением того, что происходило в Берлине в 1931 году, когда я заподозрил неладное, потому что русские, работавшие с Пятаковым, пытались убедить меня одобрить покупку шахтных подъемников не только слишком дорогих, но и бесполезных в шахтах, для которых они предназначались. Тогда мне было трудно поверить, что эти люди обычные взяточники, поскольку они, казалось, не были делягами, пекущимися о собственном благополучии. Но до революции они были опытными политическими заговорщиками и теперь шли на риск ради своего дела.

Конечно, у меня нет возможности узнать, действительно ли политический заговор, упомянутый в признаниях на этом процессе, был организован так, как об этом говорили заключенные. Я никогда не пытался следить за всеми тонкостями политических схваток в России и не понял бы, о чем говорят антиправительственные заговорщики, если бы они попытались втянуть меня в свои дела, чего, кстати сказать, никто из них никогда не делал.

Но я абсолютно уверен, что в Берлине в 1931 году, в период, упомянутый Пятаковым на суде, происходило нечто странное. Я уже говорил, что полученный в то время опыт озадачивал меня в течение многих лет, и я не мог найти никакого разумного объяснения, пока не прочитал показания Пятакова в московских газетах во время его судебного процесса.

Еще одна часть этого свидетельства, в которую некоторым московским журналистам было трудно поверить, заключалась в том, что немецкие фирмы платили комиссионные Седову. Но я уже упоминал выше, что русские эмигранты имели привычку получать комиссионные от немецких фирм за то, что они использовали свое предполагаемое влияние, чтобы подтолкнуть советский бизнес в их сторону. Менеджеры этих немецких фирм могли счесть Седова одним из таких русских эмигрантов и заключить с ним такую же сделку, как те, что, как мне известно, они годами заключали с другими эмигрантами.

В таких случаях обычной процедурой для немецких фирм было просто включить обещанные комиссионные в цены продукции, и, если русские соглашались с этими ценами, больше ничего не требовалось. Но в случае с шахтными подъемниками комиссия, должно быть, была настолько высока, что фирме пришлось подделывать спецификации, чтобы оправдать прибыль. Это привлекло мое внимание, и сделка была блокирована. Пятаков подтвердил, что оказывал давление, чтобы провести некоторые сделки, а я уже рассказал, как давление оказывали на меня.

Показания на этом процессе вызвали скептицизм за рубежом и среди иностранных дипломатов в Москве. Я имел разговор с некоторыми американцами, которые считали, что процесс был сфабрикован от начала до конца. Что ж, я не присутствовал на суде, но очень внимательно следил за показаниями – они были напечатаны дословно на нескольких языках. И многие свидетельства о промышленном саботаже казались мне более вероятными, чем некоторым московским дипломатам и корреспондентам. По собственному опыту знаю, что на советских шахтах постоянно имели место многочисленные случаи промышленного саботажа и что некоторые из них вряд ли могли произойти без участия высокопоставленных коммунистических деятелей.

Мой рассказ ценен в связи с этим процессом только в том, что касается инцидента в Берлине. Я описал, что там происходило и как признание Пятакова прояснило для меня непонятные моменты.

Глава 10

Ошибки и заговоры

После того как меня убедили изменить свое решение и остаться в России для еще одной попытки реорганизовать шахты, в октябре 1932 года мне дали едва ли не самое сложное задание, какое только можно себе представить. Сигнал SOS был отправлен со знаменитых Риддерских свинцово-цинковых рудников в Восточном Казахстане, недалеко от границы с Китаем. Эти рудники, бывшая британская концессия, принадлежащая Уркварту, считаются одним из богатейших свинцово-цинковых месторождений в мире, и, кроме того, здешняя руда отличается необычно большим содержанием золота.

Рудники расположены на территории в те времена более труднодоступной, чем сейчас, поскольку в Казахстане в то время почти полностью отсутствовали как железные, так и автомобильные дороги, тогда как теперь их несколько. Сначала мне было поручено отправиться туда на месяц, чтобы осмотреть предприятие и определить, что можно сделать, чтобы вернуть производство в нормальное русло.

Меня предупреждали, что ситуация сложная, но я не был готов к той катастрофе, какую обнаружил. Методы, к которым прибегали в этих шахтах, были способны разбить сердце горного инженера. Они привели к нескольким обвалам, настолько значительным, что производство было почти остановлено. Шахты расположены рядом с рекой, и обвалы вызвали внезапное затопление водой, что привело к перегрузке установленного насосного оборудования. Шахты находились в таком состоянии, что им постоянно угрожала опасность быть безвозвратно утраченными в любой момент из-за наводнения.

Я обнаружил, что инженеры разделились во мнениях относительно правильных методов разработки этих шахт и потратили больше времени на споры о достоинствах той или иной схемы действий, чем на то, чтобы сделать хоть что-нибудь, чтобы предотвратить разрушение шахт. Коммунистические управленцы, получающие приказы из Москвы придерживаться установленных производственных графиков, настаивали на том, чтобы руда добывалась в любом случае, независимо от безопасности шахт. Они совсем не разбирались в горном деле и, я полагаю, стали проявлять нетерпение, потому что инженеры тратили слишком много времени на теоретические споры. В результате эти люди устроили на шахтах полнейший беспорядок.

Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: требуются срочные меры, чтобы спасти рудники от полного разрушения. Я телеграфировал в Москву, сообщив о ситуации и изложив план дальнейшей работы. Одновременно под свою ответственность запретил те работы, которые угрожали полным затоплением шахт. Примерно через три недели я получил ответ, предписывающий мне взять на себя управление шахтами в качестве главного инженера и применять любые методы, которые сочту наилучшими. В то же время коммунисты-управленцы, по-видимому, получили инструкции предоставить мне полную свободу действий и оказать всю возможную помощь.

Местные жители оказались совсем не такими, как в поселках при шахтах в Калате, и сразу же проявили доверие к моим суждениям. Они тесно сотрудничали со мной в течение всех семи месяцев, которые я провел на руднике. В результате за этот период нам удалось привести шахты и мельницу для переработки руды в хорошее состояние, так что рудным телам больше не угрожала опасность, а добыча была доведена до удовлетворительного уровня.

Правительство потратило большие средства на современные американские машины и оборудование для этих рудников, как и почти для всех других существовавших в России в то время. Но значительная часть этих денег с таким же успехом могла быть выброшена в реку. Инженеры были настолько невежественны относительно этого оборудования, а рабочие настолько небрежны и не подготовлены в обращении с любым видом механизмов, что большая часть этих дорогостоящих импортных товаров была испорчена безвозвратно. Например, была построена прекрасная крупная флотационная обогатительная фабрика, но после непродолжительного использования оборудование уже находилось в ужасном состоянии.

На самом деле, когда посмотрел на то, какие рабочие и управляющие были наняты, я удивился, что от шахт вообще что-то осталось. Казахстан – одна из национальных республик Советского Союза, и коммунистические власти некоторое время назад приняли закон, предусматривающий, что во всех отраслях промышленности в республиках должно быть занято не менее 50 процентов представителей коренных народов, как в производстве, так и в управлении. Это, быть может, очень прогрессивный закон, который одобряют ученые и гуманисты во всех частях мира, но, похоже, в Казахстане в 1932 году он не оправдал себя.

В данном случае коренными народами были казахи и киргизы, скотоводы-кочевники, привыкшие к свободной жизни в степях. Они жили так примерно до 1930 года, когда коммунисты устроили свою вторую революцию.

В предыдущей главе я рассказывал о ликвидации кулачества. Этот процесс сопровождался сходным процессом, который коммунисты назвали переходом к оседлой жизни. Власти, точно так же, как заклеймили несколько сотен тысяч мелких фермеров определением «кулаки», оторвали их от земли и заставили работать под охраной на заводах, в шахтах и лесах, вывезли сотни тысяч кочевников из степей и отправили работать на промышленных предприятиях или побудили их поселиться при коллективных животноводческих фермах. Они сделали это, потому что придерживались мнения, будто кочевники отсталые и не могут быть воспитаны в соответствии с коммунистическими представлениями о высшей цивилизации, пока их не заставят покончить с бродячей жизнью, не заберут из степей и не превратят в пролетариев или наемных работников на государственных фермах.

Я уже рассказывал, как ликвидация кулачества привела к нехватке продовольствия, которая растянулась на несколько лет. Процесс перехода к оседлому образу жизни только усугубил ситуацию из-за уничтожения стад кочевников. Когда коммунистические «ударные отряды» стали принуждать владельцев-кочевников, чтобы те объединяли своих животных в так называемые колхозы, многие просто забивали животных. В то время, я думаю, власти не обеспокоились этим, считая, что стада можно легко восстановить. Позже они осознали последствия этих недальновидных действий, когда в стране по-прежнему ощущалась острая нехватка мяса и молочных продуктов, несмотря на предпринятые в последние годы дорогостоящие усилия для восстановления поголовья.

В таком месте, как Казахстан, где многие поколения большей части населения существовали за счет продуктов животноводства, уничтожение животных в 1930-х годах имело очень тяжелые последствия. Мне говорили, что тысячи людей умерли от голода. Правда это или нет, не стану утверждать, но могу засвидетельствовать по своим собственным наблюдениям, что бывшие скотоводы-кочевники долго восстанавливались после катастрофического периода, когда коммунистические власти реформировали их жизненный уклад, что привело к своего рода массовой истерии, которая заставила уничтожить свои средства к существованию.

Бывших кочевников, переживших этот период, собрали, как и кулаков, и заставили работать на шахтах и в немногих отраслях промышленности, которые стали развиваться в то время в кочевых регионах. Зажиточные кочевники, такие как «король кумыса», которого я посетил в Башкирии, были сосланы в районы, удаленные от прежних мест проживания, где их заставляли работать в лесах, на шахтах или селили при скотоводческих фермах. Те из них, кто сопротивлялся лишению собственности, были признаны преступниками и отправлены в тюрьму или расстреляны.

К тому времени, когда меня назначили на Риддерские рудники, необъявленная гражданская война с кочевниками была выиграна. Время от времени еще происходили стычки с некоторыми кочевниками, которые упорно противились отказу от старых форм жизни, но по большей части казахи и киргизы признали поражение, и некоторые из них уже были более или менее восторженными сторонниками нового порядка. Такие сторонники были обласканы властями и щедро вознаграждены.

Тысячи казахов, которые никогда не знали ничего, кроме кочевой жизни скотоводов, были доставлены на Риддерские рудники до того, как меня туда направили, и руководители шахт должны были обучать их процессам добычи полезных ископаемых и в то же время не снижать производственных показателей. Эти новички также должны были получать такую же заработную плату, как и другие шахтеры, и в то же время ожидалось, что руководство покажет прибыль, во всяком случае на бумаге.

Трудно представить себе более сложное задание, чем это.

Казахи и киргизы никогда не видели ни одной машины до того, как пришли на шахты. В степях, где нет леса, они использовали в качестве топлива высушенный навоз, так что им никогда не приходилось работать даже топором. Что еще хуже, мало кто из них мог понять хоть слово по-русски.

Представьте себе, какого труда стоило научить таких рабочих пользоваться пневматическим буровым инструментом, современным оборудованием и особенно – обращаться с динамитом. Я до сих пор не понимаю, как им удалось не взорвать себя и всех нас. Мои опасения не утихли, когда однажды я зашел в баню и обнаружил, что группа людей моется брикетами цианида, которые они приняли за мыло.

Еще одной проблемой было обеспечение питания этих людей. Кочевники по природе, они привыкли существовать почти исключительно на продуктах животного происхождения – мясе и молоке в различном виде. Но их стада были уничтожены, и продукты животноводства возросли в цене, а зачастую просто отсутствовали. Поэтому бывших кочевников нужно было заставить изменить рацион.

Обычной пищей всех шахтеров в то время был черный хлеб с любыми доступными овощами и нечастые мясные блюда. Казахи и киргизы с трудом переносили такую диету. Большинство из них ели хлеб, чтобы выжить, но отказывались от овощей. В результате тысячи из них заболели цингой и заполнили больницы.

Овощем, наиболее часто используемым в этих местах в зимние месяцы, был лук, который хорошо сочетался с черным хлебом и разнообразил рацион. Но кочевники решительно отказывались от лука. Пожилые люди были особенно упрямы, потому что не доверяли русским.

Они никогда не были в хороших отношениях с русскими, а теперь обвиняли их во всех бедах, особенно в потере стад. И считали, что любой совет, который дадут русские, нанесет им вред.

Но молодежь племен оказалась более восприимчива к доводам разума. Медицинская служба придумала способ убедить казахов есть лук. Они собрали детей в ближайшей школе, где им рассказали о пользе питания овощами и поручили передать своим родителям в шахтерском поселке то, что они узнали. Таким окольным путем пожилых людей в конце концов заставили есть овощи. Конечно, для некоторых было уже слишком поздно.

Как я уже сказал, управлять крупными шахтами с такой рабочей силой было непросто, особенно когда власти настаивали на том, чтобы представителям племен было предоставлено 50 процентов ответственных должностей. И хорошо, если эти местные управленцы лишь занимали должности и не вмешивались в дела. Работать в шахтах при таком положении дел было почти невозможно, и трудности умножались необходимостью внедрять современное оборудование под руководством людей, которые никогда раньше не видели такой техники.

Два молодых русских инженера на этих рудниках произвели на меня впечатление особенно способных, и я приложил немало усилий, чтобы объяснить им, что раньше все шло не так и как нам вернуть производство на правильный путь. Мне казалось, что эти молодые ребята, с той подготовкой, которую я им дал, могли бы обеспечить руководство, необходимое для того, чтобы шахты работали должным образом. Они не были коммунистами, но прошли становление при коммунистическом режиме и, по-видимому, пользовались доверием властей.

Мне было ясно, что два этих молодых инженера понимали ошибочность прежних методов работы, но были вынуждены действовать вопреки здравому смыслу под властью партийных руководителей, которые не разбирались в инженерных вопросах и были в основном заинтересованы в немедленном росте добычи руды без учета будущего состояния шахт или даже опасности потери больших запасов ценной руды.

Я сказал двум молодым парням:

– Не позволяйте партийным руководителям или кому-либо другому снова подталкивать вас к прежнему. Если вы знаете, что делать, и отстаиваете свои убеждения, в Москве поддержат вас, как поддержали меня.

Я сказал, чтобы они дали мне знать, если ситуация снова ухудшится. Они пообещали придерживаться моего совета.

Я составил подробные рекомендации и инструкции по улучшению методов разработки шахт и работе плавильных заводов на долгие годы вперед. Тщательно обсудил их с теми двумя молодыми инженерами, и у меня не было никаких сомнений в том, что они полностью поняли суть планов предстоящей работы и мои аргументы в пользу строгого соблюдения этих планов.

Возможно, будет полезно немного опередить события, как я сделал в предыдущей главе, чтобы закончить рассказ о моем опыте работы с этими шахтами. Одним из моих последних заданий в России в 1937 году было поручение срочно вернуться на те же шахты. И снова эти прекрасные шахты были близки к уничтожению. Тысячи тонн богатых руд уже были утрачены безвозвратно, и, промедли мы в бездействии еще несколько недель, все месторождение могло быть потеряно.

Начав разбираться в том, что произошло, я увидел поразительную параллель между событиями, имевшими место здесь и на медных рудниках в Калате. Я обнаружил, что Риддерские рудники процветали в течение двух или трех лет после того, как я реорганизовал их в 1932 году. Два молодых инженера, которые произвели на меня столь благоприятное впечатление, остались у руля и выполнили инструкции, которые я им оставил, с заметным успехом. Учитывая, с какими рабочими им приходилось иметь дело, и все существовавшие ограничения, они творили чудеса.

Затем из Алма-Аты, столицы Казахстана, прибыла комиссия, подобная той, что была направлена на шахты в Калате. С этого времени, хотя на шахтах остались те же инженеры, там была введена совершенно иная система, которая, как мог предсказать любой компетентный специалист, вела к потере значительной части рудного тела за несколько месяцев. Они даже уничтожили крепеж, который мы оставили для защиты основных рабочих стволов, отчего земля вокруг осела.

Один из наиболее вопиющих примеров бесхозяйственности касался довольно сложной системы вентиляции и пылеулавливания, которая была заказана для свинцового завода, чтобы предотвратить отравление рабочих. Эта вентиляционная система, стоившая больших денег и остро необходимая для защиты здоровья рабочих на плавильном заводе, была установлена в фильтровальной секции мельницы, где не было вредных газов или какой-либо пыли. Я уверен, что каждый инженер согласится с тем, что подобные инциденты не могут быть результатом простой глупости, тем более что, как я уже отмечал, два инженера в этих шахтах были необычайно способными.

Я тщательно осмотрел завод и составил свой отчет с большой осторожностью, поскольку знал, что он может нанести ущерб ряду управленцев и инженеров. Однако мне пришлось заявить, что доказательства убедительно указывают на преднамеренное изменение методов эксплуатации шахт со времени визита проверяющей комиссии. Необходимо было также отметить, что мои письменные инструкции, которые обеспечивали хорошие результаты в течение нескольких лет, затем, по-видимому, были брошены в печь, а на смену им пришли методы, против которых мои инструкции предостерегали.

Забыл упомянуть, что те толковые инженеры, о которых я говорил, уже не работали на шахтах, когда я прибыл туда в 1937 году, и, как я понял, они были арестованы по обвинению в соучастии в общенациональном заговоре с целью саботажа советской промышленности, который был раскрыт на процессе над ведущими заговорщиками в январе.

Когда я представил отчет, мне показали письменные признания инженеров, с которыми я подружился в 1932 году. Они показали, что были втянуты в заговор против сталинского режима коммунистами-оппозиционерами, которые убедили их в необходимости свергнуть Сталина и его соратников и взять под контроль советское правительство. По их словам, заговорщики доказали им, что у них много сторонников среди высокопоставленных коммунистов. Эти инженеры, хотя сами и не были коммунистами, решили, что им придется поддержать ту или иную сторону, и выбрали проигравших.

Согласно их признаниям, «инспекционная комиссия» состояла из заговорщиков, которые ездили от шахты к шахте, вербуя сторонников. После того как их убедили присоединиться к заговору, инженеры в Риддере использовали мои письменные инструкции как основу для разрушения шахт. Они намеренно внедрили методы, от которых я предостерегал, и таким образом приблизили рудник к уничтожению.

Я знаю, что многие наблюдатели скептически относятся к существованию вредительских заговоров в России, и не претендую на авторитетное мнение в таких вопросах, за исключением тех случаев, которые непосредственно меня касались. В данном случае я знаю, что на Риддерских рудниках были внедрены методы, от которых я предостерегал инженеров, считая их несущими разрушительные, если не губительные, последствия для шахт. Я знаю, что эти методы были введены теми самыми инженерами, которые произвели на меня впечатление особенно толковых и которым я подробно объяснил, почему такие методы нельзя использовать. И я видел признания, подписанные этими инженерами, в которых говорилось, что они намеренно внедрили эти методы, чтобы разрушить шахты.

Глава 11

Начинается золотая лихорадка

В мае 1933 года я получил известие, что трест «Главзолото» снова будет самостоятельным, никак не связанным с другими металлургическими отраслями. С Серебровского снималась ответственность за все, кроме добычи золота и платины, и я должен был вернуться вместе с ним к золотодобыче. Я был более чем доволен ходом событий.

На протяжении почти трех лет большую часть своего времени я посвящал малопроизводительным медным, свинцовым и цинковым рудникам. Я переезжал от одной группы шахт к другой, пытаясь исправить разрушительные последствия управления, которое было либо невероятно непрофессиональным, либо намеренно враждебным к правильной эксплуатации шахт. Я обнаружил, что в этой отрасли царит атмосфера, совершенно отличная от той, с которой сталкивался в золотодобывающей промышленности, и все это время работал среди угрюмых людей, которым, казалось, было все равно, работают шахты должным образом или нет. Мой последний опыт работы на Риддерских рудниках в Казахстане был немного лучше; по крайней мере, некоторые специалисты там, казалось, хотели хоть что-то улучшить.

Но возвращение к золотодобыче было настоящей радостью, особенно потому, что в то время происходила реорганизация, которая стала результатом важного решения, принятого коммунистическими властями в Москве. Прежних старателей, объявленных вне закона в 1929 году как «несоциализированные», требовалось возвратить, создав для них привлекательные условия, и ради этого вводилась целая система концессий и аренды с целью открытия новых месторождений золота и быстрого увеличения его добычи.

Я уже рассказывал о своих сомнениях, когда в 1929 году старатели были объявлены вне закона наряду с кулаками и кочевниками. Власти ликвидировали все эти социальные группы, поскольку считалось, что они мешают планам реформирования сельского хозяйства и индустриализации страны. Я дал некоторое представление о том, как потрясения, вызванные этими преобразованиями, едва не поставили страну на грань катастрофы.

В золотодобывающей промышленности потеря старателей давала о себе знать постепенно. Власти исходили из того, что они могли бы заменить этих старожилов «коллективами» студентов-геологов. Однако, как я и подозревал, эта схема на практике не сработала. Советской золотодобывающей промышленности в то время фактически было всего пять лет: до 1929 года не было сделано практически ничего для ее развития. За эти пять лет в отрасль было вложено огромное количество средств и энергии, при этом капиталовложения использовались более рационально, чем в большинстве других советских отраслей промышленности того периода.

Золотодобывающая промышленность развивалась достаточно благополучно. Мы открыли десятки новых шахт и восстановили сотни старых. Наш флот машин для выемки грунта, состоявший в 1928 году из нескольких устаревших земснарядов, вырос до восьмидесяти пяти или девяноста современных паровых и электрических механизмов. Большинство крупных шахт было оборудовано электростанциями, механическими буровыми установками и подъемниками, дробилками, шаровыми мельницами и установками для цианирования.

В 1928 году у нас было так мало подготовленных инженеров или управленцев, что на некоторых шахтах приходилось обходиться без единого человека с опытом или какой-либо подготовкой. Теперь, спустя пять лет, тысячи студентов прошли на промышленных предприятиях инженерные курсы и получили практическую подготовку в таких центрах, как Кочкар. Было обучено достаточно специалистов, чтобы обеспечить организованное, разумное управление на всех золотых приисках. В то же время тысячи бывших крестьян были обучены основам горного дела, и сотни из них развились до такой степени, что из них могли бы получиться хорошие бригадиры и их можно было бы распределить по шахтам в качестве инструкторов.

Но тогда как наши рудники развивались высокими темпами, разведка месторождений неуклонно отставала от поставленных задач. Молодые студенты-геологи не смогли открыть новые месторождения, в которых мы нуждались. Мы освоили схемы разработки на доступных месторождениях, и нам нужны были новые участки, если мы хотели расширяться желаемыми темпами. Вот в чем была проблема. О ней сообщили в главный штаб в Москве, где решались все вопросы государственной важности.

Однако вряд ли можно было считать старателей «социализированными» в 1933 году в большей степени, чем это было в 1929 году. Но за эти пять лет было продемонстрировано, что старатели желательны, если не абсолютно необходимы, для дальнейшего расширения советской золотодобывающей промышленности. Поэтому правительство столкнулось с дилеммой: стоит ли вновь привлечь к делу старателей и, таким образом, увеличить золотодобычу за более короткое время, или же придерживаться предыдущего плана и продолжать объявлять этих людей вне закона?

В то время ходили слухи, что решение о восстановлении старателей было принято только после бурных обсуждений, продлившихся несколько месяцев. Согласно этим слухам, лично Сталин и нарком тяжелой промышленности Орджоникидзе изменили решение в пользу старателей.

Из книги Серебровского мы знаем, что Сталина привлекали возможности советской золотой лихорадки, подобной калифорнийской золотой лихорадке 1849 года, причем не только из-за самого золота, но и из-за колонизации просторов советской страны. Нет никаких оснований полагать, что взгляды Сталина как-то изменились в 1933 году; он просто на время отклонился от своей первоначальной цели, но теперь был готов претворить в жизнь план советской золотой лихорадки. И когда этот вопрос был улажен и планы согласованы, трест «Главзолото» снова получил независимый статус под руководством Серебровского.

Началось с того, что мне поручили обследовать некоторые шахты, которые работали не так хорошо, как следовало бы. Лето 1933 года я провел в Западной Сибири, в Саянах, где было оборудовано несколько современных шахт и фабрик по цианированию. Производство в этом районе не считалось полностью удовлетворительным, но проблемы были далеко не такими серьезными, как на уральских медных рудниках. Упростив используемые системы добычи руды и настояв на лучшей эксплуатации оборудования, мы смогли за очень короткое время добиться отличных результатов.

Более того, общаясь со здешними людьми, я испытывал уверенность в том, что они продолжат работу столь же эффективно после того, как я предоставлю их самим себе. Серебровский, сам опытный инженер, подбирал управленческий персонал с большим вниманием к его технической подготовке, чем некоторые другие большевистские руководители. Очевидно, он также лучше разбирался в людях, потому что количество вредителей в золотодобывающей промышленности всегда было чрезвычайно мало по сравнению с другими советскими отраслями промышленности. Существовала огромная разница между отношением к делу как управленцев, так и рабочих, на золотых приисках и на медных, свинцовых и цинковых рудниках, где я работал с 1930 года. Мне было приятно вернуться к этим поистине золотым людям.

Мой собственный опыт работы в России в то время охватывал примерно тот же период, что и существование «Главзолота», – пять лет. Мое знание русского языка теперь было достаточно для всех практических целей, и, поскольку мне давали различные задания, я досконально разбирался в организации и функционировании советской промышленности. Серебровский решил назначить меня на должность главного инспектора треста. В этом качестве я должен был заниматься рудниками, которые, судя по всему, нуждались в осмотре, постановке диагноза и назначении лечения. Чуть позже название моей должности изменилось, и я стал заместителем главного инженера треста по производству. В этом качестве я отвечал за работу всех рудников СССР.

В конце лета 1933 года я во второй раз приехал на Байкал, взяв с собой жену, и мы провели там всю зиму. В здешних местах зимы суровые, постоянно рискуешь отморозить нос и щеки, выходя в холода на улицу, а проблемы с добычей зимой весьма значительны. Но мы привыкли к холоду на Аляске и умели принимать меры предосторожности, так что у нас все было в порядке.

Впервые я посетил Иркутск осенью 1930 года и теперь был впечатлен переменами к лучшему, достигнутыми за три года. Золотые месторождения вокруг озера Байкал были одними из самых богатых в Советском Союзе, а возможно, и в мире. Одно, открытое только в 1928 году, уж точно входит в число мировых лидеров. Оно было на 100 процентов механизировано и оснащено двумя крупными фабриками по цианированию, не уступало аналогичным предприятиям в Соединенных Штатах, в том числе на Аляске. Электропитание осуществляется от большой современной паротурбинной установки.

Территория вокруг озера Байкал также была центром золотодобычи при царском правительстве, и тогда на рудниках работали заключенные, в том числе политические ссыльные. Но открытия новых месторождений в 1928 году сделали эти рудники гораздо более значимыми, чем было до революции, и менеджеры треста «Главзолото» справедливо гордились современным маленьким городом, который построили в этих местах. Город совершенно новый, так как раньше тут не было даже деревни. Теперь же здесь прекрасный театр, кирпичные школы для всех детей в округе и хороший стадион.

Когда я прибыл в этот многообещающий центр в 1933 году, производство там не укладывалось в график, в основном потому, что отставала разработка месторождения. Мы ускорили эту работу при деятельном сотрудничестве всех заинтересованных сторон, и к концу года нам удалось выйти на нужные показатели и даже превысить их на 1 процент.

Чтобы отпраздновать эту победу, русские инженеры устроили банкет в доме одного из коллег. В течение предыдущих двух-трех лет в этом районе, как и вообще в России, остро не хватало продовольствия, и даже инженеры и управленцы были вынуждены затянуть пояса потуже. Но теперь дефицит исчез, и люди под настроение были готовы поесть от души. В этом случае мы, конечно, так и поступили. Нас было двадцать пять человек – инженеры и их жены, и женщины позаботились о том, чтобы никто из нас не ушел голодным. Они не только приготовили множество разных салатов, мясных блюд и выпечки, но и налепили около трех тысяч пельменей. Видимо, ожидали, что мы осилим по сто двадцать штук каждый. И естественно, мы выпили немного, чтобы рыбе было в чем плавать, как шутили русские. Мы ели, танцевали, пели песни и рассказывали истории до шести утра, когда некоторым из нас, инженеров, пришло время идти в шахты.

Кстати, эти русские пельмени – лучшая еда, какую только можно вообразить для холодной страны, где у каждого есть самовар. Тесто тонко раскатывают, нарезают нужного размера и формы, кладут поверх специально приготовленный мясной фарш и защипывают края. Затем пельмени замораживают, и, путешествуя по стране, каждый берет с собой полный мешок пельменей вместе с незаменимым самоваром. В любую погоду можно довести самовар до кипения в течение десяти минут, затем добавить необходимое количество пельменей, и через три-четыре минуты горячее блюдо готово. Из воды, в которой варятся пельмени, получается вкусный бульон.

В течение всего 1933 года разрабатывались и сразу же осуществлялись на деле планы возвращения старателей к работе, а также разрабатывались правила, регулирующие их отношения с трестом «Главзолото». Тщательно продуманный план, который не был приведен в исполнение сразу, а разворачивался постепенно, привел в действие движение, которое можно было бы вполне обоснованно назвать золотой лихорадкой. Власти позаботились о том, чтобы эта золотая лихорадка не вышла из-под контроля, как случилось в Калифорнии и на Аляске, а находилась под пристальным вниманием и регулированием правительства.

С целью контроля за этой золотой лихорадкой в тресте было создано новое подразделение, называемое отделом старателей, который должен был отвечать не только за старателей, но и за арендаторов или концессионеров, статус которых также был официально восстановлен. Было объявлено, что мужчины и женщины всех советских народов получат право участвовать в поисках золота, что это будет считаться одной из самых почетных профессий и что старатели и арендаторы будут щедро вознаграждены за свои заслуги перед государством.

Вначале были колебания по поводу того, стоит ли браться за эту работу. Советские люди, как говорится, боялись наступить на те же грабли. Они видели, как мелких городских торговцев, которые отозвались на приглашение властей открыть частные розничные магазины в рамках новой экономической политики, несколько лет спустя не только лишили всего, что они создали, но и опорочили и даже сослали. Они видели, как мелких фермеров, известных как кулаки, сначала пригласили «обогатиться», по выражению одного коммунистического лидера, а позже лишили земельных владений и домов и отправили на принудительные работы в шахты. Теперь они заподозрили какую-то коммунистическую уловку.

Но извечное человеческое желание быстро разбогатеть сыграло свою роль. Опытные старатели первыми вернулись к своей прежней работе и вскоре заработали много денег. Китайское население Сибири и Дальнего Востока, которое до 1927 года совмещало золотоискательство с незаконной торговлей, ухватилось за возможность возобновить свое прежнее занятие. Китайцы никогда не подпадали под влияние коммунистических теорий, будучи слишком заинтересованы в обогащении. Вскоре они стали одними из самых успешных старателей.

Спустя удивительно короткое время в тресте под контролем отдела старателей работало уже несколько сотен тысяч мужчин и женщин. Они быстро переехали в известные места добычи, где им были отведены участки, получили кредит от треста на оборудование и расходы на начальном этапе работ, а также техническую помощь, необходимую для начала деятельности. Более предприимчивых людей поощряли продвигаться дальше, в отдаленные районы, где трест еще не вел изысканий. Эти первопроходцы должны были зарегистрироваться в тресте, чтобы урегулировать свое положение, но могли свободно вести разведку за свой счет за пределами нанесенных на карту районов, приобретать необходимые припасы и инструменты и искать золото везде, где, по их мнению, его можно найти. Трест гарантировал таким старателям долю в добытом золоте.

Отдел старателей отправлял в поле инспекторов, чтобы они постоянно проверяли результаты изысканий. Были выделены средства на разведку и нанесение на карту любого нового месторождения золота, открытого старателями. Если месторождение оказывалось перспективным, трест открывал местное отделение, строил несколько домов, универсальный магазин, продававший товары только за золото, привлекая таким образом к делу все новых и новых старателей.

В исключительно хороших районах отдел старателей начал набирать работников как в качестве старателей, так и в качестве арендаторов. Преуспевшие старатели стали привозить свои семьи, и после того, как образовывалось местное поселение, трест брал на себя финансирование школьных зданий, кинотеатров и клубов.

Система вознаграждения как для старателей, так и для арендаторов намеренно строилась в расчете на человеческий инстинкт стяжательства, в отличие от таковой на шахтах или фабриках. Этим людям, чтобы выполнять свою работу, предстояло жить в чрезвычайно тяжелых условиях в течение значительного периода времени, и власти решили, что привлечь их в достаточном количестве можно, только предложив большое материальное вознаграждение.

Когда система наконец заработала, удачливый старатель в Советской России мог разбогатеть за одну ночь так же легко, как и в любой другой стране. Доходы советских старателей, возможно, были и не столь баснословны, как в других странах, но с самого начала достаточно заманчивы, чтобы привлечь к работе сотни тысяч людей.

В соответствии с этой системой, которая дорабатывалась в мелочах, но никогда существенно не менялась с тех пор, как была введена в действие в 1933 году, советские старатели работали группами по два, три или более человека, как было заведено на протяжении веков. Группа, как и до революции, называлась артелью.

Если одиночный старатель или артель открывали хорошее не нанесенное на карту месторождение, о находках сообщали в трест «Главзолото». Трест посылал геологов для разведки участка и составления карты. После получения отчета геологов удачливым старателям выдавали вознаграждение в размере до 30 000 золотых рублей. Фиксированный платеж при желании производился единовременно полной суммой или сертификатами. Кроме того, старатели получали разрешение на разработку обнажений открытых ими месторождений в течение как минимум одного года.

Старателям и арендаторам за их золото платили в золотых, а не в бумажных рублях, которые использовались для всех других сделок в России. Эти золотые рубли не являются реальной валютой, а представлены сертификатами, которые можно обменять только в сети магазинов, организованных «Главзолотом» во всех золотоносных регионах.

Эти «хранилища золота» – одни из самых хитроумных особенностей схемы и, вероятно, очень способствовали привлечению новых старателей. Я полагаю, что это лучшие магазины в сельской местности России за пределами больших городов. Они всегда лучше снабжены, чем обычные государственные магазины в тех же районах. Здесь не примут бумажные рубли, официальную валюту страны, а предложат свои привлекательные товары исключительно за золотые рубли, которые, в свою очередь, можно получить только в обмен на золото. Когда проект только запустили, предполагалось, что сертификаты не подлежат передаче другим лицам, и некоторые старатели были наказаны из-за их продажи, но позже все ограничения сняли, и сегодня их обмен стал обычным делом в золотоносных районах.

Цены в магазинах золота основаны на мировых ценах. Сравнение «золотых» цен с ценами обычных магазинов по соседству показывает, что один золотой рубль по покупательной способности примерно эквивалентен двадцати бумажным рублям.

Вряд ли будет преувеличением сказать, что старатели могут, и такое происходит нередко, за один удачный посыл получать материальную компенсацию от советского правительства, эквивалентную примерно ста годам нелегкого труда на фабрике, шахте или ферме. В подтверждение приведем пример. Артель из трех старателей натыкается на ценную жилу или россыпное месторождение и сообщает о своей находке в трест «Главзолото».

Присланный оттуда геолог подтверждает важность открытия, и трест одобряет выплату старателям максимальной компенсации в размере 30 000 золотых рублей.

Кроме того, артель имеет право обрабатывать открытое месторождение в течение года. Без особых трудностей они получат в среднем по 15 000 золотых рублей каждый. Поскольку один золотой рубль эквивалентен по покупательной способности как минимум двадцати бумажным рублям, это означает, что старатели получают по 300 000 бумажных рублей за свою находку. Согласно официальной советской статистике, средняя годовая заработная плата квалифицированного промышленного рабочего составляет около трех тысяч бумажных рублей.

В то же время трест «Главзолото» начал применять схему концессий или аренды, которая сделала столько же, если не больше, чем возрождение старательства, для колонизации незаселенных пространств Сибири, Казахстана и Дальнего Востока и увеличения добычи золота. Трест сдает в аренду определенные участки группам мужчин и женщин, которые объединяются в кооперативы с целью добычи там золота.

Могу привести в пример один крупный кооператив, который подал заявку и получил разрешение на добычу полезных ископаемых в районе озера Байкал. В этом случае один энергичный человек, по-видимому, собрал около двухсот пятидесяти мужчин и женщин и стал руководителем их кооператива. Затем он отправился в «Главзолото» и договорился от имени группы о кредите на покупку оборудования и покрытие расходов на предварительную разработку месторождения.

Я посетил участок, выделенный этому кооперативу, после того, как они начали добычу, и обнаружил, что рядовые его члены зарабатывали в среднем около шестисот золотых рублей в месяц, что эквивалентно 12 000 бумажных рублей. Это означает, что эти люди зарабатывали за один месяц примерно в четыре раза больше, чем опытный шахтер мог бы заработать за год.

Неудивительно, что слух о возможности разбогатеть на золотых приисках быстро распространился, и за очень короткое время появились сотни таких кооперативов, как тот, что я описал, и тысячи старателей, все глубже продвигавшихся в незаселенные районы.

Трест «Главзолото» разработал целый ряд мероприятий, чтобы держать старателей и арендаторов под пристальным наблюдением. Он имел штат инспекторов и геологов, которые постоянно находились на местах, переезжали из одного района в другой, изучая каждый разрабатываемый участок, чтобы убедиться, выполняются ли оговоренные условия. Компания обучала инженеров, которых могли консультировать группы арендаторов, как наиболее эффективно эксплуатировать разрабатываемые участки, соблюдая предписанные законом меры безопасности. Те, кто не придерживался закона, подвергались крупным штрафам, и дешевле было перестраховаться, наняв инженера. Эти инженеры обычно являлись наемными работниками, и довольно любопытно, что им тоже платили в золотых рублях, а не в обычной бумажной валюте страны.

Если концессионеры разрабатывают россыпи, то они промывают выкопанный на своих участках грунт; если же работают с рудой, то отправляют ее на мельницу золотоизвлекательной фабрики, предоставленную трестом, и обеспечивают всю необходимую рабочую силу для обработки привезенной ими руды. Добыв золото, они сдают его в одно из специальных хранилищ, где получают денежную сумму или сертификаты.

Советская золотая лихорадка несравнима ни с каким другим подобным движением, потому что всегда находилась под жестким контролем властей. В период до 1927 года, когда советское правительство обращало мало внимания на золото, на золотых приисках, как мне говорили, были распространены преступность и насилие. Повсюду орудовали контрабандисты, которые также торговали оружием и привозили опиум, продукты питания и одежду из Китая и Маньчжурии в периоды наибольшего дефицита в России. Наряду с этим действовали злоумышленники, которые подстерегали контрабандистов или старателей и иногда убивали их ради золота или товаров.

Вспоминаю одно происшествие из моего собственного опыта в 1928 году. Мне случилось быть в маленьком городке в районе золотых приисков в то время, когда старатели еще не были объявлены вне закона. Артель из трех человек как раз прибыла туда с большим количеством золота. Они сдали золото в государственное хранилище, а взамен получили крупную сумму денег.

После этого они пошли прямиком в винный магазин, где закупили весь имеющийся в наличии запас водки. Нагрузились бутылками и направились вдоль единственной здешней улицы, торжественно расставляя бутылки с водкой на расстоянии фута или около того одну от другой по обе стороны, в то время как жители с удивлением наблюдали за происходящим. Выставив наконец все свои бутылки, они закричали: «Подходите, подходите все! Пейте с нами, сколько хотите!» Вскоре все в поселке изрядно напились.

Позже любые подобные инциденты трест не допускал. «Главзолото» продает спиртное в своих собственных магазинах и ресторанах, но азартные игры там не допускаются, и большинство женщин на золотых приисках работают вместе с мужчинами, копают и промывают золото. Старатели, как и другие советские граждане, ведут себя хорошо и, скорее всего, будут наказаны, если станут слишком шумными или грубыми. Повторные правонарушения обычно приводят к изгнанию с золотых приисков и занесению в черный список, что не позволяет нарушителям получить дальнейшую работу старателей или арендаторов.

Я проехал тысячи миль по районам золотодобычи с тех пор, как в 1933 году была введена нынешняя система разведки и аренды месторождений, и жена часто сопровождала меня. Я никогда не носил с собой никакого оружия и порой отправлялся в лагери старателей совершенно один. Советские старатели, как и их собратья в большинстве других стран, чрезвычайно гостеприимны и хлебосольны даже по отношению к незнакомым людям.

Советская золотая лихорадка широко развернулась в то время, когда отношения между Россией и Японией особенно обострились и России было важно как можно быстрее заселить пустые пространства в своих дальневосточных регионах населением, которое согласилось бы на местные условия. В том же 1933 году власти пошли на ряд уступок мелким фермерам в восточных регионах, включая Сибирь, что поставило их примерно в один ряд с кулаками, которые были так жестоко наказаны за несколько лет до этого. Когда встал выбор между целесообразностью и социалистическими принципами, коммунистические власти остановились на мерах, которые казались практичными. Угроза со стороны Японии сделала их более склонными к компромиссу со своими теориями.

И золотая лихорадка оказалась успешной. Продвижение на восток и на юг, в Казахстан, продолжалось без перерывов. Армия бесстрашных мужчин и женщин продвигалась все дальше в неизведанные просторы Восточной Сибири, Алтайских гор и севернее – в Якутск. Старатели работают в слепящие метели и тропическую жару и проникают в районы, где, возможно, никогда прежде не бывали люди. И среди них – мужчины и женщины всех советских народов: русские, украинцы, грузины, монголы, китайцы, корейцы, казахи, киргизы, армяне и многие другие.

Независимо от того, умеют они читать и писать или нет, выезжали они когда-либо за пределы своей малой родины или нет, эти мужчины и женщины получали равные возможности стать состоятельными за одну ночь. Решают дело только удача, выносливость и мужество.

Глава 12

Ссыльные при Советах

В течение всего периода моей работы в России я поддерживал хорошие отношения с властями, не проявляя любопытства к вопросам, которые непосредственно меня не касались. Меня наняли для внедрения современных методов в советской горнодобывающей промышленности, и я полностью отдавался этой работе. Я никогда не старался собирать информацию по таким темам, как лагеря, система ссылок и принудительный труд, хотя большую часть времени проводил в регионах, куда отправляли политических и других преступников. Но принудительный труд и ссылка играют такую важную роль в советской системе, что любой, кто работал в России так долго, как я, невольно много о них узнает.

Я уже упоминал, как лишенных земли и имущества мелких фермеров, которых окрестили кулаками, заставляли работать на шахтах и в других отраслях промышленности. На некоторых шахтах мне поручили обучать этих людей горному делу, и я нашел их довольно способными учениками. Доля их была тяжелой, но те, кто преодолел трудности, через некоторое время освоились в новой жизни. Если им сопутствовала удача и они попадали на шахты или в районы лесозаготовок, где руководство было компетентным, а условия жизни достаточно приличными, им жилось не так уж плохо. Но те, кому выпало оказаться на предприятиях, которые плохо управлялись или находились в регионах, где наиболее серьезно ощущалась нехватка продовольствия, пережили тяжелый период. Они были подконтрольны и не могли уйти, когда условия становились почти невыносимыми, как это делали тысячи свободных рабочих в этот период. Временами текучесть кадров оказывалась ужасающей, и сотни тысяч бывших кулаков и других подобных им людей, которым приходилось оставаться на рабочем месте, где бы предприятие ни находилось, стали настоящим благом для советской промышленности, и особенно для горной добычи.

Я никогда не считал нужным выносить суждения о действиях, предпринимаемых советскими властями; они, несомненно, полностью оправдывали лишение имущества и ссылку на принудительные работы мелких фермеров и, конечно, никогда не старались скрывать свои действия. Коммунистические власти всегда представляют себя создателями нового мира, а потому готовы оправдать любые страдания, которые причиняют каждой группе, угрожающей встать на пути их многочисленных реформ.

Но я действительно чувствовал, что они зашли слишком далеко в преследовании этих мелких фермеров и их семей на протяжении многих лет после раскулачивания. Какой смысл был, например, в существовавшем в течение нескольких лет запрете властей на поступление в высшие учебные заведения детям бывших кулаков, снятый только в 1936 году. И в мелких спорах любого рода, судебных или иных, кулак или родственник кулака, скорее всего, проигрывали, так как судьи имели указания, не сомневаясь, решать дело не в их пользу. Такое отношение было распространенным вплоть до того времени, когда я покинул Россию в августе 1937 года.

Власти используют принудительный труд не только мелких фермеров, но и любой другой группы, которая была распущена, потому что считалась нежелательной. На шахтах у меня часто работали бывшие православные и мусульманские служители культа. Некоторые из них стали отличными шахтерами. Мусульманские муллы пытались воспрепятствовать разрушению старой социальной организации кочевников, а также коммунистическим выступлениям против религии, стараясь удержать людей в мечетях. Поэтому власти задержали их и отправили работать в шахты, прокладывать каналы и строить железные дороги или заготавливать лес в северных районах.

Как правило, подневольных рабочих отправляли в наиболее удаленные от их родного дома места. Предполагается, что это уменьшит искушение убежать, оборвет старые связи и, таким образом, сделает высланных более склонными принять новую жизнь. Я видел, что центральноазиатские народы работали на Крайнем Севере, а их национальные регионы были заполнены людьми из Европейской России, которые приехали сюда не по своей воле.

В первое время после 1929 года, когда вся страна была подвержена одновременно многим социальным потрясениям, с подневольными рабочими обращались хуже, чем позже. Службы правопорядка просто не могли справиться с проблемой одновременно контролировать такое количество людей, и потребовались годы, чтобы создать эффективную систему. У тысяч из них не было ни приличного жилья, ни достаточно еды. Но это не было преднамеренным, как я понимаю, просто на них свалилось больше работы, чем они могли должным образом выполнить. Позже трудовые лагеря стали лучше организованы, и те, которые я посещал в последние годы, отличались порядком и достаточными удобствами. Там были школы и кинотеатры, и жили здешние рабочие почти так же, как и остальные советские граждане.

Власти никогда не приводили общую численность привлеченных к принудительному труду; я слышал оценки приблизительно от одного до пяти миллионов. Тысячи мелких фермеров, подвергшихся репрессиям после 1929 года, позже вновь обрели свободу, но, насколько я мог судить, число рабочих, занятых принудительным трудом, оставалось постоянным вплоть до моего отъезда из России в 1937 году. Недавние чистки, затронувшие сотни тысяч человек, несомненно, пополнили ряды трудовой армии.

Уголовные преступники, такие как убийцы и воры, без разбора смешиваются в трудовых лагерях с представителями различных объявленных вне закона групп, таких как кулаки, кочевники, бывшие священники и тому подобные. На самом деле власти, похоже, лучше относятся к уголовным преступникам, чем к тем, кто стоит на пути их реформ. Они более лояльно относятся к жестокому убийце, чем к мелкому фермеру, который не захотел передать своих домашних животных, дом и сад в коллективное с соседями хозяйство.

Зимой 1936 года, когда мы с женой совершали автомобильную поездку в Якутск, столицу крупного северо-восточного региона России, наша машина съехала в кювет вскоре после пересечения Транссибирской магистрали. Мы увидели большие группы людей, работавших под охраной на двухпутной железной дороге, и решили попросить кого-нибудь из них помочь нам вернуть наш автомобиль на дорогу. Мы встречали немало таких групп во время путешествий по Дальнему Востоку; большие отряды этих рабочих уже много лет строят там железные дороги.

Мы подошли к железной дороге. Охраны нигде видно не было; в этих малонаселенных краях заключенные вряд ли могли бы далеко уйти, даже если бы захотели. Эти люди были одеты в обычные советские спецовки, и ничто не указывало на то, что они заключенные, за исключением того, что выглядели немного более потрепанными, чем средний рабочий. Мы спросили, не помогут ли они нам, и они с готовностью согласились.

Нас больше всего поразило в этих людях и подобных им, которых мы видели в других местах, отсутствие какого-либо сходства с теми, кого мы бы назвали криминальными типами. Вполне вероятно, что большинство из них не были преступниками в прямом смысле этого слова; скорее, представителями социальных групп, которые не захотели сотрудничать с властями в их реформах.

Мне говорили, что политических заключенных, включая членов других революционных групп и оппозиционных или опороченных коммунистов, редко помещают в трудовые лагеря. Если они считаются опасными, их заключают в исправительные лагеря или тюрьмы, если же просто досадной помехой, их высылают на так называемое поселение. Но после недавних чисток, которые были направлены главным образом против коммунистов, эта практика, возможно, изменилась. До того как я покинул Россию, ходили слухи, что опальных коммунистов теперь также будут использовать на принудительных работах.

Я открыл для себя, что почти все русские удивительно осторожны в обсуждении лагерей и тюрем – властям удалось окружить эту тему атмосферой таинственности и страха. Всего несколько человек, казалось, были склонны поднимать вопрос тюрем, но никогда не знаешь, не окажутся ли такие собеседники сотрудниками или агентами органов государственной безопасности, так что я их не поощрял, поскольку в любом случае это не мое дело.

Я видел несколько тюрем на расстоянии, но внутри никогда не бывал, и, насколько мне известно, ни одного другого иностранца не допускали ни в тюрьму для политических преступников, ни в лагерь для заключенных того же класса. Конечно, я не имею в виду образцовые тюрьмы, которые постоянно принимают туристов. Обитатели таких мест – убийцы или воры, а не политические преступники.

Система административной ссылки – уникальная российская практика; сегодня она во многом сохранилась в тех же формах, что и до революции. Я сталкивался со ссыльными почти везде, где работал, – в Сибири, Казахстане и на Дальнем Востоке. Я слышал, что куда больше бывших аристократов и состоятельных людей можно встретить в городах Средней Азии, чем в Ленинграде, бывшей царской столице.

Административная ссылка – сравнительно мягкое наказание. Ссыльных трудно отличить от других жителей; они свободно передвигаются в определенных пределах и обычно имеют постоянную работу. Но у них ограничение в правах – «минус», если использовать русское описание. Скажем, например, какому-нибудь мелкому политическому преступнику дают ограничение «минус шесть». Это очень распространенное наказание; органы НКВД, похоже, назначают его любому, даже в малой степени подозреваемому в нелояльности к режиму. Мужчины или женщины с ограничением «минус шесть» не могут жить в шести главных городах европейской части России и даже посещать их в течение ряда лет.

Я встретил нескольких довольно выдающихся ссыльных, работающих в отдаленных шахтерских городках Азиатской России. Обычно они выполняли рутинную работу, такую, например, как бухгалтерия; им не поручали ответственную работу, и большинство из них не взялись бы за нее, даже если бы предложили, поскольку были бы привлечены к ответственности при малейшем подозрении. Советская милиция, как и полиция в других странах, всегда задерживает самых очевидных подозреваемых, а ссыльные и есть самые очевидные. Те, кого я знал, были очень тихими и безобидными; обычно у них был меланхоличный вид, поскольку они оторваны от родных и близких и той жизни, которую вели раньше.

Но в целом, как мне кажется, ужасы системы ограничения в правах преувеличивают. До революции, по общему мнению, это было ужасно. В те дни каторжников, включая ссыльных, держали в ножных кандалах, чего теперь не практикуют. Нынешние власти не используют кандалы или униформу для заключенных. Но даже до революции, согласно книгам на эту тему, которые я читал, большинству политических ссыльных была предоставлена значительная степень свободы, так же обстоит дело и сегодня. За хорошее поведение даже в царские времена им разрешалось устраиваться на работу, чтобы зарабатывать на свое содержание, и они селились в городах, поселках или деревнях Сибири и свободно посещали друг друга.

Некоторые из них даже были дружны с царскими чиновниками и наносили им визиты, согласно сведениям тех дней, которые кажутся вполне достоверными. Я никогда не видел признаков дружелюбия между советскими чиновниками и ссыльными.

Однако, когда читаешь книги, написанные ссыльными как до, так и после революции, становится очевидным, что ссылка – это тягостное испытание. Прежде всего, ни одному человеку не нравится, когда его с позором высылают, разлучают с семьей, друзьями и старыми товарищами, заставляют годами жить в отдаленной части страны, выполняя рутинную работу за сущие гроши. И это правдивое описание жизни среднестатистического ссыльного в сегодняшней России.

Мне кажется, есть и другая причина. Ссыльные по большей части – городские жители; раскулаченных мелких фермеров не ссылали, а отправляли на принудительные работы. Эти городские жители, не привыкшие к существованию в неразвитых, отдаленных районах, естественно, несчастны. Однако, когда я читал описание Львом Троцким периода его ссылки, я не испытывал к нему сочувствия, хотя было ясно, что он чувствовал себя несчастным, потому что скучал по ярким огням города и политическим маневрам. Что касается меня, то я предпочел бы жить в тех местах, где жил он, а не в современных городах, и по этой причине не мог испытывать к нему жалости.

Понятие «ссылка» и все его последствия вызывают в умах американцев чувство ужаса, которое, я убежден, редко так остро ощущается советскими гражданами. Последние настолько лояльны к действиям собственных властей, как при этом, так и при предыдущих режимах, что принимают как нечто само собой разумеющееся обращение, которое американцев возмутило бы. Опыт общения моего друга с одной русской семьей проливает свет на такое состояние сознания. В семье была дочь лет девятнадцати, которая иногда критически высказывалась о правительстве. Пожилая дама, которая считалась другом семьи, однажды услышала ее слова и донесла в органы. Сотрудники НКВД пришли в квартиру семьи посреди ночи, как обычно поступают в таких случаях, и забрали девушку, изъяв и ее дневник, который она вела с пятнадцатилетнего возраста.

Девушку два месяца продержали в московской тюрьме для подозреваемых в политических преступлениях, на протяжении которых близким не разрешалось с ней общаться. После этого матери разрешили короткое свидание с дочерью. Девушка сказала, что за контрреволюционные настроения она будет сослана на два года. Мой друг, разговаривая с ее матерью, спросил:

– А что вы думаете о таком наказании?

Мать искренне ответила:

– О, мы очень рады, потому что наша дочь получила всего два года ссылки; ее могли отправить в лагерь.

На самом деле, как мне кажется, нет большой разницы между обращением со ссыльными и теми, кто считается свободным. С американской точки зрения со всеми советскими гражданами обращаются как с условно-досрочно освобожденными заключенными, особенно с тех пор, как в 1932 году восстановили старую царскую паспортную систему. Каждый гражданин обязан иметь паспорт и регулярно регистрировать его в милиции; он должен предъявлять свои «документы» по всякому поводу. Ему необходимо получить специальное разрешение на выезд из одной части страны в другую и по приезде зарегистрироваться в милиции. Выехать из страны он может, только имея высокое положение в органах власти, и ежегодно всего несколько сотен человек получают такое разрешение.

Американский приятель рассказал мне о разговоре с одним из его российских сослуживцев. Он случайно упомянул, что не получал американский паспорт, пока ему не исполнилось двадцать пять лет и он не собрался отправиться в зарубежную поездку. Русский изумился:

– Хотите сказать, что вам никогда не приходилось предъявлять паспорт, пока вы не захотели уехать за границу?

Американец кивнул. Русский казался озадаченным.

– Я не могу понять, – сказал он, – если у вас не было паспорта, как же полиция следила за вами?

По сути дела, нет большой разницы между советским гражданином, ограниченным в правах, и тем, которому отказано в проживании в крупных городах Европейской России. Первый знает, что ему запрещено жить в определенных городах, и это становится для него очень серьезным испытанием, если его семья проживает в одном из этих мест. В результате мужья и жены, родители и дети часто находятся в разлуке в течение многих лет. Но то же самое, пусть и в меньшей степени, относится к паспортной системе, которая позволяет властям отказывать любому гражданину в разрешении жить в перенаселенных городах. Мне известны случаи, когда мужу или жене отказывали в разрешении присоединиться к остальным членам семьи в городе по этой причине.

В любом случае, если семейные узы достаточно прочны, муж и жена имеют возможность поселиться в одном из провинциальных городов.

Власти никогда не отказывают в разрешении покинуть город, хотя чиновник может лишиться поста, если оставит ответственную работу, где его нелегко заменить, ради соединения с семьей.

Чиновники черствы в этом отношении, по крайней мере с нашей точки зрения. Один знакомый рассказал мне о бывшем аристократе, который был арестован во время кампании по выявлению враждебных элементов в Ленинграде в 1934 году. Его продержали в тюрьме пару месяцев, а не найдя ничего компрометирующего, отпустили. Он отправился домой, к жене, от которой все это время не получал известий.

Жена отсутствовала. Квартира была разгромлена, пропала большая часть вещей. Украденное добро его не беспокоило, но он очень любил свою жену и взялся за ее поиски. В Ленинграде добыть никаких сведений не удалось, и, наконец, приехав в Москву, он узнал, что она сослана в Среднюю Азию. Немедленно телеграфировал ей, что приедет как можно скорее, и стал готовиться к поездке.

Чиновник покачал головой.

– По-моему, вы совершаете глупость, – сказал он. – Вашу жену сослали, в то время как вы полностью оправданы. Вы потеряете авторитет в глазах властей, если отправитесь к ней сейчас, и наверняка не продвинетесь выше, сохраняя этот союз. Для вас лучше порвать с прошлым раз и навсегда.

Ленинградец спокойно ответил:

– Жена значит для меня больше, чем моя карьера или благоволение властей.

Чиновник пожал плечами.

– В таком случае вы не тот человек, которому мы готовы верить, – сказал он. – Отправляйтесь в Центральную Азию.

Глава 13

Величайшее достояние России

На мой взгляд, самое худшее последствие российской системы ссылок – это плохая репутация, которую она создала Сибири. До приезда в Россию Сибирь представлялась мне мрачным местом, краем вечного холода и тьмы. Почему мне пришла в голову эта идея? Да потому, что большая часть всего прочитанного о Сибири была связана с системой ссылки, в результате которой Сибирь стала местом, куда отправляли и уголовных преступников, и политически неблагонадежных лиц как до, так и после русской революции.

Конечно, мне следовало бы копнуть глубже. Как до революции, так и после были написаны книги, из которых следовало, какое прекрасное место – Сибирь. Но связь между Сибирью и ссыльными засела в моем сознании крепче всего остального, что я читал об этих краях, и, подозреваю, многие американцы придерживаются такого же отношения.

Если кто-нибудь спросит меня, что я считаю самым обнадеживающим в России, отвечу без колебаний: «Сибирь!» Политики и реформаторы любят приписывать себе все хорошее, что происходит в стране; в этом отношении российские коммунисты ничем не отличаются от политиков нашей страны. Читая их речи, можно подумать, что никто никогда ничего не делал на благо России, пока они не появились, и что их политическая система и социальные реформы были источником, из которого сегодня проистекают все блага.

Но это не значит, что разумный человек должен принимать их заявления всерьез.

Большинство молодых русских убеждены, что их страна самая прекрасная и могущественная в мире, и, если вы спросите их, почему они так думают, обычно услышите автоматический ответ, усвоенный ими с детства: «Потому что у нас большевизм». Получая такие ответы, я молча улыбался. Но если бы какой-нибудь молодой русский ответил: «Потому что у нас есть Сибирь», я бы похлопал его по спине и сказал, что он, вероятно, прав.

Что касается меня, то я бы, конечно, счел Сибирь гораздо важнее, чем большевизм, при любой оценке будущего России. Пока русские держатся за Сибирь, им не нужно беспокоиться о том, какая социальная и политическая система в их стране. Они могут даже позволить себе отказаться от значительной части Европейской России, хотя это чрезвычайно ценные и богатые регионы, ограничиться Уралом и Сибирью и по-прежнему считать себя одной из самых больших, богатых и перспективных стран в мире.

За последние десять лет я десятки раз пересекал Сибирь вдоль и поперек и готов утверждать, не боясь повредить своей репутации, что Сибирь при надлежащем управлении может превзойти любую другую страну в Европе или Азии и составить конкуренцию Соединенным Штатам.

Я использую здесь понятие «Сибирь» в прежнем значении, как и многие советские граждане, которые там живут, пусть даже нынешние власти разделили старую территорию на несколько частей и присвоили им новые названия. Согласно этой трактовке, Сибирь включает в себя тот регион, который начинается в ста милях к востоку от Уральских гор и простирается до побережья Тихого океана, а также окрестности озера Байкал и приморские территории, отнятые у Китая в середине XIX века. Эта Сибирь простирается от арктических морей на севере до среднеазиатских республик на юге, так что ее южные районы почти тропические.

Нынешние власти в России в значительной степени открыли Сибирь за последние десять или одиннадцать лет, и я чувствую, что сыграл свою скромную роль в этом процессе, поскольку трест «Главзолото» был создан, среди прочего, с целью побудить первопроходцев селиться в Сибири. Согласно рассказу Серебровского, Сталин не только хотел заполучить золото, крайне необходимое советскому правительству, но и смотрел на развитие новых регионов с точки зрения строителя империи.

Совершая свое первое путешествие по Сибири, я увидел, как сильно ошибался в своем представлении о природе страны, и счел себя неучем. Но с тех пор я узнал, что, хотя американцы и посещают Сибирь уже давно, каждый вновь прибывший, не пользуясь письменными впечатлениями предшественников, делает для себя неожиданное открытие: оказывается, Сибирь – это не арктическая пустыня, как он себе представлял, а великая страна, больше похожая на американский Средний Запад и Северо-Запад, чем любое другое место на земле.

Более полувека назад, в 1885 году, американский писатель Джордж Кеннан отправился в Сибирь, чтобы исследовать царскую ссыльную систему. В подробном отчете о своих открытиях, изданном в двух томах, он сумел достаточно доходчиво разъяснить своим американским читателям размеры и положение Сибири.

Объяснив, что Сибирь имеет около двух с половиной тысяч миль в ширину и пять тысяч миль сверху вниз по карте, Кеннан продолжал: «Обладая возможностью перемещать целые страны из одной части земного шара в другую, вы могли бы взять все Соединенные Штаты Америки от Мена до Калифорнии и от Великих озер до Мексиканского залива и установить посреди Сибири, нигде не касаясь ее границ. Затем вы могли бы взять Аляску и все государства Европы, за исключением России, и поместить их на незанятые места, как части разрезанной карты, и у вас все равно осталось бы еще более 300 000 квадратных миль сибирской территории в запасе – другими словами, вы все равно оставите незанятой в Сибири территорию, равную половине Германской империи».

Спустя четырнадцать лет после того, как Кеннан совершил свое путешествие, другой американец, Джон У. Букуэйтер, бизнесмен из Спрингфилда, штат Огайо, услышал, что русские строят трансконтинентальную железную дорогу к Тихому океану; будучи человеком любознательным, он в 1899 году предпринял путешествие, чтобы взглянуть на нее. Букуэйтер, очевидно, много читал, но пропустил книгу Кеннана о Сибири. Итак, он прибыл туда, как я и, по-видимому, большинство американцев сегодня, с искаженными представлениями о природе этих краев.

Букуэйтер отразил свои впечатления в книге, которую частным образом опубликовал и распространил в 1899 году. Мой американский друг откопал экземпляр этой книги в одном из московских букинистических магазинов, и это чрезвычайно интересное чтение для такого американца, как я, который много повидал в современной Сибири. Букуэйтер пишет: «Отчего-то я решил, что Сибирь – это в основном гористая, пустынная и даже бесплодная территория, покрытая лесами, – и я склонен думать, что это мнение каким-то образом утвердилось на Западе. Ничто не может быть дальше от истины. Из всех сюрпризов, с которыми я столкнулся в своих многочисленных путешествиях, Сибирь – самый большой».

Могу горячо поддержать эти слова, написанные другим американцем за тридцать лет до того, как мне довелось посетить Сибирь. Я был так же поражен увиденным, как раньше Кеннан и Букуэйтер. Но мы все пришли к одним и тем же выводам, хотя наши поездки в Сибирь разделяет более пятидесяти лет, а я оказался там, когда другой режим захватил власть в России.

Букуэйтер подметил сходство между Сибирью и некоторыми западными районами Соединенных Штатов, которое сегодня так же справедливо, как и в те времена, когда он писал: «В Западной Сибири, к востоку от Уральских гор, лежит непрерывная полоса практически ровной земли около 800 миль шириной и почти 2000 миль длиной; то есть площадь ее равна двум третям территории Соединенных Штатов, за исключением Аляски. Если я добавлю, что по большей части она столь же или даже более плодородна безлесных прерий нашего собственного великого Запада; что она простирается более чем на тридцать градусов широты от благодатного климата Центральной Азии до холодного севера; что во всем этом обширном регионе можно найти лучшие в мире пастбища; что во многих районах пшеница и другие зерновые культуры можно выращивать столь же успешно, как в Дакоте или Миннесоте, и даже кукурузу на обширных южных территориях, – можно составить некоторое слабое представление об огромных скрытых сельскохозяйственных ресурсах этой страны».

Даже в 1885 году, когда Кеннан посетил Сибирь, он был приятно удивлен тем, что там делали русские. Его главным образом интересовала система ссылок и конечно же огорчало обращение с политическими оппонентами властей, но, несмотря на тюрьмы и жестокую систему «пересыльных пунктов» для заключенных и политических ссыльных, на Кеннана произвела благоприятное впечатление деятельность русских в Сибири.

Однако, когда в 1899 году приехал Букуэйтер, русские значительно активизировались в Сибири. За несколько лет до этого они начали строить великую Транссибирскую магистраль, и теперь работы шли полным ходом. Описание происходящего тогда вдоль железной дороги этим американским туристом звучит как восторженный отчет какого-нибудь нью-йоркского коммуниста сегодня. Убедитесь сами:

«По всему маршруту Сибирской железной дороги можно найти те примеры быстрого заселения территорий и стремительного роста городов, которые известны нам по временам прокладки железных дорог в Айове, Канзасе и Небраске. Через каждые несколько миль на открытой равнине или в прериях появляется станция, вокруг которой быстро вырастает процветающее поселение. Поля недавно обработанных земель, многие из которых покрыты золотым урожаем, видны на многие мили со всех этих станций.

Можно найти немало примеров быстрого роста, превосходящего наш великий Запад. Переправившись через реку Обь, мы остановились в городе с одноименным названием, в котором проживает более четырнадцати тысяч человек, где много красивых зданий и несколько живописных церквей. Это была процветающая община и место оживленной торговли. Мне сказали, что менее трех лет назад на том месте, где сейчас стоит город, не было ни одного дома и окрестности пребывали в запустении».

Затем Букуэйтер заглянул в будущее, и его прогнозы оказались настолько обоснованными в свете последующих событий, что позволяют в полной мере доверять его суждениям. Он пишет: «Во всей Сибири на квадратную милю приходится менее одного человека. Эта территория расположена практически в тех же широтах, что и Европейская Россия, имеет большую площадь и во многих местах даже более плодородные почвы. И если европейская часть уже обеспечивает более ста миллионов человек с избытком, можно представить миллионы людей, которым еще предстоит заселить пустующие земли Сибири, когда она станет доступной благодаря развитой железнодорожной системе и другим средствам связи и транспортировки, что в свое время осуществится, судя по недавно пробудившемуся духу российского предпринимательства».

Но один отрывок в книге Букуэйтера заинтересовал меня больше остальных, потому что совпал с моими сегодняшними взглядами. Он также подтвердил, что бессмысленно уделять слишком много внимания политической системе, которая существует в стране в данный момент времени. В этом и заключались просчеты многих книг, написанных о России как до, так и после революции, поэтому приятно найти такого здравомыслящего наблюдателя, как Букуэйтер. Вот что написал он в 1899 году:

«Великая национальная черта России, по-видимому, дальновидность. Она живет не столько настоящим, сколько будущим, не столько существующим, сколько отдаленным… Без сомнения, именно это прозорливое предвидение заставило ее давным-давно выработать политику территориальных приобретений, в соответствии с которой она отложила для будущего использования такие обширные, доступные и прилегающие земли, которые остальному миру тогда казались бесполезными.

Давление избыточного населения всегда было и, возможно, останется главной опасностью, угрожающей стабильности каждой нации. Эта опасность усиливается, когда нация путем завоеваний или неправильной финансовой политики развивает свое торговое, промышленное и городское население за счет сельского труженика…

Приобретение Сибири и Центральной Азии, практически безлюдных и прилегающих друг к другу территорий, площадью более семи миллионов квадратных миль с населением менее двенадцати миллионов человек, было, без сомнения, следствием дальновидных планов России обеспечить у себя дома и по соседству подходящее вместилище, в которое она могла бы влить при необходимости свое растущее избыточное население, обеспечивая тем самым на протяжении веков предохранительный клапан для своей империи.

Это заложено в основе заселения и развития Сибири и центральноазиатских провинций. Россия резервирует их для неуклонно растущих будущих потребностей старых частей ее империи, вместо того чтобы следовать примеру других наций, которые неоправданно ускорились в освоении новых территорий, в пользу интенсивной и преходящей жизни других, вспомогательных и зависимых интересов и отраслей».

Современной российской молодежью, у которой сложилось впечатление, что чиновничество до нынешнего режима было косным и недальновидным, эти слова были бы восприняты с удивлением, а то и с неприятием. Возможно, Букуэйтер слишком идеализирует царское чиновничество, и приобретение и удержание Сибири в качестве вместилища для будущих поколений россиян оказалось скорее случайным, чем преднамеренным. Как бы то ни было, факт остается фактом: старый царский режим передал в неприкосновенности нынешним правителям России эту обширную богатую неосвоенную территорию размером с континент, с широким разнообразием климата и природных ресурсов. Новый режим, как и старый, использует Сибирь для ссылки политических и других нежелательных личностей, но в то же время коммунисты признают, что именно Сибирь позволяет им строить грандиозные планы развития своей страны с большой вероятностью их осуществления.

Долгое время после революции в России было модно принижать все, что происходило в стране до 1917 года, а также очернять всех людей, которые имели какое-либо отношение к делам при царском режиме. Но в последнее время власти предержащие постепенно меняют свою позицию, публично одергивают и даже арестовывают и ссылают коммунистических пропагандистов, которые продолжают кричать о старой неразвитой России. Многие наблюдатели заметили появление таких понятий, как «советский патриотизм» и «Советское отечество». Школьные учебники истории начали восхвалять достижения таких строителей Российской империи, как Петр Великий.

Чем больше я читал о Сталине и его соратниках, чем больше видел, что они делали в Сибири и подобных регионах, тем больше подозревал, что они реально оценивали наследство, оставленное им царским режимом, и прекрасно понимали значение для России владения обширным континентальным краем – Сибирью.

Трест «Главзолото», который, по словам Серебровского, был плодом замыслов Сталина, с самого начала использовался, на мой взгляд, в первую очередь как инструмент для закладки основ широкомасштабного развития Сибири и всех советских восточных и юго-восточных регионов. Непропорционально большая часть ограниченного российского капитала была вложена в него в течение ряда лет, потому что власти считали его предшественником других учреждений, способствующих заселению и развитию территории в Сибири и на Дальнем Востоке.

Исходя из рентабельности производства, я полагаю, что трест «Главзолото» в течение многих лет терпел большие убытки, по крайней мере, до того, как Соединенные Штаты подняли цену на золото. Но ответственные люди не заботились о сиюминутной прибыли, потому что унаследовали русскую дальновидность, которую Букуэйтер отметил в 1899 году. В данном случае предвидение было направлено в сторону Японии, которая после периода затишья демонстрировала признаки доминирования на Дальнем Востоке.

Японцы, как поймет любой, кто хоть немного познакомится с их историей, уже более столетия мечтали о создании собственной империи в Азии. Они спорили между собой о том, как создавать эту империю; они знали, чего хотят, но им приходилось принимать в расчет возможности. Большинство из них, по-видимому, придерживались мнения, что они могли бы с меньшими проблемами захватить больше территории на российском Дальнем Востоке, чем в Китае, потому что, во-первых, российские регионы мало населены, и, во-вторых, потому, что Россия огромная страна, с богатыми ресурсами в других местах.

С началом войны в Европе японцы почувствовали, что их час настал. Появилась прекрасная возможность сорвать хороший куш. Они, не теряя времени, захватили те части Шаньдуна, которые были оккупированы немцами, – измотанные войной европейские нации вряд ли могли оказать достойное сопротивление. Затем, в 1915 году, они сформулировали «Двадцать одно требование», знаменитый ультиматум, предъявленный китайскому правительству, который превратил бы Китай в зависимое от Японии государство. Им пришлось изменить эти требования из-за Соединенных Штатов, которые еще не вступили в европейскую войну и потому были способны вызвать большой страх у японцев.

Затем в 1917 году произошла русская революция, и японцы попытались максимально использовать эту возможность. Они ввели войска на российский Дальний Восток и, вероятно, захватили бы эту территорию навсегда, если бы Соединенные Штаты и Великобритания не заблокировали их игру. Уж точно нельзя приписать русской дальновидности спасение в то время Дальнего Востока для большевизма. Это был подарок от двух англосаксонских наций, заинтересованных не столько в защите России, сколько в сдерживании Японии.

С той или иной помощью нынешнему режиму в России удалось изгнать японцев со своей территории к концу 1922 года и даже сохранить прежние российские привилегии в Северной Маньчжурии, Монголии и Синьцзяне (китайский Туркестан). Но примерно в 1927 году японцы снова начали усиленно наступать на дальневосточные границы России, и советское правительство в Москве могло видеть, к чему все идет.

Трест «Главзолото» в то время был всего лишь одним из инструментов, призванных укрепить позиции России в ее собственных дальневосточных регионах; по крайней мере, таково мое впечатление. В следующей главе я опишу организацию треста, и его функции как фактора колонизации станут более очевидными. Еще более мощным средством достижения той же цели, конечно, была Красная армия на Дальнем Востоке – в регион пришли сотни тысяч активных молодых людей, со свойственным им чувством патриотизма и привычкой к жизни первопроходцев, что побудило многих из них позже обосноваться в Сибири.

Сейчас уже очевидно, что русские смотрели далеко вперед и действовали достаточно быстро, чтобы сдерживать японские аппетиты в отношении своих дальневосточных владений до тех пор, пока на юге в Китае не открылась лучшая возможность и все внимание японцев не устремилось в этом направлении.

Последнее десятилетие было нелегким для российских властей, и, возможно, временами возникало искушение отдать некоторые из дальневосточных районов японцам без борьбы. Возможно, они чувствовали, что могли бы более продуктивно использовать свои ограниченные средства в других частях огромной страны. Однако они пытаются сохранить Сибирь для потомков, унаследовав от предков, которые сохранили ее для них, не важно, сознательно или нет.

Можно добавить, что все эти земли зарезервированы для нынешнего и будущих поколений россиян без какой-либо возможности потери, пока в России сохраняется существующая система земельного контроля. Государство владеет всей землей и только временно сдает в аренду тем, кто действительно ее обрабатывает. При этой системе в России невозможны захваты земель, подобные тем, которые омрачили развитие западных регионов Соединенных Штатов.

И советский режим, несмотря на его заявления о заинтересованности в благополучии всего человечества, не так щедро обходится со своими огромными неустроенными регионами в Сибири и других местах, как поступали Соединенные Штаты на протяжении стольких десятилетий. Иммиграция в Россию сегодня настолько жестко контролируется, что в течение года в страну въезжает не более нескольких сотен человек, и планки вместо того, чтобы опускаться, поднимаются все выше. Лишь немногие бедные иммигранты едут из Европы в Россию, чтобы поселиться на последних оставшихся свободных земных просторах.

Таким образом, как царские, так и советские чиновники сохранили и сохраняют Сибирь как великое вместилище для будущих поколений своих соотечественников. Я собственными глазами видел сельскохозяйственные, лесные и минеральные богатства Сибири и других неосвоенных регионов России и могу засвидетельствовать, что при должном управлении и эксплуатации их достаточно, чтобы обеспечить процветание для всех россиян.

Глава 14

Образцовый советский трест

Советский трест «Главзолото» на протяжении нескольких лет занимал передовые позиции в промышленности России, имея лучшую производительность, низкие затраты на рабочую силу, полное использование капитальных вложений и прочее. Он последовательно выполнял планы, работал эффективнее большинства других советских предприятий и разработал некоторые практические способы организации производства, которые внедрялись во всей советской промышленности. В целом трест стал первооткрывателем не только в освоении новых регионов и разработке месторождений, но и в прокладывании новых путей развития контролируемой государством промышленности.

Поскольку я занимал руководящие должности в этом тресте в течение почти десяти лет, причем не только в головной организации в Москве, но и на отдельных рудниках и металлургических заводах, у меня была очень хорошая возможность следить за эволюцией советской индустрии.

Когда я приехал в Россию весной 1928 года, крупномасштабная индустриализация только начиналась. В течение следующих десяти лет я наблюдал, как советские лидеры методом проб и ошибок вырабатывали типовую организацию, которая теперь применяется во всех отраслях советской промышленности. Я сыграл свою небольшую роль в этом процессе, поскольку «Главзолото», возможно и случайно, оказалось своего рода лабораторией для советской промышленности.

Кто-то метко подметил, что российские коммунисты, как и другие реформаторы, зажаты теорией. Они начали с неких постулатов, изложенных коммунистическими пророками почти сто лет назад, когда промышленные и другие условия были совсем другими, и не сомневались, что эти теории незыблемы. Они упрямо цеплялись за них еще долго после того, тогда как умному двенадцатилетнему ребенку было очевидно, что в них нет смысла.

Я уже упоминал некоторые из этих теорий. Одна заключалась в том, что при советской системе затраты не имеют значения, потому что высокие издержки на одном предприятии компенсировались бы низкими издержками на другом. Вторая позволяла считать, что неправильно требовать от мужчин и женщин работать усерднее, стимулируя их с помощью сдельной оплаты труда. В соответствии с третьей теорией было неправильно каким-либо образом апеллировать к чувству приобретательства, поскольку такие призывы задержали бы развитие социализма.

Шли годы, и я видел, как некоторые из этих фантастических идей отметались. Трест «Главзолото» сделал все возможное для избавления советской промышленности от препятствий, создаваемых теориями, которым не хватало здравого смысла. У нашего управляющего было больше мужества, чем у большинства его соратников, и он без колебаний выступил против доктринеров в штаб-квартире коммунистов. К тому же он смог заручиться поддержкой Сталина и Орджоникидзе, который был номинальным главой треста.

Но при всех наших преимуществах и уверенности, которую давало нам осознание того, что мы с самого начала были привилегированным предприятием и могли в чрезвычайной ситуации рассчитывать на содействие самых высоких кругов, нам приходилось очень медленно вводить любые меры, которые противоречили обветшалым теориям коммунистов XIX века. В вопросе сдельной оплаты, например, меня резко осадили, когда я попытался внедрить ее на золотых приисках в 1928 году. Но мы продолжали попытки и в 1929 году получили разрешение опробовать видоизмененную систему контрактного труда при разработке месторождений в Кочкаре. Мы вынуждены были применять ее осторожно, преодолевая упорное противодействие и постоянную критику, и не могли распространить ее на проектно-конструкторские работы до 1935 года, когда так называемое стахановское движение подавило оппозицию.

Когда мы наконец запустили систему и она стала стимулировать резкое увеличение производительности и, соответственно, снижение затрат на рабочую силу, что мог предвидеть любой здравомыслящий человек, другие коммунистические управленцы начали внедрять ее на своих предприятиях, хотя некоторые из них долго осторожничали: им претила эта идея.

«Главзолото» одним из первых приняло форму, которую сегодня имеет большинство советских промышленных трестов. Тип организации, который мы разработали с учетом внесенных в других отраслях усовершенствований, теперь настолько распространен в России, что человеку нетрудно перейти из одной отрасли советской промышленности в другую, совершенно иного рода, поскольку организация почти везде одинакова. Таким образом, описывая «Главзолото», я могу дать хорошее представление обо всей советской промышленности.

Однако необходимо иметь в виду, что трест «Главзолото» по-прежнему находится в «авангарде», как любят говорить русские. Его организация более простая и четкая, чем в некоторых более отсталых отраслях промышленности.

Мне вспоминается разговор, который я однажды имел с американцем, изучавшим колхозную систему в России. Он сказал мне, что посетил десятки ферм в разных частях страны и все никак не мог уяснить суть этой системы, пока не отправился в Советскую республику немцев Поволжья, которую населяли в основном немецкие колонисты, жившие в России со времен Екатерины Великой. Один из этих немцев пару дней водил его по округе, показывая колхозную систему, и на исходе второго дня мой американский друг прозрел. Он впервые осознал не только принципы, лежащие в основе колхозного движения, но и то, насколько эффективно они могут применяться. Хотя ранее он решил, что система была полным провалом, он возвратился из Республики немцев Поволжья почти энтузиастом.

Дело в том, что эти немцы досконально усвоили принципы, лежащие в основе колхозной системы, и могли их сразу толково объяснить новичку, в то время как люди, с которыми моему американскому знакомому приходилось общаться в других частях России, вероятно, сами никогда не имели четкого представления об этих принципах и, естественно, не могли не только объяснить их другим, но и применить должным образом. На собственном опыте я убедился, что многие руководители предприятий в России также не знают принципов, которые лежат в основе организации промышленного производства, и пытаются пополнить знания, читая чепуху, написанную далекими от практики теоретиками в XIX веке.

Такое положение вещей стало результатом передачи модернизированной и механизированной промышленности в руки коммунистических управленцев, не имеющих никакого производственного опыта или какого-либо реального интереса в организации производства. Неудивительно, что отрасли промышленности часто терпели крах под руководством таких управленцев или что некоторые из них примкнули к числу заговорщиков, когда решили, что революцию «предали», заменив прогнившие теории здравым смыслом.

Должен сказать, что, хотя я и не принимал чью-либо сторону во внутриполитических полемиках коммунистов, никогда не испытывал симпатии к людям, которые говорят о «предательстве» в России. Мой опыт работы там был почти полностью связан с промышленностью, причем с одной ее отраслью – горнодобывающей. Но, как инженер и человек совершенно бескорыстный, протестовал главным образом против тех, кто намеренно разрушал шахты и уничтожал ценное оборудование и рудные тела. Какими бы мотивами они ни руководствовались, их действия были непростительны.

К счастью для меня, в «Главзолоте» таких людей было гораздо меньше, и я сталкивался с ними в основном в те годы, когда работал в других отраслях металлургии. Наш трест имел преимущество просвещенного руководства с того момента, когда Серебровский начал создавать его в 1928 году. Он привел с собой много хороших управленцев и инженеров из нефтяной промышленности, которой руководил раньше, и ему удалось сохранить этот штат до настоящего времени. Он потерял очень мало главных инженеров как из-за перехода в другие тресты, так и из-за последовательных чисток руководящих кадров, постоянно происходящих в советских отраслях промышленности. «Главзолото» даже не потерял многих своих политработников, которые стали главными жертвами общенациональной чистки, начавшейся летом 1936 года и продолжавшейся до 1938 года.

Дело в том, что советские тресты до сих пор сильно персонализированы. Глава организации обладает огромными полномочиями и пополняет организацию своими людьми. Это было так же верно для «Главзолота», как и для других. Но в нашем случае наверху оказался подходящий человек, и он окружил себя такими же толковыми людьми, как он сам. В некоторых других отраслях, таких, например, как медные рудники, на которых я также работал, высшие руководители были не того сорта, и они заполняли свои организации тупицами и преступниками, так что за смещением человека наверху часто следовало удаление почти всего руководящего состава.

Позвольте мне дать краткое описание организационной структуры треста «Главзолото», который в общем похож на все другие советские тресты. Такая картина одинакова не только для треста в целом с его головной конторой в Москве, но и для каждого филиала на местах, для каждого отдельного рудника или шахты.

Трест возглавляет генеральный директор, в непосредственном подчинении которого находятся главный инженер и заместитель директора. Директор почти всегда является коммунистическим политиком, который не обязательно бывает также первоклассным производственным руководителем. Главный инженер и заместитель директора являются техническими специалистами и фактически управляют предприятием, если генеральный директор слишком невежествен или слишком занят политической работой. Но последнее слово всегда остается за управляющим-коммунистом.

«Главзолото» теоретически являлся структурным звеном Наркомата тяжелой промышленности, но из-за вражды Серебровского с Пятаковым и личной заинтересованности Сталина в этом тресте он фактически пользовался значительной степенью независимости.

В систему центрального треста «Главзолото» входило от пятнадцати до двадцати филиалов, созданных по географическому принципу, с точно такой же структурой, что и головной трест. Кроме того, около десяти крупных рудников независимы от какого-либо территориального треста и подчиняются непосредственно Москве. Тресты на местах руководят всеми предприятиями на своей территории, за исключением независимых рудников, о которых я упомянул, и отдельные рудники организованы точно таким же образом и имеют те же отделы, что и центральный и региональные тресты.

Эта система позволяет избежать чрезмерного вмешательства или дублирования между подразделениями и в то же время дает возможность центральной организации поддерживать тесную связь с самыми маленькими и удаленными из своих многочисленных шахт и предприятий. Предположим, в качестве иллюстрации, что отдел продовольственного снабжения центрального треста в Москве издает общий приказ, применимый ко всем шахтам и предприятиям. Этот приказ в письменном виде направляется руководителям всех территориальных трестов и независимых рудников и одновременно руководителям всех территориальных отделов продовольственного снабжения. Из территориальных трестов он немедленно распространяется среди руководителей и отделов снабжения продовольствием на подчиненных им отдельных шахтах или предприятиях.

Для обеспечения быстрого общения «Главзолото» имеет собственную систему радиосвязи, полностью независимой от Наркомата связи, и, кроме того, большинство крупных рудников имеет телеграфную связь. Всякий раз, когда в Москве издается общий приказ, он проходит через всю организацию описанным мной способом и почти мгновенно распространяется по всей России, где бы ни происходила добыча золота.

Тресту «Главзолото», как и многим другим советским организациям, пришлось создать более или менее автономную промышленную империю, чтобы не зависеть от других советских организаций в отношении необходимых товаров или услуг. И собственная радиосистема является показательным примером, так как связь, подведомственная правительственному комиссариату, была очень плохо организована. Точно так же тресту «Главзолото» пришлось развивать собственную транспортную систему, отчасти потому, что он работает в малонаселенных регионах, а отчасти потому, что государственные транспортные системы, как известно, перегружены и неэффективны.

За десять лет моей работы в России трест «Главзолото» создал собственный флот комбинированных пассажирских катеров, барж и буксиров, а также большой парк грузовых автомобилей, снабжающих почти все рудники в России. Иногда он даже строил свои внутренние узкоколейки, такие как пятидесятимильная железная дорога, которая соединяет группу рудников вдоль реки Лена. Ему пришлось прокладывать собственные автомагистрали, делая таким образом достижимыми территории, почти недоступные раньше. Некоторые отдельные рудники или группы рудников в качестве транспортных средств приобрели самолеты, северных оленей, верблюдов, лошадей и волов. В отдаленных регионах России никто не обращает внимания на парадоксальное соседство самолетов и воловьих упряжек в ведении одного и того же отдела горного транспорта. И тот же человек, который управляет упряжкой волов или верблюдов, может, не задумываясь, при необходимости прыгнуть в самолет и отправиться по делам. В Казахстане и прилегающих районах России верблюдов впрягают в повозки, по два в ряд, как лошадей. Я был поражен, когда впервые увидел упряжку верблюдов, за которыми тащился тюк с сеном. Эти экзотические животные, похоже, развивают большую скорость, чем лошади.

Транспортными операциями, как и всем остальным, управляют из головной конторы в Москве. Транспортный отдел улаживает все транспортные сделки с Наркоматом путей сообщения и контролирует распределение и эксплуатацию всех автомобилей и барж. Этот отдел организует перевозки на лошадях, верблюдах и оленях, а также закупает животных и распределяет по рудникам.

Все отделы работают одинаково. Каждый отдел в головной конторе издает общие приказы и проводит общие сделки. Эти приказы передаются во все подведомственные территориальные организации, как их руководителю, так и непосредственно соответствующему отделу. Те, в свою очередь, спускают указания соответствующим собственным подразделениям. Приказы из головной конторы обычно носят общий характер, чтобы применяться повсеместно; по мере продвижения они конкретизируются, для чего территориальным руководителям предоставляется достаточно свободы действий, чтобы адаптировать свои приказы к местным условиям.

Думаю, что ближе всего к большим советским государственным трестам наши американские корпорации, и большинству американцев знакомы их устремления приобретать новые и неожиданные предприятия, которые, кажется, не имеют ничего общего с их первоначальными целями. Я уверен, что руководители треста «Главзолото», начиная работу, понятия не имели, что создадут одну из крупнейших и самых необычных по мерчендайзингу организаций в России. «Золотые магазины», о которых я уже упоминал в предыдущей главе, имеют репутацию одной из самых эффективных торговых сетей в России, а между тем они были созданы просто для поощрения старателей и арендаторов и до сих пор остаются всего лишь одним из подразделений отдела снабжения продовольствием треста «Главзолото».

Этот отдел был организован в первую очередь для снабжения продовольствием работников отдаленных рудников и предприятий. Как и все другие отделы треста, он открыл филиалы в каждом территориальном отделении, в руднике или группе рудников. Поскольку рудники и старатели сильно разбросаны, обычные советские предприятия розничной торговли едва ли смогли бы открыть свои магазины в отдаленных золотоносных регионах, поэтому тресту «Главзолото» пришлось взять на себя эту работу. Мы видели, как в 1933 году, когда старатели и арендаторы были снова легализованы, трест «Главзолото» занялся созданием магазинов, где продавали товары только в обмен на золото и обеспечивали лучшее предложение, чем магазины, принимавшие государственные денежные знаки в тех же регионах. Эта задача была возложена на отдел продовольственного снабжения.

Сеть «золотых магазинов» росла очень быстро. Ее руководителям было разрешено покупать некоторые импортные товары в те годы, когда советские фабрики удовлетворяли лишь малую часть спроса, и большинство советских граждан не имели возможности покупать достаточно продуктов питания, одежды и прочего. Возможность делать покупки в этих магазинах была настолько ценной привилегией, что тысячи людей стали старателями исключительно по этой причине.

Организаторы этих магазинов оказались гораздо более предприимчивы, чем большинство советских управляющих торговыми точками. Было сродни шоку наткнуться на один из крупных «золотых магазинов» в каком-нибудь отдаленном уголке Сибири или Дальнего Востока, где все абсолютно не устроено, и обнаружить почти такой же ассортимент, какой предлагает универмаг в Соединенных Штатах, и намного лучший, чем во всех, кроме разве что центральных магазинов в крупнейших городах европейской части России. Такова сила золота, даже при советской системе.

Во времена всеобщего дефицита, когда в некоторых частях России остро не хватало продовольствия, на «золотых» складах были запасы консервов, кондитерских изделий, ликеров, табачных изделий, сухофруктов, сыров и колбас, вяленой и соленой рыбы. Здесь были одежда и обувь всех видов, велосипеды, граммофоны, радиоприемники, коньки и спортивные товары, игрушки, а также шахтерские инструменты и ртуть для горняков. Привилегия делать покупки в этих магазинах по-прежнему столь велика, что те, кто не занят добычей золота, готовы переплачивать в бумажных рублях за сертификаты, которые выдаются старателям и арендаторам и являются единственным платежным средством в «золотых магазинах». Эта система может показаться немного несправедливой обычным советским гражданам, но она служит цели максимального получения государством золота, так как устраняются стимулы для сохранения его в частных руках и контрабанды в Китай или Маньчжурию.

Сотрудники «золотых магазинов» также гораздо более внимательны и сноровисты в обслуживании покупателей, чем их коллеги в обычных советских магазинах. Например, если старатели или арендаторы хотят купить автомобили или специальное оборудование, они могут оформить доставку через «золотой магазин» в сравнительно короткие сроки, что необычно для России из-за сохраняющегося дефицита почти всех видов товаров. Причина в том, что «золотые магазины» в начале списка и имеют первоочередной доступ к товарам, как это было в магазинах Торгсина до их упразднения в 1935 году. Магазины Торгсина также продавали товары только за золото или иностранную валюту и были предназначены для привлечения припрятанных ценностей. Как только власти сочли, что запасы населения практически исчерпаны, магазины Торгсина упразднили.

Как сотрудник треста «Главзолото», я всегда гордился тем, насколько эффективны наши предприятия по сравнению с большинством других в России. Тот же отдел продовольственного снабжения организовал сеть придорожных гостиниц и ресторанов в нескольких районах, где работает много сотрудников треста. Некоторые из ресторанов довольно большие и оживленные, с джазовыми оркестрами и другими подобными свидетельствами «цивилизации». Еда и обслуживание в этих местах определенно лучше, чем в столовых, управляемых другими советскими организациями в тех же районах. В отличие от «золотых магазинов» они открыты для любого, кто пожелает их посетить.

Глава 15

Далеко не романтические путешествия

Три или четыре года назад, когда я ехал из Москвы в Европу на русском экспрессе, в одном из роскошных международных спальных вагонов, построенных для царских железных дорог до революции, я случайно услышал разговор дородных, хорошо одетых американских туристок. Одна из них, которая, возможно, была главой женского клуба в своем городе, сказала другой: «В наши дни нельзя доверять ничему, что пишут. Я не раз читала, что путешествовать по России трудно, но, когда приехали и увидели все своими глазами, поняли, что нас обманули и что российские поезда такие же удобные, как наши в Америке».

Я не имею привычки вмешиваться в разговор, который меня не касается, но в этот раз испытал сильное искушение. Если бы я вступил в разговор с этими самодовольными дамами на тему путешествий по России, то, вероятно, не остановился бы до самой границы, потому что путешествия по России – это одна из тем, которая задевает меня до глубины души. Это самые болезненные впечатления в России из всех, вместе взятых.

За последние пять лет моего пребывания в России я преодолел более 200 000 миль по золотоносным регионам, где условия все еще примитивны. Моя работа после 1932 года вынуждала меня большую часть времени проводить в разъездах, причем в местах, где не ходили такие поезда, как те, которым путешествовали эти туристки. Я передвигался с помощью железных дорог, лодок, легковых и грузовых автомобилей, барж, речных пароходов, оленей, волов, лошадей, ослов, верблюдов, саней и самолетов почти всех мыслимых моделей и размеров. Из прекрасного спального вагона трансконтинентального экспресса мне пришлось пересесть в товарный вагон, переоборудованный для перевозки людей, или в грузовик, набитый мужчинами и женщинами так, что им едва хватало места, чтобы стоять.

Я не возражал против примитивных условий, вполне ожидаемых в краях, которые только осваиваются. Но решительно выступал против безобразной организации, которая в основном повинна в том, что путешествие становится неприятным, как только вы съезжаете с туристических маршрутов. С того дня, когда в 1928 году я приехал в Москву и не мог найти такси, и до того дня, когда покинул Россию летом 1937 года, я непрерывно вел борьбу за то, чтобы выпросить транспорт у русских, которые очень мало обращали внимания на то, чтобы сделать путешествие удобным как для их высокопоставленных чиновников, так и для обычных граждан. Я никогда не мог найти смысла в том, чтобы привезти иностранного инженера в Россию, платить ему большую зарплату в иностранной валюте и при этом заставлять его тратить дни и недели напролет из-за невозможности достать железнодорожные билеты.

У нас с женой было несколько почти невероятных случаев. Однажды мы пять дней прождали в Свердловске, пытаясь достать железнодорожный билет до Москвы. В каждый из пяти дней мы должны были ехать на железнодорожную станцию около четырех часов утра, к прибытию экспресса, погрузив весь наш багаж в русскую одноконную повозку, и тащиться по снегу около четырех миль до станции. Железнодорожные чиновники категорически отказывались сообщить нам или кому-либо еще, будут ли билеты, раньше чем за десять минут до прибытия поезда; у них также не было информации о том, опаздывает поезд или нет, пока он не достигнет предыдущей узловой станции. А так как поезда почти всегда опаздывали, нередко приходилось ждать на станции целых десять часов, прежде чем можно было узнать, удастся ли купить билеты.

В этом случае нам отказывали в билетах четыре дня подряд. После многочасового ожидания на вокзале мы грузили наш багаж в повозку и возвращались в гостиницу, как обычно переполненную, где не было свободных комнат, чтобы столкнуться с перспективой прождать еще двадцать четыре часа и совершить очередную, возможно безрезультатную, поездку на вокзал. За эти пять дней нам ни разу не повезло снять номер, и мы спали, сидя на жестких стульях в вестибюле.

В другой раз мы с женой прибыли на очень маленькую железнодорожную станцию на Дальнем Востоке в сильный мороз, зная, что там нет ни гостиниц, ни каких-либо мест для ночлега. Начальник станции сказал нам с предельной уверенностью, что билетов в этот день на поезд не будет. Поезд наконец подошел, я поднялся в вагон и узнал от проводников, что свободные места есть; но мне необходимо отправиться в кассу и купить билеты, прежде чем меня посадят в поезд.

Я поспешил обратно в билетную кассу и некоторое время спорил с начальником станции, прежде чем смог убедить его продать мне билеты. Возвратясь на платформу, я, к своему огорчению, обнаружил, что поезд уже отошел, оставив меня и мою жену на тридцать часов на этом полустанке, где устроиться можно было только на полу.

Эти наши путешествия теперь, при беспристрастном взгляде на них, приобретают характер эпического ужаса. Однако пальму первенства, я думаю, следует отдать поездке, которую мы совершили в 1935 году. Тогда жена сопровождала меня в командировке с инспекцией золотых приисков в Западной Сибири, и мы преодолели около ста миль от приисков в открытом грузовике по разбитым дорогам под мокрым снегом и дождем и вечером прибыли на небольшую станцию, промокшие до нитки. Нам пришлось просидеть всю ночь в коридоре милицейского участка, не имея возможности сменить мокрую одежду. На следующее утро, когда подошел поезд, снова не оказалось никаких билетов, но в конце концов мы прорвались в вагон, известный в народе как «Максим Горький», – грузовой вагон, переделанный для перевозки людей и прицепленный к комбинированному грузопассажирскому поезду. Мы ехали в этом забитом людьми вагоне во все еще не просохшей одежде, с восьми утра до десяти вечера.

Так мы добрались до пересадочной станции Транссибирской магистрали, и нам сказали, что поезда до Новосибирска придется ждать до десяти часов следующего утра. Единственным местом, где мы могли устроиться на ночь, была скамейка на железнодорожной платформе, открытая непогоде. Вдобавок ко всему ночью сильно похолодало.

Платформа была переполнена мужчинами, женщинами и детьми, и среди них несколько измученных и оборванных ссыльных кулаков, которых перевозили с одного места на другое. Внезапно поднялась суматоха; мы увидели, что милиция деловито расчищает платформу, отгоняя людей от путей на открытое пространство позади платформы.

По расписанию должен был пройти на восток состав с туристами, и толпу с платформы решили убрать с глаз долой. Мы с женой были настолько утомлены и помяты, что милиционеры попытались прогнать и нас, не заподозрив иностранцев. Но я возмутился, и они, сразу сообразив, что мы не русские, оставили нас на скамейке.

С помощью милиции мы получили места в поезде до Новосибирска и прибыли туда в десять часов вечера. Наняли коляску, чтобы добраться с багажом до центральной городской гостиницы, куда прибыли совершенно измотанные. Дежурный принял нас холодно и сказал, что мы не сможем получить номер, пока не посетим общественную баню и не получим справку, поскольку теперь таковы правила из-за свирепствующего в округе тифа. Мы спросили, где находится баня, и нам сказали, что она откроется только утром, в восемь часов. Я возмутился.

– Если мы не сможем попасть в баню сегодня вечером и вы не дадите нам комнату, пока мы не отправимся в баню, как вы думаете, что мы должны делать? – спросил я дежурного.

Он пожал плечами:

– Таковы правила, гражданин.

Я оставил свою измученную жену сидеть в вестибюле гостиницы и отправился на поиски милицейского участка, объяснил там, кто я такой, и попросил о помощи. Они позвонили в отель и заверили меня, что мне сразу же предоставят номер.

Я вернулся значительно приободренным и зарегистрировался, добавив, что сейчас зарегистрироваться подойдет моя жена. Дежурный запротестовал:

– Но место выделено только для вас одного. Здесь нет специальных номеров для женщин.

Я слишком устал, чтобы вновь отправиться к дружелюбным милиционерам за помощью, и, наконец, нам разрешили сидеть в вестибюле все в той же одежде третью ночь подряд.

В восемь часов на следующее утро, немного поспав, несмотря на неудобства, мы сдали багаж и отправились в баню, чтобы соблюсти правила. Мы были приятно удивлены: в бане было чисто, и мы хорошо помылись и продезинфицировали нашу одежду в парилке. Затем мы вернулись в гостиницу, где торжественно предъявили наши справки и зарегистрировались. Дежурный выбрал ключ и показал нам комнату. Когда мы отперли дверь и вошли, невольно вновь отступили в коридор. Это была самая грязная комната, которую я видел за все десять лет моего пребывания в России. И вот мы здесь, чистые и продезинфицированные после того, как не спали три ночи подряд, и никто не потрудился убрать и продезинфицировать гостиничный номер, при поселении в который потенциальные гости должны предъявить сертификаты чистоты.

С 1935 года российские железные дороги получили добрую славу за рубежом благодаря усовершенствованиям, введенным Лазарем Кагановичем, который в течение двух лет был наркомом железных дорог. Грузоперевозки тоже выросли. А экспрессы на основных железнодорожных линиях теперь точнее соблюдают расписание.

Но должен с сожалением сообщить, что не увидел особых улучшений в местах, где провел большую часть своих путешествий. Железные дороги, а также пароходные линии при организации движения не принимали в расчет удобство путешественников. Следует иметь в виду, что я как иностранец с большей вероятностью мог получить помощь от милиции и железнодорожных чиновников, чем россиянин в том же положении. К тому же я всегда путешествовал по важным правительственным делам. И если даже меня преследовали такие трудности, о которых я рассказал, то можно себе представить, с чем приходилось сталкиваться обычному российскому путешественнику. Мне известно несколько случаев, когда достаточно высокопоставленным людям приходилось ждать более двадцати дней, чтобы получить билет для необходимой поездки. Совершенно ясно, какое влияние такие условия оказывали на государственную промышленность (другой в Советской России не существовало).

Я с надеждой искал улучшения, совершая несколько продолжительных поездок в 1937 году, но нашел их немного. Билеты, как и раньше, всегда были распроданы, и по-прежнему нельзя было заранее получить информацию о том, когда их можно будет купить; так что занятым людям все так же приходилось дни напролет караулить на железнодорожной станции, чтобы просто узнать, удастся ли отправиться в срочную поездку.

Та же ситуация складывается и при движении по таким рекам, как Иртыш и Енисей, где имеется большой флот довольно комфортабельных пароходов. Здесь служащие также никогда не знают заранее, придет пароход вовремя или нет, а чтобы выяснить, будут ли на нем места для размещения, приходится ждать целый день. Я никогда не находил этому оправданий, ведь условия в России ничем не отличаются от условий в других странах. Похоже, это не связано ни с чем, кроме плохой организации и безразличия к путешествующей публике.

Безразличное отношение советских чиновников к людям заметно не только на транспорте, но и в розничных магазинах, и в правительственных учреждениях. Правительство обладает монополией на все основные услуги, и сотрудников государственного сектора нелегко заставить каким-либо образом проявить себя, чтобы облегчить жизнь широкой публике.

Советские власти всегда осуждали бюрократию, но им пока не удалось справиться с равнодушием орд чиновников, которые управляют системой государственной собственности на все. Мы с женой стали свидетелями хрестоматийного примера бюрократического мышления, когда в 1936 году совершили инспекционную поездку по месторождениям золота в Якутии, этой великой арктической империи на советском северо-востоке. У нас было мало времени, и мы почти без отдыха ехали в автомобиле. Трест «Главзолото» осваивал эту страну, которая еще до революции была одним из главных золотоносных регионов, а теперь получила гораздо более широкое развитие. Трест «Главзолото» создал в Якутии довольно сложную сеть удобств, сравнимую с теми, которыми когда-то управляла компания Гудзонова залива в Канаде.

Мы пришли в один из ресторанов треста, который, как предполагалось, работает двадцать четыре часа в сутки, поздно вечером, и я заказал чай и легкую закуску для себя и жены, попросив официантку поторопиться, потому что нам нужно было без промедления отправляться дальше. Она покачала головой.

– Вы не сможете поесть или даже выпить стакан чаю по меньшей мере в течение двух часов, – сказала она нам. – Наши правила предусматривают двухчасовой перерыв для мытья полов, и сейчас как раз такое время.

По опыту знаю, что в России бесполезно спорить с людьми, занимающими второстепенные должности, особенно если это женщины, поэтому я разыскал администратора и объяснил, что мне нужно немедленно что-нибудь поесть, так как по долгу службы не могу ждать два часа. Он отказал, заявив, что правила должны соблюдаться.

Я достал свои документы, которые подтверждали, что я заместитель главного инженера по производству того самого треста «Главзолото», который владел этим рестораном и почти всем остальным в этой части Якутии. Моя высокая должность нисколько его не смутила, и он твердил, что правила есть правила.

Тогда я наконец взорвался и сказал, что он и ему подобные – проклятие России, и мой гнев произвел впечатление там, где здравый смысл не возымел никакого эффекта. Он прервал мою возмущенную тираду предложением подать нам все, что мы захотим. Но к тому моменту я был слишком зол, чтобы есть, и нам пришлось голодать до глубокой ночи.

По моему опыту, перегруженные и плохо управляемые железные дороги – одно из немногих мест в России, где все еще распространено мелкое взяточничество. Обычно можно, дав большую взятку, получить место в экспрессе; я не знаю, как носильщикам и кондукторам удается придерживать билеты, когда на них такой большой спрос и так много разного рода контролеров, но могу засвидетельствовать, что они это делают.

В 1936 году несколько предприимчивых начальников станций решили помочь занятым путешественникам, разрешив носильщикам покупать билеты за фиксированную плату. До этого правила запрещали, за редким исключением, продавать билеты любым другим лицам, кроме тех, кто намеревался ими воспользоваться по прямому назначению. Теперь было решено, что некоторые носильщики могут принимать заказы на билеты за плату пять процентов от обычной цены.

Нововведение обещало быть полезным, но человеческая натура в России такая же, как и везде, и носильщики вскоре сообразили, что могут получить больше, чем их фиксированная плата, от пассажиров, которым срочно требовались билеты, и дошло до того, что они выставили доступные билеты на аукцион. А пассажиры, которые не могли позволить себе платить комиссионные, обнаружили, что иначе билеты купить невозможно, поскольку носильщики и кассиры делили барыши пополам и в кассах билеты вообще не продавалось. Посыпалось так много жалоб от тех, кто не мог позволить себе платить носильщикам, что от этой практики вскоре отказались, и ненормальная схватка за билеты возобновилась.

Путешествия в Сибири и на советском Дальнем Востоке, а также в таких местах, как Якутия, представляют особую проблему из-за сильных холодов. Зимы здесь долгие и суровые, и столбик термометра иногда держится ниже 60 градусов мороза на протяжении нескольких недель и даже месяцев. Но промышленное производство не может остановиться на зиму, какой бы холодной ни была погода, и инженерам и управленцам приходится переезжать с места на место круглый год. Короткие зимние путешествия не так уж сложны, потому что лошади, верблюды или северные олени могут тащить сани по замерзшим дорогам быстрее, чем повозки по густой грязи весной или летом. Но безотлагательные длительные переезды зимой стали бы действительно серьезной проблемой, если бы не самолеты. В такой огромной стране, как Россия, где железные дороги и автомобильные магистрали настолько отстали в развитии, самолет может стать более полезным, чем в любой другой великой индустриальной стране.

За последние несколько лет россияне, вероятно, узнали о полетах при минусовой температуре больше, чем любой другой народ. Такую подготовку прошли не только сотни летчиков, занимающихся исследованием и освоением Арктики, но и тысячи других пилотов, которые работают на регулярных гражданских воздушных линиях в северных и восточных регионах России в течение долгих суровых зим. У них нет таких самолетов, как у нас, со всеми удобствами для пассажиров, но их крупные новые заводы тысячами выпускают вполне достойные воздушные машины. Российские авиазаводы первыми внедрили сборочные линии для самолетов. Соединенные Штаты такие технологии не используют, потому что модели слишком быстро устаревают, но русские не видят необходимости в последних новинках на своих гражданских воздушных линиях. Их машины, слишком медленные и тяжелые, никогда не смогли бы конкурировать с американскими, но они лучше верблюдов или северных оленей.

У русских, должно быть, врожденная страсть к полетам. В противном случае не было бы так много ветеранов, все еще работающих после дюжины зим регулярных полетов в Арктике или на гражданских воздушных линиях Сибири и Дальнего Востока. Опасность эксплуатации некоторых из этих воздушных линий в самые холодные месяцы очень велика, хотя русские не столь придирчивы к скорости и регулярности полетов, как мы, американцы.

Из всех нелегких поездок, которые я совершал в России на самых разных видах транспорта, худшей считаю короткий перелет в старом шатком биплане с открытой кабиной, который использовался для перевозки почты в Алтайском крае. Срочно понадобилось мое присутствие на проблемной шахте, а дороги замело. Было около 60 градусов ниже нуля, и моим единственным шансом добраться до места в ближайшем будущем был почтовый самолет.

Я переговорил с пилотом, и он сказал, что шансов нет. Передняя кабина в самолете была рассчитана только на него одного, а в заднем незащищенном отсеке он складывал почтовые мешки. Я спросил:

– Ну а почему я не могу разместиться с почтой?

Он покачал головой:

– Вы замерзнете насмерть. Там совсем нет защиты от холода.

На мой вопрос, сколько времени продлится полет, он ответил, что около сорока минут. Тогда я сказал:

– За сорок минут насмерть не замерзнешь. Спрячусь за мешками с почтой, они защитят меня.

Пилот продолжал сомневаться, но в конце концов я убедил его позволить мне отправиться с ним. Я привык к холоду, жил в суровом климате во многих частях света и думал, что знаю, чего ожидать. Но когда самолет поднялся в воздух, я понял, что ничего подобного прежде не испытывал. Не думаю, что когда-либо был ближе к смерти, чем в тот короткий перелет. Ветер врезался в меня, как самый острый нож, который только можно вообразить, и боль была почти невыносимой. Я думал, что через некоторое время станет лучше, но становилось только хуже. В конце концов я решил, что не могу больше этого выносить, и попытался привлечь внимание пилота, крикнув ему и жестом приказав высадить меня где-нибудь. Это было не сложно, так как поверхность земли зимой представляла собой практически одну большую посадочную полосу.

Но пилот не слышал меня из-за ревущего ветра. Мои страдания становились все нестерпимее, и в какой-то момент мне показалось, что выпрыгнуть из самолета будет облегчением. Это оказались самые долгие сорок минут в моей жизни. После этого я еще много путешествовал на самолетах, как зимой, так и летом, но тщательно следил за тем, чтобы не подниматься в воздух в открытой кабине, когда ртутный столбик опускался ниже нулевой отметки.

Глава 16

Поездка на автомобиле по верблюжьим тропам

Весной 1934 года ныне покойный Серго Орджоникидзе, в ту пору нарком тяжелой промышленности, в знак признательности за мою работу по реформированию отсталых рудников вручил мне в качестве премии автомобиль «форд» советского производства. В то время в России это был гораздо более ценный, чем в любой другой стране, подарок. В 1934 году у русских было всего около двухсот тысяч легковых автомобилей, то есть одна машина на восемьсот человек населения. И почти все автомобили принадлежали государственным организациям, а не частным лицам. Так что эта премия сразу же причислила меня к небольшому привилегированному классу людей, имеющих собственные автомобили.

Я получил свой автомобиль как раз в тот момент, когда собирался отправиться в инспекционную поездку на отдаленные золотые прииски Южного Урала, в степи Казахстана и в горы Алтая на востоке Казахстана. Большинство этих рудников находится далеко от железных дорог, и я ожидал, что преодоление этого маршрута потребует много времени и доставит немало неудобств. Но теперь я сказал себе: «Почему бы не воспользоваться машиной для этой поездки?»

Полагаю, кое-кому эта идея показалась бы глупой. Я уже бывал прежде в некоторых из этих мест и знал, что там очень мало дорог, которые, даже обладая самой богатой фантазией, можно было бы назвать автомобильными магистралями. Также я знал, что на всем протяжении этого маршрута станций технического обслуживания не будет и я не смогу рассчитывать на помощь, если по пути машина сломается. И я совсем не был уверен, что автомобиль советского производства выдержит такое суровое испытание. Он был сделан по образцу первых открытых автомобилей «форд-А» на заводе в городе Нижний Новгород (позже получившем название Горький) с разрешения и при содействии компании «Форд». Но сами русские в то время не слишком доверяли собственной продукции, и обычно на то были веские причины.

Однако дальние переезды по России не доставляют удовольствия, даже там, где есть железнодорожное сообщение, и я полагал, что отправиться на автомобиле в любом случае лучше, поэтому решил рискнуть. Однако поездка стала казаться по-настоящему рискованной, когда я обнаружил, что не могу достать никаких запасных частей, за исключением одной дополнительной передней пружины.

Русские водители были настроены пессимистично, когда узнали о моей идее совершить эту поездку; они всегда жаловались на качество автомобилей советского производства, машины и вправду часто ломались. Но я не исключал, что сами шоферы могут создавать больше проблем, чем машины; они были известны своей безответственностью и редко тратили время на то, чтобы как следует обслуживать автомобиль. Мне было любопытно самому испытать технику советского производства.

Мы очень тщательно готовились к этой поездке. Я убедился, что первую тысячу миль машина проехала на невысоких скоростях, как сделал бы и в Соединенных Штатах, и что масло менялось обязательно. Я хотел проследить за тем, чтобы в дальнейшем у машины были хорошие шансы. Затем, когда автомобиль был полностью обкатан, отправил его в город Миасс на Южном Урале, куда мы добрались по железной дороге, чтобы сделать последние приготовления.

Моя жена, сказав, что предпочтет рисковать вместе со мной, нежели переживать, оставаясь дома, составила мне компанию. Кроме того, я взял с собой нашего московского шофера и русского технического помощника. Нам потребовались спальные принадлежности и посуда на четверых, а также достаточно личных вещей, чтобы хватило на несколько месяцев, и некоторые продукты питания – специи, кофе и разные консервы, которых, как я знал, было не найти в Казахстане. Нам также нужно было иметь достаточный запас бензина и масла, чтобы преодолеть пятьсот миль, так как были участки, где мы не могли надеяться заправить автомобиль.

Я устроил багажные полки на переднем и заднем бамперах, а на подножки прикрепил ремнями пятигаллоновые канистры с бензином. Естественно, все было сделано очень надежно, так как я знал, чего ожидать. Мало того что дороги представляли собой старые верблюжьи тропы, так еще на всем маршруте было только два моста, недалеко от крупных уральских городов. Я знал, что нам придется пересекать реки, которые в это время года разливаются из-за таяния снегов, на паромах в виде платформы из досок, установленной на паре лодок, управляемых только течением.

Поездка по Уралу прошла без происшествий. Уральские рудники работали стабильно, так что мы нигде подолгу не задерживались. После того как покинули Урал и въехали в казахские степи, местность стала плоской, как пол, с едва различимыми ориентирами. День за днем мы продвигались по одним из лучших пастбищ, которые я когда-либо видел, все они были хорошо орошены реками и озерами, и их хватило бы для содержания стад, которые, вероятно, могли бы прокормить всю Европу.

Но стад здесь не было; мы видели только миллионы диких гусей и уток, перепелов и тетеревов, горных птиц и изредка волков. Также попадалось много диких степных индеек; птицы весили до сорока фунтов. В отличие от американских сородичей они не гнездятся на деревьях, так как в казахских степях нет деревьев.

Я уже упоминал, как кочевники были изгнаны из степей в 1929 году и в последующие годы и как они уничтожили большую часть своих стад, когда власти попытались объединить их в колхозы. Я был свидетелем этого процесса, который сопровождался применением силы в случае сопротивления кочевников, а позже внес свой вклад в подготовку тысяч этих бывших скотоводов для работы в шахтах. Но пока не совершил это долгое путешествие по степям, не осознавал, насколько разрушительным был процесс, который русские называют деномадизацией и коллективизацией кочевников.

Кочевые племена сильно пострадали как во время первой, так и во время второй революций. Во время Гражданской войны, последовавшей за 1917 годом, их лошадей и овец конфисковывало то одно, то другое воинство; а затем в 1921 году, когда по России прокатился величайший в современной истории голод, казахские стада и отары еще больше сократились, так что в 1923 году поголовье домашних животных в Казахстане составляло всего около 30 процентов того, которое было в 1916 году. Естественно, кочевники страдали, поскольку почти полностью зависели от своих животных: те давали им еду, одежду и средства к существованию.

Но в 1923 году их стада снова начали прирастать и к 1928 году вернулись к нормальному состоянию. На огромных пастбищах, не только в Казахстане, но и в окрестностях Южного Урала и Сибири, выращивали животных, которые могли бы легко обеспечить мясом, молочными продуктами и шерстью всю Россию. В Казахстане около половины всех животных овцы, остальные – лошади и молочные кобылы, козы и верблюды.

Кочевники вполне благоприятствовали, когда я впервые приехал в Россию в 1928 году. Их стада увеличивались с каждым годом и в достаточном количестве обеспечивали мясом и молочными продуктами как их самих, так и миллионы городских жителей. Сравнительное преуспевание кочевников в какой-то степени объясняло дешевизну и изобилие продуктов питания в наш первый год на Южном Урале.

Кочевники снова оказались в числе пострадавших, когда в 1929 году началась вторая коммунистическая революция. Кочевники были отсталыми и суеверными, и я могу понять, почему коммунистические реформаторы считали, что действуют во благо, разрушая их старые формы жизни и убеждая их, а порой заставляя силой, принять образ жизни, который считался более цивилизованным и разумным.

Однако в этой поездке, когда мы день за днем продвигались в нашем автомобиле по этим равнинным пастбищам с яркой зеленой травой, усыпанной разноцветьем полевых цветов, я сопереживал тем кочевникам, которые сопротивлялись насильственному превращению их в пролетариев. Я начал проникаться духом скотоводов, которые веками населяли эти плоскогорья со своими животными, летом жили в своих войлочных юртах, а зимой переезжали в саманные деревни. Я понимал, почему им нравилась такая жизнь, пусть и не самая прогрессивная по современным стандартам. Я даже стал разделять их готовность бороться за этот образ существования с теми, кто угрожал лишить их его.

Со странным чувством мы пересекали эту прекрасную, почти необитаемую страну, следуя по пустым верблюжьим тропам, когда-то очень оживленным в это время года. Изредка мы натыкались на небольшую деревню русских поселенцев, чьи предки пришли в эти невозделанные зоны после русского завоевания в XIX веке. Время от времени мы проезжали мимо небольших групп войлочных юрт, где жили казахи, которых после коллективизации заставили поселиться при скотоводческих фермах, но которые в теплую погоду все еще предпочитали свои юрты домам.

Мы всегда останавливались в деревнях, будь то русские или казахские, чтобы спросить дорогу. В ответ на наши вопросы неизменно получали один и тот же ответ: «Есть только одна дорога, и она прямо перед вами». Затем происходило одно и то же: мы проезжали милю или около того от деревни, и дорога внезапно расходилась веером в дюжину разных направлений, по которым крестьяне распределялись, чтобы возделывать свои поля. Поэтому мы останавливались, и я сверялся с солнцем, чтобы убедиться, не сбились ли мы с пути на восток.

У нас была карта рудников, которые я должен был посетить, и большинство из них удалось найти. На рудниках к нам относились как к почетным гостям, предоставляли лучшие комнаты и пополняли наши запасы продовольствия и топлива. На некоторые из этих рудников бензин везли на верблюдах для заправки машин, которые часто доставлялись с помощью тех же транспортных средств.

Всякий раз, когда нам не удавалось добраться к руднику до наступления темноты, мы разбивали лагерь в открытой степи. Погода была теплой, а небо безоблачным, и единственное неудобство доставляли нам полчища комаров, которые не давали покоя. Где бы мы ни располагались на ночлег, моя жена устанавливала свою керосинку с одной конфоркой и умудрялась готовить для нас четверых ужин из пяти блюд.

Шофер каждый вечер старательно осматривал машину, чтобы, чего доброго, не застрять в этих пустынных краях. Обычно я отправлялся со своим дробовиком, единственным оружием, которое мы взяли с собой, поохотиться на птиц. Для индеек его калибр был недостаточным. После ужина мы доставали портативный фонограф и недолго слушали музыку, прежде чем лечь спать.

Как нам сказали, до революции эти богатые пастбища в летнее время года были покрыты стадами и множеством юрт. На этих пастбищах кормились миллионы молочных кобыл, верблюдов и овец, а теперь они пустовали. Стада исчезли, а вместе с ними и кочевники. По пути мы часто замечали дым, лениво поднимающийся над развалинами саманных деревень, в которых когда-то зимовали пастухи. Эти деревни были подожжены во время борьбы между кочевниками и коммунистическими реформаторами и все еще тлели несколько месяцев спустя. Дым свидетельствовал как о жестокости борьбы, так и о конечной победе над старым и непрогрессивным образом жизни.

Несколько золотых приисков, которые мы посетили в Северном Казахстане, были открыты и разрабатывались монголами много веков назад. Нам сказали, что некоторым из них более тысячи лет. Показали выдолбленные гранитные камни, которые использовали для измельчения руды; инструменты для добычи полезных ископаемых – медные кирки, ножи и молотки, остатки костяных лотков для промывки измельченной руды. В одной из шахт обнаружили отвал в несколько тысяч тонн старых отходов, перевезли их на один из новых заводов для цианирования и извлекли золота на девяносто долларов за тонну.

В летнее время эти рудники в изобилии снабжаются продовольствием и всевозможными припасами караванами грузовиков, которые следуют по верблюжьим тропам от ближайшей железнодорожной станции, хотя в некоторых случаях приходится преодолевать многие сотни миль. Но зимой они неделями отрезаны от внешнего мира из-за снежных буранов, худшей особенности жизни в Казахстане. По сравнению с ними снежные бури на американском Среднем Западе кажутся просто детской забавой.

Степи в Казахстане плоские, как доска, на сотни миль вокруг. Не встречая препятствий, налетающие ветра набирают такую силу, что поднимают облака жгучего песка и похожих на песок мелких льдинок. Бураны зачастую продолжаются по несколько дней и несут опасность любому, кто отважится выйти на улицу. Возле шахт и плавильных заводов, которые не прекращают работу в непогоду, принято каждые десять – пятнадцать минут подавать сигнал, чтобы рабочие не заблудились. Несмотря на такие меры предосторожности, каждую зиму погибает много рабочих. Они сбиваются с пути даже на коротких расстояниях между жилыми домами, шахтами или плавильными заводами, и их уносит ветром в степь.

Золотые рудники в степях Казахстана – авангард развития и освоения этой огромной республики, равной по территории Германии, Франции, Италии и Испании, вместе взятым. Старатели, арендаторы и шахтеры, а также инженеры и партийные управленцы не только разрабатывают богатые золотые ресурсы Казахстана, но также несут ответственность за расширение возделывания прилегающих сельскохозяйственных угодий, строительство городов, школ, клубов, кинотеатров и других объектов современной цивилизации. Здесь, как и везде в России, да и в других странах, золотодобытчики являются первопроходцами.

Современное оборудование устанавливается в этих рудниках так же быстро, как их открывали, несмотря на то что его приходится привозить на грузовиках, а топливо доставлять на верблюдах. У меня нет сомнений в том, что Северному Казахстану суждено стать одной из крупнейших территорий золотодобычи в мире и что добыча полезных ископаемых здесь может неуклонно расширяться по мере проведения геологоразведочных работ.

Нам удалось добраться до Усть-Каменогорска к 1 июня, и мы тщательно осмотрели наш автомобиль и его груз, прежде чем двинуться дальше в направлении Алтайских гор. Группа золотых рудников в этой области была в плохом состоянии из-за нерадивого директора, который начитался историй об американских ковбоях и решил им подражать. Незадолго до нашего приезда он, перебрав водки, въехал верхом в здание клуба, где рабочие слушали лекцию. Как и некоторые другие советские руководители, которых я знал, он управлял этими золотыми рудниками, будто собственной вотчиной, видимо полагая, что отдел снабжения существует главным образом для обеспечения банкетов для него и нескольких его друзей.

Ресурсы здесь были многообещающими, но мало что сделано в проведении изыскательских работ или оборудования шахт. Тысячи людей бездельничали, а главная шахта рудника выполняла план всего на 4 процента. Реорганизация рудника только началась, были назначены новый управляющий и главный инженер, и они попросили меня помочь им в разработке двадцати с лишним небольших шахт, которые уже были открыты, и в проведении изысканий в этом районе.

Эти двадцать шахт были разбросаны по территории примерно четыреста миль длиной и двести миль шириной, протянувшейся через горы вдоль границ между Советским Союзом и Синьцзяном, а также Монголией. У нас не было времени объезжать все эти объекты, поэтому мы пригласили всех местных директоров, главных инженеров и партийных руководителей собраться на одной из крупнейших шахт.

Когда все эти люди собрались вместе, они явили собой необычную картину. Более половины группы составляли казахи и киргизы, внешне похожие на монголов. Большинство из них даже не понимали русского языка, так что мою речь на тему горного дела, которую я произносил по-русски, параллельно переводили на казахский язык. Это служило доказательством соблюдения закона, который предусматривал, что по меньшей мере половина руководящего персонала, а также самих шахтеров должны быть представителями коренных народов. Неудивительно, что при таком подходе эти шахты работали не очень хорошо.

Мы провели около трех месяцев в горах Алтая, а затем должны были отправиться на запад, чтобы пересечь степи до наступления зимы. Во время нашего визита условия сложились неприятные – в районе свирепствовала страшная эпидемия тифа, и сотни людей страдали от малярии. Власти не обеспечивали хинином ни здесь, ни в других частях России, где малярия приобретала хронический характер.

Многие из казахов винили во всех своих бедах русских, не делая различий между коммунистическими реформаторами и вообще любыми представителями народа, так что межнациональные отношения складывались не лучшим образом, а между тем русские составляли около 20 процентов населения Казахстана.

Русским, которые сегодня живут среди примитивных племен, пришлось в значительной степени научиться терпению и проявить выдержку. Коммунисты, обладающие качеством, кем-то точно названным обратным снобизмом, решили, что, поскольку русские эксплуатировали коренное население в прошлом, теперь должны смириться с любым унижением. Местные народы, обладающие менталитетом сообразительных детей, быстро приняли к сведению, что русские не ответят ни на какой выпад против них, и стали злоупотреблять привилегированным положением, предоставленным им коммунистами. Русским приходилось молча все сносить, по опыту зная, что любая попытка воздать по заслугам представителям местного населения будет пресечена и коммунистические суды всегда примут сторону коренного населения.

Во время эпидемии тифа в Горном Алтае мы столкнулись со вспышкой болезни в одном шахтерском поселке, и те, кто еще мог передвигаться, выстроились там в очередь перед амбулаторией. В толпе было примерно поровну русских и казахов. Русские, от природы более чистоплотные и осторожные, старались уберечься от вшей, переносивших инфекцию. Но казахи были одеты в грязную одежду, кишмя кишевшую вшами.

Пока собравшиеся дожидались своей очереди, казахи, зная, что русские боятся вшей, развлекались тем, что снимали насекомых со своей одежды и подбрасывали им. Выражение смешанного гнева, страха и отчаяния на лицах этих русских невозможно забыть. Казаки кидали недобрые взгляды и ухмылялись, зная, что русские не смогут дать достойный ответ.

Мы с женой несколько ночей подряд провели в нашем автомобиле, чтобы не подцепить вшей. Однако, несмотря на все наши предосторожности, мы оба были укушены, и ровно через четырнадцать дней, в инкубационный период, моя жена слегла с ужасной головной болью и высокой температурой – верными симптомами тифа. Мы, естественно, предположили, что у нее именно эта болезнь, но нам не оставалось ничего иного, как ухаживать за ней, и в конце концов она выздоровела. Только год спустя, когда проводили отпуск в Соединенных Штатах и у нее снова появились те же симптомы, мы узнали, что страдала она от приступа малярии, а не от тифа. Но знай мы тогда об этом, пользы было бы мало, так как в 1934 году в Казахстане не было хинина.

Из-за болезни моей жены мы задержались, и в степи нас застигли довольно обильные снегопады. Но к 1 ноября мы вернулись на Урал, чувствуя себя кочевниками, завершившими долгий поход. Каким-то необъяснимым чудом мы без потерь оказались там, откуда начали путь. Мы не использовали даже единственную запасную деталь для автомобиля, которую взяли с собой.

Наш пыхтящий «форд» модели А исправно катил нас на протяжении более двенадцати тысяч миль по верблюжьим тропам в степях Казахстана, через Алтайские горы и вдоль китайской границы. Он нес гораздо больший груз, чем предусматривал технический регламент, и преодолел местность, на которую не рассчитан ни один автомобиль. Но нам это удалось, что меня как инженера порадовало. Я не упустил возможности сказать русским, что с этой машиной с самого начала правильно обращались и правильно ее обслуживали, и она откликнулись на доброе отношение.

Мы миновали Урал и добрались до Волги, где наконец сели в поезд, а наш автомобиль отправили в Москву. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это путешествие было более рискованным, чем показалось в то время. Но в России так поступают сплошь и рядом, и у них на удивление часто все получается, как получилось и у нас.

Глава 17

Промышленность под контролем НКВД

Я с нетерпением ждал отпуска после пяти месяцев непрерывных поездок с инспекцией в Казахстане – моя жена все еще была слаба после болезни, да и у меня путешествие отняло много сил. Но, возвратясь в Москву в ноябре, я узнал, что на одном из крупнейших рудников Казахстана, где недавно была введена новая установка по цианированию, возникли серьезные проблемы. Мне не оставалось ничего иного, как вернуться туда, и я закончил эту работу только в конце января 1935 года.

На этом руднике в Казахстане до нас дошло известие, что убит Сергей Киров, персона, сопоставимая по влиянию с самим Сталиным в главном штабе коммунистов. Это событие стало для русского народа огромным потрясением. Стороннему наблюдателю трудно понять, но исходя из предыдущего опыта русские догадались, что это убийство будет означать возрождение общенациональных политических репрессий, которые были характерны для 1929–1933 годов.

В декабре 1934 года, когда произошло это убийство, страна только начала успокаиваться после мучительных лет, последовавших за второй коммунистической революцией. Власти одержали победу в жестокой и затяжной борьбе с группами, которые, по их мнению, стояли на пути социалистического развития. Все эти группы были так или иначе ликвидированы к середине 1933 года. Утвердив свою власть во всех частях страны, коммунисты пошли на компромисс. Они чуть не уморили голодом значительную часть населения в 1931 и 1932 годах, пытаясь доказать, что их социалистические принципы работают, а затем наконец решили изменить их.

Легализация старателей и арендаторов в золотодобывающей промышленности весной 1933 года стала первым из серии компромиссов. К началу 1934 года мелким фермерам, которые до сих пор противостояли попыткам загнать их в колхозы, разрешили вести хозяйство единолично. Те, кто вступил в колхоз, получили определенные привилегии, которые могли бы убедить многих других сделать это в свое время без применения силы, если бы эти привилегии были даны немного раньше. Даже кочевникам снова предоставили право владеть стадами, хотя и не такими большими, как те, которыми они владели ранее.

В стране снова воцарилось спокойствие, и люди приободрились. Сотни тысяч кулаков, бывших священников и им подобных по-прежнему трудились под контролем властей, но других больше не трогали, и все, кто избежал репрессий, почувствовали себя в относительной безопасности.

И вдруг это убийство. Киров, как все знали, был правой рукой Сталина. Известие о его гибели вызвало потрясение даже в таких отдаленных шахтерских поселках, как тот в Казахстане, где меня застала трагическая новость. Люди, казалось, замерли в ожидании реакции Сталина и его соратников.

И эта реакция последовала достаточно скоро. Начались облавы на всех подозреваемых в политической неблагонадежности по всей стране. Эти люди уже были в их списках, и осталось просто задержать их и посадить в тюрьму. В течение нескольких дней более сотни из них были расстреляны без открытого судебного разбирательства. Летом 1934 года правительство с напускной обеспокоенностью объявило, что полномочия органов государственной безопасности будут ограничены, у них больше не будет права арестовывать людей направо и налево и отправлять их в ссылку на пять лет без открытого судебного разбирательства. Теперь правительство заявило, что органам НКВД возвращены прежние полномочия, и они стали осуществлять их с величайшим энтузиазмом. Число арестов и ссылок, похоже, составило несколько сотен тысяч за несколько недель.

Я могу засвидетельствовать, что русские были крайне встревожены убийством Кирова. Но подозреваю, их эмоции были вызваны не столько сочувствием к погибшему, сколько беспокойством о себе. Они пережили две революции, и вторая во многих отношениях оказалась хуже первой. Теперь жизнь возвращалась в нормальную колею, и тут произошло громкое убийство. Я уверен, что большинство советских граждан в то время не хотели больше неприятностей с властями и многое бы отдали, чтобы избежать этого убийства и его неизбежных последствий.

Выше я рассказывал, как перед приездом в Россию, во время пребывания в Берлине, меня предупредили об активной роли органов государственной безопасности в советской промышленности. Достаточно скоро я убедился, что следует ожидать встречи с их агентами, куда бы я ни пошел и где бы ни работал, и принимать все, что они делают, как должное, без лишних вопросов. Я знал, что агенты, официальные или тайные, есть на каждом советском предприятии, будь то шахта или фабрика, колхоз или вуз, контора любого рода.

К этому времени, в 1934 году, я в общих чертах знал, как сотрудники государственной безопасности работают в промышленности. Когда описывал организационную структуру треста «Главзолото», я опустил упоминание об одном отделе, который присутствует на каждом советском предприятии, но не отражается в схемах, описывающих строение промышленных организаций. Он так прямо и называется «секретный отдел» и работает полностью независимо от руководителей предприятия. Например, я сам в течение нескольких месяцев исполнял обязанности заместителя директора по производству в нескольких группах советских рудников или региональных трестах и даже входил в руководство треста «Главзолото». Но я никогда не имел ничего общего с этим секретным отделом, и мне никогда не говорили, в чем заключаются его функции.

Однако всем известно, что этот отдел является связующим звеном между органами государственной безопасности и предприятием. Именно этот отдел тщательно проверял весь персонал в тресте, изучал социальное происхождение наших рабочих и служащих, выяснял, кто был священником, купцом или кулаком, и выявлял потенциальных «врагов народа», как называли вредителей.

В Соединенных Штатах разразился скандал, когда комитет сенатора Роберта Ла-Фоллетта обнаружил, что американские работодатели содержали платных шпионов, которые, выдавая себя за рабочих, выясняли мнения сослуживцев по самым разным поводам и составляли отчеты об их поведении и настрое. Коммунистическая газета в Нью-Йорке, которая всегда восхваляет все, что происходит в Советском Союзе, использовала это расследование, чтобы продемонстрировать, до какой степени порочны американские работодатели. Я, конечно, не одобряю американских работодателей, нанимающих шпионов, но не могу понять, как эти коммунистические критики совмещают свое неодобрение такой тактики в Америке с искренним одобрением всего, что происходит в России.

Я могу засвидетельствовать, что единственный «работодатель» в России, государство, нанимает больше доносителей, чем когда-либо могла позволить себе американская промышленность. Как предполагается, на каждой советской шахте, фабрике или в конторе всегда определенное количество рабочих являются агентами службы государственной безопасности, и никогда нельзя быть до конца уверенным ни в одном из сотрудников. Также имеются и многочисленные добровольные помощники, которые сообщают о подозрительных действиях или разговорах. На каждом советском предприятии такая бдительность, что граждане редко высказывают свои истинные мысли, даже в тесном кругу, опасаясь доноса. Все сообщения агентов, будь то профессионалы или добровольные помощники, по-видимому, проверяют через секретный отдел. Известно, что в таких сообщениях упоминают даже рабочих, которые регулярно ворчат.

Конечно, в советской промышленности существует большая потребность в тщательном надзоре. В золотодобывающей отрасли милиция охраняет партии золота, которые не занимают много места и могут быть легко похищены. Но гораздо больше внимания уделяется выявлению саботажа.

Такое явление, как саботаж, было неизвестно мне до приезда в Россию. За весь мой четырнадцатилетний опыт работы на золотых рудниках Аляски я ни разу не сталкивался со случаями саботажа. Я знал, что в Соединенных Штатах были люди, которые иногда пытались вывести из строя оборудование, но побудительных причин их действий я не представлял. Однако, проработав в России всего несколько недель, столкнулся с очевидными случаями сознательного и злонамеренного вредительства.

Однажды в 1928 году я зашел на электростанцию золотого рудника в Кочкаре. Я случайно коснулся рукой одного из главных подшипников большого дизельного двигателя и почувствовал песок в смазке. Я немедленно остановил двигатель, и мы извлекли из масляного бака около кварты кварцевого песка, который мог быть помещен туда только преднамеренно. Были случаи, когда на новых обогатительных фабриках в Кочкаре мы находили песок внутри такого оборудования, как редукторы скорости, которые полностью закрыты, и добраться до них можно, только сняв кожух.

Такой мелкий промышленный саботаж был и остается распространенным явлением во всех отраслях советской промышленности. Российские инженеры, которые мало что могут с этим поделать, были удивлены моей озабоченностью, когда я впервые столкнулся с этим явлением. Подобных случаев было и остается так много, что органам государственной безопасности пришлось призвать целую армию профессиональных агентов и добровольных помощников, чтобы сократить их число. На самом деле в советских учреждениях так много людей заняты наблюдением за работающими, чтобы убедиться, ведут ли те себя должным образом, что, подозреваю, наблюдателей больше, чем работающих.

Почему, спрашивали меня, саботаж так распространен в Советской России и так редок в большинстве других стран? Есть ли у русских особая склонность к промышленному вредительству?

Люди, которые задают такие вопросы, по-видимому, не понимают, что власти в России вели и продолжают вести целую серию явных и скрытых гражданских войн. Вначале они побороли и лишили собственности старую аристократию, банкиров, землевладельцев и купцов царского режима. Я описал, как позднее они лишали собственности мелких независимых фермеров, мелких розничных торговцев и скотоводов-кочевников в Азии.

Конечно, все это ради общего блага, говорят коммунисты. Но многие из пострадавших людей не готовы с этим согласиться и остаются непримиримыми врагами коммунистов и их идеологии даже после того, как их допустили к работе в государственных отраслях промышленности. Из этих групп вышло значительное число недовольных рабочих, которые настолько не любят коммунистов, что с радостью нанесли бы при возможности ущерб любому из их предприятий.

По этой причине те, кто принадлежит к какой-либо группе, которая после революции была лишена собственности, получают отметку о неблагонадежности и находятся под постоянным наблюдением. Когда происходит что-то серьезное, например пожар или обвал в шахте, прежде всего задерживают таких людей. А в случае любого крупного политического преступления, такого как убийство Кирова, облава становится общенациональной.

Однако сотрудники НКВД, приставленные к советским промышленным предприятиям, не ограничиваются выявлением потенциальных вредителей. Я знаю по собственным наблюдениям, что они также организуют сеть агентов в трудовых коллективах. Это факт, что любой заводила среди рабочих, который выражает недовольство или склонен критиковать правительство, скорее всего, тихо исчезнет. Не стану утверждать, что таких работников сурово карают; вероятно, их просто отправляют на отдаленные предприятия, возможно, на некоторые из тех, что находятся в структуре НКВД.

Американцам трудно понять, какую роль играл НКВД при советской системе. В нашей стране федеральная полиция почти полностью занимается розыском преступников, причем только замешанных в уголовных правонарушениях. Власти в России создали много новых типов правонарушений, в которых можно обвинить почти каждого мужчину и женщину, которые осмеливаются выступать против политики, проводимой правительством. Полномочия органов были значительно расширены для борьбы с этими многочисленными новыми разновидностями преступников.

Выше я уже упоминал нескольких преступников нового типа в России – кулаков и прочих, кто сопротивлялся коллективизации и получил за это несколько лет принудительных работ. Еще один обширный новый класс преступников – это те, кого называют «спекулянтами». Жена рабочего, например, отстаивает очередь в государственном магазине и покупает дюжину ярдов ткани, а это все, что магазин может продать в одни руки. Она несколько раз стоит в очереди по нескольку часов и, наконец, собирает пятьдесят или сто ярдов ткани. Если она продаст эту ткань и получит хоть какую-то прибыль за свои труды, то станет спекулянткой. Советские газеты часто сообщают о тюремных сроках, иногда даже максимальных – до десяти лет, для женщин, которые покупали товары в государственных магазинах и потом продавали, получая прибыль, которую мы сочли бы очень скромной, учитывая те хлопоты, которые они взяли на себя.

Советские спецслужбы также заняты розыском разного рода интеллектуальных преступников, чем-то напоминающих еретиков во время религиозных гонений в Средние века. Если бы какой-нибудь советский гражданин осмелился сказать, даже в небольшой неформальной труппе знакомых, что он против коммунизма, на него, конечно, донесли бы и арестовали как «врага народа». Но теперь все пошло еще дальше: если какой-либо коммунист выражает точку зрения, которую правящая группа считает реформаторской, его подвергают суду.

Выследить всех преступников, старого и нового типа, – достаточно трудоемкая работа, и для нее требуется большой штат сотрудников. Но перед НКВД, как я уже говорил, поставлено и много конструктивных задач. Поскольку комиссариат отвечает за всех мужчин и женщин, отправленных на принудительные работы, и поскольку десятки тысяч людей приговорены к таким работам, НКВД управляет некоторыми из крупнейших строительных и промышленных предприятий в России. Они построили такие великие общественные сооружения, как Беломорско-Балтийский канал и канал Москва – Волга; они дважды проложили Транссибирскую магистраль, протяженностью две тысячи двести миль, используя для этой цели армию по меньшей мере из ста тысяч заключенных мужчин и женщин, которые трудились в течение трех суровых сибирских зим. Подведомственные НКВД организации также строят многие основные магистрали России, особенно большие новые стратегические автомобильные дороги. Они уполномочены привлекать для этой цели крестьянский труд, помимо труда заключенных.

Сотрудники НКВД охраняют все железные дороги и все границы государства. Также охраняют всех главных правительственных чиновников и все общественные здания. Если вы хотите попасть в любое такое здание, то должны получить разрешение у сотрудника, отвечающего за охрану, и должны иметь разрешение, подписанное человеком, которого вы посещаете, прежде чем вам позволят покинуть здание. Подобным же способом охраняют заводы и шахты, независимо от того, имеют они какое-либо военное значение или нет.

Активность органов НКВД была гораздо менее заметна, когда я приехал в Россию в 1928 году, чем когда я покидал эту страну в 1937 году. Мне кажется, что их функции росли как снежный ком. Что касается численности сотрудников, то она, казалось, росла и сокращалась в соответствии с политической атмосферой. Вслед за всплеском активности сразу после убийства Кирова в 1935 году и в начале 1936 года наступил период относительного затишья. Затем, с раскрытием «вредительского» заговора среди высокопоставленных коммунистов в 1936 году и смещением наркома внутренних дел Генриха Ягоды, деятельность органов государственной безопасности стала более неистовой, чем в любой другой период моего пребывания в стране, и оставалась на пике, когда я уезжал.

Однако, что касается промышленности, органы государственной безопасности были одинаково активны на протяжении всего времени. Они несут частичную ответственность за все, что идет не так в промышленности, а в стране, где впервые внедряется крупномасштабное современное производство и при этом преобладает труд неподготовленных вчерашних крестьян, неопытных инженеров и руководителей, проколов хватает.

Мне, как американцу, кажется, что органы государственной безопасности чрезмерно вмешиваются в советскую промышленность. Им свойственна излишняя подозрительность, и они видят преднамеренные преступления там, где их не существует. Тогда как советские руководители, инженеры и рабочие зачастую неопытны в вопросах организации производства, нужно быть очень мудрым человеком, чтобы отличить так называемое вредительство от простого невежества. Как показал мой опыт, в советской промышленности было много настоящего вредительства. Но также я видел, что агенты, как профессионалы, так и их добровольные помощники, стремясь выслужиться, сообщают о всякой незначительной ошибке в производстве как о доказательстве саботажа, отчего руководителей и рабочих во всех отраслях постоянно отвлекают от работы из-за одного расследования за другим, особенно в периоды обострения политической ситуации.

Советские власти с их раздутыми силами государственной безопасности, как мне кажется, попали в порочный круг. Чем больше агентов они направляют в промышленность, тем больше получают сообщений о подозрительных действиях, а чем больше проводится расследований, тем больше срывов происходит в промышленности, потому что сотрудники слишком много отвлекаются на объяснения и оправдания, вместо того чтобы выполнять свою работу. Когда производственный процесс срывается, власти становятся более подозрительными, чем прежде, и назначают больше агентов. Новые агенты стараются показать себя и проводят расследования более рьяно, чем прежние. И так все идет по кругу.

Когда в Берлине меня предупредили о большой активности сотрудников безопасности в советской золотодобывающей промышленности, я почувствовал себя не в своей тарелке. И причин расстаться с этим чувством у меня не появилось после почти десяти лет работы на советских шахтах. Я могу понять, почему в российской промышленности, в отличие от Аляски, например, необходим определенный надзор. В России все еще есть много людей, которым не нравится новый режим, и они были бы рады нанести ему ущерб саботажем на производстве.

Но я уверен, что НКВД сейчас приобрел слишком сильную власть в советской промышленности, и эту власть, возможно, будет трудно сломить. Пока они так же активны, как в последнее время, советская промышленность неизбежно будет страдать от слишком пристального внимания со стороны преисполненного подозрений ума.

Небезопасно позволять какой-либо службе государственной безопасности становиться слишком независимой, как мы можем видеть в России. НКВД стал там настолько автономной структурой, что даже не доверяет свою корреспонденцию правительственной почтовой или телеграфной службе. Неоднократно я получал купе в переполненном экспрессе благодаря любезности этой всесильной организации, которая зарезервировала два купе для своих курьеров, но могла обойтись и одним.

Глава 18

Тяжелое положение советского инженера

У меня крепкое здоровье, но из-за характера моей работы в России оно подверглось нешуточному испытанию, и большую часть первой половины 1935 года мы с женой провели в Соединенных Штатах, проходя обследование у врачей. Постоянные переезды в таких условиях, как я описал, неправильное питание и шестнадцатичасовой рабочий день в течение длительного периода подкосят любого здоровяка.

Советская система, по-видимому, предполагает, что руководители работают на износ и время от времени им нужен отдых. За последние годы власти построили сеть домов отдыха и санаториев, предназначенных для руководителей высокого ранга, куда те отправляются на профилактику два-три раза в год. В этих местах русские отдыхают и основательно отсыпаются в течение двух недель или месяца, накапливая достаточно сил, чтобы продержаться еще шесть месяцев, когда на сон у них будет всего пять-шесть часов в сутки.

Всякий раз, когда наша семья приезжала из России в отпуск вроде этого, для нас становились шоком расходы, когда веселье закончилось. Тому, кто не испытал на себе, трудно представить эффект от поездки из России в любую другую страну, где в глаза бросаются заполненные витрины одного магазина за другим. В России всегда существовал дефицит всевозможных товаров народного потребления; за ее пределами торговцы умоляли людей хоть что-то купить. Наши русские друзья радовались, как дети, когда им удавалось купить приличную пару туфель, платье из вискозы, простые часы или авторучку, даже если они платили за них фантастические цены. В советских магазинах всегда был небогатый выбор продуктов питания, одежды или предметов домашнего обихода. Высокопоставленные чиновники были не слишком заинтересованы в производстве такого рода вещей и не позволяли советским трестам покупать потребительские товары за границей.

Поэтому, когда наша семья отправилась в отпуск, мы стали швырять деньгами направо и налево, и нам четверым не потребовалось много времени, чтобы потратить несколько тысяч долларов, доставшихся мне тяжелым трудом. Жену и двух девочек-подростков трудно удержать после того, как им долгое время не приходилось бывать в магазинах. В России мы научились брать столько всего приличного, сколько нам готовы были продать, и нам пришлось держать себя в руках, чтобы не опустошить первый попавшийся на пути розничный магазин в Европе или Америке.

Вернувшись в Россию после долгого отпуска, я пережил одно из самых интересных событий в моей советской карьере. Власти решили отметить мою работу по реорганизации золотодобывающих предприятий, удостоив меня орденом Трудового Красного Знамени, почетной советской наградой, которая придает значительный престиж ее обладателям. Эту награду вручает в Кремле глава государства М. Калинин.

До конца пребывания в России награда принесла мне большую пользу. Советы создали несколько таких наград различной важности и статуса, которые вручали мужчинам и женщинам, отличившимся в той или иной области. Ордена – это не только знаки отличия, они имеют и практическую ценность. Награжденные получают небольшую ежемесячную выплату, налоговые льготы, бесплатный проезд на транспорте и гарантированную пенсию. К орденоносцам относятся с уважением в обществе и даже в НКВД.

Несколько месяцев мне пришлось работать в Москве, и нам выделили половину нового дома в поселке американского типа, построенного трестом «Главзолото» для своих руководителей. Наша жизнь в Москве разительно отличалась от той, что мы вели в шахтерских поселках и провинциальных городах. У нас было больше привилегий, чем у большинства русских, но в некотором смысле эта жизнь доставляла больше трудностей, чем неформальная обстановка золотоносных районов. Там нам приходилось принимать жизнь такой, какая она есть, но в Москве мы всегда пытались жить, как американцы живут в пригороде, а это было невозможно. Советские магазины не предлагают услуг, к которым мы привыкли; никогда нельзя быть уверенным, что вы сможете купить именно тот сорт мяса, овощей или фруктов, который нужен. Вы должны брать то, что есть, и считать, что вам повезло. Россияне, которые помнят голод, не жалуются. Но американцы пытаются получить то, что хотят. Советский инженер сталкивается не только с обычными проблемами своей профессии, но и с множеством особых препятствий, свойственных советской системе. Он находится между верхним и нижним слоями индустриального общества и вынужден терпеть постоянный шквал жестокой критики и назойливого вмешательства с обеих сторон. Коммунисты, политики, стоят наверху и считают своим долгом держать «специалистов» под контролем. Обычным рабочим, находящимся в самом низу, внушили, что они хозяева страны, и в подтверждение этого им разрешили свободно высказывать свое мнение инженерам и руководителям, которые, исходя из этой теории, являются их сотрудниками.

Довольно часто какой-нибудь зарвавшийся болван, подсобный рабочий, мелкий клерк или бухгалтер, вскакивает на собрании рудника или завода и обвиняет кого угодно, начиная с директора, во вредительстве, саботаже или во всем, что приходит ему в голову, и, насколько я понимаю, нет никакого способа его осадить. В то же время, если руководитель выдвигал подобные обвинения против подчиненных, он должен был полностью подтвердить свои слова.

На каждом советском промышленном предприятии также есть так называемая стенгазета, которую вывешивают на самом видном месте. Предполагается, что любой рабочий должен иметь доступ к этому плакату для выражения своих замечаний и предложений, и это средство иногда оказывается полезным для устранений злоупотреблений того или иного рода. Но это средство выражения недовольства бригадирами или руководителями, на мой взгляд, приносит больше вреда, чем пользы, потому что ослабляет производственную дисциплину и, следовательно, снижает производительность, не имея достаточных компенсирующих преимуществ.

Когда я впервые приехал в Россию, руководящему персоналу в промышленности недоплачивали по нашим стандартам, учитывая большую ответственность, которую на них возлагали. Особенно это касалось членов коммунистической партии, которые в то время соглашались на заработную плату значительно меньшую, чем у беспартийных сотрудников, доказывая таким образом бескорыстие и преданность делу коммунизма. Почти все главные руководители советской промышленности в то время получали достаточно скромные денежные доходы. Правда, у руководящего персонала были льготы, недоступные обычным работникам. Они пользовались автомобилями, специальными ресторанами, лучшими «закрытыми магазинами», имели комфортабельное жилье.

После 1930 года эта система постепенно изменилась, и управляющие, включая коммунистов, стали получать в соответствии с их должностью, как и в нашей стране. Некоторые люди в России сегодня получают от десяти до двадцати раз больше денежного дохода, чем обычные рабочие.

Повышение заработной платы повлекло за собой и соответствующее повышение квалификации инженеров. Должен сказать, что многие специалисты, с которыми я сталкивался в российской промышленности в 1928 и 1929 годах, знали и умели не больше, чем обычные рабочие; на самом деле стоило бы заплатить некоторым из них, чтобы они оставались дома и позволяли рабочим самим во всем разбираться. Сравнительно немногим из руководителей тех дней удавалось сохранить свои места. Они проиграли в соперничестве с более энергичными молодыми людьми, пришедшими на предприятия, и были переведены на несущественные должности. Управленческий персонал сегодня намного превосходит компетентностью тот, что был в 1928 году.

В течение последних нескольких лет Советы применяли систему единоличной ответственности: руководитель, стоявший во главе любого предприятия, большого или маленького, несет ответственность за все, что там происходит. Эта система пришла на смену коллективного управления, которая полностью развалилась. Но при системе единоначалия впали в противоположную крайность. Руководитель редко осмеливается делегировать полномочия, а подчиненные не осмеливаются брать на себя ответственность за какое-либо решение. В результате никто не делает ничего, что не записано черным по белому в инструкциях; а руководитель настолько придавлен бременем рутины, что не находит времени для важных решений, которые может принять только он один.

Маленький пример позволит показать, как самые занятые и хорошо подготовленные инженеры погрязают в рутине и подпадают под политический контроль. Я имею в виду проблемы с так называемыми изобретателями, людьми с подвинутыми мозгами, которые убеждены, что сделали судьбоносное техническое открытие, которые, кажется, более многочисленны в России, чем где-либо еще. Эти люди требуют и обычно получают доступ к главному инженеру предприятия или треста, потому что подчиненные боятся взять на себя ответственность за отказ от их изобретений, сколь очевидной ни была бы их бесполезность.

Я работал главным инженером не только в главном тресте, но и в некоторых филиалах «Главзолота», и меня постоянно донимала череда этих чудаков. Не получив немедленной реакции на свои открытия, они бросаются в партийный комитет и жалуются, что «бюрократы» пренебрегают ими. Коммунисты, верные друзья простого народа и враги бюрократии, немедленно создают адское количество проблем инженерам или руководителям в системе, где контролируют все.

Для того чтобы не тратить свое время на «изобретателей», советские главные инженеры придумали хитрую уловку. Как только представлялось какое-либо изобретение, начальник немедленно назначал комиссию для его рассмотрения, даже если сразу видел технический просчет. Я знал этот трюк и, когда работал в Москве, использовал его, чтобы избавиться от особо настойчивого «изобретателя». Назначив комиссию, я защитил себя от обвинений в том, что игнорирую потенциальных гениев.

В том случае, о котором я рассказываю, члены комиссии не больше, чем я, стремились попасть в черные книги партийных руководителей, поэтому представили отчет со множеством «если» и «но» и немалым количеством «с одной стороны» и «с другой». Поскольку «изобретение» было настолько очевидно бесполезным, что любой студент-первокурсник инженерного вуза мог бы с первого взгляда сказать, почему оно не сработает, я решил подшутить над комиссией. Отправил им краткую записку, в которой говорилось, что, как я понял из их отчета, они рекомендовали протестировать устройство, что, по моим подсчетам, обойдется в тридцать тысяч рублей. На основании их отчета я пообещал приказать провести испытание, при этом, если изобретение окажется бесполезным, стоимость испытания будет вычтена из заработной платы членов комиссии.

Примерно через пятнадцать минут после того, как я отправил эту записку, один из инженеров попросил меня о встрече. Я встретил его с серьезным выражением лица. Он немного помялся, а затем сказал, что проконсультировался с другими членами комиссии после прочтения моей записки, и они хотели бы забрать свой отчет для повторного рассмотрения. Я согласился, и еще до конца дня мне вручили свежий отчет, в котором это изобретение объявлялось бесполезным и рекомендовалось отказаться от него. Я добавил свое одобрение к этой рекомендации, и в данном случае никаких проблем политического характера не последовало.

Я никогда не работал в государственных организациях других стран, кроме России, так что не могу сделать сравнений. Я слышал, что закостенелость, характерная для всей советской промышленности, встречается и на государственных предприятиях других стран. В России, конечно, вся промышленность принадлежит государству, что, безусловно, препятствует проявлению инициативы. Безопаснее не рисковать, держаться как можно тише, не привлекая к себе внимания. Это особенно актуально в России, потому что инженеров здесь часто обвиняют во «вредительстве», могут посадить в тюрьму или даже расстрелять, если их признают виновными.

Я припоминаю один случай, когда русскому, работавшему переводчиком у иностранного инженера, пришлось искать новое место после того, как инженер уехал из России. Мой друг, знакомый с этим русским, однажды встретив его, спросил, как у него дела. Тот сказал, что устроился на работу мелким клерком. Мой друг удивился:

– Но почему? Вы, конечно же, можете получить что-то лучше этого!

– Да, мне предложили возглавить лесопромышленный трест и зарплату в три раза больше, чем я получаю сейчас, – ответил русский. – Но я не решился дать согласие.

– В чем же причина? – недоумевал мой друг.

– Слишком большая ответственность, – ответил русский. – В последнее время дела в лесной промышленности не слишком хороши, и, если бы что-то пошло не так в этом тресте, моя это вина или нет, меня бы привлекли к ответственности. А мое положение усугубляется тем, что я работал с иностранцами. Следователи всегда ищут самого очевидного подозреваемого, а кто в этом случае наиболее очевидный вражеский агент?

Я знаю русского инженера, который работал на городской электростанции. В течение нескольких лет он выполнял рутинную работу в конторе, но в один прекрасный день ему предложили должность главного инженера, отвечающего за станцию. Он не только отказался от повышения, но и уволился. Нашел работу в совершенно другой отрасли, для которой не имел специальной подготовки. На вопрос о причине поступка он ответил:

– Если бы я принял повышение, то отвечал бы за все, что пошло не так на электростанции, и рисковал быть расстрелянным или угодить в тюрьму на долгий срок. Но отказ от повышения тоже сочли бы подозрительным.

Мой опыт свидетельствует, что такие примеры не редкость. Только самые смелые и уверенные в себе люди готовы полностью взять на себя ответственность в советской промышленности. Власти загнали себя в тупик: они должны быть жестоки с потенциальными вредителями, чтобы отбить у них охоту к саботажу, и в то же время постоянными угрозами лишают уверенности в себе честных руководителей.

Когда я приехал в Россию в 1928 году, страна только что прошла через очередную из многочисленных чисток, и инженеры были объектом подозрений, как никто другой. Затем начиная с 1933 года дела пошли намного лучше. Дошло даже до того, что я мог отдавать приказы на шахте или обогатительной фабрике с уверенностью, что они будут выполнены. Но когда в 1936 году был раскрыт грандиозный антисталинский заговор, начался такой террор, какого еще не знали прежде, и особенно пострадала промышленность, потому что заговорщики признались, что их целью было разрушение нескольких отраслей производства.

На фоне шума и волнений последней чистки, которая все еще была в разгаре, когда я покидал Россию в августе 1937 года, условия вернулись к состоянию десятилетней давности, и дух инициативы, который стал распространяться среди промышленных руководителей, снова был подавлен. Я не рискну утверждать, что может произойти в будущем, но по собственному опыту могу предположить, что для восстановления после последней волны казней и арестов потребуется несколько лет.

Один русский знакомый, наивно полагая, что я симпатизирую коммунистам, потому что работаю в России, однажды спросил меня, почему я не стал советским гражданином. Я ответил:

– Разве вы не знаете, что мое американское гражданство составляет около 95 процентов моей ценности для советской промышленности? Поскольку я американец, меня не заставляют выполнять требований к советским инженерам, которые значительно снижают эффективность их труда.

Управляющие Россией коммунисты настаивают на том, что инженеры, как и все остальные граждане, должны принимать активное участие в политической жизни страны. Моим российским коллегам приходилось каждый день тратить так много времени на решение вопросов, не имеющих никакого отношения к производству, – разного рода собрания, митинги и прочее пустословие, – что они просто не могли хорошо выполнять свою работу. Как и все политики, коммунисты придают чрезмерное значение произнесению речей. Инженерам ставят в вину, если они пренебрегают участием в общественной жизни, но не менее строго спрашивают и за недоработки.

Советские инженеры вынуждены многие часы отдавать работе. Они должны следить за последними техническими достижениями в своей профессии. Должны посещать бесконечные митинги и выступать с речами перед рабочими всякий раз, когда их об этом попросят. От них также требуется тщательно изучать коммунистические теории, особенно если они состоят в рядах партии, и идти в ногу с теориями, которые могут измениться за одну ночь. Если они не справятся со всем этим, то, скорее всего, потеряют работу и, возможно, свободу. Снимаю шляпу перед любым человеком, который может год за годом хорошо работать в таких условиях. И не удивлен большому количеству нервных срывов среди советских инженеров и руководителей.

В дополнение ко всему этому советские инженеры выполняют в несколько раз больше бумажной работы, чем их собратья в западных индустриальных странах. Прежде чем уехать в Россию, я некоторое время работал на руднике Джуно на Аляске, где ежедневная добыча руды одна из крупнейших в мире. Офисный персонал на этих шахтах состоял из пяти человек, в их числе и управляющий. На моих первых рудниках в России, где добыча была ничтожно мала по сравнению с добычей на Аляске, штат конторы насчитывал сто пятьдесят мужчин и женщин и при этом всегда отставал в работе с бумагами. На руднике Аляски я мог получить любые нужные мне цифры за минуту, но в России это могло занять недели или даже месяцы.

На том посту, который я занимал в течение последних пяти лет в России, я должен был проводить большую часть рабочего дня на рудниках, поскольку в мои обязанности входило быстро анализировать состояние дел и налаживать производственный процесс. Но мне часто приходилось часами просиживать за рабочим столом, продираясь сквозь бесчисленные директивы, приказы и инструкции, которые сыпались из головного треста и территориального филиала. Мы все буквально закапывались в бумагах. Неудивительно, что в России всегда ощущается нехватка бумаги и утверждается, что безработицы нет. Избыточное население всегда может найти работу, добавляя новые бумаги к горам уже существующих.

Я всегда пытался уйти от бумажной работы, которая скорее замедляет производство, чем помогает ему, и однажды подумал, что у меня есть шанс. Как-то утром я выступал в качестве переводчика между Серебровским и американским инженером, который не говорил по-русски. Американец предлагал ознакомиться с разработанными им планами и письменными предложениями. Серебровский некоторое время слушал, а затем вмешался в разговор: «Скажите этому инженеру, что мне не нужна от него бумага. Я могу получить достаточно этого от русских инженеров. Я хочу, чтобы вы дали мне металл, а не бумагу».

После этого я решил, что у меня появился предлог сократить часть моей собственной бумажной работы, ссылаясь на сказанное Серебровским. Но вскоре обнаружил, что от массы бумаг, которая обрушивается на инженеров и руководителей, никуда не деться, ее нельзя игнорировать.

Несколько раз, когда я возвращался из России на короткий отпуск в Штаты, меня вновь поражало отсутствие бумаготворчества в американской промышленности. И дело было не только в бюрократической волоките. Если бы принятый в Америке принцип бухгалтерского учета и калькуляции затрат был введен в России, Москве стало бы намного легче контролировать «ошибки» и саботаж, которые всегда вызывали столько проблем.

После отпуска я всегда возвращался в Россию со свежими идеями и несколько раз предлагал внедрить, хотя бы на одной или двух шахтах, систему, которая позволила бы инженерам оперативно получать точные данные по производственным операциям и затратам, которые, как известно любому инженеру, необходимы для эффективного контроля за работой предприятия. Они так же необходимы при российской системе, как и при любой другой.

Что ж, я пытался обозначить важность такой работы, но у меня не получилось. Обычно все сводилось всего лишь к пересылке писем туда и обратно, что в конце концов становилось просто очередной пустой тратой бумаги. Система в России, по-видимому, зависит от бумаги, как от еды и питья. И я не нашел выхода в рамках их системы.

Глава 19

Немезида

В России есть дамоклов меч, который постоянно висит над головами инженеров, вызывая у каждого из них чувство, что рано или поздно его настигнут неприятности. Я говорю о планировании, которое пустило такие глубокие корни в советской экономической системе, что от него никуда не деться.

Когда я впервые приехал в Россию, плановая экономика не была так сильно развита, как впоследствии. О ней было много разговоров, но в реальности она еще не сильно влияла на работу различных промышленных предприятий. Мы должны были представлять расчеты доходов и расходов производства, необходимого оборудования и прочего, как в любом другом месте, которые утверждал Высший экономический совет – в то время координирующий орган для всех государственных отраслей промышленности.

Но с годами плановая экономика начала разрастаться, занимая все более важное место на всех предприятиях. Плановый отдел стал отличительной чертой каждого рудника, фабрики или завода и управлялся, как и все другие отделы, сверху вниз. Дошло до того, что каждому старателю, отправляющемуся на поиски золота, торжественно вручали план добычи на следующий год.

В тресте «Главзолото» плановый отдел в головной организации в Москве был связан с такими же отделами филиалов, а те, в свою очередь, связаны с отделами каждого рудника или группы рудников. Все эти плановые отделы во всех советских трестах и предприятиях возглавляет Государственный плановый комитет (Госплан) в Москве, который напрямую подчиняется советскому кабинету министров (Совету народных комиссаров).

Число сотрудников этих многочисленных плановых отделов росло не по дням, а по часам, и вскоре тысячи мужчин и женщин оказались вовлечены в процесс планирования. Значительную часть своего времени они тратили на составление всевозможных анкет и формуляров, которые рассылали инженерам и руководителям для заполнения.

Эта система, в том виде, в каком она окончательно сформировалась, рано или поздно навлекала на инженера неприятности. Ожидается, что в конце года каждый инженер представит полную программу работ на следующий год и даже на более длительный срок. Эта программа включает в себя объем производства, финансовые затраты, заказы на все оборудование и продовольствие. Естественно, нужно быть провидцем, чтобы спланировать всю деятельность группы рудников или целого треста на год или несколько лет вперед.

Это особенно проблематично в России, где нехватка почти всего делает вероятным срыв тех или иных поставок. И когда такое происходит, план оказывается под угрозой невыполнения, и в этом нужно кого-то обвинить, потому что советская система требует найти виновных во всем, что происходит не так, как должно быть.

В горном деле может произойти нечто такое, чего вообще не в состоянии предвидеть самый толковый и хорошо образованный инженер. И особенно в тех случаях, когда добыча доведена до максимума и выработанной руды недостаточно для покрытия годовых показателей. Например, состояние рудного тела может измениться таким образом, что план, предложенный для группы рудников в начале года, станет полностью невыполнимым через несколько недель. Но благодаря плановой экономике план для этой конкретной группы рудников тесно переплетен с планами многих других предприятий и даже отраслей и провал одной части плана может повлечь за собой тяжелые последствия.

Таким образом, у советских инженеров есть строгий план, и если они не осуществляют его на практике, то несут ответственность. Вы сами, говорят им, предложили эти планы, и очень подозрительно, что их не выполняете. И если план, представленный одним инженером, сорвется даже из-за непредвиденных обстоятельств, все остальные инженеры, связанные с общим планом, яростно нападают на него, потому что никому не хочется отвечать в случае окончательной неудачи.

В некоторых случаях инженеры, представив план, обнаруживают, что можно достичь больших показателей. Такое часто происходит в горной добыче, где сама природа вносит коррективы. Но план уже утвержден в высших инстанциях, согласованы поставки необходимого оборудования, так что проще и безопаснее оставить все, как есть.

Он знает, что государство крайне нуждается в дополнительной продукции и может произвести гораздо больше, чем записал в своем годовом плане. Но если он сейчас объявит, что готов произвести в два раза больше, чем говорил несколько недель назад, наверху наверняка заподозрят неладное, и ему придется пережить неприятности расследования, если не хуже. Поэтому он оставляет все, как есть, надеясь, что никто не узнает о возможности добыть на его шахте значительно больше руды.

Система также поощряет ленивых инженеров или руководителей представлять план производства, который, как они знают, значительно ниже производительности их шахт или заводов. В этом случае они будут абсолютно уверены, что смогут выполнить свою квоту, если сумеют убедить органы планирования согласиться с их заниженной оценкой. А в последние годы, с тех пор как правительство стало выплачивать значительные премии за перевыполнение плана, эта тенденция стала более выраженной. Если инженерам удается протолкнуть заниженный план, то они получают большее материальное вознаграждение для себя и своих помощников за превышение показателей.

В тресте «Главзолото» планирование осуществлялось так же эффективно, как и на других известных мне советских предприятиях. Например, наш головной трест тщательно проверил все планы, которые были подготовлены и представлены отдельными филиалами, рудниками или группами рудников. Если эти планы не соответствовали объему производства, который инженеры в головном отделении считали реальным, то показатели увеличивали.

Во времена политического кризиса, подобного тому, который Россия переживала с лета 1936 года, плановая экономика обернулась кошмаром для инженеров и руководителей. Органы государственной безопасности в такие периоды пристально следят за каждым предприятием и производителем, немедленно реагируя на всякое сообщение о подозрительных действиях. Длящиеся неделями расследования отнимают время и занимают мысли самых ответственных работников рудника или завода. В таких условиях становится трудно либо составить, либо выполнить производственный план.

Инженеры начинают нервничать и, как правило, допускают промахи. Каждая новая ошибка вызывает очередные подозрения, а за ней следует расследование. Если какое-либо крупное предприятие или отрасль начинает отставать в выполнении плана, газеты поднимают шумиху, а инженеры и руководители нервничают еще больше. Всегда удивлялся, как советским людям удается так хорошо работать в тяжелейшей атмосфере.

Некоторые отрасли производства, которые теряют лучших руководителей, настолько отстают в выполнении плана, что срывают обещанные поставки в другие отрасли, а последние также начинают отставать из-за недостатка необходимых материалов. Современная промышленность тесно скоординирована, и плановая экономика требует тонких корректировок, чтобы хоть как-то работать. Но из-за того, что НКВД хватает инженеров и руководителей во множестве, а остальные дрожат от страха, что следующими попадут под подозрение, вся система, естественно, на какое-то время выходит из строя, и запустить ее снова непросто.

На мой взгляд, то, что советские предприятия, находящиеся в непосредственном ведении НКВД, выполняют свои планы более последовательно, чем какие-либо другие, не простое совпадение. Плановая экономика в том виде, в каком она сложилась в России, требует такого контроля, который осуществляется органами государственной безопасности над всеми вовлеченными в нее руководителями, инженерами и рабочими. Когда НКВД берется за строительство плотины или железной дороги, он может составлять свои планы на годы вперед и последовательно осуществлять их. Они держат своих работников под полным контролем, ведь заключенные не могут оставить работу просто потому, что она их не устраивает, как могут поступать работающие на других промышленных предприятиях. У НКВД достаточно влияния, чтобы оперативно получать необходимое сырье, поэтому они не сталкиваются с опасностью задержек поставок, как это происходит в некоторых других отраслях. Советские газеты часто хвалят предприятия, подведомственные НКВД, за эффективное ведение строительных работ, и я согласен с тем, что эти предприятия являются местом для постижения плановой экономики в лучшем ее проявлении. Если плановая экономика должна быть полностью внедрена в советскую промышленность и постоянно функционировать должным образом, я подозреваю, что некоторый контроль, подобный тому, который осуществляет НКВД на своих собственных предприятиях, необходим повсюду. Без такого контроля вряд ли удастся внедрить ее, в России или где-либо еще.

Глава 20

Русские амазонки

Французский горнорабочий, который в 1937 году провел в России четыре или пять недель, написал серию статей для французских и других европейских газет. По его признанию, до того, как поехал в Россию и посетил местные рудники, он был активным социалистом и «другом Советского Союза», но, увидев условия труда на советских шахтах, излечился от своего социализма. И больше всего повергло его в ужас использование в шахтах женского труда.

Я, конечно, не социалист, и, если бы был им, вполне возможно, увиденное в России излечило бы и меня. Но должен признать, что занятость женщин на советских шахтах и металлургических заводах не стала для меня таким шоком, как для этого французского горнорабочего, а я повидал гораздо больше, чем он. Возможно, дело в том, что в течение многих лет я общался с работницами горнодобывающих предприятий.

Когда я впервые приехал в Россию, на шахтах не работало ни одной женщины. Несколько девушек и молодых женщин начали свое обучение на инженеров и геологов и шокировали шахтеров-старожилов, появляясь в штреках, штольнях и возле мельниц для дробления руды. Но примерно через два года, в конце 1929 года, когда началась первая пятилетка, женщины стали выполнять некоторые легкие работы: управляли компрессорами и подъемниками, выдавали шахтерам буровой инструмент, помогали геодезистам, а иногда откатывали тележки с рудой.

Появление на рудниках первых женщин вызвало резкое сопротивление шахтеров-мужчин, которые некоторое время придерживались старого суеверия о том, что женщины приносят в шахты несчастье. Поскольку несчастные случаи на советских шахтах с приходом женщин не стали происходить чаще, суеверие постепенно забылось. Прошло совсем немного времени, прежде чем присутствие женщин стало восприниматься как должное, хотя некоторые из старых шахтеров так и не смогли полностью преодолеть свое негодование, а иногда все еще демонстрируют его.

Женщины гораздо чаще устраивались работать на мельницы для измельчения руды и плавильные заводы, чем на шахты. Они трудились операторами наравне с мужчинами, выполняя грязную, но не особенно тяжелую работу. С самого начала им не давали никаких поблажек. Ожидалось, что они будут выполнять эквивалентный объем работы за дневную плату, при тех же условиях труда, с теми же обязанностями.

С точки зрения инженера вопрос о женском труде заключается в том, сможет ли женщина физически справиться с задачей. Судя по моему опыту, на советских шахтах и заводах женщины в среднем работают на производстве лучше, чем мужчины. Как правило, они более добросовестны и более дисциплинированны. Эти качества компенсировали их меньшую физическую силу, за исключением тех работ, которые требовали исключительно крепкого телосложения.

Но даже на таких работах женщины иногда находили место. Я как-то встретил дородную, крепкую русскую крестьянку, работавшую бурильщицей на уральской шахте. Ее работа состояла в том, чтобы перфоратором весом около пятидесяти фунтов разбивать твердую породу. Машина наносит около тысячи восьмисот ударов в минуту, и требуются сильные мужские руки, чтобы подолгу ее удерживать. Понаблюдав некоторое время за работой этой женщины с перфоратором, я сказал, что эта работа вряд ли подходит женщине. Женщина подумала, что я шучу, и мне так и не удалось убедить ее, что я говорю серьезно. Она очень гордилась тем фактом, что была единственной женщиной-бурильщицей на руднике.

Эта женщина была исключением. Большинство работниц советской промышленности не берутся за такую тяжелую работу; обычно они трудятся в механизированных цехах, на заводах или в шахтах, где не требуется сила мускулов. Но советские женщины действительно выполняют многие виды работ, к которым девушек и женщин западных индустриальных стран никогда не привлекают. Они чистят улицы и канализацию, помогают строить метро, железные дороги и прокладывать каналы, работают на сталелитейных заводах, бросая тяжелые слитки раскаленного металла. Они выполняют большую часть ручного труда в стране. Согласно официальным данным, в 1936 году 28 процентов рабочих в советской горнодобывающей промышленности были женщины.

Рассматривая различия между видами работы, выполняемой советскими и другими женщинами, я думаю, необходимо иметь в виду, что многие поколения женщин большинства народов в России занимались физическим трудом. Еще в 1928 году в России около 85 процентов взрослого населения было занято в сельском хозяйстве. Русские крестьянки работали в поле вместе со своими мужчинами. Так же дело обстоит и сегодня.

Начиная в 1929 году осуществлять свои амбициозные планы индустриализации, коммунистические реформаторы понимали, что не смогут достичь желаемого, если не смогут привлечь выносливых крестьянских девушек на новые фабрики, заводы и шахты. Эти девушки легче, чем мужчины, приспосабливаются и быстрее учатся приемам обращения с техникой. Без их помощи, вероятно, оказалось бы невозможным развивать новые отрасли советской промышленности на начальном этапе первой пятилетки.

Любой, кто знает русских женщин, понимает, что власти не могли бы ничего добиться без их доброй воли. Работая бок о бок с мужчинами в миллионах небольших крестьянских хозяйств России, они развили в себе выносливость и инициативность.

Эти качества особенно полезны в тяжелых ситуациях. На мою подругу, жившую в Шанхае во времена русской революции, произвело большое впечатление поведение русских женщин-эмигранток, которые хлынули в этот город, где человеческий труд всех видов настолько дешев, что немногие белые люди могли надеяться конкурировать с китайцами. Русские беженцы прибывали в Шанхай тысячами, большинство из них без гроша в кармане, не обученные каким-либо профессиям. Они были оторваны от своих корней, брошены на произвол судьбы, многие из них говорили только на русском языке, и перспектива их ожидала мрачная.

Мужчины, по словам моего друга, были настолько выбиты из колеи поворотом событий, что оказались бесполезны на годы. Зато женщины сразу же взяли судьбу в свои руки, и именно женщины организовали авторитетную и самостоятельную русскую общину, которая в последующие годы укрепилась в Шанхае и постепенно сформировала в Китае малую родину, сохраняя старые традиции и передавая своим детям язык, обычаи и культуру дореволюционной России.

Женщины в Шанхае поначалу брались за все, что подвернется, чтобы прокормить свои семьи. Они нанимались прислугой за жалованье китайских кули, они работали в ночных клубах, где танцевали с любым, кто заплатит; обучались на маникюрш и стенографисток. Они жили в бедности и при этом достаточно откладывали из своих скудных заработков, чтобы дать образование детям или младшим братьям и сестрам, так что по прошествии нескольких лет выбрались из тягот неквалифицированного труда. Начать новую жизнь в России после революции было почти так же трудно, как и в этих эмигрантских колониях за рубежом. Советским людям пришлось приспосабливаться к непривычным и быстро меняющимся условиям, и женщины внутри России, как и за ее пределами, сумели легче вписаться в новую жизнь. Коммунистические власти, стремясь к выполнению своих планов, придумали действенный способ привлечь женщин к индустриализации.

Была запущена тщательно продуманная пропагандистская машина, побуждающая женщин заниматься всеми видами промышленной деятельности. Коммунисты придавали большое значение равенству женщин после 1917 года, и теперь они сказали: «Женщины, вот ваш шанс показать, серьезно ли вы относитесь к равенству. Мы открыли для вас все школы, мы открыли для вас все рабочие места на основе равной оплаты за равный труд. Теперь нам нужна ваша помощь в новых отраслях. Вас ждут на шахтах, в метро и на сталелитейных заводах, а также в конторах и на фермах. Поможете нам строить новую промышленность, даже если работа будет грязная или неприятная, или оставите это мужчинам?»

Таков был общий тон обращения к советским женщинам, и оно оказалось эффективным. В то время, когда условия труда были плохими, когда жилья и продовольствия не хватало, когда рабочие-мужчины толпами слонялись в поисках «лучшей жизни», женщины работали более добросовестно, чем мужчины, и сыграли значительную роль в осуществлении плана индустриализации.

Но власти сопровождали эти эмоциональные призывы к женщинам другим методом убеждения, косвенным и более или менее скрытым, но, вероятно, даже более действенным. Это был надежный метод экономической необходимости. Контролируя всю национальную экономику, власти могли устанавливать как заработную плату, так и цены в такой степени, которая была бы невозможна в большинстве стран. В течение нескольких лет после 1929 года они делали заработную плату и цены такими, чтобы работающему мужчине было чрезвычайно трудно содержать свою семью в достатке. Если жена не работала, семья, скорее всего, оказывалась на скудном пайке.

Вот так пропагандистская машина сделала работу для женщин в самых тяжелых условиях модной, а соотношение заработной платы и цен – необходимой. Власти начали создавать ясли для детей работающих женщин, и закон, предоставляющий им двухмесячный отпуск с полной оплатой после родов, соблюдался очень строго. Миллионы женщин работали на шахтах, фабриках, заводах, в лесах, выполняя все, кроме самых тяжелых видов ручного труда, и эта огромная трудовая армия позволила российской промышленности сделать огромный рывок за сравнительно короткое время.

Что касается воздействия такой работы, как добыча полезных ископаемых, на женский организм, я не компетентен судить, поскольку далек от медицины. Я всегда смотрел на этот вопрос с другой стороны, и меня интересовало, отрабатывают ли женщины свою зарплату. Они это делали.

Но я считаю, что массовое привлечение женщин в такие отрасли, как добыча полезных ископаемых, сталелитейное производство и тому подобные, – временный и уже проходящий этап советского развития. За последние два года моего пребывания в России, с 1935 по 1937 год, я заметил, что женщины меньше заняты на тяжелом и вредном производстве и их перестали агитировать туда идти. Все больше говорят, что такую работу лучше оставить мужчинам.

Почему это произошло? Во многом это связано с повышением заработной платы квалифицированных рабочих-мужчин за счет более широкого применения сдельной системы оплаты труда. Обнаружив, что снова могут содержать семью, они захотели, чтобы их жены вернулись к домашнему хозяйству, и женщины были не прочь вернуться. Причем власти их в этом поддерживали.

Если прежде экономический мотив был причиной привлечения советских женщин к тяжелой работе в промышленности, то теперь этот же мотив побуждал возвратить многих из них к домашнему хозяйству. Широкое применение сдельной оплаты труда в последние три-четыре года позволило квалифицированным рабочим и руководителям содержать своих жен и семьи в комфорте, и немало женщин, как оказалось, вполне готовы позволить своим мужьям содержать их.

Эта тенденция официально поощряется. Одна из крупнейших газетных кампаний в последний год моего пребывания в России была проведена в поддержку новой ассоциации жен инженеров и руководителей в промышленности. Эти жены больше не зарабатывают себе на жизнь, хотя многие из них ранее это делали. Теперь деньги в дом приносят мужья, а жены посвящают большую часть своего времени семье и домашним делам, которые в России из-за отсутствия сервиса и трудностей с приобретением продуктов питания и других товаров отнимают куда больше сил, чем в других странах.

Но власти хотели, чтобы домохозяйки занимались общественной работой в дополнение к домашним хлопотам. Поскольку правительство считает себя вправе указывать всем в России, что и как делать, оно содействовало созданию ассоциации жен руководителей, инженеров и высокооплачиваемых промышленных рабочих, которые согласились выполнять общественную работу на заводах и шахтах. В их обязанности входило инспектировать рабочие столовые и жилые помещения рабочих, следить за тем, чтобы они содержались в чистоте и «культурности», как было принято говорить, для чего открывались курсы по искусству, музыке и домоводству – иными словами, выполнять то, что мы в Америке называем социальным обслуживанием. Организация этой ассоциации, вероятно, ознаменовала окончание периода, начавшегося в 1929 году, в течение которого власти неодобрительно относились к неработающим женщинам.

Не стану утверждать, будто женщин вытесняют из тяжелой промышленности. По крайней мере, теоретически им по-прежнему рады на шахтах и заводах. Закон предусматривает наказание для руководителей предприятий за отказ нанимать женщин наравне с мужчинами и выплачивать им одинаковую заработную плату. Но на практике советские промышленные руководители, естественно, не стремятся к тому, чтобы слишком много рабочих мест на их предприятиях занимали женщины. В этом отношении, как и во многих других, эти руководители находятся между молотом и наковальней. Они обязаны показывать значительную прибыль на своих предприятиях, сокращать затраты на рабочую силу и расширять производство. Это почти невозможно сделать, если у них слишком много женщин, которым приходится представлять оплачиваемый декретный отпуск. Поэтому промышленные руководители так или иначе ухитряются избегать приема на работу слишком большого числа женщин.

В некотором смысле советское отношение к равноправию женщин кажется более логичным, чем наше собственное. Они говорят, что женщины должны платить за равные привилегии, принимая на себя равные обязанности. Пока этот принцип соблюдается, особой опасности возникновения матриархата в России, по-видимому, нет. До сих пор женщины занимали лишь немногие из самых высоких постов в какой-либо сфере деятельности. Но на рудниках все больше женщин становятся руководителями и бригадирами, а рабочие-мужчины учатся безропотно выполнять их приказы.

Интересно отметить, что советские женщины, даже выполняя самый грязный и тяжелый ручной труд на предприятиях, умудряются сохранять женственный облик. На работе они часто носят брючные костюмы, напоминающие лыжные, и эта одежда им очень идет. Но после смены снимают свою рабочую одежду и снова надевают юбки. Советских женщин не привлекает идея становиться похожими на мужчин только потому, что порой они выполняют работу, которую в большинстве других стран называют мужской.

Точно так же, как советских женщин считают равными с мужчинами при наемном труде, их столь же беспристрастно отправляют на принудительные работы, если они выступают против властей. В исправительно-трудовых лагерях женщины выполняют ту же ручную работу, что и мужчины. Женщины-заключенные помогали прокладывать железные дороги на Дальнем Востоке при 50-градусном морозе, рыть каналы и строить электростанции.

Жены и дочери кулаков обычно сопровождали их на принудительных работах на некоторых рудниках, которые я инспектировал, и даже трудились в шахтах. Этих женщин не заставляли работать, но им разрешали это делать, и они предпочитали пополнять скромный заработок мужей. Таким образом, тысячи советских крестьянок получили свой первый опыт в промышленности, и многие из них позже стали операторами на фабриках.

Казахские женщины, жены бывших кочевников-скотоводов, также пошли работать на золотые рудники. Они редко были способны на большее, чем неквалифицированный труд. Что касается монгольских, якутских женщин и представительниц других народов, я никогда не видел их за работой в шахтах. Казахские женщины либо были более энергичными, либо более нуждающимися. Эти казахские женщины, хотя и приносили мало пользы на производстве, имели право на все привилегии, предусмотренные законом для работающих женщин; они получали свои полные оплачиваемые два месяца декретного отпуска.

Мы с женой можем засвидетельствовать, опираясь на собственный опыт, что у многих людей в мире сложилось весьма причудливое впечатление об отношениях между мужчинами и женщинами в России. Старая выдумка о «национализации» женщин, распространившаяся вскоре после революции, до сих пор продолжает циркулировать, к ней добавились и другие столь же ложные сообщения.

Отчасти в этих россказнях виноваты советские издания. Коммунисты, контролирующие все газеты, журналы и книги в России на протяжении двадцати лет, привыкли думать и писать – во всяком случае, так было еще несколько лет назад – как радикальные агитаторы в наших больших городах. Они с удовольствием высмеивали буржуазные брачные традиции, утверждали, что старомодной семье приходит конец и скоро детей заберут у родителей и будут должным образом воспитывать в государственных учреждениях.

Что касается нашей семьи, то нам ни разу не встретился ни один человек, придерживавшийся подобных идей, с начала и до конца нашего пребывания в России. Наши русские друзья, как в шахтерских поселках, так и в Москве, имели такие же крепкие и респектабельные семьи, как и многие у нас в Америке. В основном это были инженеры, а советские инженеры в целом – трудолюбивые, добросовестные люди, стремящиеся хорошо выполнять свою работу и отдающие ей все силы. У них нет ни времени, ни желания пускаться во все тяжкие.

Я убежден, что подавляющее большинство россиян придерживаются тех же принципов, что и наши знакомые, независимо от того, сколько глупостей о разрушении семьи и прекращении домашнего воспитания детей было опубликовано в советских газетах и журналах несколько лет назад. Радикальные коммунисты, приложившие к этому руку, продержались недолго, и сегодня их идеи не получают ни официального одобрения, ни поддержки большинства россиян.

Во всяком случае, судя по тому, что мы видели, в России преобладают респектабельные семейные люди, которые стремятся преуспеть на своей работе и помочь детям получить образование для хорошего старта в жизни, как и у нас в стране. И я уверен, что именно эти люди будут устанавливать стандарты поведения в России, потому что их большинство.

Ослабление семейных уз, как и массовый приход женщин на тяжелые работы в промышленности, было, вероятно, временным и преходящим явлением, сопровождавшим переход России от сельскохозяйственной к индустриальной форме хозяйствования. Но теперь, когда основы промышленности заложены и ситуация в обществе стабилизировалась, социальные связи снова укрепляются. Коммунистические радикалы, которые хотели отменить брак, респектабельную семейную жизнь и заботу родителей о детях, утратили свой авторитет, и появляется новый вид респектабельности, который иногда кажется почти таким же радикальным, причем в противоположном направлении.

В одном я всегда сочувствовал русским семьям, и это были унижения со стороны туристов в таких городах, как Москва, с которыми им приходилось мириться. С огорчением должен сказать, что одними из самых злостных нарушителей были американцы. Туристы, казалось, вели себя как зоологи-любители, получившие специальное разрешение изучать повадки русских, с которыми они обращались как с животными в зоопарке.

Туристы подходили к советским гидам, изображая из себя смотрителей, и говорили: «Сегодня мы хотим видеть, как живут рабочие, как они питаются, как заботятся о своих детях». Группы любопытных иностранцев под предводительством гида вламывались в какую-нибудь отдельную комнату или квартиру, даже не спросив у хозяев позволения. Они совали нос в чужие дела и задавали вопросы, которые заставили бы меня выкинуть их за дверь. Но русские всегда были терпеливы. Это и понятно: их чиновники неодобрительно отнеслись бы к любой вспышке гнева.

Я слышал, что семьям из трущоб в наших больших городах иногда приходится мириться с таким же обращением работников социальных служб. Что ж, в этом отношении все российские городские жители похожи на обитателей трущоб. Приток людей в города в последнее время был настолько велик, что властям потребуются годы, чтобы удовлетворить потребности в жилье. Большинство семей живут в одной комнате и делят ванные комнаты и кухни с несколькими соседями. Лишь небольшая часть городских семей может вести нормальную личную жизнь, и коммунистические политические работники со своими помощниками, вроде наших сотрудников социальной службы, постоянно всех посещают, суют нос в личные дела и наставляют, что делать и даже что думать.

Глава 21

Великое стахановское движение

Осенью 1935 года русские широко развернули стахановское движение, которое, казалось, привлекло больше внимания, чем все, что они делали в последнее время, за исключением их чисток. Большевики, обладающие редчайшим талантом к пропаганде, обставили это движение невообразимой шумихой, которая быстро нашла отклик и в иностранной прессе. Вскоре эксперты самого разного толка принялись интерпретировать движение так, как они его представляли, и некоторые из интерпретаций здорово позабавили тех, кто, как и я, помогал применять его принципы на практике.

Согласно официальной версии, стахановское движение было начато инициативным шахтером с этой фамилией, который был недоволен количеством угля, которое добывал, и решил найти способ добывать больше. Опробовав несколько способов, он внезапно наткнулся на такой, который позволил ему добывать не просто больше угля, чем он добывал раньше, а в пятьдесят или шестьдесят раз больше. Довольный и окрыленный своим открытием – так гласит официальная версия, – он стал обучать своим методам других шахтеров, и вскоре вся смена добывала в несколько раз больше угля, чем раньше.

Методы Стаханова, в конце концов, привлекли внимание властей, и те объявили, что эта новация позволит России за очень короткое время превзойти производство всех других индустриальных стран. Главный штаб коммунистов в Москве поручил своим пропагандистам раздувать стахановское движение всеми имеющимися в их распоряжении средствами и в то же время приказал всем инженерам и промышленным руководителям внедрять передовые методы на собственных предприятиях.

Стороннему человеку трудно представить, на что способна пропагандистская машина в России, когда ее нацеливают на одну-единственную тему. Американские рекламщики или пресс-агенты, должно быть, позеленеют от зависти, узнав о таких возможностях. Большевики контролируют каждую газету, каждый журнал, каждое издательство, каждый рекламный щит, каждый кинотеатр и драматический театр, каждую кинокомпанию, каждую радиостанцию, каждый лекционный зал, каждую школу и университет, каждый клуб и общественную организацию.

Когда центральный комитет партии отдает приказ о всеобщей пропагандистской кампании, как это было в случае стахановского движения, вся страна ни о чем другом не слышит в течение нескольких дней или даже недель подряд. Неудивительно, что сами русские решили, будто разработали нечто потрясающее, и что тысячи иностранцев были захвачены этим шумом. Вскоре информационная горячка достигла такого накала, что даже люди, руководившие агитационной кампанией, похоже, поверили всему, что говорят.

Зарубежные эксперты принялись трактовать стахановское движение сообразно своим политическим взглядам. Экономисты правого крыла пришли к выводу, что стахановское движение ознаменовало общенациональное внедрение методов нерегулируемой эксплуатации труда в советской промышленности, которой, по их словам, успешно противостояли профсоюзы в других странах. Их коллеги левого крыла подтвердили официальное советское заявление о том, что стахановское движение представляло уникальные и оригинальные идеи увеличения производительности труда на производстве – идеи, которые могли быть развиты только при социалистической системе.

В России появились целые библиотеки с описанием различных этапов стахановского движения – советские издательства поспешили выпустить десятки книг и брошюр, в которых было больше миссионерского энтузиазма, чем подлинного понимания целей и принципов движения. На протяжении нескольких недель первые полосы советских газет отводились материалам о стахановском движении, и свежие журналы были ему посвящены. В этот период в вокзальных книжных киосках я не встречал ничего, что не было бы посвящено Стаханову и его начинаниям.

Шахтер Стаханов тем временем стал национальным героем, и во всех других отраслях промышленности появились его последователи. Они были так заняты, давая интервью и позируя фотографам, что вряд ли у них оставалось время на свою непосредственную работу. Их возили по стране, рекламировали, как кинозвезд или победителей бойцовских соревнований в Соединенных Штатах. Русские были доведены этим движением до своего рода религиозного неистовства. Они пытались внедрить стахановские методы во все виды деятельности. В газетах сообщалось, что в этом преуспели рабочие, которые кремируют трупы. Были выпущены брошюры, показывающие, как бухгалтеры, школьные учителя, фермеры и даже домохозяйки могут приспособить движение к своим условиям. Но через несколько недель от большей части подобной чепухи постепенно отказались, как обычно делают русские после таких приступов.

Стахановское движение было окружено такой восторженной шумихой в России и столь ошибочно и противоречиво толковалось за рубежом, что я сомневаюсь, имело ли какое-либо представление большинство из тех, кто писал об этом, что же это было. Я уверен, что многие русские никогда не понимали простых принципов, которые Стаханов и его последователи использовали в работе и которые власти раздували для того, чтобы отбросить некоторые устаревшие коммунистические представления, влияние которых все еще сохранялось в советской промышленности, хотя любому здравомыслящему человеку должно было быть ясно, что они не сработают.

Меня спрашивали, верю ли я, что это движение действительно началось снизу, со спонтанного открытия, сделанного Стахановым, или Стаханов был просто символом, используемым партийным штабом для инициирования изменений в производственной практике, которые они заранее готовили. Я думаю, что Стаханов натолкнулся на некоторые простые принципы, которые привлекли внимание властей и которые они, возможно, раньше не рассматривали в таком свете. Но движение Стаханова, очевидно, управлялось сверху и позволило коммунистическому руководству создать дымовую завесу, чтобы скрыть изменения в своих теориях и практике, которые в противном случае могли бы быть дискредитированы.

Стаханов сделал простое открытие: в особых условиях советской промышленности он мог бы добывать гораздо больше угля, по-другому организовав работу. Он сказал мастерам и инженерам на своей шахте, что, если они предоставят ему необходимые инструменты и оборудование и дадут помощников, он сможет добыть во много раз больше угля, чем он и его помощники могли бы добыть отдельно и без помощи мастеров и инженеров.

Инженеры подготовили для него специальный забой, разложили инструменты и оборудование, помощники были наготове, чтобы оказать ему любую необходимую помощь, вплоть до передачи инструментов, и он устанавливал один рекорд за другим. Конечно же, высокие результаты обеспечивал не он один, а бригада, в которую входили все его помощники, а также содействие мастеров и инженеров.

Иначе говоря, были обеспечены все условия, чтобы он мог полностью посвящать время продуктивной работе. При прежнем движении ударников упор делался на большую физическую производительность самих рабочих, тогда как при стахановском методе – на лучшее снабжение и большую специализацию обязанностей каждого работника, и все это при сдельной оплате труда.

Хорошо подготовленный инженер, изучая методы, используемые Стахановым, сразу увидел бы принципы, на которых все строилось. В них не было ничего уникального или оригинального; с инженерной точки зрения они были не более и не менее чем подход к советской промышленности со здравым смыслом, что считалось в порядке вещей в других индустриальных странах, но по тем или иным причинам встречало сопротивление правящей коммунистической партии в России.

Одна из слабостей русских инженеров – склонность черпать информацию из книг, а не опираться на непосредственные наблюдения, их тяготение быть скорее теоретиками, чем практиками. Многие из них действовали по этому же принципу и в случае со стахановским движением. Они пытались понять принципы движения, штудируя поток книг и брошюр, опубликованных о нем, а не анализируя, что Стаханов и его последователи делали. Очень часто залогом успеха они считали простое требование большей физической отдачи от рабочего. В то же время они пытались применить принципы, которые достаточно хорошо показали себя в горнодобывающей промышленности, к отраслям, в которых могли только дезорганизовать производство, и без того динамично развивающееся.

Я уже упоминал, что наш трест «Главзолото» лидировал среди советских предприятий в выполнении производственных планов и снижении затрат на рабочую силу. Когда возникло стахановское движение, наши инженеры проигнорировали литературу, которая была скорее запутанной, чем поучительной, и присмотрелись к тому, что на самом деле сделали эти ударники. Нам стало ясно, что большинство частностей новых методов применялись на наших рудниках и фабриках в течение некоторого времени, когда нам это разрешали. Мы приветствовали это движение, потому теперь власти разрешали нам использовать определенные методы, которые до сих пор были под запретом.

Стахановское движение никогда не сбивало «Главзолото» с выбранного пути, как это произошло со многими другими советскими трестами. Даже в угледобыче, где работал Стаханов, движение в конце концов потерпело провал, и добыча угля в 1937 году настолько отставала от запланированного объема, что большинство других отраслей советской промышленности снизило темпы из-за недостатка топлива. У нас никогда не возникало таких трудностей. Меня могут критиковать за подобное утверждение, но чистая правда, что самым полезным принципом стахановского движения было требование, чтобы инженеры и мастера отвечали за постоянное снабжение рабочих инструментом и оборудованием. Нехватка мелких инструментов на советских предприятиях из-за воровства или небрежного обращения была и до сих пор остается одним из самых досадных и самым разрушительным событием в промышленности.

Стаханов сказал своим мастерам и инженерам, что они должны постоянно снабжать его инструментами. Иначе говоря, он возложил на них ответственность за сбор своих собственных инструментов. Этот принцип стал основополагающим в стахановском движении. До этого работникам приходилось самим искать свои инструменты, и они тратили на это уйму времени. Из-за нехватки инструменты были настолько ценными, что их стоило унести с собой.

Во всех развитых индустриальных странах мелкие инструменты на предприятиях всегда в достатке. Например, у большинства шахтеров на Аляске много своих инструментов, и они не ищут возможности присвоить чужие. Но в России, особенно в то время, когда началось стахановское движение, общая нехватка инструментов побуждала рабочих уносить их с предприятий. Если советский рабочий откладывал кирку или лопату и на мгновение поворачивался спиной, снова повернувшись, он, скорее всего, их не обнаруживал. И немедленно заменить их было невозможно, потому что советские предприятия запасных инструментов в нужном количестве не имели.

Советские инструментальные заводы никогда не поспевали за спросом, и, если на шахте или заводе не хватало инструментов, поставки происходили нескоро, а тем временем производство сокращалось. Инженеры и менеджеры, понимая безнадежность попыток справиться с недостатком инструментов, перестали даже думать об этом. И рабочие всегда тратили драгоценное рабочее время, следя за своими инструментами, чтобы не пропали, запирая их всякий раз, когда прекращали работу даже ненадолго, и теряли больше времени, доставая их из шкафчиков.

Я пытался убедить советских руководителей в том, что эту проблему можно решить достаточно быстро, наводнив страну ручными инструментами. Я сказал им, что если они станут выпускать больше мелких инструментов на своих фабриках, то скоро достигнут точки насыщения, как это произошло у нас в Соединенных Штатах, и у рабочих больше не будет соблазна уносить их с собой. Но мне не удалось донести эту идею до соответствующих властей.

Стахановское движение сделало инженеров и мастеров ответственными за обеспечение рабочих инструментами. По этой причине многие из них противостояли движению, понимая, что не смогут постоянно держать инструменты под рукой и независимо от причин нехватки во всем обвинят их.

Но власти, в своей обычной жестокой манере, быстро покончили с протестами. Они провели несколько показательных процессов в шахтерских районах, по результатам которых инженеров и мастеров приговорили к длительным срокам тюремного заключения за препятствование стахановскому движению. После этого протесты утихли.

Многие советские инженеры слишком долго разбирались в простых идеях, лежащих в основе этого движения, и в результате навлекли на себя большие неприятности. На мой взгляд, они позволили сбить себя с толку массой псевдонаучной чепухи, которая была напечатана об этом движении, так и не сумев докопаться до самого необходимого. Я их не виню. Если бы я попытался разобраться в принципах, о которых идет речь, с помощью литературы, тоже был бы сбит с толку. Признаться, я сомневаюсь, что сотни советских инженеров поняли эти принципы.

Советские газеты того времени опубликовали несколько материалов о рабочих, которые выступали против стахановских методов, и эти сообщения, естественно, были восприняты за границей как свидетельство того, что эти методы были чрезмерной интенсификацией труда и вводились вопреки желанию советских рабочих. Я, признаться, не вижу причин рабочим выступать против движения, если оно внедрялось должным образом. Стахановское движение только на пользу рабочему. Если инженеры и мастера не выдадут инструменты, рабочие могут уйти, не лишаясь оплаты труда за рабочий день. Если же они вовремя получат свои инструменты, то заработают гораздо больше денег.

Я никогда не видел ни малейших признаков противодействия стахановскому движению среди наших рабочих на предприятиях треста «Главзолото», где инженеры с самого начала поняли простые принципы и правильно внедрили систему.

В целом стахановское движение не имело ничего такого, с чем я не сталкивался по моей работе на Аляске, так же как и любой имеющий опыт работы горный инженер в западных индустриальных странах. В движении было несколько незначительных нововведений, главное из которых – очень строгое разделение обязанностей.

Например, на рудниках Аляски один и тот же горнорабочий может сначала расчистить свой забой, затем пробурить несколько скважин, произвести взрывные работы, а иногда и укрепить штрек. В России бурильщик приходит на смену и обнаруживает, что его машина полностью подготовлена для него другим рабочим. Он сразу же берется за дело и на протяжении всей своей смены сверлит отверстия. Другие шахтеры заняты простыми операциями – расчищают забои и укрепляют штрек, а все взрывные работы выполняются специалистами-взрывотехниками.

Такая высокая степень специализации не применялась в большинстве других стран, хотя я полагаю, несколько рудников экспериментировали с подобными схемами. Такая организация хорошо подходит для особых условий в России, где рабочие все еще недостаточно подготовлены, но не считаю ее необходимой или желательной для шахт в Соединенных Штатах или любой другой развитой индустриальной стране. Наше снабжение лучше организовано, инструменты в достатке, так что никто из шахтеров не забирает их домой; а при необходимости всегда можно воспользоваться запасными.

Специализация также полезна в России, потому что у россиян большие различия в оплате труда между квалифицированными и неквалифицированными работниками, тогда как в нашей стране толку от нее не было бы. Стахановцы, или квалифицированные рабочие, выполняют операции, требующие определенного мастерства, в то время как их помощники, неквалифицированные рабочие, берут на себя простые задачи, которые не требуют специальных навыков, но продолжительны по времени. В западных странах нет столь явных различий в квалификации шахтеров, чтобы было целесообразно распределять обязанности таким образом. Так же обстоит дело и с работниками других советских отраслей промышленности.

Пройдет много времени, прежде чем российский рабочий приблизится к американскому рабочему по средней квалификации, поэтому методы Стаханова могут быть полезны в России еще долгие годы. Когда в 1937 году я уезжал из России, тенденция заключалась в том, чтобы развивать специализацию в еще большей степени, проводя таким образом еще более четкую грань между квалифицированными и неквалифицированными рабочими как в оплате, так и в престиже труда. Я сомневаюсь, стоит ли сохранять эту систему после того, как доля квалифицированных рабочих будет доведена до уровня, уже достигнутого в западных индустриальных странах.

Как в России, так и за ее пределами много было написано о предполагаемой связи между стахановскими методами и социализмом. Мне это кажется сущей бессмыслицей. Я не вижу никакой связи. Движение и его методы были разработаны и оказались довольно полезными, потому что средняя квалификация советского рабочего так низка. В этом нет ничего удивительного и ничего постыдного, поскольку десять лет назад Россия была преимущественно сельскохозяйственной страной и ей приходилось одновременно обучать миллионы рабочих приемам механизированного труда. Писатели левого толка, которые пытаются скрыть низкое мастерство советских рабочих под пеленой рассуждений о социализме, демонстрируют собственное бессилие, очевидно испытывая стыд без причины. В любом случае большинство методов Стаханова никогда не послужат никакой полезной цели в Америке, сколько бы социализма мы ни получили. И те же методы в России, на мой взгляд, принесли бы больше пользы, чем сейчас, если бы в России был капитализм.

Советский промышленный рабочий постепенно повышал свою квалификацию и производительность с тех пор, как я впервые увидел его за работой в 1928 году. Я уже рассказывал, как первые российские шахтеры, чью добычу я определял, производили около 10 процентов от средней добычи своих аляскинских коллег.

С точки зрения инженера на первых золотых рудниках, которые я инспектировал в Кочкаре, почти все делалось неправильно. Не был установлен стандарт для круглого отверстия, расходные материалы для дробеструйной обработки были неподходящими, крепежу штолен и заточке инструмента не уделяли должного внимания. В то время почти никто из рабочих не имел профессиональных навыков своей работы; по сравнению с теми временами сегодняшние советские рабочие – настоящие мастера своего дела.

В 1928 году шахты также были постоянно связаны трудовым законодательством. Прежде чем ввести определенные изменения, я должен был вызвать инспекторов, продемонстрировать им, чего я хочу, и доказать, что нововведение улучшит, а не ухудшит положение рабочих, и затем убедить их рекомендовать внести изменения в трудовое законодательство. Шахтеры тоже не хотели менять свои привычные методы, и кого-то из них пришлось чуть ли не силой заставлять опробовать некоторые из предложенных мной приемов работы.

Советское трудовое законодательство в то время служило главным образом для сдерживания производства, а не для защиты рабочих. Например, мне разрешалось бурить только четыре скважины для взрывных работ в одной шахте за раз, и только вручную. В некоторых случаях, когда нам требовалось до семидесяти двух скважин, терялось много времени из-за многократного повторения процесса до завершения операции. Даже при прокладке туннелей закон разрешал одновременно бурить только восемь скважин, так что на вентиляцию и очистку терялось много времени.

Мне потребовалось немалое упорство, чтобы убедить советских инспекторов службы охраны труда в том, что эти правила никоим образом не влияют на защиту работников и чрезвычайно удорожают производство. На Аляске нам разрешалось сверлить столько скважин, сколько мы сочтем нужным, при условии что они будут достаточно длинными, чтобы рабочие могли успеть уйти на безопасное расстояние. Русские же регулировали число скважин, но не их глубину, тогда как последнее гораздо важнее с точки зрения безопасности. И многие другие их правила были столь же неэффективными, как и меры безопасности.

Короче говоря, на аляскинских шахтах нам разрешали руководствоваться здравым смыслом, тогда как русские насоздавали множество очень строгих и сложных правил, регулирующих безопасность, игнорирование которых инженерами или рабочими приводило к большим неприятностям. И при этом на аляскинских шахтах было меньше несчастных случаев, а процесс добычи значительно проще.

Признаю, что опыт имеет большое значение в горнодобывающей промышленности как для рабочих, так и для инженеров. На Аляске наши шахтеры обычно имели за плечами многолетний опыт и досконально знали все процессы добычи полезных ископаемых. И конечно же, наши инженеры были хорошо обучены. Кроме того, у нас были гораздо лучшее оборудование и материалы. Динамит советского производства, например, был и остается низкокачественным по сравнению с динамитом иностранного производства. Он замерзнет при температуре около 9 градусов, после чего его свойства непредсказуемы, в то время как динамит, который мы используем в нашем более холодном климате, замерзнет только при температуре от 20 до 30 градусов ниже нуля.

На Аляске у нас было очень мало инструкций, но имеющиеся мы выполняли неукоснительно. В России существует в сто раз больше нормативных актов, но инженеры, мастера и рабочие крайне небрежно относятся к их соблюдению. За последние год или два сотни инженеров и мастеров были арестованы по обвинению в контрреволюции из-за того, что пренебрегали правилами техники безопасности. Я могу засвидетельствовать, что правила техники безопасности часто игнорировались, но сомневаюсь, что большинство нарушителей были контрреволюционерами. Они просто были неосторожны.

Стахановское движение, вопреки утверждениям некоторых экспертов, оказалось очень полезным для советской промышленности, потому что послужило предлогом для отмены многих излишних ограничений, введенных в предыдущие годы коммунистическими теоретиками, которые уже давно были практически невыполнимыми, но от которых многие коммунистические руководители боялись отказаться. В частности, ограничения на сдельную и контрактную работу.

Когда я приехал в Россию, на шахтах платили повременную заработную плату, и в результате людям не было смысла больше работать. Начиная с 1929 года мы ввели сдельную оплату и контрактную работу при вскрытии и подготовке месторождений, но враждебно настроенные коммунисты блокировали попытки ввести их при разработке. Хотя стахановское движение на самом деле основано не только на сдельной работе, этот принцип оплаты широко распространили в России, даже на канцелярскую работу. Они стали платить бухгалтерам сдельно, и все, включая актеров, врачей, певцов и золотоискателей, получили нормы выработки и обещание более высоких ставок при их перевыполнении.

Я полагаю, что именно из-за этого движение приобрело репутацию эксплуататорского за рубежом, и вполне возможно, что профсоюзы в демократических странах отказались бы поддержать установление норм и сдельных расценок. Нормы разрабатываются головной компанией каждой отрасли, обычно расположенной в Москве. Они напечатаны в нормативных справочниках, охватывающих все возможные операции, связанные с промышленностью. В тресте «Главзолото», например, нормативный справочник устанавливает ставки оплаты для всех операций добычи, измельчения, различных способов обработки полезных ископаемых, с учетом твердости руд и горных пород.

Очень трудно правильно определить нормы, охватывающие все условия, и инженерам на рабочих местах, как правило, предоставлялось право 10-процентной корректировки. Если допущена ошибка, сотрудники достаточно скоро обнаруживают последствия, получив зарплату, и могут протестовать, имея хорошие шансы на то, что их нормы будут оперативно пересмотрены. Но рабочие не имеют права голоса при установлении самих норм и сдельных расценок, и свободные профсоюзы настаивали бы на том, чтобы они были допущены к обсуждению. Профсоюзы в России вряд ли станут конфликтовать с руководством по подобному вопросу. Их лидеры обычно являются членами коммунистической партии, как и большинство руководителей. Поэтому они во всем поддерживают центральный комитет.

Глава 22

Просторы Евразии

В апреле 1936 года я снова отправился в путешествие и в течение следующих шестнадцати месяцев почти непрерывно находился в разъездах, посетив большинство мест как в европейской, так и в азиатской частях России, где уже побывал раньше, и добавив несколько новых районов в свою коллекцию. Я осмотрел большинство крупнейших золотых рудников на Северном и Южном Урале; побывал на новых месторождениях, открытых в Забайкалье на Дальнем Востоке; проехал на автомобиле по новым автомагистралям, проложенным трестом «Главзолото» в Якутии, великой северо-восточной арктической провинции; и оказался в Казахстане, недалеко от китайской границы.

Я курсировал между Москвой и золотоносными участками в Европе и Азии с 1928 года и наблюдал, как развивались многие азиатские регионы – некогда девственные территории, почти совсем незаселенные. Поражали заметные изменения, произошедшие на этой территории с тех пор, как я приезжал сюда раньше. Сотни тысяч людей переселялись на пустующие земли, одни по доброй воле, другие нет. Здесь проходило одно из величайших переселений народов истории. Мужчины, женщины и дети прибывали в количестве, достаточном для того, чтобы почти за одну ночь заселить целые города и поселки.

Не так много мест, где можно увидеть такое смешение народов. Сто шестьдесят восемь различных наций составляют население России, и все они, казалось, представлены в плавильном котле, созданном при колонизации огромной территории между Уральскими горами и Тихим океаном. Если уж на то пошло, вся Россия превратилась в новый плавильный котел, отличный от нашей страны, потому что в этом случае азиаты и европейцы смешивались так широко, как никогда раньше.

В России на каждых двух белых приходится один цветной (преобладают представители желтой или коричневой азиатской расы, а не чернокожие). До недавнего времени азиаты и европейцы, как правило, держались особняком, причем белые расы проживали в основном в Европе, в то время как цветные расы занимали свои древние земли на юге и востоке. Великороссы, составляющие немногим более половины всего населения, доминировали над остальными. Они покорили такие древние народы, как грузины и армяне на Кавказе, казахи, киргизы и тюркские племена в Средней Азии, бурятские монголы и татары в Центральной и Восточной Азиатской России и якуты на севере.

До революции азиатам разрешалось следовать своим старым обычаям и оставаться в своих регионах без особого вмешательства. Я упоминал, что племена держались особняком на протяжении веков, и последствия ощущались даже в 1928 году. Они с подозрением относились к белому человеку, по опыту зная, что знакомство с ним не принесет пользы.

Все изменилось, как я уже говорил, после того, как с 1929 года началась вторая коммунистическая революция. Коммунисты решили, среди прочего, полностью изменить старые обычаи и социальные уклады азиатских народов, и делали это упорно и систематически. Представителей этих народов против воли бросили в плавильный котел, и с тех пор там готовится нечто необычное и удивительное.

Русские, как я понимаю, уже несколько столетий представляют собой сочетание Европы и Азии. При жизни многих поколений страной правили монголы, и в жилах немалого числа жителей Европейской России течет азиатская кровь. Они признают это. Я слышал, как одна русская женщина с улыбкой рассказывала, что ее предки были татарами, ветвью монгольской расы, объясняя свои высокие скулы. И похоже, переживают из-за азиатской крови не больше, чем американцы, у которых есть предки индейцы.

Во время моей работы в России Москву посетил английский чиновник, который всю жизнь проработал в Центральной Азии. Он сказал, что русские всегда лучше, чем англичане, ладили с азиатскими народами, как до, так и после революции, потому что просто не осознают расовых различий. Англичане, напротив, редко способны разрушить барьеры в своем сознании.

Один мой американский знакомый на Дальнем Востоке был дружен с монгольским князем, который получил образование в военном училище для детей аристократов в дореволюционном Санкт-Петербурге. Князь признался ему, что всегда с удовольствием вспоминает те годы, потому что никогда не сталкивался ни с малейшими признаками расизма среди своих русских сокурсников. По словам князя, когда он приехал в Англию, с ним держались вежливо, но как с чужаком. Русские же относились к нему как к своему. Они знакомили его со своими сестрами и приглашали на вечеринки, казалось не замечая разницы в цвете кожи.

Американский негритянский певец Пол Робсон несколько раз посещал Россию, пока я был там, и в конце концов решил отдать своего двенадцатилетнего сына в московскую школу. На вопрос газетчиков, почему так поступил, он ответил, что хотел бы оставить своего сына там, где он не столкнется с предубеждением против негров, и, по его мнению, в России это реальнее, чем в любой другой стране. Робсон также сказал, что раньше сын жил во Франции, но в России меньше расовых предрассудков, и это полностью обусловлено большевизмом. Но похоже, таких предрассудков в России и до революции было очень мало, за исключением антисемитизма.

Я не могу авторитетно говорить о дореволюционной России, но знаю, что с 1928 года советское правительство энергично проводило в жизнь законы, объявляющие малейшие проявления расовых предрассудков уголовными преступлениями. За годы, проведенные среди азиатских народов, я убедился, что ни одно преступление не каралось быстрее. На самом деле власти в этом отношении даже перестарались, и всякий спор в советском суде, касающийся представителей национальных меньшинств, решался не в пользу русских.

Я уверен, что горнодобывающая и другие отрасли промышленности в национальных республиках не развивались в полную силу, потому что коммунисты строго следили за соблюдением правила, согласно которому местные мужчины и женщины должны были занимать по крайней мере половину рабочих мест, а также половину руководящих должностей на любом местном предприятии. Такой подход, на мой взгляд, доводил до абсурда. Я сталкивался с некомпетентными, невежественными и высокомерными представителями местных народов, занимающими руководящие должности на рудниках и на заводах, которым они совершенно не соответствовали. Русские подчиненные скрывали грубые ошибки своих начальников и боялись потребовать их отстранения от должности, опасаясь обвинения в шовинизме, за который строго карали по советским законам.

Тот же принцип соблюдается и в политической сфере, и большие районы переживали террор или, по крайней мере, отстали в развитии, потому что высшие политические посты там были отданы неграмотным представителям азиатских народов. У местных чиновников обычно есть русские помощники, которые стараются держать ситуацию под контролем. Но требуется недюжинное терпение, чтобы иметь дело с этими людьми, особенно после того, как они поняли, что у них в руках кнут и русские подчиненные не посмеют встать у них на пути.

Иногда, как во время недавней чистки, московские власти настолько выводит из себя глупость или откровенное взяточничество национальных чиновников, что их арестовывают направо и налево, многих расстреливают, а остальных отправляют в лагеря или на принудительные работы. Помешать азиатам, занимающим официальные посты, брать взятки нелегко: взяточничество было признанным атрибутом власти в азиатских странах на протяжении веков. Но советские власти делают все возможное, чтобы борьба с коррупцией стала традиционной, и добились определенного прогресса, без промедления наказывая за такие правонарушения.

Естественно спросить, почему коммунисты, которые сейчас управляют всей советской промышленностью посредством контроля над правительством, очевидно, действуют вопреки интересам государства, назначая так много местных на важные должности в национальных республиках и заполняя новые государственные предприятия некомпетентной и необученной рабочей силой. Ответ состоит в том, что никто не сможет понять позиции русских коммунистов, если не осознает, что они прежде всего реформаторы.

Будучи реформаторами по духу, коммунисты хотят полностью изменить мир, перестроив его в соответствии со своей идеологией. Но остальная часть мира за пределами России ясно дала понять, что в настоящее время не хочет подобных преобразований. И российские коммунисты с 1929 года оставили внешний мир на произвол судьбы, однако усилили рвение к реформированию собственного населения. По мере того как каждая социальная группа распадается, центральный комитет партии укрепляет свою власть и расширяет реформы.

Что касается азиатских республик, коммунисты хотят их более или менее европеизировать. По их мнению, ни одно сообщество не станет прогрессивным, пока не будет индустриализировано. Сельскохозяйственная община, говорят они, и особенно кочевая сельскохозяйственная община, будет оставаться отсталой, пока не сформирует собственных промышленных рабочих. Коммунисты, в большинстве своем горожане, пренебрежительно относятся к жизненному укладу сельского населения. Азиатские племена России занимались в основном сельскохозяйственным трудом и отчасти ремеслами. Коммунистические реформаторы активно толкают их по пути промышленного развития.

По этой причине они зачастую открывали в азиатских республиках экономически неоправданные предприятия, главным образом для того, чтобы превратить местных кочевников в промышленных рабочих и механизаторов. Коммунисты, по-видимому, думают, что оказывают азиатам хорошую услугу, забирая их из степей и с их полей и обучая работать в шахтах под землей или обслуживать машины на фабриках.

Во всяком случае, азиатские регионы России преобразились почти до неузнаваемости за то время, которое я их знаю. Переход от сельскохозяйственного уклада к промышленному был осуществлен в этих регионах за удивительно короткое время. Сотни тысяч, возможно миллионы, азиатов были привлечены к новым формам промышленного труда, и значительную часть неграмотных научили читать и писать, для них создали алфавиты, которых раньше не существовало, и издали книги на родных языках. Азиатские народы получили школы, больницы и поликлиники, библиотеки и театры, не хуже тех, что есть в Европейской России.

Коммунисты подчеркивают веру в то, что все расы равны по потенциальным способностям и что одна может быть не хуже другой, если им дать одинаковые возможности. И они полны решимости как можно скорее предоставить одинаковые возможности всем советским нациям и народностям. Они выделили непропорционально большую часть имеющихся в их распоряжении средств на образование, общественное здравоохранение и санитарную профилактику в азиатских регионах, где прежде всем этим пренебрегали.

Как азиатское, так и европейское население России почти непрерывно перемещалось в течение моего пребывания в этой стране. Во-первых, реорганизация сельского хозяйства привела миллионы людей в промышленность, некоторые пришли добровольно, другие принудительно под надзором службы государственной безопасности. Затем власти сделали все возможное, чтобы побудить колонистов заполнить пустующие пространства Сибири, Казахстана и Дальнего Востока, либо предлагая особые привилегии крестьянам и старателям, либо принудительно переселяя целые деревни из европейской части России. Правительство обладает такой полной властью над своим населением, что может собрать целые города и снова разместить их в каком-нибудь другом районе, независимо от того, хотят жители переселяться или нет.

Система принудительного труда переместила европейцев в Азию, а азиатов – в Европу. Представителей народов, живущих недалеко от китайской границы, могут отправить рыть каналы в арктической мерзлоте или под Москвой. Когда год или два назад прокладывали канал Москва – Волга, те из нас, кто жил в Москве, время от времени выезжали посмотреть на ход работ. Там работало очень много азиатов. Я узнавал монголов, корейцев, казахов, якутов, татар, армян, грузин, которые смешивались в трудовом лагере с различными белыми расами Европейской России.

Куда ни отправишься сегодня в России, везде можно видеть смешение рас. Мне сказали, что так было и до революции, но не в такой степени. Тысячи талантливых молодых мужчин и женщин различных азиатских народов каждый год приезжают учиться в Москву. Университеты и вузы других крупных городов европейской части России также переполнены студентами из Азии и с Дальнего Востока. Им предоставляют особые льготы и не принимают во внимание недостаток образования. Через несколько лет эти молодые люди возвращаются в свои регионы, чтобы обучать соплеменников европейской цивилизации.

В азиатских республиках происходит такое же смешение. Тысячи молодых людей из России и Украины добровольно работают в течение нескольких лет в Азии как первопроходцы, несущие азиатским народам свои культурные традиции. Другие тысячи европейцев отправлены в эти регионы в качестве ссыльных, вынужденных провести в Азии пять или десять лет. Часто ссыльных сопровождают семьи, и их дети могут осесть в Азии. Недавно, чтобы очистить приграничные районы, примыкающие к Финляндии, Польше и другим западным странам, власти массово переселили десятки деревень на новые земли в Сибири, где им выделили кредиты и материалы для постройки домов и общественных зданий, чтобы начать новую жизнь в Азии.

Сегодня в России, как никогда прежде, азиаты и европейцы объединяются в одном сообществе. Уже существует значительное число смешанных браков, и принимаются решительные меры против проявлений предубеждения против таких браков и детей от таких союзов.

Советские власти сознательно поощряют такие браки. Они максимально сближают европейскую и азиатскую молодежь, и советские ученые часто публикуют статьи, в которых утверждается, что дети от смешанных браков талантливее и красивее. Советская экспедиция недавно посетила в Забайкалье Бурят-Монгольскую республику для изучения группы монголов-метисов, которые живут в этом районе с середины XIX века. Профессор Г.И. Петров, ленинградский антрополог, сообщил: «Антропологическое исследование этого народа смешанной крови, проведенное специально организованной экспедицией, показало, что они здоровы, физически сильны, очень плодовиты, способны и энергичны, как и следовало ожидать, и без какого-либо намека на „вырождение метисов“».

Вопрос о смешанных браках между цветными и белыми расами является одним из главных спорных пунктов в философии коммунистов в России и национал-социалистов в Германии. Как всем известно, немцы начали «очищать» свою расу, в то время как коммунистические власти в России, похоже, в равной степени полны решимости смешивать кровь своих 168 народов как можно более свободно. Если официальное поощрение и благосклонность сделают свое дело, в течение нескольких поколений в России может появиться новый вид евразийской расы.

Похоже, что основание для такой расы заложено. Каждый третий представитель населения – цветной, и у них равенство во всех отношениях. Белые люди в России были удивительно свободны от предубеждений против цветных рас на протяжении многих поколений, если не столетий. В настоящее время вся социальная и правовая дискриминация смешанных браков строго запрещена законом и обычаями.

Однако, если мои впечатления верны, смешение европейской и азиатской крови в России вряд ли будет происходить очень быстро. Я заметил, что азиатские народы все еще склонны держаться особняком и никогда не чувствуют себя по-настоящему непринужденно в компании европейцев. Они приходят на общие собрания, и некоторым, похоже, это нравится, но их дружелюбие, скорее проявление дипломатии, редко казалось мне искренним. Например, киргизские коммунисты, похоже, с недоверием относились к своим российским однопартийцам.

По правде говоря, азиаты всегда были гораздо более дружелюбны ко мне, американцу из-за океана, чем к своим русским коллегам. Они приняли меня с распростертыми объятиями и пытались превзойти друг друга в гостеприимстве.

Не думаю, что такое отношение объясняется расовыми предрассудками русских; вполне допускаю, что у русских нет такого чувства. Но азиаты давно научились бояться русских и не доверять им. До революции русские эксплуатировали их, обманывали, спаивали и относились к ним с добродушным пренебрежением. Во время Гражданской войны русские отнимали у них продукты и скот, оставляя голодать; похоже, так в равной степени поступала и Красная, и Белая армия.

А затем, когда Гражданская война закончилась и жизнь стала налаживаться, пришли коммунистические реформаторы со своими идеями разрушения старого азиатского общественного порядка и замены его новым набором обычаев и нравов, которые, по их мнению, были лучшими для азиатов. Коммунисты, как обычно бывает со всеми миссионерами, зачастую оказывались не слишком популярными среди тех, кого приходили спасать. У азиатов все еще есть неприятное чувство, что коммунисты пытаются использовать их в своих целях.

Глава 23

Золотая лихорадка продолжается

Хотя тогда я еще не знал об этом, но в январе 1937 года выполнил свое последнее задание в тресте «Главзолото», заканчивая устранять некоторые проблемы, возникшие на перспективном золотом руднике в Балае, в Прибайкалье, недалеко от маньчжурской границы. На протяжении почти девяти лет я отдавал большую часть своих помыслов и усилий советской золотодобывающей промышленности, и теперь этот, вероятно, самый полный приключений отрезок моей карьеры заканчивался, о чем я не подозревал.

Жена сопровождала меня в поездке с Урала на Дальний Восток, которая началась в июле прошлого года. Мы посетили все крупные золотые рудники в районе озера Байкал и нашли их весьма перспективными; совершили интересную поездку вниз по реке Шилка, вдоль которой уже много лет ведется добыча полезных ископаемых. В октябре, хотя уже сильно похолодало, продолжили нашу инспекционную поездку по районам Приамурья и далее на северо-восток, в Якутию.

Временами температура падала до 50 градусов ниже нуля, но теперь в этих районах, несколько лет назад почти недоступных, были проложены автомобильные дороги, а в закрытом автомобиле гораздо легче пережить сильный мороз, чем в санях, запряженных северными оленями.

Несмотря на низкие температуры, в этих местах оказалось возможным продолжать добычу полезных ископаемых и даже дноуглубительные работы в течение всех, кроме самых морозных, недель. Привлечение якутов, монголов и представителей других местных народов к горной добыче оказалось здесь практичным, потому что они более привычны к работе в сильный мороз. Многие из них преуспевают в старательстве по той же причине.

Условия в золотодобывающей промышленности в это время были весьма благоприятные. В поездках по этим районам я часто размышлял о значительном прогрессе, достигнутом с тех пор, как побывал в этих местах семь лет назад. Были открыты десятки перспективных новых шахт, большинство высокомеханизированные, а фабрики по цианированию и другие смежные предприятия были настолько современными и безупречными, насколько это возможно. Теперь там трудились рабочие и инженеры, которые досконально знали свое дело. Я помнил то время, когда несколько действующих шахт были крайне примитивными, ни инженеры, ни рабочие практически не владели современными технологиями горной добычи.

Мы с женой отправились в обратный путь в Москву в декабре, уверенные, что задачи командировки выполнены. Но по пути я получил известие, что в Балае произошла авария, и сразу же вернулся, чтобы помочь все исправить. Таким образом, в Москву я отправился в январе, после девяти месяцев непрерывных поездок и проверок предприятий.

Но отдохнуть, как я ожидал, не получилось. В Москве меня встретили плохие новости: в Медно-свинцовом тресте, от которого мы освободились в 1932 году, обнаружен массовый саботаж. Мне сообщили, что Риддерские свинцовые и цинковые рудники на юге Казахстана находятся в критическом состоянии, и поручили немедленно выехать на место и сделать необходимые предложения по наведению порядка. Я уже рассказывал, как реорганизовал эти шахты в 1932 году и что я обнаружил там, когда вернулся по этому случаю в 1937 году. Несомненный саботаж произошел в высших кругах, и этот рудник, один из самых ценных в мире, был почти погублен. Спасением его я занимался в течение нескольких месяцев, и это было мое последнее задание в России.

Этот рудник ранее был собственностью российской императорской семьи, как и многие другие крупные рудники в России. Их разработку в 1910 году начали британцы, которые получили концессию на добычу свинца, цинка и золота. Они провели железную дорогу протяженностью 120 километров, установили в шахтах и на обогатительной фабрике самое современное оборудование, но война и революция расстроили их планы.

Дорогостоящее предприятие, не успев принести особой пользы, сильно пострадало во время революции и Гражданской войны. Когда большевики взяли рудник под контроль, им пришлось потратить огромные средства на новое оборудование, так как большая часть старого пришла в негодность или значительно пострадала из-за невежества и преднамеренного саботажа. С точки зрения затрат, возможно, для всех заинтересованных сторон было бы лучше, если бы шахты разрабатывали иностранные предприятия. Русские получили бы столько же, если не больше, чем имеют при нынешнем порядке, и маловероятно, что было бы потеряно столько ценной руды. Но, несмотря ни на что, рудник был настолько богатый, что приносил значительный доход советской экономике.

Мне было жаль, что последние месяцы в России пришлось потратить на работу в Медно-свинцовом тресте, некоторым руководителям которого я никогда не доверял и которые, по моему мнению, были преднамеренными вредителями. Я бы предпочел завершить свою работу в России там же, где и начинал ее, – в тресте «Главзолото», так как этот опыт был неизменно более приятным.

Однако это прежде всего история советского золота. Меня нанял Серебровский, и я работал на него в России, а главным его интересом в течение всего этого периода было золото. Командировки на медные и свинцовые рудники принесли мне больше всего огорчения в России, и Серебровский никогда не контролировал добычу этих металлов столь пристально, как добычу золота. Трест «Главзолото» можно с полным правом назвать его детищем, и я был бы счастлив, если бы меня назвали его «самым верным помощником».

Мое описание советской золотодобывающей промышленности намеренно оставлено без подробностей. Советские власти держат в секрете детали этой отрасли, и у меня нет никакого желания публиковать факты, которые могли бы вызвать раздражение. Да в этом и нет необходимости для целей данной книги.

В последние годы, с тех пор как Советы взялись энергично развивать свою золотодобывающую промышленность, стало модно спекулировать на показателях добычи золота. Я никогда не мог понять, почему советское правительство, в отличие от других правительств, не публикует эти цифры. С моей точки зрения, нет причин так старательно держать их в секрете. Но у советского правительства, похоже, свои резоны, и, поскольку я профессионально работал на правительство, с моей стороны неэтично раскрывать эти цифры, хотя я узнал их по роду своей деятельности.

Однако не вижу ничего плохого в том, чтобы подтвердить утверждение лидеров СССР о том, что их страна занимает второе место в мировом производстве. Я наблюдал, как они поднялись до этого положения в течение всего нескольких лет, обогнав Соединенные Штаты и Канаду и уступив только Южной Африке. И я не вижу причин, чтобы они не сохранили эту позицию. По собственным наблюдениям знаю, что Советы могли бы при желании существенно увеличить добычу золота в ближайшем будущем.

Я читал статьи в американских журналах, где утверждалось, что Советы почти достигли предела добычи золота, потому его запасы невелики. Это совсем не так. За последние два или три года старатели открыли несколько очень перспективных новых россыпных месторождений. И я лично знаю по меньшей мере о десяти крупных месторождениях рудного золота и нескольких десятках более мелких, которые нанесены на карту и ожидают разработки.

В последние два года пребывания в России мне казалось, что советское правительство не форсировало темпы увеличения добычи золота так энергично, как в предыдущие годы. Они намеренно замедляли темпы роста, сократив капиталовложения в трест «Главзолото». Я не совсем понимал такую политику, но предположил, что правительство перераспределяет имеющийся бюджет, так как угроза войны как в Европе, так и в Азии требует вложений больших средств в армию и производство вооружений.

Однако правдоподобное объяснение было предложено Гербертом Эллистоном, финансовым редактором «Крисчен сайенс монитор», в комментарии к некоторым написанным мной журнальным статьям. Господин Эллистон рассмотрел этот вопрос с точки зрения финансов, области недостаточно мне знакомой. Он гораздо аргументированнее, чем я, объяснил, почему советское правительство предпочтет в будущем разрабатывать свое золото медленнее, что, по-видимому, уже и начало делать в мой последний год в России. И следование этим курсом, объяснил господин Эллистон, послужит ее интересам.

Господин Эллистон заявил, что с тех пор, как Советы начали развивать золотодобычу в 1927 году, объемы их производства стали главной интригой на международном рынке золота. За несколько лет они поднялись на второе место в мировом производстве, и эксперты расходятся во мнениях относительно того, смогут ли они продолжать продвигаться вперед и, как утверждали Серебровский и некоторые другие, превзойти южноафриканские показатели к 1940 году. Соединенные Штаты как единственное правительство, которое платит фиксированную цену за золото, и Великобритания, которая присоединилась к поддержке цен на золото путем масштабных закупок с конца 1936 года, естественно, остро заинтересованы в том, чтобы иметь реальные данные о том, что Советы планируют делать со своим золотом.

Господин Эллистон задается вопросом: «Предположим, советские рудники продолжат фонтанировать золотом. Что тогда? В отсутствие какой-либо согласованной политики со стороны двух покупателей по его перераспределению они задохнутся от металла. Советские шахтеры, работающие при 50 градусах ниже нуля, будут выкапывать золото для перезахоронения его в голубых холмах Кентукки».

В 1929 году, вспоминает господин Эллистон, эксперты утверждали, что российское золото спасет мир, поскольку, по их мнению, в других странах его запасы иссякают. Теперь же они говорят, что русское золото – главная опасность. Если американцы и британцы перестанут покупать золото, рынок золота, скорее всего, рухнет и наступит очередной период финансового хаоса.

Также господин Эллистон сделал важное замечание о том, что Советы, потенциально крупный продавец золота, так же заинтересованы в поддержании его цены, как и два главных покупателя. Ведь добыча золота приобрела огромное значение для советской экономики, позволив Москве покупать на Западе товары, без которых в противном случае ей пришлось бы обходиться или оплачивать их продукцией большей общественной значимости. Исходя из этого Эллистон пришел к выводу, что Советы вряд ли наводнят рынок золотом в попытке обрушить мировые цены.

Хотя подобные вопросы находятся вне моей компетенции, этот аргумент кажется мне разумным и, возможно, в какой-то степени проливает свет на то, почему в последнее время Советы не спешат форсировать добычу золота. Они, безусловно, сильно проиграли бы, не сумев получить хорошую цену за свое золото или если бы золото утратило свои денежные функции. С 1928 года они вложили огромные средства и ресурсы в золотодобывающую промышленность, и это одна из тех причин, по которым миллионы советских мужчин, женщин и детей остались без еды, одежды и всех видов предметов быта. Это связано с тем, что оборудование, а также услуги иностранных инженеров в золотодобывающей промышленности были оплачены сельскохозяйственными продуктами в ту пору, когда народы России испытывали острую их нехватку.

Сталин и его соратники, по-видимому, считали оправданными эти жертвы ради золота, не только из-за необходимости оплаты им заграничных закупок, но и из-за его потенциальной пользы в случае войны.

На протяжении многих лет советские лидеры во всех своих начинаниях основывались на убеждении, что страна скоро будет вовлечена в войну. Они, по-видимому, стали наращивать золотой запас, чтобы укрепить свой военный потенциал. В случае демонетизации золота их золотой запас, конечно же, значительно потеряет в цене.

Тем не менее мне кажется, что Советы могут по-прежнему продвигаться вперед в развитии своей золотодобывающей промышленности почти так же быстро, как в прошлом. Возможно даже, что к 1940 году они попытаются догнать по уровню добычи Южную Африку, о чем упоминали советские газеты.

Советы контролируют свою экономику тщательнее, чем любое другое правительство, потому что ни одно другое правительство не владеет и не управляет всей экономикой своей страны. Мне кажется, что Советы могли бы продолжить наращивать добычу золота, не снижая мировых цен, если бы сохранили большую часть своего золота в качестве резерва внутри страны и очень осторожно выпускали его на мировой рынок.

Я предполагаю такую возможность, потому что трест «Главзолото» преследует другие цели, помимо золотодобычи. Ранее я указывал, что одной из его главных целей с самого начала была колонизация золотоносных регионов. Сталин и его помощники были главным образом заинтересованы в том, чтобы использовать золотую лихорадку и другие средства для освоения Дальнего Востока и пограничных районов Казахстана с целью противостоять японской угрозе. Добыча золота была второстепенным фактором.

В течение всего 1936 года, когда ездил по отдаленным золотоносным районам и посещал лагеря старателей и арендаторов, а также крупные рудники, управляемые непосредственно трестом «Главзолото», я был впечатлен доказательствами того, что золотая лихорадка, вероятно впервые в истории, находилась под жестким контролем. Ни один из районов золотодобычи не был открыт без ведома и активного участия правительства; каждый из подающих надежды старателей, энергичных арендаторов и инициативных шахтеров был, прямо или косвенно, сотрудником правительственного треста, который контролировал весь процесс.

Офицерами контроля, так сказать, были геологи. В предыдущей главе я упоминал, что положение советского инженера не слишком приятно, что он перемалывается между жерновами, где сверху воинственный рабочий и снизу – докучливый партийный надсмотрщик. Но статус советского геолога – это совсем другое дело. Я могу понять, почему они больше довольны своим положением, чем инженеры.

Функции геологов в тресте «Главзолото» такие же, как и везде при добыче золота. Их дело – сообщать о новых открытиях и составлять карты. Они также должны тщательно изучать, оценивать и всесторонне исследовать каждое новое месторождение и давать представление о его потенциальной ценности.

Советские геологи – государственные служащие, как и инженеры, но живется им легче, потому что они не отвечают за производство и меньше регламентированы плановой экономикой. В некотором отношении они более свободны в проведении изысканий, чем в Соединенных Штатах или других странах. Если бы, например, государственный геолог на Аляске захотел изучить жилу, проходящую через несколько частных участков, у него могли бы возникнуть большие трудности с получением разрешения. Владельцы могли бы ему отказать. Советский геолог король по сравнению с ним. Он может проводить все исследования, какие сочтет нужным, не спрашивая разрешения у старателей или арендаторов. Он может при необходимости приостановить производство, пока занимается исследованиями.

Советские геологи, по крайней мере в тресте «Главзолото», определяют будущую ценность и протяженность рудных пластов, постоянно следят за участками, на которые допущены старатели и арендаторы. Предполагается, что они стоят на страже государственных интересов, точно так же, как и наши правительственные геологи, но могут игнорировать интересы отдельного человека, если сочтут их наносящими ущерб государству.

Аналогичный строгий контроль осуществляется над всеми сотрудниками золотых рудников, старателями, арендаторами и другими лицами, которые принимают участие в советской золотой лихорадке и последующем распространении золотодобычи на подлежащие освоению новые регионы. Трест «Главзолото» – единственный «капиталист» во всей этой отрасли, и он управляет ею так, как считает нужным его «совет директоров» – центральный комитет партии.

Советская золотая лихорадка, безусловно, самая достойная золотая лихорадка в истории, не потому, что мужчины и женщины, вовлеченные в нее, лучше тех, кто принимал участие в предыдущих, а потому, что трест «Главзолото», как агент советского правительства, имеет полный контроль не только над всей землей и ее недрами, не только над всем горнодобывающим и обогатительным оборудованием, не только над всеми магазинами и ресторанами, но также и над всеми людьми. Если старатель или арендатор навлекает на себя неудовольствие «Главзолота», он может искать себе другое дело – как только он попадает в черный список треста, с ним покончено.

Также трест «Главзолото» располагает армией так называемых общественников на собственных шахтах и обогатительных фабриках, а также среди старателей и арендаторов. Эти люди, движимые собственными идеалами, иногда разумными, а иногда нет, стремятся всех перевоспитать. Советские общественники обладают большой властью и могут вносить в черный список мужчин или женщин, которые не соответствуют их стандартам поведения. При поддержке самого треста «Главзолото», а также партийных организаторов и сотрудников государственной безопасности они следят за тем, чтобы советская золотая лихорадка оставалась самой упорядоченной в истории.

Состоятельному человеку в Советской России не просто потратить свои деньги. Один мой друг целый вечер в Москве расспрашивал руководителя джазового оркестра, который, как говорили, имел самые высокие доходы в стране, о том, как он тратит свои деньги. Музыкант признался, что заработать деньги намного проще, чем их потратить. В то время он разъезжал по Москве на потрепанном американском недорогом автомобиле. Он сказал, что уже давно пытается купить автомобиль получше, однако пока ничего не выходит. У него пачки государственных бумажных банкнотов, но власти не включили его в список достойных купить один из немногочисленных новых советских автомобилей и не дают возможности получить валюту для приобретения иностранного автомобиля.

Этот музыкант живет со своей семьей в одной из лучших московских гостиниц, но признался, что использовал личные связи, чтобы попасть туда. В этой гостинице, как и во всех других в Москве, постоянно не хватало номеров, и руководителя оркестра не поселили бы там ни за какие бумажные деньги, если бы не разрешение влиятельного партийного деятеля.

Он не мог купить такие вещи, как электрический холодильник или хорошая радиола, потому что в советских магазинах не было товаров иностранного производства, а советские заводы редко выпускали первоклассную продукцию и никогда не производили ничего в количестве достаточном, чтобы удовлетворить спрос. Его жене приходилось стоять в очереди, как и другим женщинам, чтобы купить одежду. Музыкант сказал, что никак не может избавиться от заработанных денег, поэтому охапками раздает их родственникам, а что остается, кладет в государственную сберегательную кассу. Но ему не нравилось это делать, потому что банк выплачивал ему 4 процента, таким образом еще увеличивая его доход.

Трест «Главзолото» был более полезен своим состоятельным старателям и арендаторам. Его специальные магазины импортируют больше иностранных товаров, чем любые другие. Кроме того, там можно купить такие товары советского производства, как пианино, велосипеды, радиоприемники и тому подобные предметы, которые в стране считаются большей роскошью, чем где-либо еще. Люди, добывающие золото, не только имеют больше денег, но и реальную возможность покупать вещи, которые другие не могут купить ни за какую цену.

Но если советским старателям выпадает случай найти богатое месторождение, то избавиться от своих наличных им почти так же трудно, как и руководителю джазового оркестра. Копить деньги большинство из них не видит смысла из-за печального опыта в периоды инфляции. После покупки доступных дорогих вещей им приходится ломать голову над тем, как потратить свои доходы.

Им так же, как и обычным людям, сложно получить разрешение на проживание в таких привлекательных городах, как Москва, которая настолько перенаселена, что новые жители должны получать разрешение в милиции, и выдают его только в том случае, если представлены веские причины. Некоторые из них, возможно, хотели бы отдохнуть в курортных местах, например в Крыму или на Кавказе, но жилье там обычно зарезервировано для привилегированных рабочих или государственных чиновников и управленцев.

Удачливых старателей пытаются убедить использовать свои деньги на общественные нужды. Во время краткого визита в Москву в 1936 году я встретил ветерана-старателя, работника артели из трех человек, которые недавно натолкнулись на карман в руднике, который принес им доход, эквивалентный 800 000 бумажных рублей, что соответствует средней зарплате рабочего примерно за 300 лет.

Этот человек спросил меня, не могу ли я использовать свое влияние, чтобы помочь ему купить самолет и нанять пилота. Я спросил, какого черта ему понадобился самолет. «Ну, вы же знаете наш шахтерский поселок, – ответил старатель. – Он быстро развивается. Не так давно мы организовали аэроклуб, чтобы помочь правительству готовить пилотов на случай войны. Но у нас нет ни самолета, ни инструктора. И мы своей артелью решили купить самолет и нанять пилота, если получится».

Пожилому старателю и двум его товарищам придется потратить на этот план изрядную часть своего состояния. Но они с легкостью готовы это сделать, отчасти потому, что деньги больше деть некуда, а отчасти потому, что у них воспитали гражданскую позицию.

Глава 24

Сталин смотрит на восток

Последние месяцы моей работы в России прошли на рудниках Южного Казахстана, недалеко от границы с китайской провинцией Синьцзян, которая позже стала декорацией одной из величайших политических драм нашего времени, если верить газетным сообщениям.

Я не претендую на звание эксперта в области международной политики, но за десять лет так хорошо узнал пограничные регионы между Россией и Центральной Азией, что, естественно, с особым интересом слежу за событиями в этой части мира. И мой опыт позволяет пролить свет на то, что происходило по всей Центральной Азии с тех пор, как я покинул Россию летом 1937 года.

Судя по статьям и книгам, которые я прочитал о Советской России, слишком мало писателей сознают, что это прежде всего азиатская страна. Европейских исследователей, похоже, Россия интересует только в части ее влияния в Европе. Но мне кажется, что влияние России в Азии гораздо важнее, чем в Европе или где-либо еще.

Даже географически Россия по большей части располагается в Азии. Если вы посмотрите на карту России, то увидите, сколь небольшая часть страны находится в Европе. Азиатская часть занимает почти всю карту, и вы получите реальное представление о ее размере, только сравнив с картой любой другой большой страны, например Соединенных Штатов.

Туристы, приезжающие в Москву и Ленинград из Европы, а затем снова спешащие в Европу, на мой взгляд, не получают правильного представления о России. Зато перед путешественниками с Дальнего Востока открывается полная картина. Экспресс везет их из Владивостока в течение семи суток, прежде чем они достигают Уральских гор, разделительной линии между Азией и Европой. Затем, всего через два дня, они оказываются в Польше. Путешественники, совершающие это путешествие, ясно понимают, что Россия в основном находится в Азии.

На своем опыте я убедился, что советские люди все больше и больше смотрят в сторону Азии, а не Европы. Азиатская часть их страны не только намного обширнее, но и открывает великие перспективы, так как еще не заселена и обладает одними из величайших природных богатств и полезных ископаемых на земном шаре.

Открытие Азиатской России в результате золотой лихорадки и десятков подобных приемов для принудительной колонизации и освоения ресурсов происходило под пристальным личным контролем Иосифа Сталина, если верить советским газетам и журналам. Сталин – представитель грузинской расы, проживающей на территории, географически относящейся к Азии. Он не раз с гордостью подчеркивал, что считает себя азиатом. И я убежден, исходя из собственного опыта, что он больше интересуется Азией, чем Европой.

Очевидно, что Сталин – первоклассный строитель империи. Он никогда не обижался на советских писателей, когда они сравнивали его с Петром Великим, величайшим из царей, строивших империи.

Несколько лет назад имперские установки Сталина вызывали большую нервозность маленьких европейских стран у западных границ России, особенно тех, которые когда-то были ее частью, но сумели отделиться во время революции. Однако в последнее время эти маленькие страны утратили нервозность и стали дружелюбны к России, хотя их правительства предубеждены против коммунизма.

Они больше не испытывают страха перед российской экспансией.

Почему так происходит? Некоторые иностранные наблюдатели отвечают: «Потому что Советская Россия хочет мира, о чем этим странам известно». Они возмущаются, когда высказывается предположение, что Сталин – строитель империи. Мне Сталин кажется строителем империи, но его цель – это азиатская империя. Он не проявляет интереса к экспансии на запад, но безусловно демонстрирует недвусмысленную тенденцию к экспансии на восток. Сталин открыто объявил о своей решимости не только сохранить обширную неразвитую империю, которой Россия уже обладает в Азии, но и усиливать российское влияние в крупных приграничных странах Центральной и Восточной Азии, таких как Монголия и Синьцзян.

До того как приехал в Россию в 1928 году, я почти ничего не знал о большинстве этих центральноазиатских регионов, и полагаю, что средний американец до сих пор о них не слышал. Но эти огромные территории, в несколько раз превышающие по площади большинство европейских стран, значительно богаче природными ресурсами, чем до сих пор подозревали.

Возьмем, к примеру, провинцию Синьцзян. Эта территория номинально считается частью Китая, но на самом деле на протяжении нескольких веков находится под властью независимых правителей. Торговля Синьцзяна в основном зависит от России, потому что он не связан с остальной частью Китая автомобильными или железными дорогами, в то время как в Россию ведет немало хороших путей.

Эта провинция занимает территорию 550 000 квадратных миль, что почти в три раза превышает площадь Германии. Регион удален от морского побережья и отрезан от остального мира высокими горами, поэтому не получил должного развития. И все же у меня есть веские основания полагать, что Синьцзян чрезвычайно богат неосвоенными природными ресурсами.

В ходе моей работы на советское правительство я исследовал значительную часть Горного Алтая, проходящего через Южный Казахстан и через советскую границу в Синьцзян. Я обнаружил, что эти горы очень богаты полезными ископаемыми, помимо золота, и Советы уже начали разрабатывать несколько районов. Но исследования убедили меня в том, что самые богатые залежи на Алтае, скорее всего, находятся с китайской стороны границы, в Синьцзяне. Русские в течение нескольких лет держали в Синьцзяне несколько советников, военных и прочих, и можно с уверенностью предположить, что советские геологи тщательно исследовали китайские территории и точно знают то, о чем я могу только догадываться.

К северо-востоку от Синьцзяна советская Азия граничит с Монгольской Народной Республикой. Это действительно никому не известная земля – за исключением русских и населяющих ее монголов. Никому другому не разрешалось посещать Монголию в последние годы. Сам я никогда не пересекал советско-монгольскую границу, хотя ездил вдоль нее на значительные расстояния и разговаривал с монголами.

Отношения Москвы с Монголией гораздо более определенные, чем с Синьцзяном. Монгольская Народная Республика находится под защитой Москвы с 1924 года, когда мятежники, возглавляемые пророссийски настроенными монголами, свергли правительство, в котором доминировали китайцы. В 1935 году Сталин объявил, что Красная армия будет защищать Монголию, если на нее нападут. Конечно, напасть могли только японцы. Монголия имеет еще большую площадь, чем Синьцзян, – свыше 1 миллиона квадратных миль, что составляет около трети всей территории Соединенных Штатов, при населении менее миллиона человек. Это кочевники, чьи предки завоевали большую часть Азии и Европы несколько столетий назад. Они жили за счет своих стад, подобно азиатским кочевникам на советской территории, о которых я рассказывал. Но в последние годы при содействии России постепенно развивают промышленность и добычу полезных ископаемых, и страна тоже может оказаться намного богаче, чем ожидалось.

Я обобщил собственные наблюдения в Азиатской России с тем, что я читал и слышал от россиян с большим, чем у меня, опытом, чтобы как можно ближе к истине оценить происходящее в настоящее время в глубине Китая и Центральной Азии. Мне кажется, что ход событий в этом регионе, скрытый от внимания большинства газетных корреспондентов и писателей разного рода, возможно, так же важен, как сражения между японцами и китайцами в Восточном Китае или многие европейские события, которым уделяется много внимания в прессе.

На мой взгляд, внутренние провинции Китая и бывшие зависимые от него территории, такие как Синьцзян и Монголия, могут стать полем битвы между двумя великими нациями с имперскими устремлениями, Японией и Россией. Другой великой империи, Великобритании, придется принять участие в этой борьбе, чтобы защитить свои обширные владения в Азии; в то время как французское правительство заинтересовано в Индокитае.

Иосиф Сталин, похоже, еще резче развернулся к Азии после того, как в 1936 году был раскрыт крупный коммунистический заговор против него. Безжалостное подавление этого заговора и его лидеров, среди которых были многие из самых авторитетных коммунистов-революционеров, ослабило влияние Сталина на социалистические и рабочие партии в Европе и, вероятно, также ослабило его собственный интерес к европейским делам.

Итак, Сталин, а вместе с ним и советские народы развернулись от Европы к Азии. В России сведущие люди говорили мне, что советские органы государственной безопасности зачищали западные приграничные районы, переселяя целые города и деревни из этих регионов в Сибирь или какой-нибудь другой подлежащий освоению регион, где они начинали новую жизнь. Таким образом, вдоль европейских границ создавалась обширная пустующая территория, которую предполагалось защитить проводами под током и колючей проволокой, сделав настолько непреодолимой, насколько позволит современная техника.

Такими средствами советское правительство стремилось застраховать себя от вторжения с Запада. И в то же время оно обнадеживало европейские страны, особенно небольшие пограничные государства, у которых было гораздо больше причин бояться саму Россию. Надежно закрытые границы радовали правительства соседних стран, желающих только того, чтобы Россия оставила их в покое.

Но в Азии русские не устанавливают таких жестких ограничений вдоль границ. Конечно, границы в Азии тщательно охраняются, как и в Европе. Некоторые из наших золотых рудников расположены в пограничной зоне, и рабочие должны получать в милиции специальные разрешения, чтобы жить и работать там, и им приходится достаточно часто их продлевать. Прежде чем выдавать такие разрешения, тщательно проверяют биографии рабочих, чтобы убедиться, не входили ли они в число ограниченных в правах, которые могут быть враждебно настроены по отношению к советскому правительству.

Но русские, как охотничьи собаки, снуют в странах за пределами азиатских границ, а не пассивны, как в Европе. По шоссе, ведущему в Синьцзян и Монголию, ездят целые автопарки грузовиков. К Монголии относятся практически как к части России, разве что более благосклонно, чем к большинству советских регионов.

В этой связи один мой русский знакомый, работавший на московской трикотажной фабрике, однажды с горечью заметил, что вся продукция его фабрики отправляется в Монголию.

– Говорят, что мы должны удовлетворить потребности монголов, потому что в противном случае им может прийти в голову идея покупать товары в другом месте, – пояснил он. – Вот и посылаем монголам самое лучшее, что производит фабрика, в то время как наши люди обходятся тем, что останется.

Сталин и его соратники разработали очень ловкий прием для приспособления коммунистической партии к азиатскому империализму. Секретари партии в различных азиатских регионах, как внутри, так и за пределами советских границ, становятся главными фигурами в своих вотчинах, потому что за ними вся сила Москвы. Иногда довольно трудно определить разницу между положением коммунистических секретарей в азиатских регионах и губернаторов в довоенной России, если верно то, что я о них читал.

Два или три года назад я ехал из Москвы в Восточную Сибирь на Транссибирском экспрессе. Бойкий молодой монгол вошел в мое купе, чтобы спросить, не найдется ли у меня колоды игральных карт. У меня случайно карты оказались с собой, и он попросил их ненадолго ему одолжить. Объяснил, что жена первого секретаря ЦК коммунистической партии Монголии возвращается из поездки в Москву в этом же поезде и хочет разложить пасьянс.

Каждый день он приходил одалживать карты, так как колода оказалась единственной в поезде, и у нас завязывался разговор. Он рассказал мне, что работает у «монгольского Сталина», который постепенно становился таким же всесильным в своей стране, как Сталин в России. Объяснил, что монгольские коммунисты допустили вначале ошибку, пытаясь провести слишком много реформ, и были бы изгнаны из страны, если бы не помощь России. Но они сделали выводы из своих ошибок, и теперь народ их поддерживает. Он объяснил, например, что бесполезно пытаться изгнать буддийских священников из Монголии до тех пор, пока священников больше, чем коммунистов.

В экспрессах из Азиатской России постоянно можно встретить процессию местных партийных секретарей и чиновников, направляющихся в Москву. Они путешествуют по высшему разряду, вместе с женами и родственниками. В Москве их тепло принимают и водят в Кремль на встречу с руководителями партии и государства. Даже на американца посещение Кремля производит впечатление, можно себе представить, что думают об этом провинциальные азиаты. Они возвращаются домой, чтобы рассказать своему народу, насколько богата и могущественна Москва, и заинтересованы в разрыве с Москвой не больше, чем индийские раджи в разрыве с британскими властями.

Если эти партийные чиновники не будут ладить с Москвой, то скоро окажутся в весьма затруднительном положении. Московский процесс по делу о заговоре в марте 1938 года показал, что происходит с азиатскими коммунистическими лидерами, которые задумываются о независимости. В данном случае люди, которые на протяжении многих лет были деспотическими правителями крупных областей Азиатской России, были поставлены к стене и расстреляны. Это была обычная практика. И когда снимают главного человека в партии – первого секретаря, – вся политическая вертикаль, которую он выстроил, уходит вместе с ним. Сотни, а иногда и тысячи сотрудников теряют работу, и хорошо, если их не расстреляют, не посадят в тюрьму или не отправляют в ссылку.

За пределами советских границ, в Монголии, русские поддерживают свое влияние с помощью того же инструмента, что и в собственных азиатских регионах, – коммунистической партии. Но в Синьцзяне, насколько я знаю, нет сильной коммунистической партии. Вместо этого русские направили советников к китайскому военному губернатору Синьцзяна, который понимает, с какой стороны намазан маслом его хлеб. Он много лет сотрудничал с русскими. Они помогли ему подавить не одно восстание. Я не знаю, реформатор ли он, как советские коммунисты, но, во всяком случае, он достаточно сообразителен, чтобы привлечь русских на свою сторону.

Сталин и его сподвижники как строители империи, очевидно, ожидали, что японцы рано или поздно нанесут удар, чтобы построить на азиатском материке свою империю. На протяжении десяти лет, проведенных в России, я видел, что предпринимал коммунистический главный штаб, чтобы держать Японию в узде во всем, что касалось российских интересов. Прежде всего, русские построили вдоль маньчжурской границы такую же сильную линию обороны, как та, которую они сейчас возводят вдоль европейских границ. Они создали мощную подготовленную армию на Дальнем Востоке, почти полностью независимую от армии на европейской территории. Таким образом, им удалось предотвратить нападение Японии на их свои дальневосточные территории, богатые природными ресурсами.

Я слышал утверждения, что советское население на Дальнем Востоке настолько недовольно своим положением, что приветствовало бы японское вторжение. Это неправда. Я беседовал с сотнями советских граждан, живущих вдоль рек Амур и Шилка и во всех горнодобывающих регионах Забайкалья. Многих из этих людей не назовешь горячими приверженцами советской власти, но они предпочитают ее японской. Они помнят оккупацию японцами Восточной Сибири, длившуюся до 1922 года. Японские военные действовали так жестоко, что остались врагами для многих поколений местных жителей.

Один старатель средних лет, работающий на реке Шилка, поделился своими воспоминаниями о японцах. Японский гарнизон находился недалеко от города, где он жил во время оккупации. Военные этого гарнизона во время отдыха брали оружие и поднимались на склон холма, откуда открывался вид на город. Оттуда они стреляли по людям на улицах и радовались, когда попадали в цель. Подобные инциденты заставили местных жителей, даже не коммунистов, поддержать русских в Восточной Сибири в борьбе с японцами.

Принятые Советским Союзом меры в сочетании с международными событиями заставили Японию перенести свое внимание с советской территории на китайскую. Японцы решили, что Китай легче захватить, чем советский Дальний Восток. У русских была мощная линия обороны вдоль маньчжурской границы и, по-видимому, также вдоль границ Монголии, и к этому еще сильный воздушный флот. Что касается защиты собственной территории, им достаточно было только стоять на страже. Но как строители империи они не удовлетворились этим и вмешались в борьбе между Японией и Китаем.

Японцы, естественно, планировали свою кампанию в Китае в течение нескольких лет. Их план состоит в том, чтобы свергнуть китайское правительство, захватив его столицу, все порты, железные дороги и крупнейшие реки, что современная военная держава может сделать без особого труда, поскольку китайская регулярная армия способна оказать лишь временное сопротивление.

Таким образом, китайское правительство отступало все дальше и дальше вглубь страны, в провинции, куда то же самое правительство ранее оттеснило китайских коммунистов. Эти внутренние провинции и регионы, названия которых неизвестны большинству людей, даже китайцев, стали ареной борьбы за выживание того, что осталось от китайского правительства. Русские и британцы, исходя из своих интересов, в равной степени заинтересованы в том, чтобы сохранить китайское правительство как преграду доминированию Японии в Китае.

Так что же произойдет в этих отдаленных внутренних регионах Центральной Азии, находящихся под номинальным китайским контролем? Представляется вероятным, что, скорее всего, произойдет то же самое, что и в азиатских регионах России. Китайское правительство, отрезанное от побережья, рек и железных дорог, начнет осваивать эти внутренние районы, строить пути сообщения. На самом деле они уже начали это делать с помощью русских на севере и британцев на юге.

В авторитетных газетах появились достоверные сообщения о том, что провинция Синьцзян объединяется с прилегающими северо-западными китайскими провинциями под руководством китайского правительства, которому помогают русские. Это правительство, похоже, скоро окажется под влиянием китайских коммунистов, точно так же, как правительство Монголии оказалось под влиянием монгольских коммунистов. И эти коммунисты, если придерживаются своих интересов, прежде всего последуют указаниям коммунистического главного штаба в Москве.

Так что русские, как и до революции, будут продолжать продвигаться в Азию. Сейчас у них другое правительство и другая идеология, но они разделяют с царским российским правительством стремление создать для себя империю в Азии.

Азиату Сталину не интересна Европа. Она перенаселена, уже цивилизована, экономически развита и переполнена соперничеством и ненавистью. Но российская часть Азии, вместе с обширными прилегающими внутренними провинциями и зависимыми странами поверженного Китая, почти пуста и богаче природными ресурсами, чем подозревали еще несколько лет назад.

Здесь находится сырье для великой новой империи, и русские были заняты закладкой ее основ в течение тех лет, что я работал в Азиатской России. Они ушли из Северной Маньчжурии под давлением Японии, потому что были слишком плохо подготовлены к войне. Но когда год спустя японцы оказали давление на Монголию, русские почувствовали себя достаточно сильными, чтобы бросить им вызов, и японцы отступили.

Теперь японцы сделали ставку на вторжение в Китай. Для русских это означает, что их империя в безопасности. Но они не станут рисковать. Они следят за тем, чтобы Япония прочно застряла в Китае, укрепляя китайское правительство, оттесненное во внутренние провинции, где только Россия может оказать ему реальную помощь. Помощь России, созидателя империи, принимают китайцы даже тех классов, которые ранее презирали помощь России, коммунистической державы. Таким образом, Россия гарантирует себе время, необходимое для развития своих обширных, потенциально процветающих азиатских земель, почти незаселенных и даже не разведанных несколько лет назад.

Глава 25

Коммунистическая гражданская война

За последний год моего пребывания в России я два или три раза на короткий период приезжал в Москву. Нас приглашали на различные общественные мероприятия американского сообщества, и я обнаружил, что московские американцы непрерывно обсуждают процессы русских заговорщиков, которые начались в августе 1936 года и за которыми последовали сотни тысяч арестов во всех частях России.

Эти дискуссии оказывались освежающими для меня, поскольку я приезжал из Азиатской России, где неделями, а то и месяцами общался исключительно с советскими гражданами. Эти американцы, как дипломаты, так и корреспонденты газет, высказывали самые разные мнения. Они яростно спорили, горячились из-за этого и пытались перекричать друг друга. Это было очень увлекательно.

Контраст между этим американским кружком и российскими общественными группами в то время был огромен. Общенациональная охота на заговорщиков, естественно, больше касалась русских, чем американцев, но русские не вели никаких дискуссий. В частном порядке, как и публично, все они повторяли официальные доводы, опубликованные в советских газетах. Никакого столкновения мнений не было по той простой причине, что русские никогда не знают, не окажется ли какой-нибудь знакомый агентом органов государственной безопасности, поэтому не обсуждают такие вопросы с согражданами.

И лишь изредка высказывают свое мнение наедине с иностранцами.

Московские американцы примерно поровну разделились в вопросе о том, были судебные процессы по делу о заговоре чистой воды фальсификацией или нет. Я с интересом слушал их споры по этому поводу. Некоторые утверждали, что никакого заговора не было, что обвиняемые никогда не совершали ничего противозаконного, только критиковали Сталина и его действия и их под пытками принудили признаться в преступлениях, которых они не совершали.

Но большинство американцев, присутствовавших на судебных процессах, не были так уверены в том, что обвиняемые себя оговаривают. Особенно мнение изменилось после второго судебного процесса, который состоялся в январе 1937 года. Теперь многие из утверждавших о фальсификации согласились, что заговор имел место, хотя некоторые показания на этих процессах вызывали у них сомнения.

У этих американцев теперь был прекрасный повод для споров. За последние два или три года шпиономании в России иностранные дипломаты и корреспонденты оказались в изоляции от советского сообщества, так что свободное время им оставалось только проводить за разговорами. Политическая атмосфера в Москве, по-видимому, стимулирует бурные дискуссии, поэтому американцы, прожившие там достаточно долго, получают большую практику в полемике.

Таким образом, дело было довольно убедительно представлено обеими сторонами. Не имей я собственных соображений по этому поводу, мне, возможно, было бы трудно присоединиться к той или иной стороне. Это была группа американцев, на протяжении многих лет живших в российской столице. Все честные люди, совершенно свободно выражающие правду, какой ее видели. Многие из них были знакомы с обвиняемыми на этих процессах, и большинство из них присутствовало на судебных заседаниях. Сомневаться в их осведомленности не приходилось.

Но как я уже сказал, они придерживались противоположных мнений. И очень решительно отстаивали свою точку зрения. Те, кто характеризовал это дело как фальсификацию, были столь же искренни и категоричны, как и те, кто верил в существование заговора. Я сказал себе: «Если присутствующие здесь не могут прийти к единому мнению по поводу того, что произошло, как сторонним людям, которые даже никогда не были в России, докопаться до истины?»

Мои собственные взгляды в значительной степени основаны на личном опыте. Я уже рассказал, как столкнулся с крупномасштабным саботажем на медно-свинцовых рудниках и заводах на Урале и в Казахстане и как атмосфера в Медно-свинцовом тресте с того момента, как я впервые начал там работать в 1931 году, вызвала у меня неприятие и подозрения. Я был настолько не удовлетворен обстановкой в этом тресте, что собирался уволиться и уехать из России в 1932 году и согласился остаться только после того, как Серебровский пообещал не поручать мне больше работу на Урале.

В марте 1938 года, уже после того, как я покинул Россию, состоялся третий громкий судебный процесс по делу о заговоре. Показания на этом процессе во многом подтвердили мои прежние предположения о том, что в 1931 году или ранее в России был организован грандиозный антисталинский заговор и что к нему присоединились некоторые из самых значимых мужчин и женщин в стране – коммунистические руководители, которые занимали ответственные посты в правительстве, промышленности, а также в политике и которые при желании легко могли бы нанести катастрофический ущерб любой крупной отрасли промышленности.

Никогда прежде не было ничего похожего на советскую политическую систему. Коммунисты получили полнейший контроль над всем в этой огромной стране. Их правительство либо владеет напрямую, либо строго контролирует каждое предприятие любого рода в России – землю, недра, леса, заводы и фабрики, банки, постройки, фермы, магазины, водный транспорт, железные дороги, телефонную и телеграфную связь, радиостанции, газеты, издательства – буквально все. Нет ничего не зависящего от правительства.

Стремясь держать ситуацию в своих руках, центральный комитет назначает членов своей партии на все ключевые посты. Технические эксперты всегда подчиняются приказам коммунистов. Установив железный контроль над всем в стране и собираясь сохранить его навсегда, коммунисты запретили организацию любой другой политической партии и даже выражение любых иных политических взглядов. Для подавления реальных или возможных политических противников задействованы крупные силы государственной безопасности.

Это, пожалуй, самый хитроумный из когда-либо придуманных способ постоянного удержания власти одной группой. Однако вот незадача: коммунистические лидеры не смогли договориться между собой. Эти несгибаемые революционеры, которые не раз рисковали жизнью в дореволюционной России ради своих идей, теперь занимали ключевые посты в коммунистическом правительстве. Но они не могли мыслить совершенно одинаково, и, когда возникали разногласия, эти волевые люди не могли отказаться от своих идей просто потому, что против них проголосовало большинство.

Разногласия внутри партии стали настолько серьезными, что угрожали развалом всей системы. Для ее сохранения необходимо было восстановить дисциплину внутри коммунистической партии. Итак, Иосиф Сталин, азиат с соответствующими представлениями о соблюдении дисциплины и в то же время один из самых хитрых политических манипуляторов, завладел партийной машиной и принялся насаждать дисциплину, подавляя, отправляя в ссылку, заключая в тюрьму лидеров оппозиционных коммунистических группировок.

С 1927 года или около того была введена новая политика. Если прежде политическая оппозиция была запрещена за пределами коммунистической партии, то с этого времени ее запретили также и внутри партии. Партия проводила голосование по любому спору; и если 51 процент членов поддерживал какое-либо решение, остальные 49 процентов больше не могли отстаивать свое мнение или выражать какие-либо критические взгляды.

Некоторые бескомпромиссные революционеры внутри партии не смогли приспособиться к такой системе. И особое их недовольство вызывало то, что Сталин оказался гораздо более ловким политическим манипулятором, чем они, и всегда получал партийное большинство для любого проекта, который одобрял.

Начиная с 1929 года Сталин стал продвигать целый ряд новых стратегических проектов. Это был период пятилетних планов, второй коммунистической революции, всевозможных изменений в советской системе, в коммунистической теории и практике. С помощью разработанного и созданного им политического механизма Сталин направлял все эти изменения исключительно в соответствии со своими собственными идеями, а другие старые революционеры, если не соглашались со Сталиным, оставались в стороне.

Поскольку человеческую природу не изменить, эта ситуация, естественно, создала Сталину много сильных врагов, особенно среди ветеранов революции, которые были готовы умереть за свои идеи в прошлом и до сих пор не утратили решимости бороться до последнего. Они пытались проводить подпольную политическую агитацию, как это было при царизме. Но политическая система, созданная при их участии, была гораздо более мощной и изощренной, чем та, которую они помогли свергнуть. Сталин и руководители его политической полиции знали все приемы подпольной агитации.

Если я правильно понял, великий заговор, который почти разрушил советскую систему в последние годы и до сих пор не раскрыт, является естественным следствием неестественной политической схемы, которая запрещает сильным людям открыто и свободно выражать свое мнение. Такая система неизбежно породит подпольных заговорщиков.

Сталин и его соратники, по-видимому, этого не предвидели. После победы над политическими соперниками внутри коммунистической партии в 1927–1930 годах они ссылали их на несколько месяцев или лет, а затем возвращали обратно и назначали на ответственные посты в партии и народном хозяйстве. Они, казалось, думали, что эти революционеры-ветераны теперь смирятся и будут верно следовать курсу, проложенному для них Сталиным и людьми, которых он выдвинул на самые высокие посты, потому что они всегда с ним соглашались.

Работа в Медно-свинцовом тресте позволила мне познакомиться с ярким примером обращения Сталина с побежденными соперниками из числа ветеранов-революционеров и последствиями этого. Когда я начал работать в этом тресте в 1931 году, ответственным за его работу и работу других союзных промышленных предприятий был Юрий Пятаков, ветеран революции, который спорил со Сталиным по поводу нескольких коммунистических проектов и был на некоторое время отправлен в ссылку, а затем возвращен. Он публично извинился за свои прошлые действия, был «прощен» и назначен на эту ответственную должность.

В советской промышленности десятки руководителей, занимавших ключевые посты, имели подобный опыт. И от них ожидали, что они, не тая обид, будут теперь во всем соглашаться со Сталиным и работать со всей своей энергией и энтузиазмом, чтобы повысить его авторитет в стране и за рубежом. Помимо прочего от них ожидали постоянного превознесения Сталина до небес.

На мой взгляд, невероятно, чтобы такой умный человек, как Сталин, мог быть уверен, что подвергшиеся репрессиям подчиненные станут преданно работать ради него самого и его идей, ведь он знал по прошлому опыту, как упрямо они придерживались собственных идей и на какие жертвы готовы были пойти ради них. Однако эти бывшие враги, безусловно, обладали большой властью и имели возможность при желании нанести огромный ущерб советской промышленности.

Показания на процессе 1938 года во многом объясняют, почему Сталин был сбит с толку. Как и любой человек в его положении, он во многом полагался на начальника НКВД. Этот человек, Ягода, пользовался большим расположением Сталина и был самым ненавидимым человеком в стране. Ему было дано право без суда арестовать и заключить в тюрьму на неопределенный срок любого советского гражданина или отправить его в трудовой лагерь или в ссылку, даже не объявив о его аресте.

Тем не менее этот человек, который был арестован в 1937 году, показал на суде в 1938 году, что он на протяжении нескольких лет участвовал в заговоре против Сталина и вместе с соратниками готовил государственный переворот, в результате которого предполагалось сместить Сталина и заменить его группой тех бывших соперников, которых Сталин вернул на ответственные посты, хотя у них стало гораздо меньше авторитета и власти, чем до того, как они вступили в противоречия со Сталиным.

Если признания этого человека правдивы, а я не вижу причин в это не верить, то руководитель органов государственной безопасности, основополагающего инструмента власти для такого диктатора, как Сталин, оказался на стороне врагов Сталина и ждал благоприятной возможности захватить ключевые посты. И так много высокопоставленных коммунистов придерживалось тех же взглядов, что было легко скрыть промышленный саботаж.

Я никогда не следил за тонкостями политических идей и маневров в России, за исключением тех случаев, когда не мог от них полностью отстраниться; но я должен был изучать то, что происходило в советской промышленности, чтобы удовлетворительно выполнять свою работу. И я твердо убежден, что Сталин и его соратники долгое время приходили к выводу, что недовольные революционеры-коммунисты – самые опасные враги, которые у них были. Естественно, в мои обязанности не входило предостерегать моих работодателей-коммунистов от неправомерных действий их однопартийцев, но некоторые русские могут засвидетельствовать, что я поделился с ними своими подозрениями еще в 1932 году, после того как проработал несколько месяцев на уральских медных рудниках.

Насколько я могу судить, за последние два или три года советское правительство расстреляло больше людей за промышленный саботаж, чем когда-либо делало любое другое правительство. Значительная часть расстрелянных были коммунистами, которые ранее понесли наказание за противостояние Сталину, а затем были назначены на менее важные, но ответственные посты в промышленности. Некоторым американцам, похоже, трудно поверить, что коммунисты попытаются разрушить промышленность в стране, где у власти находятся другие коммунисты. Но любой, кто знает коммунистов, может понять, что они будут сражаться друг с другом более яростно, чем с так называемыми капиталистами, когда расходятся во мнениях по поводу некоторых своих невероятных идей.

Саботаж – это хорошо известное коммунистическое оружие в любой стране. Промышленный саботаж в Соединенных Штатах обычно осуществляют люди, которых можно отнести к коммунистам или мыслящим как коммунисты. Неудивительно, что некоторые коммунисты прибегли к этому же оружию в России, как только пришли к выводу, что существующий режим не удовлетворяет их собственным понятиям.

Вряд ли нужно изучать романы Достоевского или углубляться в русскую историю, чтобы найти сложное объяснение происходящему в Советском Союзе с 1936 года, как это предпочитали делать обладатели более аналитического ума, чем у меня. Мой опыт подтверждает официальное объяснение, которое, будучи очищено от высокопарного и нелепого пустословия, сводится к простому утверждению, что аутсайдеры среди коммунистов сговорились свергнуть инсайдеров и прибегли к нелегальному заговору и промышленному саботажу, потому что советская система подавила все законные средства ведения политической борьбы.

Эта коммунистическая вражда разрослась до такой степени, что многие беспартийные оказались втянуты в нее и должны были выбрать ту или иную сторону. Кто имел такую возможность, старались избежать принятия решения: не хотели пострадать при любом развитии битвы. Но хватало и недовольных всех мастей, готовых поддержать любое подпольное оппозиционное движение. Я видел, сколь пагубно этот заговор отразился на некоторых рудниках, и вполне могу поверить, что он оказался столь же разрушительным для других отраслей советской промышленности, как об этом говорится в официальных отчетах.

Ну а теперь, когда заговор раскрыт и тысячи его реальных участников или подозреваемых арестованы, продемонстрирует ли советская промышленность заметные успехи в ближайшем будущем? На этот вопрос я отвечу так: быстрых улучшений ждать не стоит. Ожесточенная охота на заговорщиков, продолжающаяся с 1936 года, подорвала моральный дух не только в промышленности, но и в обществе в целом. Органы государственной безопасности вместе с заговорщиками захватили в свои сети немало честных людей и тем самым пресекли любую инициативу, по крайней мере на ближайшее время.

Рассматривая советскую промышленную систему с точки зрения инженера, как всегда делал, я думаю, что коммунисты загнали себя и русский народ в порочный круг. Их система требует, чтобы ключевые посты в промышленности занимали политработники, которые могут принадлежать только к единственной партии, которой разрешено действовать в стране.

Но коммунисты, поскольку оппозиция была исключена как внутри партии, так и за ее пределами, стали соглашателями Сталина и его соратников. Молодые члены партии видят, что происходит с теми, кто пытается отстаивать свои позиции, и идут в ногу с большинством.

Современная промышленность, чтобы должным образом развиваться, требует большой инициативы и предприимчивости. Советская система с покорными политиками на ключевых постах и запуганными специалистами, выполняющими их приказы, не соответствует этим требованиям. И, оставаясь в нынешней форме, она, по-видимому, будет порождать один заговор за другим и препятствовать инициативе и энтузиазму, которые необходимы для прогресса.

Глава 26

Прощание с Россией

Я вернулся в Москву в июле 1937 года, после того как помог восстановить крупный полуразрушенный свинцово-цинковый рудник Южного Казахстана. Коммунистический заговор буквально перевернул страну; люди, которых я знал на протяжении нескольких лет, исчезали в тюрьмах или ссылках. Трудно было представить, кто из коммунистических лидеров был за Сталина, а кто против него.

Русские впали в истерику, за что их нельзя было винить. Органы государственной безопасности наносили удары во всех направлениях, приходя поздно ночью почти в каждый жилой дом в Москве, уводя подозреваемых в тюрьму. Подобное происходило в провинциальных городах и даже в деревнях. Каждый день газеты сообщали о новых сенсационных арестах.

Одним из последствий арестов и истерии стала волна шпиономании. Газеты ежедневно публиковали сообщения о работе в России иностранных шпионов, которых обвиняли в сговоре с оппозиционными коммунистами против Сталина и его соратников. Было так много разговоров о шпионаже со стороны иностранцев, что русские боялись общаться с иностранцами. Наши знакомые, которых мы знали много лет, боялись навещать нас.

За время моей долгой работы в России было несколько волн подобной шпиономании, но ни одна из них не была столь сильной, как эта. Каждый иностранец, даже из числа тех, кто годами симпатизировал коммунистам, становился объектом подозрений. Сотням иностранных граждан в Москве и других местах, которые приехали в Россию, потому что их привлекла социалистическая система, было приказано покинуть страну в течение нескольких дней. Иностранцам, женившимся на русских женщинах, не разрешалось брать их с собой.

Немногочисленное общество иностранцев, которым было разрешено остаться в Москве, состоящее в основном из дипломатов и корреспондентов газет, было словно помещено в карантин, не обязательно из-за полиции, но из-за страха перед народом. Несколько корреспондентов сообщили мне, что их учителя русского языка арестованы. Одна русская женщина, которая годами посещала американского корреспондента, чтобы читать иностранные журналы (в основном запрещенные в России), была отправлена в лагерь. Американцы оказались в такой же изоляции, как немцы или японцы, так что дело было вовсе не в национальных чувствах.

В такой атмосфере иностранному инженеру было невозможно нормально работать. Оставалось только вопросом времени, когда какой-нибудь одержимый поиском врагов вскочит на партийном собрании и обвинит меня в шпионаже, как случилось с другими иностранными инженерами, которых я знал.

Должен признаться, что мне не хотелось покидать Россию при таких обстоятельствах. И на мой взгляд, русские нуждались в иностранных инженерах больше, чем когда-либо прежде, потому что в последнее время было совершенно разрушено чувство инициативы, которое постепенно развивалось у работников за годы моего пребывания в России. Прогресс советской промышленности, нисколько в этом не сомневаюсь, замедлится на неопределенный срок, потому что от иностранных советников и техников отказались слишком рано. Один пример проиллюстрирует, что я имею в виду. На медных рудниках в Калате, в горах Северного Урала, как мне рассказали, группе американских инженеров и металлургов удалось за несколько месяцев увеличить производительность доменных печей с сорока пяти тонн на квадратный метр в день до семидесяти восьми тонн. После того как американцев отправили домой, умышленный саботаж едва не привел к утрате рудников и плавильных заводов, но впоследствии ответственные сотрудники были задержаны и осуждены.

Не было никаких причин снова не достичь прежнего уровня производства и продолжать повышать производительность до бесконечности. Но советские инженеры, отвечавшие за эти плавильные заводы, никогда не приближались к нашему рекорду в семьдесят восемь тонн. Более того, советские промышленные журналы ликовали, когда в 1936 году плавильные заводы Калаты достигли уровня производства в пятьдесят тонн.

Почему это происходило? Все просто: американцы, зная, что не будут расстреляны и даже арестованы, если не выполнят план, с готовностью шли на умеренный риск, необходимый для увеличения производства на этих заводах; в то время как советские инженеры, понимая, что срыв выполнения планов, вероятно, приведет к обвинению во вредительстве, а это будет стоить им жизни, естественно, не рисковали и не осмеливались подвергать оборудование ни малейшей нагрузке. Я считаю, что такая ситуация в Калате типична для советской промышленности, и так продолжится до тех пор, пока власти не преодолеют заблуждение, что смогут увеличить промышленное производство, держа руководителей в постоянном состоянии страха.

Легко указывать на ошибки других, особенно после того, как планы были опробованы и потерпели неудачу. Оглядываясь на свой многолетний опыт работы в советской горнодобывающей промышленности, я могу указать на многочисленные системные недостатки. Но, как уже говорил раньше, считаю людей более важными, чем системы. И один из главных недостатков Советской России, на мой взгляд, заключается в том, что политические манипуляторы и реформаторы, практически не имеющие опыта управления промышленностью, занимали самые ответственные посты при советской индустриализации с 1929 года.

Задача в любом случае была колоссальной. Я сомневаюсь, что самые способные промышленные инженеры и управляющие смогли бы осуществить этот период без серьезных ошибок и промахов. Центральный комитет партии пытался делать тысячи дел одновременно, прежде чем подготовили хотя бы десятую часть необходимого персонала руководителей и квалифицированных рабочих. В сложившихся обстоятельствах просто чудо, что они вообще выжили. Они могли бы и не справиться с этим, если бы советский народ не был столь долготерпелив и готов мириться с любым дискомфортом и даже с нехваткой продовольствия в течение длительного периода времени.

Пройдя такой нелегкий путь, советские народы должны представлять будущее относительно спокойным. Уровень профессионального образования теперь намного выше, чем был десять лет назад, и практически для всех крупных отраслей промышленности заложены прочные основы. У России, богатой природными ресурсами, есть возможность стать более самодостаточной, чем у любой другой страны, за исключением Соединенных Штатов.

Молодые люди, имеющие специальную инженерно-техническую подготовку, постепенно приходят на смену революционерам, которые годами занимали ключевые посты в промышленности и совершили много глупых ошибок, даже не помышляя о саботаже. Эти молодые мужчины и женщины должны добиться большего успеха, чем их предшественники, если советские власти смогут избавиться от контроля органов государственной безопасности и предоставить самостоятельность промышленным руководителям. Я еще не решил, сможет ли их система обходиться без такого контроля.

Мне было непросто уезжать из России, сознавая, что я больше сюда не вернусь. Конечно, меня удерживала не большевистская система; к этому времени даже фанатикам стало ясно, что большевизм пронизан сверху донизу серьезными изъянами. И даже не люди, хотя у меня было много русских друзей. Что удерживало меня в России, так это безбрежные просторы советского Востока – Сибирь и Казахстан, а также Забайкалье. У русских там нечто более важное, чем любая политическая система.

Русские, насколько мне известно, единственный в мире народ, владеющий огромной неосвоенной территорией, почти целым континентом. Сибирь и прилегающие к ней регионы одинаково перспективны с точки зрения сельскохозяйственных или промышленных возможностей, здесь несметные богатства минеральных ресурсов, лесов, пушных зверей, рыбы, есть великие реки для орошения и гидроэнергетики. И эти регионы все еще почти так же не заселены, как американский Запад несколько поколений назад, и таят в себе те же возможности для будущего молодого поколения в России.

Нынешние правители России сохраняют этот великий заповедник для своего народа. Они не собираются открывать его для жаждущих земли и рабочих мест бедняков Европы, как это сделало правительство Соединенных Штатов в XIX веке со своими девственными западными землями. Советское правительство так высоко подняло планку, что лишь немногие иммигранты из Европы или Азии даже при желании могли бы ее преодолеть. Москва создала огромную армию и столь же многочисленную пограничную охрану, чтобы сохранять пустующие земли для своих будущих поколений.

Плодородные земли и богатые полезными ископаемыми недра советского Востока обещают для будущего народа страны больше, чем любые новые политические, социальные и экономические идеи. Эти идеи преходящи; за время моей работы в стране многие из них были отброшены. Система большевизма во многих отношениях уже не та, что была в 1928 году, когда я впервые приехал в Россию. Нет никаких оснований полагать, что через десять лет все будет так же, как сегодня.

Но московским правителям удалось сохранить нетронутыми широкие просторы в азиатской части страны. Они вернули себе каждую квадратную милю территории, которая была впервые завоевана царями. Вытеснили японцев из Восточной Сибири в 1922 году и восстановили власть во всех маленьких азиатских независимых государствах, возникших после революции. Большевики подавили все без исключения восстания в этих азиатских районах так же быстро и жестоко, как до них это делали цари.

По моему скромному мнению, будущее этой страны сосредоточено в азиатской ее части. Народ и власти осознают этот факт и устремлены на восток, поворачиваясь спиной к Европе, как мы, американцы, поступали в предыдущем столетии. Оказавшись по роду службы в азиатских регионах и получив возможность помочь открыть их для следующих поколений, я беззаветно отдался работе и старался возвращать русским больше, чем получал.

Я достиг российско-польской границы теплым августовским утром 1937 года, после утомительной двенадцатичасовой поездки на поезде из Москвы по однообразным равнинам Европейской России. В России принято, чтобы все граждане, получившие награды, носили их, и на лацкане моего пиджака был орден Трудового Красного Знамени, который мне вручили в 1935 году. Я намеревался снять его до того, как пересеку границу с Польшей, но у одного из моих попутчиков, американца, возникли трудности с советской таможней, и я так погрузился в перевод для него, что забыл про свой орден.

По другую сторону границы в поезд вошли сотрудники польской иммиграционной службы. Один из них пристально уставился на меня, и я вспомнил польского пограничника, не слишком дружелюбного ко мне и моей семье, когда мы впервые въезжали этим путем в Россию почти десять лет назад.

Чиновник продолжал сверлить меня взглядом, и я вдруг сообразил, что так и не снял свой советский орден. Поляк наконец прошипел мне в ухо: «Снимите эту штуку!»

Я машинально подчинился ему и подумал: «Ну, вот и конец моему русскому приключению». Это было время значительных трудностей и препятствий, которые порой казались непреодолимыми. Но мы прошли через все это, и теперь я возвращаюсь в свою страну.

Мой поезд скользил по равнинной польской местности, и я мысленно сказал себе: «В следующем месяце непременно нужно поохотиться на уток на юго-востоке Аляски».

Глава 27

Постскриптум

После того как подготовил материал для этой книги и снова вернулся к работе на Аляске, я получил известие от американских друзей из Москвы, что А.П. Серебровский, основатель треста «Главзолото» и мой уважаемый руководитель в течение всего периода работы в России, арестован.

Серебровский просто исчез, как это случалось с сотнями других выдающихся мужчин и женщин в России за последние три года. Несколько недель спустя официальная газета объявила его «врагом народа» – расплывчатое определение, которое используется для тех, против кого выносят обвинения органы государственной безопасности.

Естественно, эта новость потрясла меня. Этот человек завоевал мое искреннее восхищение своими многочисленными превосходными качествами. Без его постоянной поддержки моих усилий по развитию советской золотодобычи я бы не пробыл в России так долго.

Читатели могут спросить: «С какой стати арестовывали такого человека, как Серебровский?» Но он не единственный облеченный властью человек, исчезнувший во время многочисленных чисток в России с 1936 года. Британский корреспондент в Москве составил по официальным источникам список, показывающий, что более пятисот директоров трестов, заводов и других крупных промышленных предприятий постигла участь Серебровского в 1937–1938 годах. Американские друзья в Москве сообщили мне, что человек, который после Серебровского возглавил трест «Главзолото», также был арестован после нескольких недель пребывания на этом посту.

Лично я полностью убежден, что Серебровский не был виновен в промышленном саботаже. Я слишком тесно сотрудничал с ним более девяти лет, чтобы сомневаться в этом. Этот человек вложил душу в создание треста «Главзолото», и именно ему принадлежит львиная доля заслуг в создании при советском режиме самой эффективной промышленной организации.

В этой книге я ясно дал понять, что некоторые руководители коммунисты были действительно виновны в саботаже, если исходить исключительно из моих собственных наблюдений за тем, что происходило на предприятиях, находящихся под их контролем. И еще более мою уверенность в невиновности Серебровского укрепляет его презрение к подобным мерам как инженера, с ненавистью относящегося к тем, кто разрушает машины или губит природные ресурсы.

В таком случае чему мы должны верить? Доказывает ли арест Серебровского, что все или большинство арестов в России совершенно не обоснованы и что Иосиф Сталин быстро расстреливает или иным образом избавляется от лучших людей, опасаясь соперничества?

Сомневаюсь, что ответ однозначен. Я уверен, что Серебровский никогда не занимался промышленным саботажем, но ничего не знаю о его политической деятельности. Он был ветераном революции, который не раз рисковал жизнью за свои идеи при царском режиме, и полагаю, мог бы поступить так же снова при несогласии с проводимой политикой.

Любому, кто знаком с положением дел в Советском Союзе, должно быть очевидно, что политическая система, которую они там разработали, имеет тенденцию создавать заговорщиков. Сильный, искренний человек, имеющий четкие представления о том, что хорошо, а что плохо, глубоко страдает, если ему запрещено выражать свое мнение или отстаивать его после того, как большинство правящей политической партии проголосовало против того или иного из его убеждений.

Я не знаю, имелись ли у Серебровского критические мысли о сталинском режиме; мне он никогда не говорил ничего подобного. Но соглашателем он не был. Если бы счел неправильным что-то из происходящего, не сомневаюсь, высказался бы открыто и честно, даже с большим риском лично для себя. И нынешняя советская система, похоже, не подходит для людей такого типа.

С моей точки зрения как инженера, ни Россия, ни какая-либо другая страна не может позволить себе терять таких людей, как Серебровский и ему подобные. Вряд ли большинство из нас может не согласиться с тем фактом, что избытка мозгов не бывает. И для Советской России это так же верно. Мир полон соглашателей и посредственностей, но в нем еще никогда не было достаточно людей масштаба Серебровского.

Я близко знал этого человека с 1927 по 1937 год. Все это время он выполнил работу дюжины обычных руководителей. Его выдающаяся энергия была особенно полезной в России, где у среднего инженера или руководителя мало инициативы. Он сочетал энергию и преданность своей работе с еще более редким качеством – лидерством.

Однажды я сопровождал Серебровского во время командировки на рудник, где условия жизни были тяжелейшими, производительность труда падала, а руководители и рабочие пребывали в растерянности, не видя выхода. Он попросил управляющего рудником созвать всех рабочих и обратился к ним с речью. Это была одна из величайших речей, которые я когда-либо слышал. Серебровский говорил экспромтом, без каких-либо предварительных набросков, и все же сказанное им не могло быть более результативным, даже если бы он работал над своей речью месяцами. Он вдохновил этих людей до такой степени, что они спустились в шахты и подняли производительность намного выше достигнутой на других предприятиях.

Я не смог точно выяснить, что случилось с Серебровским. В нынешних советских условиях органы государственной безопасности могут устранить человека, не сообщив даже его семье, был ли он расстрелян, отправлен в ссылку или в трудовой лагерь или заключен в тюрьму. Обвиняемых при таких условиях могут годами содержать в тюрьме, не предъявляя им никаких конкретных обвинений. В России нет закона о неприкосновенности личности.

Но если Серебровский жив[3], я уверен, что, независимо от того, где сейчас находится и что делает, он обеспокоен состоянием треста «Главзолото», которому отдал так много сил. Даже я, уже ничем не связанный с Советской Россией и не имеющий к ней особого интереса, испытываю чувство беспокойства относительно этой огромной организации, в которую тоже вложил частичку себя.

Серебровский – несгибаемый русский революционер, за плечами которого по меньшей мере тридцать лет напряженной и зачастую ожесточенной борьбы. Я всего лишь простой американский горный инженер. Но мы с ним приобщились к созданию огромного предприятия, которого раньше не существовало. Поэтому я уверен, что трест «Главзолото» занимал бы мысли Серебровского в тюрьме или изгнании точно так же, как это часто происходит со мной, в моей более счастливой стране и при совсем иных обстоятельствах.

Примечания

1

За период, описываемый в книге, структура управления золотодобывающей промышленностью СССР неоднократно менялась. Для удобства читателей в тексте используется только название трест «Главзолото», которое организация носила в 1918–1922 годах, а также в составе Народного комиссариата тяжелой промышленности после реформирования в 1934 году «Союззолота».

2

В тексте сохранена терминология автора.

3

Александр Павлович Серебровский арестован 23 сентября 1937 года, постановлением Октябрьского пленума ЦК ВКП(б) выведен из состава кандидатов в члены ЦК ВКП(б) как разоблаченный «враг народа». Обвинен в контрреволюционном шпионаже и саботаже. 8 февраля 1938 года приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания – расстрелу с конфискацией личного имущества. Казнен 10 февраля 1938 года. 19 мая 1956 года посмертно реабилитирован.

Content

Джон Литтлпейдж
В поисках советского золота. Генеральное сражение на золотом фронте Сталина

Предисловие

Глава 1 Большевик приезжает на Аляску

Глава 2 Прохладный прием в москве

Глава 3 Социалистическое золото

Глава 4 Сибирь становится нашим домом

Глава 5 Я узнаю о кумысе

Глава 6 Непризнанная революция

Глава 7 Ликвидация кулачества

Глава 8 Что-то не так с медью

Глава 9 У меня возникли подозрения

Глава 10 Ошибки и заговоры

Глава 11 Начинается золотая лихорадка

Глава 12 Ссыльные при Советах

Глава 13 Величайшее достояние России

Глава 14 Образцовый советский трест

Глава 15 Далеко не романтические путешествия

Глава 16 Поездка на автомобиле по верблюжьим тропам

Глава 17 Промышленность под контролем НКВД

Глава 18 Тяжелое положение советского инженера

Глава 19 Немезида

Глава 20 Русские амазонки

Глава 21 Великое стахановское движение

Глава 22 Просторы Евразии

Глава 23 Золотая лихорадка продолжается

Глава 24 Сталин смотрит на восток

Глава 25 Коммунистическая гражданская война

Глава 26 Прощание с Россией

Глава 27 Постскриптум

Примечания