Василий Кривошеин

Поместный собор Русской Православной церкви. Избрание Патриарха Пимена

По благословению

Архиепископа Брюссельского и Бельгийского

СИМОНА

© Кривошеины, наследники, 2004 г.

© Издательство «Сатисъ», оригинал-макет, оформление, 2004 г.

Надеющиеся на Тя да не погибнем

Воспоминания архиепископа Василия (Кривошеина) посвящены чрезвычайно важным церковно-историческим событиям: Поместному Собору Русской Православной Церкви 1971 года и выборам Патриарха. Это не просто свидетельство участника Собора, который видел и понимал всю сложность положения Церкви в России в начале 70-х годов XX века. Времена открытых гонений прошли, а давление и страх остались, и дышать по-прежнему было трудно.

Владыка Василий оставался и всегда ощущал себя сыном Русской Церкви, поэтому все беды Церкви он воспринимал как свои беды, а свое «зарубежное» положение использовал только для того, чтобы сказать вслух правду, которую другие не могли выразить открыто. Да, его мучила неправда, но он сумел за этой внешней неправдой увидеть глубинную Божию правду, над которой не властны никакие уполномоченные, никакие методы слежки и приемы увещевания. В условиях открытого голосования, полной подконтрольности, прямого давления члены Собора выбирают, действительно, самого достойного кандидата в Патриархи – митрополита Крутицкого и Коломенского Пимена. Это и было чудо. Чудо действия Промысла Божия, торжество Правды и Милости Божией.

Владыка Василий встретил на Соборе архиереев, переживших лагеря и ссылки, и только вернувшись в Брюссель, он узнал, что был еще один архиерей, прошедший лагеря. – Это митрополит Пимен, ставший Патриархом всея Руси.

Жизнь Церкви не укладывается в рамки хроники и протоколов. Церковь всегда жила иной, сокровенной глубиной. Это была глубина веры, тишины, сострадания, любви.

В конце 80-х годов появился один из первых православных фильмов – «Надеющиеся на Тя да не погибнем». Среди прочих эпизодов, встреч, бесед – рассказ старенького батюшки о том, как он однажды в каких-то далеких, безлюдных краях набрел на крохотный домик, двери которого были открыты. Вошел. Самые простые вещи, топится печь, у стены – кровать, покрытая одеялом. А под одеялом – маленький жеребенок. Изумлению гостя не было предела. Он остался в домике, решив дождаться необыкновенного хозяина. Спустя какое-то время вошел высокий молодой человек. Гость стал допытываться: почему под одеялом жеребенок? «Так у него мамушку убили», – ответил хозяин. «Признавайся, ты не обычный человек, ты монах!» – воскликнул гость. «Да, монах», – прозвучало в ответ.

Это был ссыльный монах, его фамилия – Извеков.

От редакции

Вера – жемчужина несравненной ценности

Архиепископ Василий (Кривошеин) родился в 1900 году в Санкт-Петербурге и скончался в родном городе в 1985 году.

Судьба его (одного из сыновей министра земледелия, проводившего в жизнь столыпинские реформы) – поистине интересна. В ней было много ярких, запоминающихся событий. Но главное – его жизненный путь освещала вера, которую он в своем научном труде «Преподобный Симеон Новый Богослов» назвал жемчужиной несравненной ценности. Этот значительный и фундаментальный труд переведен и издан во всех странах мира.

Владыка Василий оставил завещание. В нем говорится: «Мое сугубое моление и архиерейское завещание: нашей архиепископии и приходам всегда неотступно придерживаться строгого Православия и не принимать никакого случайного догматического компромисса, могущего повредить полноте нашей православной веры». И дальше: «Я прошу духовенство и паству архиепископии после моей смерти всегда оставаться верными нашей Матери Русской Православной Церкви (Московский Патриархат) и не переходить ни в какую другую церковную юрисдикцию, самовольно и без благословения Московской Патриархии, но только с ее согласия и благословения, в случае возникновения Автономной или Автокефальной Православной Церкви в Западной Европе или Бельгии».

Современному верующему человеку мемуары духовных лиц дают богатую пищу для души. Предлагаемые читателю воспоминания раскрывают неизвестные страницы нашей недавней истории, свидетелем и участником которых был архиепископ Василий (Кривошеин).

* * *

Первым послушанием на Святой Афонской Горе для будущего архиепископа Василия была работа по починке облачений в мастерской отца Матфея, а следующим – за два года выучить греческий язык в совершенстве. Он выучил современный греческий и древнегреческий и владел ими не хуже, чем родными русским, французским, английским и немецким. Свободно читал на греческом даже древние рукописи. Вскоре его назначили монастырским секретарем грамматики, в обязанности которого входила переписка с Афонским Кинотом (парламентом), Вселенской Патриархией, греческими правительственными учреждениями и т. д. Затем молодой монах Василий (постриг он принял на Афоне) стал членом монастырского совета, и его почти ежегодно посылали вторым «чрезвычайным» представителем русского Пантелеймонова монастыря на общеафонские собрания двадцати монастырей, где обсуждались и решались наиболее важные святогорские вопросы общего характера. С 1942 года он был постоянным представителем монастыря в Киноте. А в 1944–1945 годах был одновременно и членом Эпистасии (Афонского административного округа).

Надо сказать, что то были десятилетия, далеко не лучшие для Святой Горы. Когда в 1925 году Всеволод (в миру) Кривошеин попал на Афон, братии в русском монастыре насчитывалось 550 человек, а в 1947 году – осталось всего 180. Одна из серьезнейших причин такого сокращения – это ограничительные меры греческих властей против приезда иностранцев на Афон, распространившиеся и на русских эмигрантов. Монах Василий, как монастырский секретарь и представитель в Киноте, многие годы боролся против таких ограничений. Понятно, что это вызывало недовольство у лиц, враждебных русскому монашеству на Афоне, и в сентябре 1947 года отец Василий вынужден был оставить Святую Гору, где он провел более двадцати лет. Потом он смог ступить на эту благословенную землю спустя 30 лет, будучи архипастырем Русской Православной Церкви. Затем были Оксфорд и огромная научная работа в библиотеке Оксфордского университета. Потом архиепископ Василий переехал в Бельгию, где, к слову сказать, владыке за короткое время удалось присоединить к Московскому Патриархату еще четыре прихода – католических и протестантских, захотевших перейти в Православие. Когда он приехал в Брюссель, был один православный приход под омофором Русской Православной Церкви, а вскоре их стало пять!

Вспомним здесь слова покойного митрополита Нижегородского и Арзамасского Николая об «огромном опыте духовного делания архиепископа Брюссельского и Бельгийского Василия (Кривошеина), который обеспечивал ему непререкаемый авторитет среди людей». Действительно, достаточно только представить, какой непростой путь он прошел от студента-патриота до известного архипастыря, доктора богословия, патролога с мировым именем, написавшего фундаментальные труды об аскетическом и догматическом учении святителя Григория Паламы и о преподобном Симеоне Новом Богослове!

В словах тех, кто знал лично владыку, особенно подчеркивается, что он никогда и никого не осуждал. Но и с несправедливостью смиряться не хотел – тут его голос звучал громко, отчетливо. Историки-религиоведы знают, какую большую роль сыграли его выступления накануне Поместного собора Русской Православной Церкви в 1971 году, избравшего Патриархом митрополита Пимена.

Голос Бельгийского архиепископа был одним из немногих, прозвучавших в пользу тайного голосования при избрании будущего Московского Патриарха. «Если Патриарх будет избран открытым голосованием, это даст всем врагам нашей Церкви повод оспаривать свободу выборов, – заявил владыка на Предсоборном Совещании. – Это подорвет авторитет будущего Патриарха, затруднит дело воссоединения отпавших. Зачем давать врагам нашей Церкви повод нападать на нее?»

Чуть позже 78-летний митрополит Алма-Атинский Иосиф сказал владыке Василию: «Мы забиты. Не можем говорить, но Вы говорили от имени всех. Спасибо Вам!» И еще одно признание услышал архиепископ Василий – от Смоленского епископа Гедеона: «Мы, молодые епископы, должны учиться у вас – старших. У Вас большой духовный опыт, Вы были на Афоне, у Вас долгий опыт служения Церкви, богословское образование. А у нас, молодых, всего этого нет. Мы очень прислушиваемся к тому, что Вы говорите. Хотим быть Вам духовно близкими».

Рамки короткого рассказа не позволяют поведать о подводных течениях религиозной жизни того времени. Заметим только, что на все архиепископ Василий (и это отмечали люди, знавшие его) смотрел с точки зрения пользы для Русской Православной Церкви – во благо ей это будет или во вред. Поэтому и предостерегал, скажем, особо ретивых, что «огульное опорочивание епископата на руку только врагам Церкви, им нужно подорвать авторитет епископата, внести раздор в единство епископов, духовенства и мирян, ибо в нем сила Церкви».

В одном из некрологов по архиепископу Василию было написано, что кончина владыки на родной земле (а приехал он в сентябре 1985 г. и принял участие в торжественном праздновании дня памяти Святого благоверного князя Александра Невского в городе на Неве) видится как явный знак Божьего благословения за длинную, трудную и многострадальную жизнь архипастыря и богослова в служении Русской Церкви и в свидетельстве правды Христовой.

Отпевали владыку в Преображенском Соборе в Ленинграде, где когда-то его младенцем крестили.

Похоронен он на Серафимовском кладбище, где могила его особо чтится и посещается.

Ставицкая Н.И[1]

Поместный Собор Русской Православной Церкви и избрание Патриарха Пимена

По личным впечатлениям и документам. Май-июнь 1971 года

Поездка в Москву осенью 1970 года

После кончины Святейшего Патриарха Алексия, последовавшей 17 апреля 1970 г., вопрос о том, кто будет его преемником по Патриаршеству, естественно, занял главное место в мыслях и чувствах всех, живущих жизнью Русской Православной Церкви – как в самой России, так и на Западе.

На Западе, особенно у карловчан и у римо-католиков, сложилось убеждение, что Патриархом будет избран обязательно митрополит Никодим. У католиков это предположение было основано на том, что они хорошо знали митрополита Никодима по его неоднократным посещениям Ватикана и думали поэтому, что он стоит во главе всех церковных дел. К тому же они ему симпатизировали и считали наиболее близким к себе из русских иерархов. А карловчане, в силу своих предвзятых и твердо сложившихся взглядов, рассуждали просто: современной Русской Церковью всецело правит КГБ, правительственный совет по делам Церкви. Никодим – агент правительства и КГБ. Ко всему прочему, он – наиболее динамичная личность среди иерархов, а значит, власти в своих целях поставят его Патриархом. Такого рода рассуждения и мысли можно было встретить в карловацкой среде и в прессе (в «Православной Руси» особенно) почти накануне созыва Собора, хотя всем, следящим за жизнью Русской Церкви, было уже ясно, что Патриархом будет избран митрополит Пимен. Карловчане показали лишний раз свою неосведомленность и оторванность от тогдашней Церкви в России. А между тем уже летом 1970 года лица, посещавшие СССР (как, например, группа молодежи из Бельгии), рассказывали, что называют имена митрополита Пимена и Никодима, но более вероятным считают кандидатуру митрополита Пимена. Эта группа молодежи приезжала по приглашению Патриархии, и члены этой группы в качестве курьеза рассказывали, как на одном из ужинов в Киеве, устроенном в честь их приезда, один из киевских батюшек, слегка подвыпивший, в присутствии митрополита Филарета Киевского «поднял бокал» и пожелал ему быть выбранным в Патриархи.

В октябре того же 1970 года мне пришлось, в связи с моим участием в Межправославной Комиссии по диалогу с англиканами, встретиться в Женеве с протопресвитером Виталием Боровым и говорить с ним о предстоящем выборе Патриарха. Как всегда сдержанный и крайне осторожный, осведомленный, умный и правдивый, хотя и не без хитрецы, он вел себя так, что чувствовалась какая-то цель, ради которой он говорит или молчит. Так вот, о. Виталий уклонился от того, чтобы назвать мне какое-либо имя кандидата в Патриархи. Он объяснил мне продолжительную (более года!) и вызывающую всеобщее недоумение отсрочку выбора Патриарха тем, что якобы это было вызвано желанием как руководителей Церкви, так и гражданских властей обеспечить единодушное избрание. «А для этого нужна подготовка, а она требует времени, особенно в провинции… Она сейчас ведется как Патриархией, так и властями». Не знаю, насколько это объяснение было правдиво, но другого разумного объяснения отсрочки выборов Патриарха я ни от кого больше не слыхал. Были объяснения тривиальные и как бы «заученные»: траур по Патриарху (но почему целый год?) или что нельзя из-за гостей созывать Собор зимой (но ведь от апреля до октября и до зимы срок достаточный для подготовки и созыва Собора!). Эти и многие другие объяснения, которые мне давал даже митрополит Никодим, не выдерживали серьезной критики. Оставался факт, что по Положению об управлении Русской Православной Церковью 1945 г. выборы Патриарха должны быть произведены не позже шести месяцев после смерти его предшественника и что Синод не имел права изменять решения Собора 1945 г. Не было ясности, почему советское правительство хотело отсрочки выборов и почему оно поддерживало стремление к единогласному избранию Патриарха. А может быть, оно не хотело, чтобы выборы Патриарха и Собор прошли в «ленинском» 1970 году? Такие слухи гуляли по Москве, но, по-моему, это было несерьезно.

Впервые более точные сведения о предстоящих выборах мне удалось получить в Москве, куда я приехал 19 октября 1970 г. и где должен был провести целый ряд встреч до 5 ноября. Поехал я как «турист», но был принят Патриархией как «гость», помещен в гостинице «Ленинградская», и в мое распоряжение была предоставлена машина с шофером. Во время пребывания в Москве я был принят Патриаршим Местоблюстителем митрополитом Пименом в Чистом переулке и имел с ним беседу в присутствии епископа Филарета Дмитровского. В этот приезд я дважды служил с Местоблюстителем как всенощную, так и литургию на праздниках Иверской и Казанской икон Божией Матери (в Сокольниках и в Патриаршем соборе), виделся и беседовал с митрополитами Никодимом и Алексием Таллиннским, с профессорами Московской и Ленинградской Академий, а также со многими священниками и мирянами. Все это дало мне возможность составить определенное представление о церковных настроениях в связи с выборами Патриарха. С этой целью я каждое утро, никем не сопровождаемый и заранее никому не сказав, куда еду, садился в машину и говорил водителю, в какую церковь я намерен сегодня поехать. Молился за литургией, оставался после службы на некоторое время и беседовал с духовенством и мирянами. Мое появление без сопровождающего лица от Патриархии вызывало некоторое удивление. «Как хорошо, что Вы приехали на этот раз один, – сказал мне один батюшка, знакомый по прежним приездам, – сможем поговорить».

Эти утренние посещения церквей дали мне очень много. Так в церкви Воскресения Словущего в Сокольниках мне встретился староста, почтенный мужчина средних лет, скорее народно-купеческого, чем интеллигентного вида, и на мой вопрос, кто будет Патриархом, он сказал:

– Да если это зависит от Москвы, то тогда, конечно, Пимен. Его здесь все знают и любят. Он постоянно в московских церквях служит, и прекрасно служит. И фигурой, и благочестием, и всем – самый подходящий Патриарх. Он и с властями нашими умеет ладить, правительство его, как слышно, поддерживает.

– А Никодим? – спросил я. – Многие за границей думают, что он будет Патриархом.

– Ну знаете, это как-то не солидно. Слишком молод. Патриарх – ведь это отец.

В большинстве других церквей, где я бывал тогда, все говорили, что Патриархом, вероятно, будет Пимен и что он – наиболее подходящий. Объясняли это тем, что его любит церковный народ за благолепие и усердное богослужение, доверяет ему как монаху от юных лет. О митрополите Никодиме говорили, что очень многие в народе против него, не доверяют ему, считают новатором и другом католиков. «Он продаст нас красным шапкам» (то есть кардиналам) – слышалось в массах.

Рассказывали и следующий анекдот. Уезжая в Рим на последнее заседание Ватиканского Собора, куда митрополит Никодим был приглашен, перед отъездом, в Ленинграде, после богослужения, он обратился к верующим с просьбой молиться о нем, так как «он едет на закрытие Ватиканского Собора». «Как! – закричали верующие, не поняв смысла сказанного. – Еще один собор закрывают, и ты едешь в этом участвовать? Не пустим! Не выпустим отсюда!»

Такое же сильное смущение вызвало среди ленинградских верующих то, что митрополит Никодим стал служить в красной мантии. Это было истолковано как выражение сочувствия коммунизму! На самом деле здесь, скорее, можно усмотреть подражание католикам. Во всяком случае, это новшество страшно смущало простой народ. Ввиду всего этого и ввиду открытой враждебности к митрополиту Никодиму части верующих, его избрание Патриархом было бы нежелательным, ибо могло вызвать несогласия и даже раскол в Церкви. (То ли дело митрополит Пимен – против него никто не был настроен.)

Сильно повредило репутации митрополита Никодима решение Священного Синода о допущении к Причастию римо-католиков там, где нет католических храмов и священников (кстати, принятое Синодом по инициативе митрополита Никодима). Повредило его репутации не столько в народе, который в такие вопросы не очень вникает и они его не затрагивают непосредственно, сколько в кругах традиционно настроенной интеллигенции. Это был «опрометчивый шаг», как выразился А.В. Ведерников, назначенный после долгосрочной опалы со стороны митрополита Никодима богословским референтом митрополита Пимена. Митрополит Никодим отстранил его от редактирования Журнала Московской Патриархии и от всякой работы в Иностранном отделе, и назначение его референтом владыки Пимена вызвало большое недовольство в окружении митрополита Никодима, особенно у епископа Филарета. Любопытно, что это увлечение римо-католицизмом, приписываемое митрополиту Никодиму, – более кажущееся, впрочем, чем действительное – вызывало недовольство и в правительственных кругах, где оно рассматривалось как «перегиб». Говорили, что Куроедов, узнав, что митрополит Никодим посвятил свою магистерскую диссертацию Папе Иоанну XXIII, страшно возмутился: «Какой позор! Неужто он не мог найти какого-нибудь православного Патриарха или митрополита для своей диссертации!»

Впрочем, по общему мнению, в смысле лояльности к советской власти и готовности считаться с ее предписаниями митрополиты Никодим и Пимен мало чем отличались один от другого – такого рода мнения приходилось мне слышать в церквях от духовенства. Их можно резюмировать словами игумена Марка (Лозинского), преподавателя Московской Духовной Академии, автора большой диссертации о святителе Игнатии (Брянчанинове). Он был представителем традиционно-монашеских, «оптинских», кругов и большим противником митрополита Никодима из-за его новаторства. Он говорил мне: «При настоящих обстоятельствах самым подходящим, да и единственным возможным кандидатом все же является митрополит Пимен».

Были, однако, и некоторые отклонения от общего мнения. Так, о. Александр, священник Николо-Кузнецкой церкви, указав на митрополитов Пимена и Никодима как на самых вероятных кандидатов, ответил мне:

– А по правде сказать – ни тот, ни другой.

– А кто же тогда? – поинтересовался я.

– Да архиепископ Ермоген. И так думает большинство молодых священников. Но это совершенно невозможно!

– Но какие, кроме Пимена и Никодима, могут быть еще подходящие кандидатуры на Патриаршество? – допытывался я. Этот вопрос я задавал и многим другим, но все были в каком-то затруднении с ответом. Может быть, не находили подходящего имени?

Отец Александр задумался и сказал:

– Да вот еще хорошие архиереи: Феодосий Ивановский, Леонид Рижский, Павел Новосибирский. Но насколько они подходящие для Патриаршества… не знаю.

Хочу отдельно отметить мнение протоиерея Всеволода Шпиллера. Этот умный, образованный и культурный, но вместе с тем крайне субъективный и переменчивый в своих суждениях и оценках человек, мог быть для меня, скорее, выразителем мнения тогдашней церковной интеллигенции, чем духовенства. Хотя сам он себя считал кем-то вроде всероссийского «старца», духовным преемником епископа Афанасия (Сахарова) и архиепископа Серафима (Соболева). И действительно, в те времена у него было немало духовных чад в среде интеллигенции и в артистическом мире, но среди духовенства он был непопулярен – его считали гордым, аристократом и эстетом. Но как бы то ни было, он был для меня одним из наиболее интересных и свободных собеседников, встреченных в те годы в Москве. В то время он был скорее в «проникодимовском» настроении. Вот что он мне ответил на поставленный вопрос и как развил свои мысли.

– Все ж таки Никодим – более сильный и деятельный человек, чем Пимен. Поэтому с Пименом можно быть более спокойным, от него не будет никаких сюрпризов, а Никодим, как он ни старайся сейчас ладить с властями, как только станет Патриархом, может оказаться более независимым. Ставят ему также в упрек, что он слишком далеко зашел в деле сближения с католиками, а это совсем не в интересах властей и их пугает. Вообще многие замечают, что против Никодима какое-то недовольство в правительственных сферах… Вот, к примеру, встречаю я на днях на улице архиепископа Киприяна (Зернова), он живет недалеко от нашей церкви. Очень умный и осведомленный человек, и он мне говорит: «Зашатался Никодим!» Представляете, какие высказывания! Хочу пригласить его и подробно поговорить, узнать, в чем тут дело. А митрополита Пимена хорошо характеризует следующий факт: в связи с сильной эпидемией холеры этим летом на юге СССР митрополит Пимен издал указ, разосланный архиереям южных епархий, в котором «запрещается допускать верующих к Причастию, прикладываться к иконам, выносить им крест для целования и т. д.» Говорят, что после этого один из помощников Куроедова (сам он в это время отсутствовал) был вызван в Центральный комитет партии, где ему был сделан строгий разнос и выговор со словами: «.„такое распоряжение должны были сделать Вы сами, и никто не смог бы нас обвинить. Мы должны заботиться о здоровье населения, а Вы заставили написать подобное распоряжение самого митрополита Пимена. Он ведь верующий и добровольно такого указа издать и написать не может. Вот теперь будут обвинять нас, что мы совершаем насилие над Церковью».

Отец Всеволод Шпиллер прочитал мне также письмо иеромонаха «непоминающей» церкви, живущего в одном из городов к югу от Москвы. Этот иеромонах не имеет сам общения с Патриаршей Церковью, тайно служит у себя литургию, но не возбраняет своим последователям посещать Патриаршие храмы и даже советует это делать. Относительно предстоящего Собора иеромонах пишет, что «…какие бы внешние формы он ни принял и какие бы кандидаты в Патриархи ни выдвигались, все равно все заранее будет решено советской властью, так что сам Собор будет профанацией». Против такой оценки я, конечно, стал возражать о. Всеволоду, но он мне ответил: «Вот увидите сами, что на Соборе все, и Вы в том числе, будете вынуждены говорить, что будет предписано!»[2]

Еще одно мнение хочу привести здесь по памяти, в связи со встречей и разговором с протоиереем о. Иаковом из церкви Ильи Обыденного. Он, скорее, сам пытался узнать у меня, кто же будет Патриархом. И когда я ему сказал, что, по моему мнению, им будет Пимен, он неожиданно ответил: «Да, вероятно, так. А править всем будет по-прежнему Никодим».

Как я уже говорил выше, в кругах московской церковной интеллигенции, с представителями которой мне пришлось встречаться, люди традиционного православного благочестия стояли на стороне митрополита Пимена. Они желали избрания его Патриархом, отзывались о нем с любовью и доверием и, наоборот, с крайней подозрительностью относились к митрополиту Никодиму. Они говорили, что в нем есть что-то неприемлемое для благочестивого чувства верующих, и это отталкивает их от него, что даже «когда он служит, многие не хотят подходить к нему под благословение». Ставили ему в упрек его деятельность как главы Иностранного отдела Патриархии, его «богословие революции» или, как его метко охарактеризовал о. Всеволод Шпиллер[3], «октябрьское богословие». Странно, что в другой части интеллигенции тех лет, среди людей либерально верующих и малоцерковных, присутствовало явное сочувствие митрополиту Никодиму и даже некоторое обожание (большее, чем я заметил во время моего последнего пребывания в Москве в 1969 г.). Эти люди считали его более динамичным, открытым к церковным нуждам нашего времени, современным и «прогрессивным», более умным и способным, чем митрополит Пимен. Они критиковали Пимена за его «косность, грубость, слабость и подзависимость». Экуменическая настроенность митрополита Никодима и его доброжелательное отношение к римо-католикам не только не смущали либеральную церковную интеллигенцию, а наоборот, вызывали сочувствие и симпатию. Его «октябрьское богословие», конечно, ими резко осуждалось, но не могло, безусловно, сравниться с пресловутым интервью митрополита Пимена о Светлане Аллилуевой.

Отмечу любопытный факт: две крайние представительницы церковной оппозиции – известная пианистка М.В. Юдина и К.П. Трубецкая (в прошлом убежденные противницы митрополита, впоследствии Патриарха, Сергия, долго пребывавшие в расколе с Патриаршей Церковью) – более сочувственно относились к избранию митрополита Никодима, и опять-таки за его динамичность.

В моих разговорах я постоянно спрашивал всех без исключения: «Да неужто, кроме Пимена и Никодима, нет никого другого, кто бы мог стать Патриархом? Разве нет никого из епархиальных архиереев, подходящих для этого?»

Почти никто не мог мне дать вразумительного ответа, люди смущались, говорили: «Да что-то не видно», – называли несколько имен «хороших» архиереев, но тут же добавляли, что для Патриаршества «в наше сложное время и в нашей стране» они мало подходят. «Вот, например, митрополит Иосиф Алма-Атинский, стойкий, энергичный, но ему 80 лет; кроме того, он был под немецкой оккупацией и сидел в лагерях, этого власти не любят. Хотя, – продолжали мои собеседники, – местный уполномоченный предлагал ему выставить свою кандидатуру в Патриархи с “поддержкой” от местных властей. На что митрополит Иосиф ответил: “Мне вашей поддержки не надо!”» Как бы то ни было, складывалось впечатление, что кроме двух известных кандидатур, на которых сосредоточилось общественно-церковное внимание, никого в стране нет.

Вопрос о выборах Патриарха я, насколько было возможно, пытался выяснить и с представителями епископата. С самим митрополитом Пименом, как с Местоблюстителем и главным кандидатом в Патриархи, прямо говорить на эту тему было, конечно, неудобно. Со стороны я слыхал, что митрополит Пимен говорит, будто он к Патриаршеству не стремится, но если бы его избрали, не стал бы отказываться. Ходили слухи, что он в какой-то момент отказался от избрания, но потом взял свой отказ назад. Как бы то ни было, мне очень было интересно составить свое личное впечатление от митрополита Пимена и уяснить для себя, насколько он подходящее лицо, чтобы стать Патриархом.

Митрополит Пимен пожелал принять меня официальным образом.

Для начала я, через его «богословского референта» А.В. Ведерникова, осведомился, может ли меня принять митрополит Пимен. Мне ответили, что может, но необходимо об этом составить просьбу через Отдел Внешних Церковных сношений Московской Патриархии. После коротких формальностей митрополит Пимен принял меня в присутствии епископа Филарета Дмитровского в Чистом переулке, в три часа дня, в гостиной. Угощал кофеем и печеньем, держал себя с достоинством и даже с некоторой сдержанностью, но скромно и без важничанья. При разговоре присутствовал епископ Филарет, который занимал тогда должность заместителя председателя Иностранного отдела митрополита Никодима. Разговор наш с митрополитом Пименом был довольно обычным, почти «светским», пока я ни спросил его: «У Вас, вероятно, сейчас много работы?» «Да, – ответил митрополит, – до сих пор я жил как на курорте, а сейчас так много дел, о которых я раньше совсем не подозревал».

В эту встречу мне было трудно определить настроение митрополита Пимена, более интересный разговор случился у меня с ним за чаем после литургии в Сокольниках на празднике Иверской иконы Божией Матери. Мы заговорили о римо-католическом священнике американского посольства о. Дайоне. Вместе с другим приезжим американцем он был на литургии в алтаре, не причащался, но ему дали антидор с запивкой теплотой. Именно в связи с этим мы стали говорить за столом о решении Синода от 16 декабря 1969 г. о допущении католиков к Причастию там, где у них нет храмов или священников.

– Не надо было совсем это решение принимать, – заметил митрополит Пимен, – где была необходимость в этом, католиков и так допускали к Причастию. Так и нужно было оставить, а не узаконивать официальным

Синодальным решением, ведь до этого «приказа» все делалось по пастырским соображениям. А теперь происходят неприятности и смущения.

– Каждый толкует по-своему, когда и в каких случаях можно давать католикам Причастие, – ответил я. – Ведь главный недостаток Синодального постановления – его неясность.

Мне было отрадно заметить, что у нас в храме римо-католическому священнику Причастия не дали.

– А как же это возможно! – воскликнул митрополит Пимен. – Его нигде не дают, кроме как в особых случаях, когда католик действительно нигде не может приобщиться.

– Владыко, но позвольте, – возразил я, – как же понимать, когда видные римо-католические деятели, посещавшие Московскую Патриархию, допускались к Причастию, иногда даже по священническому чину, в облачениях?

Говоря это, я имел в виду Причащение ректора Руссикума о. Майе и ректора Григорианского Университета в Риме осенью 1969 г. в Киеве – митрополитом Филаретом и в Туле – епископом Ювеналием. Не говоря уже о Причащении католиков в Риме митрополитом Никодимом, приблизительно в то же время.

– Такие факты мне неизвестны, – возразил митрополит Пимен, – этого не могло быть!

Я не мог, конечно, в присутствии многочисленного общества за столом называть имена, да и не хотел «доносить» на своих собратьев и потому замолчал. Но для меня осталось загадкой, действительно ли не знает митрополит Пимен об этих фактах «интеркоммунио»[4]. А если это так, то он не знает, что происходит в современной Русской Церкви, и от него многое скрывают, или он просто дипломатично «прикрылся» своим неведением, будучи бессильным что-либо сделать? Позиция митрополита Пимена в отношении «интеркоммунио» с римо-католиками была, судя по всему, более твердой и принципиальной, чем у митрополита Никодима, и это произвело на меня впечатление.

Мне несколько раз удалось в этот приезд видеться с митрополитом Никодимом в Отделе, но, слыша мои вопросы о кандидатах, он всякий раз уклонялся от ответа и был крайне сдержан в высказываниях. «Будущее покажет», – говорил он. Но по всему чувствовалось, что он ясно сознает, что Патриархом будет Пимен и что он примирился с этим как с неизбежностью и своей кандидатуры выдвигать не намерен. В этом аспекте зарубежные разговоры о якобы происходящей борьбе между двумя митрополитами за Патриарший престол не соответствовали действительности. Вместе с тем, это не мешало митрополиту Никодиму относиться к митрополиту Пимену довольно критически. Когда я затронул вопрос о способе выбора Патриарха «открытым или закрытым голосованием», митрополит Никодим сказал: «Ничего не известно, эти вопросы должна решать Предсоборная Комиссия. Но председатель ее, митрополит Пимен, до сих пор ни разу не созвал эту Комиссию и вообще проявил неспособность организовать ее работу. Но могу добавить, что митрополит Алексий Таллиннский еще хуже…» (Что скрывалось под последней репликой, я не понял.) Странно, что когда я стал развивать мысль о необходимости тайного голосования при выборе Патриарха, митрополит Никодим как-то замкнулся в себе и, не споря со мною, начал говорить, что тут могут быть разные мнения и что этот вопрос нужно еще обсуждать. У меня создалось впечатление, что он против тайного голосования.

В дни моего посещения СССР мне пришлось видеться и разговаривать с митрополитом Таллиннским и Эстонским Алексием, постоянным членом Св. Синода и управляющим делами Московской Патриархии. Он принял меня в своем рабочем кабинете в Чистом переулке. Но, в отличие от других собеседников, он сам обратился ко мне с вопросом:

– Вы, Владыко, сейчас уже некоторое время в Москве и видели, конечно, много народу. Скажите, пожалуйста, что говорят о выборах Патриарха? Кого желают и кого предвидят?

Я удивился такому вопросу:

– Владыко, это я должен Вас спрашивать об этом! Ведь это Вы здесь постоянно живете, а я приезжий.

– Нет, именно потому, что Вы нездешний… И Вы можете больше видеть и свободнее разговаривать с людьми, Вам много рассказывают. А мы, особенно синодальные архиереи, очень оторваны. Целый день на работе, с народом встречаемся только на богослужениях, но и там не поговоришь. Что Вы слыхали?

Мне пришлось ответить, что большинство людей, с которыми мне пришлось разговаривать, хотят видеть Патриархом митрополита Пимена и думают, что он будет избран. Есть сторонники и у митрополита Никодима, но их меньше, большинство считает, что он слишком молод, а некоторые резко против него.

Митрополит Алексий был явно доволен моим сообщением.

– Да, это правда, – сказал он, – такого молодого Патриарха народ не хочет, а кроме того, митрополит Пимен пользуется всеобщим доверием за благочестие и любовь к богослужению. Ценно также, что он – монах старой школы, в нем жива монашеская традиция, а таких сейчас очень мало.

У меня осталось общее впечатление от беседы с митрополитом Алексием, что он будет всецело поддерживать кандидатуру Пимена. А тем, что, по его мнению, Патриарх не должен быть молод (как Никодим), он давал понять, что исключает себя из возможных кандидатов. (Алексий с Никодимом были ровесники.)

Пришлось мне говорить еще с епископом Филаретом (Вахромеевым) Дмитровским. Он был вторым заместителем митрополита Никодима по Иностранному отделу Патриархии. Как и все сотрудники митрополита Никодима, епископ Филарет был всецело за него, но сознавал, однако, что Патриархом будет Пимен и что сам Никодим это прекрасно понимает.

– Ну, а как он к этому относится? – спросил я.

– Да, может быть, внутри и переживает, но не показывает. Вы ведь знаете, какая у него огромная выдержка, – ответил епископ Филарет.

Было несомненно, что главным, если не единственным, кандидатом является митрополит Пимен и что он будет избран. И хотя многие сочувствуют митрополиту Никодиму, все же маловероятно, что он может быть настоящим кандидатом на избрание.

Но что меня серьезно встревожило и разочаровало, так это то, что помимо этих двух имен не было других кандидатов. «Неужто так уж оскудела Русская Церковь сегодня, что кроме этих двух лиц никого нету?» – не раз задавался я вопросом и спрашивал об этом других. Как я уже говорил, ответы были смущенные, неопределенные и уклончивые… При таких условиях действительно приходилось выбирать между Пименом и Никодимом, и мой выбор склонялся, скорее, в сторону митрополита Пимена: возраст 60 лет, а не 41, любовь и доверие к нему церковного народа, большая стойкость в Православии. Но все же окончательный выбор я откладывал до Собора. «Может выявиться третье лицо», – так думал я.

Скажу еще несколько слов о сочувствии либерально-церковной интеллигенции митрополиту Никодиму. Было бы ошибочным считать его другом интеллигенции или причислять к «культурным» архиереям, какими являются, скажем, архиепископ Антоний (Мельников) Минский, архиепископ Леонид (Поляков) Рижский или архиепископ Михаил (Чуб) Воронежский. Митрополит Никодим обладал природным исключительным умом; конечно, был образован, начитан; с точки зрения богословской – умеренно грамотен. Но подлинной, глубокой культуры у него не было. К интеллигенции он относился приблизительно так: как до революции интеллигенция мутила воду и нападала на Церковь, так и сейчас она опять мутит и критикует. Это отношение к себе чувствовали многие образованные церковные люди, традиционно настроенные интеллигенты (вроде А.В. Ведерникова и работников музея имени Андрея Рублева), и их симпатии были на стороне митрополита Пимена.

Таковы были, в общих чертах, итоги моих впечатлений от поездки в Москву осенью 1970 года.

Встречи, разговоры и письма перед поездкой на Собор

В течение зимы 1970–1971 гг. я находился у себя в Брюсселе, и ко мне продолжали приходить сведения о подготовке Собора и о предстоящих выборах Патриарха. Эти новости, за которыми я продолжал с интересом следить, я черпал отчасти из рассказов владык, приезжавших из Москвы в Брюссель, отчасти – из писем близких мне людей и друзей.

В начале февраля в Брюссель приезжал архиепископ Минский Антоний, и от него мы узнали, что заседания Предсоборной Комиссии происходят в Москве под председательством митрополита Пимена и что на них высказываются различные мнения о процедуре выбора Патриарха. «Но ничего определенного еще не решено», – говорил архиепископ Антоний. С его слов, одни были сторонниками выборов по примеру Собора 1917 г., то есть по жребию из трех кандидатов, выбранных тайным голосованием, а другие – за выборы по большинству голосов, тайным или открытым голосованием (и последние, видимо, составляли большинство).

А меня интересовала личность самого архиепископа Антония. Я все искал «аутсайдера», помимо двух официальных кандидатов, и скажу откровенно, что владыка Антоний произвел на меня в этот приезд еще лучшее впечатление. Я с ним был знаком давно, еще по Упеале, где мы познакомились в 1968 г., на IV Ассамблее Всемирного Совета Церквей. Мы были соседями по комнатам и имели возможность много говорить друг с другом. Он был культурный, тонкий, начитанный (у него была библиотека в 7000 томов), мягкий и вместе с тем, наблюдательный и рассудительный человек. А главное, что в нем не чувствовалось ничего «советского», а только русское, московское. Но насколько все эти качества и достоинства были подходящими для данного момента в истории Русской Церкви и для Патриаршества? Насколько он был для этого стойким и сильным человеком? И насколько он был желателен для остальных?

Сам он мне в Упсале так определял свою линию и взгляды: «…Я очень люблю и ценю владыку Ермогена, но он утопист. Он пишет свои записки Подгорному, Косыгину, Куроедову, доказывает, что по отношению к Церкви нарушается конституция и советские законы о культах. Но он не хочет понять, что если не произойдет общего и резкого изменения режима в СССР (а на это рассчитывать трудно), никакого существенного улучшения положения Церкви быть не может. Наши правители сами прекрасно понимают, что они нарушают законы, но менять своего отношения к Церкви не намерены. Писания архиепископа Ермогена их только раздражают, а Церкви никакой пользы не приносят, только наоборот. Лично я действую иначе! Стараюсь ладить с местными уполномоченными, без крайней необходимости не жалуюсь на них в Москву, в Совет по делам религии. Ведь от этого больше вреда, чем пользы, надо по мелочам и постепенно, на местах, добиваться мелких уступок, которые бывают важнее “громких заявлений и жалоб”… Так я действую, и поверьте, что именно так мне удалось за последние годы открыть пять приходов».

Против такого рассуждения владыки Антония было трудно возражать, но в Москве мои знакомые отзывались о владыке Антонии Минском, как о человеке слабом, неустойчивом, дрожащим перед уполномоченными, и, в частности, о. Всеволод Шпиллер добавлял: «При всех его больших душевных качествах, культуре и как бы “несоветскости”, у него есть один недостаток – он отчаянный карьерист!» Отец Всеволод говорил это с большой горечью, так как сам был долгие годы в дружбе с владыкой Антонием и всячески его восхвалял, говорил о нем как об украшении Русской Церкви.

Позднее я сам стал замечать у владыки Антония, несмотря на всю открытость его к Западу и культурность, некоторое непонимание проблем Православия в Европе. Так, для него наши парижские богословы, например Николай Лосский или Успенский, были только «фанатики-эрудиты», как он выразился во время рассказа о своей заграничной поездке в одном частном доме в Москве. Это его выражение меня, помню, покоробило. И по отношению к нашей Православной Бельгийской Миссии архиепископ Антоний проявил большое непонимание и явное несочувствие (это я понял позднее), но винить его в этом нельзя, он был все же «несвободным» человеком. Но тогда, после его посещения Брюсселя, я склонен был считать его лучшим кандидатом в Патриархи, его личность была для меня значительнее, чем личность Никодима и даже Пимена. Он был человеком «несвободным», но своим, с ним можно было легко говорить, привлекала его душевная мягкость и большая культура. Хочу добавить к его характеристике, что он был монархистом по чувствам, благоговейно относящимся к памяти Императора Николая II («Государя», как он выражался). В личности владыки Антония чувствовалась большая раздвоенность, если не сказать «приспособленчество». Он примирился с фактом существования советского строя, не помышлял о какой-либо борьбе с ним и склонен был ради блага Церкви идти на многое, но не на все (в отличие от других!).

Следующий архиерей из СССР, с которым мне пришлось встретиться в тот период, был митрополит Филарет Киевский и Галицкий. В марте 1971 года он был проездом в Брюсселе. У него не было транзитной визы для

Бельгии, и поэтому его около трех часов не выпускали из аэропорта в город. Я воспользовался этим временем для продолжительной беседы с ним о церковных делах. Мы устроились с ним вдвоем на диване, вдали от других, в помещении таможни аэропорта. Митрополит Филарет сообщил мне нерадостную новость: выборы будут проходить открытым голосованием и, вероятно, будет один кандидат – митрополит Пимен. Он сказал, что это – решение Предсоборной Комиссии. Это известие вызвало во мне бурю эмоций, конечно, я стал энергично восставать и говорить митрополиту Филарету, что такие выборы будут оспариваться всеми свободомыслящими людьми, для всего общественного мнения на Западе такое «открытое» голосование неприемлемо, уж не говоря о том, что оно будет всячески комментироваться недоброжелателями Русской Церкви. Этот вопрос настолько личный и настолько важный, ведь для свободных выборов необходимо тайное голосование! Надо сказать, что для митрополита Филарета вся моя аргументация была, видимо, малодоступна.

Он был неглупый человек, с ясным, но ограниченным умом и узким кругозором, без подлинной культуры, типичный продукт советского строя. Как ни странно, эти качества не мешали ему ладить с людьми на Западе, даже быть любимым и популярным в нашем Патриаршем приходе в Вене, с его аристократическим старо-эмигрантским составом прихожан. Он пробыл там три года в качестве нашего епископа.

На мои доводы по поводу «открытого голосования» он сказал:

– Что они тут понимают… на Западе? Кому нужно их мнение, они все равно всегда против нас!

– Может быть, но тем более не надо давать им повода нападать на Русскую Церковь. Не нужно выставлять себя рабами системы, – возражал я.

Но я понял, что тонкости выборной процедуры, с тайным голосованием и несколькими кандидатами, были ему, привыкшему к советской системе выборов, просто чужды. Далее наш разговор перешел к вопросу о синодальных постановлениях 1961 года, в силу которых, как известно, вся власть в приходах фактически была передана двадцатке и ее административному органу. Причем, настоятель и духовенство не рассматриваются как члены прихода и не могут состоять ни в этой «двадцатке», ни в административном органе, который может их назначить и уволить по своему усмотрению. Для назначения же требуется, все-таки, «благословение» (то есть последующее одобрение архиерея), чего для увольнения не нужно! Вся финансово-экономическая и хозяйственная сторона приходской жизни всецело остается в ведении административного органа и двадцатки (без права настоятеля или епископа вмешиваться в нее).

Двадцатка может решить также вопрос, нужно ли продолжать функционирование приходского храма или следует закрыть его за ненадобностью. «Нам церковь не нужна!» – и сколько таким образом было закрыто приходов в СССР! По этим постановлениям 1961 года ни епископ, ни настоятель, ни прихожане в их совокупности в этот вопрос не имеют право вмешиваться.

Я спросил митрополита Филарета, будет ли рассмотрен вопрос о постановлениях 1961 года и будет ли он серьезно обсуждаться на Соборе.

«Да, – сказал он, – эти постановления будут утверждены!»

Я не поверил своим ушам, стал возражать, а митрополит Филарет начал говорить, что «…во всех странах мира церковное законодательство всегда согласовано с гражданским и не может ему противоречить».

– Ведь у вас в Бельгии статусы Вашей архиепископии тоже согласованы с бельгийским законодательством, – настаивал он.

– Несомненно, – ответил я, – и более того, даже утверждены Королевским указом. Только разница с СССР огромная: бельгийское законодательство представляет церквям и религиозным объединениям свободу внутренней организации согласно их религиозным принципам. В самих законах Бельгии нет ничего, что нарушало бы канонический строй даже нашей Православной Церкви. Более того, мы могли бы, если бы захотели, вообще не регистрироваться и не оформлять нашу церковную жизнь. Но нам это было бы невыгодно с точки зрения прав юридических. А советское законодательство о культах 1929 г., откуда и вытекают постановления 1961 г., нарушает основы канонического строя Православной Церкви!

Мне в продолжение нашего разговора вдруг стало ясно, что митрополит Филарет не в состоянии разобраться в юридических тонкостях и в разнице в законах. Более того, он смотрел на меня с недоверием, и было видно по его лицу, что он мне не вполне верит, будто я говорю неправду.

– Можно ли считать решения Предсоборной Комиссии окончательными или Собор сможет их пересмотреть? – спросил я.

– Да, конечно, Собор, если захочет, сможет их пересмотреть. Но зачем? – как-то вяло ответил митрополит Филарет.

– А как понимать «единую кандидатуру»? Неужели будет запрещено голосовать за кого-нибудь другого? – поинтересовался я.

– Если кто захочет, сможет… но если будет единая кандидатура, то вряд ли кто так поступит, дабы не нарушать церковного единства.

Разговор с митрополитом Филаретом произвел на меня неприятное и нерадостное впечатление. Я продолжал надеяться, что Предсоборная Комиссия не вынесла еще своих решений. Но мои надежды не оправдались, вскоре я получил официальные документы, и в письме Патриаршего Местоблюстителя митрополита Пимена на мое имя от 16 марта сообщалось следующее (я не привожу письма целиком, а только главные моменты):

Поместный Собор, в соответствии с решениями Священного Синода от 25 июня 1970 г. и Предсоборной Комиссии от 10 ноября 1970 г., имеет быть в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре с 30 мая по 2 июня 1971 г. Согласно прилагаемой к этому письму программе предусматривается завершение всех торжеств 6 июня.

Извещая об этом Ваше Высокопреосвященство, Мы братски настоящим Посланием Нашим приглашаем Вас, одного клирика из Бельгии и одного мирянина из Голландии (или одного клирика из Голландии и одного мирянина из Бельгии) прибыть в Москву и быть членами Поместного Собора. Для Вашего сведения сообщаем, что епископ Роттердамский Дионисий также приглашен в качестве члена Собора. Одновременно направляем Вам информацию о имевших место заседаниях Предсоборной Комиссии.

В прилагаемой информации сообщалось, что Предсоборная Комиссия на своем заседании 10 февраля приняла следующее решение:

Учитывая древнюю практику Русской Православной Церкви и принимая во внимание, что на заседании 10 ноября 1970 г. Предсоборная Комиссия приняла постановление рекомендовать рабочим группам в своей работе по подготовке Собора 1971 г. руководствоваться практикой и опытом Собора 1945 г., иметь на Поместном Соборе 1971 г. практику избрания Патриарха Московского и всея Руси – открытым голосованием по формуле Поместного Собора 1945 г.

Прошло несколько дней, и мною была получена новая информация за подписью митрополита Алексия Таллиннского и Эстонского. Он был заместителем председателя Комиссии по подготовке Поместного Собора.

На очередном заседании 24 марта 1971 года Комиссия по подготовке Поместного Собора Русской Православной Церкви приняла следующие решения:

1. Провести собрания клира и мирян в епархиях РПЦ для избрания членов Поместного Собора и обсуждения других вопросов после праздника Святой Пасхи.

Протоколы этих собраний с решениями, кто именно избран членом Поместного Собора от клира и мирян, должны поступить в Пред соборную Комиссию не позднее 10 мая с.г.

2. Перед открытием Поместного Собора созвать Архиерейское Совещание по вопросам, связанным с проведением Поместного Собора РПЦ.

Далее сообщалось, что Предсоборная Комиссия заслушала и приняла к сведению следующую информацию:

1. В Пред соборную Комиссию обратились многие Епархиальные Преосвященные с предложением выдвинуть только ОДНОГО КАНДИДАТА на пост Предстоятеля нашей Церкви в лице Патриаршего Местоблюстителя Высокопреосвященного митрополита Крутицкого и Коломенского Пимена. Все обращающиеся с этой просьбой твердо уверены, что он как ближайший сподвижник в Бозе почившего Святейшего Патриарха Алексия будет достойным преемником и продолжателем его деятельности на Первосвятительском Престоле.

2. Такие письменные предложения в адрес Предсоборной Комиссии поступили от постоянных членов Священного Синода Преосвященных Митрополитов: Ленинградского Никодима, Киевского Филарета и Таллиннского Алексия.

От Преосвященных Митрополитов: Орловского Палладия, Алма-Атинского Иосифа, Ярославского Иоанна.

От Преосвященных Архиепископов: Уфимского Иова, Житомирского Палладия, Псковского Иоанна, Казанского Михаила, Калининского Иннокентия, Воронежского Михаила, Ивано-Франковского Иосифа, Горьковского Флавиана, Одесского Сергия, Курского Серафима, Виленского Антония.

От Преосвященных Епископов: Оренбургского Леонтия, Владимирского Николая, Кишиневского Варфоломея, Черниговского Владимира, Смоленского Гедеона, Самаркандского Платона.

3. В адрес Предсоборной Комиссии поступает множество аргументированных писем от Преосвященных Архипастырей, рядовых клириков, исполнительных органов и отдельных верующих различных епархий нашего Отечества с выражением поддержки решений Архиерейского Собора 1961 года и с предложением утверждения их на Поместном Соборе 1971 года. Можем сообщить, что аналогичные предложения по данным вопросам продолжают поступать.

Я так подробно и пунктуально передаю содержание этих двух писем потому, что в ЖМП решения Предсоборной Комиссии от 10 февраля и 24 марта приведены настолько кратко (урезано), что невозможно понять, что собственно решено (см. ЖМП, № 3, с. 1, 4.). А в сообщении о решении 10 февраля абзац об открытом голосовании был просто выпущен. Видимо, кто-то совсем не хотел, чтобы содержание этих постановлений стало заранее широко известно.

Первая информация – об открытом голосовании – меня глубоко огорчила, а второе сообщение – о «единой кандидатуре» и одобрении бесправных постановлений 1961 года о приходах – меня буквально взорвало и наполнило негодованием! Точно бомба разорвалась или будто я получил оплеуху. До сего времени я молчал и не вмешивался в ход работы Предсоборной Комиссии, так как не был ее членом, да и мнения моего она не спрашивала. Но сейчас я решил высказаться открыто и письменно, тем более, как выходит из подписей этих «деклараций», многие архиереи, клирики и миряне уже высказались и единодушно поддержали открытое голосование и единую кандидатуру. Я негодовал на архиереев, считал их если не предателями, то, во всяком случае, конформистами, радовался, что среди их имен не встретил имен людей, мною уважаемых и ценимых, таких как Антоний Минский, Павел Новосибирский, Леонид Рижский и т. д.

Как бы то ни было, я решил написать митрополиту Никодиму письмо следующего содержания:

Его Высокопреосвященству,

Высокопреосвященнейшему Никодиму

митрополиту Ленинградскому

и Новгородскому, Председателю ОВЦС[5]

Московской Патриархии

19 апреля 1971 г. Брюссель

Христос Воскресе!

Сообщаю Вам, что мною было своевременно получено письмо Высокопреосвященнейшего Патриаршего Местоблюстителя митрополита Крутицкого и Коломенского Пимена от 6-го марта 1971 г. за № 422 с приложением информации о работе Подготовительной Комиссии Поместного Собора.

Сегодня я получил в дополнение письмо Преосвященного Ювеналия от 12 апреля 1971 г. за № 601 с дополнительной информацией о заседании той же комиссии от 24 марта, подписанной Высокопреосвященнейшим митрополитом Алексием.

По поводу сообщаемых в информации сведений считаю своим долгом высказать Вам свое мнение.

1. Приветствую всецело решение о созыве Архиерейского Совещания перед открытием Поместного Собора. Выражаю твердую надежду, что в нем будут участвовать все правящие епископы Русской Церкви, в том числе и проживающие за границей.

Отдел Внешних Церковных сношений.

Прошу, чтобы приглашения на Архиерейское Совещание были бы присланы своевременно в целях получения виз. А также, чтобы и дата открытия совещания была бы нам сообщена, как только она выяснится.

2. Должен сказать, что я не могу согласиться с постановлением Подготовительной Комиссии об избрании Патриарха посредством открытого голосования, поскольку этот выбор носит личный характер, и только тайное голосование может обеспечить подлинную свободу выборов. Только тайное волеизъявление может придать выборам Патриарха неоспоримый характер. Аргументы, выдвигаемые в пользу открытого голосования представляются мне неубедительными. Считаю сейчас нецелесообразным разбирать их подробно, так как постановление Подготовительной Комиссии об открытом голосовании является простым предложением, которое Поместный Собор, в качестве высшей административной и духовной власти в Русской Церкви, должен будет или принять, или отменить, или видоизменить.

Только Поместному Собору принадлежит окончательное слово о способе выбора Патриарха (открытым или тайным голосованием).

3. Еще менее приемлемым для меня является предложение группы архиереев о выдвижении только одного кандидата в Патриархи в лице митрополита Пимена. Все мы с глубочайшим уважением и искренней любовью относимся к Высокопре-освященнейшему Местоблюстителю, высоко ценим его заслуги перед Русской Церковью, считаем его достойным кандидатом в Патриархи, но ограничить выбор будущего Патриарха одним лицом я считаю совершенно недопустимым. Выборы превратятся в чистую формальность, и нечего собираться Собору, чтобы эту фиктивную формальность проделать. Более того, считаю, что система единой кандидатуры оскорбительна и унизительна, как для членов Собора (вынужденных голосовать против своей воли, если они не согласны с предложенной кандидатурой), так и для самого кандидата. Ведь он будет выбран не за свои достоинства, а потому что ни за кого другого нельзя будет проголосовать.

4. Мысль о том, что решения так называемого «Архиерейского Собора 1961 г.» должны быть внесены на рассмотрение предстоящего Поместного Собора, можно только приветствовать. Но только не в смысле, конечно, их «поддержки» и «утверждения», как это предлагается некоторыми, а наоборот – необходимо их критически пересмотреть, исправить и даже частично отменить в целях согласования их с каноническим строем Православной Церкви и потребностями церковной жизни. И хочу напомнить, что необходимость рассмотрения постановлений 1961 г. на грядущем Поместном Соборе признавалась самими участниками совещания 1961 г.

5. Наконец, Собор должен рассмотреть решение Священного Синода от 16 декабря 1969 г. о допущении к Таинствам Православной Церкви (в частности, ко Святому Причастию) римо-католиков. Своей неясностью оно внесло немалое смущение в умы православных верующих и дало повод другим православным автокефальным Церквям жестоко нападать на Русскую Православную Церковь, что немало повредило ее доброму имени.

6. Поэтому считаю необходимым пересмотреть и уточнить на предстоящем Поместном Соборе синодальное решение в целях сохранения чистоты Православия и ограждения нашей Церкви от нападок на нее недругов.

Вот то, о чем вкратце я счел своим епископским долгом написать Вашему Высокопреосвященству в ответ на присланный мне ОВЦС информационный материал в связи с предстоящим Поместным Собором. С высказанными в этом письме мыслями, взглядами и убеждениями прошу поставить в известность как членов Подготовительной Комиссии, так и членов Священного Синода с Высокопреосвященнейшим Патриаршим Местоблюстителем во главе. Этих убеждений я, с Божией помощью, надеюсь держаться и на Соборе.

Испрашиваю Ваших братских и святых молитв, остаюсь с любовью о Господе Воскресшем

Василий, архиепископ

Брюссельский и Бельгийский

Хотя я и просил в своем письме митрополита Никодима ознакомить с его содержанием митрополита Пимена и членов Предсоборной Комиссии, тем не менее, зная, что часто такого рода письма задерживаются в Иностранном отделе и далее не пересылаются, я послал копии Патриаршему Местоблюстителю, архиепископам Минскому Антонию, Новосибирскому Павлу, Рижскому Леониду и епископу Саратовскому Пимену. Хотя все эти письма я послал заказными, никаких письменных ответов я не получил, но уже на Соборе мне стало известно, что все они дошли до адресатов. Я счел своим долгом послать копии письма нашему Экзарху митрополиту Антонию, епископу Петру Корсунскому и епископу Дионисию Роттердамскому. Зная, что представители Православной Церкви в Америке будут присутствовать на Соборе, я послал подобную копию архиепископу Сан-Францисскому Иоанну (Шаховскому). От всех, кто жил на Западе, я получил самые одобрительные и сочувственные ответы и отзывы на мое письмо митрополиту Никодиму.

25 мая 1971 года. Москва

Во вторник, 25 мая, около шести часов вечера, я прибыл самолетом Аэрофлота в Шереметьевский аэропорт Москвы. Из Брюсселя я вылетел один, так как два других соборных члена от нашей епархии, диакон Сергий Рейнгарт и В.Е. Драшусов, не участвовали в Архиерейском Совещании 28 мая и поэтому вылетали на три дня позже. В Амстердаме ко мне присоединился мой викарный епископ Дионисий Роттердамский, и мы в самолете, хотя и с некоторой осторожностью перед возможными микрофонами, много беседовали с ним о предстоящем Соборе. Между нами обнаружилось полное согласие во взглядах, хотя владыка Дионисий, как один из самых молодых епископов по хиротонии, да к тому же и советский гражданин (после последней войны, до этого он был эмигрантом), опасался открыто высказывать свои взгляды на предстоящем Соборе.

В самолете я разговорился с сидящим рядом с нами инженером из Киева, лет сорока, возвращающимся с какого-то научного конгресса. Насколько он был верующим и церковным человеком, трудно сказать, во всяком случае, он был на пасхальной заутрене во Владимирском соборе и знал по имени Киевского митрополита Филарета. Инженер живо интересовался предстоящим Собором и выборами Патриарха.

– Наверное, будет несколько кандидатов, а кто намечается? Выборы будут, конечно, тайные? – спросил инженер.

Мне было стыдно отвечать, что, по-видимому, будет всего один кандидат – митрополит Пимен (в лучшем случае, еще Никодим) и что выборы будут открытыми.

На лице моего собеседника изобразилось недоумение и разочарование.

– А почему так? – спросил он. – Разве это по церковным правилам?

– Нет, – ответил я. – Но еще ничего не решено окончательно, все зависит от самого Собора.

Инженера мой ответ несколько успокоил.

По приезде, при прохождении паспортного контроля в аэропорту со мною произошел небольшой инцидент, истинный смысл которого мне был долгое время неясен. Лейтенант-пограничник пристально всматривался в мой паспорт и вертел в руках листок моей визы, спрашивал (почему-то), откуда я приехал и какова цель моего приезда… Я сказал, что прилетел из Бельгии по приглашению Патриархии, на Собор.

– Подождите! У Вас что-то виза не в порядке!

Заставил меня подождать еще, а потом подозвал находившегося рядом майора и передал ему молча мой паспорт и визу. При этом я заметил, что он ему ничего на говорил и не спрашивал. Майор взял мой паспорт, отошел в сторону, встал ко мне спиной (я не видел, что он делал), но не прошло и трех минут, как он повернулся ко мне и сказал:

– Все в порядке, но пройдите к следующему окошку контроля.

Он заставил меня прождать еще некоторое время у этого окна, потом подошел и сам выдал мне мой паспорт. Смысл этих манипуляций мне был непонятен, виза у меня была в полном порядке.

– Вы, наверное, на Собор приехали? – спросил он меня. – Какие будут кандидаты? Говорят, что многие хотят Пимена?

– Митрополита Пимена, – поправил я его. – Да, его многие желают.

– А какие другие кандидаты?

Признаться, мне было стыдно отвечать на этот вопрос, что, видимо, будет только один кандидат, митрополит Пимен, и я сказал нечто неопределенное. Но отрадно было вновь почувствовать, что выборы Патриарха живо интересуют советских людей. Но почему лейтенант пытался оспаривать законность моей визы, понять не могу. Может быть, у него была инструкция не допускать меня в это время в СССР, а может, по неопытности профессиональной? Все остальные формальности прошли гладко, никакого осмотра багажа и обычное заполнение декларации о валюте.

По прохождении контроля меня и епископа Дионисия (у него никаких проблем с паспортом не было) встретили представители Патриархии и служащие Иностранного отдела: священник Владимир Есипенко и диакон Андрей Юрченко. Выяснилось, что из-за многочисленных делегаций, приглашенных на Собор, администрации Патриархии было трудно выделить для каждого заграничного архиерея особого сопровождающего. Поэтому о. Владимир был назначен сопровождать как меня, так и епископа Дионисия, чему я был безмерно рад, так как мне это давало больше свободы в передвижениях.[6] Меня также приехал встречать мой старший брат Игорь Александрович Кривошеин, живший в то время с семьей в Москве. И мы все вместе, с о. Владимиром Есипенко, епископом Дионисием и моим братом, отправились на машинах в гостиницу «Россия». Из разговоров по дороге выяснилось, что многие архиереи, в том числе наш Экзарх, митрополит Антоний, уже прибыли в Москву, хотя большинство еще не съехалось.

Не стану описывать гостиницу «Россия», в которой я остановился впервые. Грандиозная по размерам, с ее бесконечными коридорами и огромными «банкетными» залами, с претензиями на ультро-модерн в обстановке; в ней, как, впрочем, и во всех советских гостиницах, всегда что-то не действовало. То электричество в номере, то вода в кранах или в уборной… Зато телефон работал всегда безотказно, и можно было говорить из номера непосредственно с городом или даже с заграницей.

Как и другим архиереям, мне предоставили отдельный номер; к сожалению, духовенство и миряне, прибывшие на Собор, помещались в номерах на двоих. Наиболее «важные» гости Собора были размещены в западном корпусе, самом роскошном, а «сверхважные» были поселены в гостинице «Советская» (бывшем «Яре»), перестроенной после революции, увеличенной и считавшейся самой фешенебельной по тем временам в Москве. Среди гостей этого отеля были Патриарх Александрийский, а также американские делегаты Виллебрандс и Блейк. Впрочем, как мне объяснили позднее, это странное расселение, или изоляция «сверхважных» гостей от других членов, было сделано специально, дабы они не могли общаться с членами Собора и находились под специальным контролем.

Но в самой гостинице «Россия» никакого видимого контроля не было, и мы могли свободно видеться друг с другом и переговариваться по телефону.

В первые дни, когда еще не съехались все приглашенные, мы все столовались в одном из больших ресторанных залов, а позднее – в огромном «банкетном» зале. Обедали в три часа дня, а ужинали вечером поздно, около девяти часов. Еда в первые дни была сравнительно скромной и без вина, а с переходом в «банкетный» зал – более изысканной и с винами (болгарскими и румынскими). В гостинице был размещен своеобразный «штаб» Патриархии (с сотрудниками Иностранного отдела) по координации и помощи всем гостям. Он обеспечивал нас автомобилями, шоферами, размещением по гостиничным номерам и пр. Во главе этого «штаба» стоял протоиерей Михаил Сырчин. Я его знал по его недавнему посещению Брюсселя вместе с архиепископом Минским Антонием. Архиепископ Антоний отзывался о нем как о «менее хорошем», по сравнению с другим его спутником, протоиереем Михаилом Турчиным. Подобная характеристика о. Михаила Сырчина строилась на том основании, что когда архиепископ Антоний прибыл в Брюссель с «визитом», о. Михаил в первые полчаса позвонил в советское посольство и сообщил о прибытии их делегации. Ко всему прочему, во время их пребывания в Брюсселе о. Михаил Сырчин вел себя так, что можно было подумать, что он был доверенным лицом в советских учреждениях. Но он был, ко всему прочему, человеком обаятельным, деловым, энергичным и производил впечатление, скорее, симпатичного человека. На него была возложена довольно трудная и ответственная миссия во время Собора.

Мне дали его «секретный» телефон, потому что официальный номер телефона постоянно был занят. В будущем это мне помогло: если мне нужно было договориться о некоторых встречах, я мог ему звонить непосредственно. Хотя чаще всего я прибегал к помощи сопровождавшего меня священника Владимира Есипенко.

В день приезда размещение в гостинице, паспортные формальности (паспорта, как обычно, отбирали) заняли столько времени, что было поздно ехать в церковь. Мне хотелось на вечернюю службу Отдания Пасхи, я был очень огорчен. Вместо службы пришлось пойти на ужин в ресторанный зал гостиницы, где я встретил приехавших на Собор архиереев – митрополита Филарета Киевского, архиепископа Ионафана Тамбовского, бывшего Экзарха в Америке, епископа Варфоломея Кишиневского, епископа Феодосия Черновицкого, епископа Савву

Переяславского и нашего Экзарха митрополита Антония. Было приятно встретиться со старыми знакомыми, но в этот вечер особенно интересных разговоров не получилось, тем не менее, мы смогли обсудить несколько важных моментов. Митрополит Антоний сказал, что на следующий день будет встречаться с митрополитом Никодимом и что эта инициатива исходила от последнего. Владыка Антоний сказал, что собирается говорить по всем острым вопросам: тайное голосование, единая кандидатура, постановления 1961 г. Более того, он добавил, что хочет попросить о встрече с Куроедовым и объяснить ему, какое отрицательное впечатление производит на Западе выбор Патриарха открытым голосованием, и что это, в конце концов, невыгодно даже для престижа советского правительства. Скажу прямо, что я тут же выразил сомнение в эффективности разговора с Куроедовым и добавил, что «лично я ни с Куроедовым, ни с Макарцевым встречаться и обсуждать эти темы не намерен». Я спросил митрополита Антония, как он отнесся к моему письму к митрополиту Никодиму. Он ответил, что вполне одобрил его содержание, и, по его словам, ряд архиереев в СССР, а именно: архиепископ Вениамин Иркутский, архиепископ Павел Новосибирский, архиепископ Леонид Рижский, архиепископ Кассиан Костромской и епископ Михаил Астраханский – письменно высказали Предсоборной Комиссии свое несогласие с постановлениями 1961 г. и настаивали на их пересмотре. «Видимо, Ваше письмо вселило в них надежду и смелость», – добавил владыка Антоний.

Присутствующий при нашем разговоре отец Всеволод Шпиллер, живо на все реагировавший, обратился ко мне с вопросом:

– А Вы читали записку архиепископа Вениамина Иркутского?

– Конечно, нет, – ответил я, – откуда же я мог ее достать, она за границей неизвестна.

– Да Вы попросите ее в Предсоборной Комиссии, они Вам обязаны дать, ведь это официальный документ.

– Что Вы! – сказал я. – Бесполезно спрашивать, все равно не дадут. Постараюсь достать ее другим путем.

Далее отец Всеволод сказал, что всех архиереев, подавших записки против постановлений 1961 г., вызывали в Москву в Предсоборную Комиссию и строго внушали им не выступать на Соборе против этих постановлений, «потому что они вытекают из советского законодательства о культах, и оспаривание их будет поэтому рассматриваться как антисоветский акт».

Точно то же самое внушали архиереям и в Совете по делам религии. «Кто будет противиться постановлениям о приходах, сломает себе ногу», – сказал Макарцев, по словам о. Всеволода Шпиллера.

Особенно строго говорили с архиепископом Павлом, так как кроме возражений против постановлений 1961 года он «собирал материал против митрополита Пимена» – имелся в виду указ Патриарха о недопущении к Причастию верующих в районах, затронутых холерой. А так как архиепископ Павел твердо стоял на своем и заявлял о намерении выступить на Соборе, его предупредили: «Смотрите, Вы и на Собор не попадете! Против Вас поступили обвинения в безнравственном поведении, одновременно по церковной и по гражданской линии… а для расследования нами послан в Вашу епархию Михаил Казанский. Если ревизия подтвердит обвинения, Вы будете уволены и на Соборе Вас не будет».

По словам о. Всеволода, в результате подобных разговоров архиепископ Павел уехал из Москвы в Новосибирск разбитым и нравственно и физически (он очень болезненный). Сейчас «ревизия» и проверки, происходившие в отсутствие (!) владыки Павла, закончились, но результаты ее неизвестны.

Я спросил о. Всеволода относительно архиепископа Ермогена (бывшего Калужского). Он ответил мне, что архиепископ Ермоген, конечно, против постановлений 1961 года и выбора Патриарха открытым голосованием и что он тоже писал в Предсоборную Комиссию. Более того, он дважды бывал в Москве, был принят митрополитом Пименом, долго с ним беседовал, Пимен его даже пригласил обедать, казалось, что между ними наладились добрые отношения. Но потом почему-то все разладилось, и сейчас архиепископ Ермоген перестал бывать в Патриархии.

– Может, на митрополита Пимена было оказано давление со стороны Совета, может, от него потребовали прекратить сношения с архиепископом Ермогеном? – спросил я о. Всеволода.

– Трудно сказать, – ответил мне о. Всеволод. – Дело в том, что в правительственных сферах на высшем уровне существуют два течения. Одно – более жесткое. Его представители считают, что Церковь нужно всячески ограничивать и теснить. А другое – более мягкое. Его представители полагают, что поскольку существование Церкви при советском строе есть реальный факт, то из этого нужно сделать выводы и прекратить ненужное на нее давление, потому что это приводит только к напряжению.

– Видимо, нужно дать Церкви настоящее, правовое положение в современных условия России, а не фиктивное? – сказал я.

– Эта двойственная политика и разногласия выразились и по отношению к Собору, по отношению к выборам Патриарха. А Куроедов лично – сторонник более твердой линии. Он настоял на том, чтобы было предписано открытое голосование и утверждение постановлений 1961 г. и чтобы Собор протекал по строго предначертанной программе.

– А другие ему возражали? – спросил я.

– Да, голоса раздавались, хоть и малые. Говорилось, что это вызовет протесты и вообще не пройдет. Многие ссылались на Ваше письмо, ведь его многим удалось прочитать в «самиздате». Но Куроедов ответил, что ручается лично, что ничего не произойдет, все промолчат, никто не вступится, – грустно произнес о. Всеволод.

Чтобы закончить мой пересказ этого разговора за ужином, хочу добавить, что от моего брата Игоря, который тоже был здесь, я узнал, что Краснов-Левитин осужден на три года и что он прекрасно держится на суде. Мой брат добавил, что он слышал о верующих Нарофоминска, которые судились с местной газетой, но проиграли процесс. Защитником их был Краснов-Левитин.

26 мая

На следующее утро, в среду, 26 мая, на Отдание Святой Пасхи, я предполагал поехать в церковь на литургию, но ко мне в номер позвонил о. Михаил Сырчин и попросил меня никуда из номера не отлучаться, так как митрополит Никодим хочет меня сегодня видеть. Отец Михаил сказал, что митрополит Никодим еще не приходил в Отдел и что они сами не знают его расписания на сегодняшний день, но как только он придет, они мне перезвонят. Пришлось ждать. Только около трех часов стало известно, что митрополит Никодим просит прибыть меня к нему в Отдел к 16 ч. 15 мин. дня.

Он принял меня у себя в кабинете Иностранного отдела в назначенное время. Предложил чаю.

– Прежде всего, – начал он, – решим срочные вопросы. Завтра Вознесение. Где Вы хотите служить сегодня всенощную, а завтра литургию?

Не желая слишком высказывать своих предпочтений, я сказал, что это для меня безразлично.

– В таком случае предлагаю Вам служить в Сокольниках. Это один из самых больших храмов Москвы, – сказал митрополит Никодим.

– Хорошо. Но, может быть, я буду там служить всенощную, а литургию где-нибудь поближе?

– Хотите у Ильи Обыденного? – спросил он.

– Раз Вы так спрашиваете, – ответил я, – тогда у Николы в Кузнецах, если это возможно (это церковь о. Всеволода Шпиллера).

– А почему же нет, конечно, возможно, раз Вы этого желаете, – сказал митрополит Никодим и тут же отдал соответствующие распоряжения.

После этого он приступил к делу.

– Владыко, – произнес он, – я читал Ваше письмо и должен сказать, что я с Вами не согласен.

– Почему?

– Во-первых, начнем с того, что Вы пишете о Причащении католиков. Это недостаточно животрепещущий вопрос, чтобы его поднимать и обсуждать на Соборе.

– Нет, я с Вами не могу согласиться, это очень важный вопрос, но я готов принять Ваши доводы, что есть более срочные вопросы, и поэтому я не буду на Соборе возбуждать темы о Причастии римо-католиков. Оставим это и перейдем к другим. Вы можете определенно заверить, что на Соборе не будет «единой кандидатуры», за которую все будут вынуждены голосовать, и что будет выбор? – прямо спросил я его.

– Вот Вы пишете о единой кандидатуре. Откуда Вы взяли? Никакой «единой кандидатуры» нету! – воскликнул митрополит Никодим.

– Как откуда? Из официальной информации, присланной нам и подписанной митрополитом Алексием Таллиннским! Там буквально говорится о предложении выдвинуть только одного кандидата, – сказал я.

Лицо митрополита Никодима сморщилось, он сделал гримасу, будто бы проглотил что-то противное.

– Это все митрополит Алексий путает. Пока информационные бюллетени редактировались нашим Отделом, они, по крайней мере, были точными и понятными. А с тех пор, как под предлогом предстоящего Собора редактирование их взял на себя митрополит Алексий, в них ничего нельзя понять. Составляются безграмотно. Просто стыдно читать! – митрополит Никодим настолько разволновался, что встал из-за стола и подошел к окну. – На самом деле никакой обязательной «единой кандидатуры» не будет. Каждый сможет свободно голосовать за кого хочет…

– Хорошо, – сказал я, – потому что сообщение о единой кандидатуре вызвало у нас всеобщее возмущение и негодование. Вы, значит, определенно можете нас заверить, что на Соборе не будет речи о «единой кандидатуре» и что будет выбор?

– Могу, – ответил митрополит Никодим, – но сами посудите, мы много обсуждали между собой, кто может быть избран в Патриархи. И кроме Пимена, никого не могли найти подходящего. Если Вы знаете – указывайте. Вот, берите календарь, в нем портреты всех епископов, выбирайте сами, говорите, кто из них, будучи старше пятидесяти лет, был бы подходящим для выбора Патриархом?

Сказав «старше 50 лет», митрополит Никодим исключил из возможных кандидатов себя и таких членов Синода, как митрополит Таллиннский Алексий и Киевский Филарет. С этим я был согласен, и это облегчало разговор. Тем не менее, я был поставлен в затруднение вопросом митрополита Никодима. Во-первых, потому что мне не хотелось называть такие имена, как архиепископ Ермоген или Павел Новосибирский, чтобы не компрометировать их и не раскрывать преждевременно свои карты перед митрополитом Никодимом, ведь я не выяснил еще из общения с другими епископами, насколько реальны и возможны эти кандидатуры. Впрочем, сказав «возьмите календарь», митрополит Никодим тем самым исключил кандидатуру архиепископа Ермогена, так как он, находясь на покое, не был помещен в Патриаршем календаре последних годов. Архиепископа Павла я не хотел упоминать также потому, что предвидел, что услышу в таком случае от митрополита Никодима все эти пошлости о ревизии из-за «безнравственного поведения» по жалобам как церковных, так и гражданских властей. Этим обвинениям я не верил и считал, что они подстроены, чтобы помешать архиепископу Павлу выступать на Соборе. Но главное, я сам в глубине души по разным причинам не считал ни их, ни каких-либо других архиереев подходящими, во всяком случае, более подходящими, чем митрополит Пимен.

Все же я сказал митрополиту Никодиму:

– А чем же не подходит владыка Антоний Минский? Ему, правда, всего 47 лет, но это небольшая разница. Хороший, культурный архиерей, управляет удачно большой епархией в 425 приходов, значит, имеет опыт.

Митрополит Никодим засмеялся в ответ:

– Что Вы, Владыко, какой же он Патриарх? Сами знаете.

Должен сказать, что, зная робость и слабохарактерность архиепископа Антония, я внутренне согласился с митрополитом Никодимом, не стал ему возражать, а только сказал:

– Владыка Леонид Рижский тоже как будто подходящая фигура…

На этот раз лицо митрополита Никодима выразило почти негодование.

– Да Вы не знаете, Владыко, какой это интриган! Он у нас в Патриархии заведовал хозяйственным отделом, так его прогнали за его интриги!

Я был не согласен с такой оценкой архиепископа Леонида. Правда, я слыхал, что у него трудный и капризный характер. Но, с другой стороны, такой хороший священник, как о. Борис Старк в Ярославле и ревнители духовной жизни из московской интеллигенции (поэтесса Н.А. Павлович, мои двоюродные сестры Надежда А. и Ольга А. Кавелины) с восторгом отзывались о владыке Леониде. Они все говорили о нем как о глубоко духовном человеке монашеского духа, сумевшем сохранить в своей епархии два женских монастыря, лучших во всей России. Впрочем, они мне говорили, что в нем присутствует некоторая болезненность и запуганность, а в силу этих черт мог бы он быть Патриархом… не знаю. Я счел, тем не менее, необходимым защитить его кандидатуру перед митрополитом Никодимом и потом продолжил мою мысль.

– Владыко, дело не в именах. Я лично ничего не имею против митрополита Пимена, действительно считаю его наиболее подходящим кандидатом, хотя не единственным. Но поймите, я решительно возражаю против способа его избрания открытым голосованием. Ведь это вопрос личный, а тем самым не должно происходить давления при выборе. Правда, в канонах ничего не говорится о тайном голосовании, и трудно выяснить, как происходили в древности выборы, но в наше время открытое голосование личного характера недопустимо и вызовет всеобщее недоумение и осуждение! Свобода и каноничность выборов Патриарха будут всеми оспариваться, и особенно на Западе. А ведь это не в интересах Русской Церкви. При тайных выборах все равно пройдет Пимен, а если найдутся голоса в пользу других кандидатов, то тем лучше, это будет доказательством свободы выборов. Вообще-то лучше, чтобы митрополит Пимен прошел не единогласно, потому что в этом случае он будет обладать единоличной властью, а ведь неизвестно, насколько он будет способным правителем.

– Ах, Владыко, Вы все рассуждаете по-западному, по-брюссельски, – сказал мне, улыбаясь, митрополит Никодим, – а мы рассуждаем по-здешнему. Вы должны понять, что в современных условия здесь никто не будет осуждать открытое голосование! А у вас там, на Западе, что бы мы ни сделали, всегда будут нас осуждать.

– Нет, – ответил я, – и у вас открытое голосование и единая кандидатура вызывает недоумение и неодобрение.

И я рассказал о моем разговоре с киевским инженером в самолете и с майором в аэропорту.

– Пускай Ваш инженер скажет, как происходят выборы в его институте, где он служит, – вскричал митрополит

Никодим. – Открытое или закрытое голосование у них?! Почему он там молчит, а лезет в церковные дела, которые не знает и куда его не приглашают и не спрашивают!

Эта реакция на мои слова была характерным примером манеры спорить с людьми у митрополита Никодима. Вместо того, чтобы разобрать и опровергнуть аргумент противника по существу, он делал демагогический выпад персонального характера, уводящий внимание от основного предмета спора. Прием более уместный на митинге, чем в серьезной дискуссии.

– Владыко, – возразил я, – да неужто в Церкви все должно быть, как в каком-то институте?

Но митрополит Никодим будто ничего не слышал и продолжал с жаром говорить.

– Объективно говоря, за исключением Патриарха Тихона, выборы которого канонически неоспоримы, ни один из наших Патриархов не был выбран в согласии с канонами… Ни Патриархи XVII века, ни Патриархи Сергий и Алексий. А между тем, все они считались законными Патриархами. Так что сегодня, производя выборы открытым голосованием, мы не нарушаем церковных правил больше, чем это делалось раньше. Скажу даже, что в интересах нашей Церкви сегодня мы считаем более целесообразным открытое голосование. А Ваши опасения, что будущий Патриарх начнет давить своею властью, беспочвенны. Мы его достаточно узнали на деле с тех пор, как он стал Местоблюстителем и стал председательствовать в Священном Синоде. Он человек мягкий, не склонный к диктаторским замашкам, выслушивает чужие мнения и хочет сотрудничать со своими собратьями. Вообще с ним легко работать.

Странно, но я заметил, что во время нашего разговора (в отличие от прежних) митрополит Никодим ни разу не позволил себе критически отозваться о митрополите Пимене. Видно было, что он искренне поддерживает его кандидатуру.

После того, как мы выпили поданный нам чай с печеньем, наш разговор перешел к главному вопросу – постановлениям 1961 года о приходах.

Эта тема должна была быть рассмотрена на Совете обязательно, а эти постановления я начал критиковать как с канонической, так и с церковно-практической стороны уже давно.

– Разве я когда-нибудь говорил, – сказал митрополит Никодим, – что эти постановления прекрасны и благодетельны для Церкви? Никогда! Более того, если на Соборе кто-нибудь станет утверждать это, я его остановлю. Но поверьте, Владыко, уверяю Вас, ничего не поделаешь… Они соответствуют законам о культах 1929 года и в точности из них вытекают. Правительство СССР настаивает на приведении церковного законодательства в согласие с гражданским. В свое время об этом было письмо Совета Министров в Совет по делам Церкви, и на основании этого требования Архиерейское Совещание 1961 года приняло эти постановления.

– Но послушайте, Владыко, – прервал я его, – это не было законное Архиерейское Совещание.

– Почему? – искренне удивился митрополит.

– Да потому что на него не были приглашены все архиереи, как это полагается делать. Ни владыка Антоний, ни я, ни вообще заграничные архиереи на него приглашены не были. А другие архиереи, которых оповестили об этом поздно, были приглашены на празднование преподобного Сергия и только поздно вечером, после всенощной, узнали, что на следующий день будет Архиерейское Совещание, но о чем – им не сказали! Они были застигнуты врасплох и были совершенно не подготовлены к обсуждению вопроса, – пытался объяснить я митрополиту Никодиму.

– Все это неточно. Вопрос о приходах обсуждался еще с весны 1960 года, когда Синод издал и разослал повсюду свое постановление о приходах, принятое потом на Архиерейском Совещании. Так что приехавшие на него в июле архиереи были хорошо знакомы с вопросом. Ну а что не были приглашены «заграничные» епископы, так это потому, что новые постановления касались только приходов в пределах Советского Союза.

– Это не совсем так, – возразил я, – на Архиерейском Совещании 1961 года рассматривался также вопрос о вхождении Русской Церкви во Всемирный Совет Церквей. А это касается не только Церкви на территории СССР, но Русской Церкви вообще. А раз, по-Вашему, постановления 1961 года нас не касаются, то почему же сейчас нас пригласили в Москву и Вы хотите, чтобы мы их одобрили? Я не вижу здесь логики.

– Мы вас пригласили, потому что сейчас – выборы Патриарха, а раз все «заграничные» епископы будут на Соборе, то вас нельзя отстранить от решения вопроса о приходах. Вы же помните, что Совещание 1961 года передало этот вопрос на утверждение ближайшего Поместного Собора, а он сейчас собрался. И если мы уклонимся от обсуждения, то это будет рассмотрено властями как оспаривание закона и поведет к обострению отношений с «ними». Это повредит Церкви, а нам нужно стремиться к нормализации отношений с властями, поскольку вопрос о постановлениях 1961 г. непосредственно не затрагивает веру, а касается только церковных порядков.

И митрополит Никодим прочитал мне выдержку из речи, которую он намеревался произнести на архиерейском Совещании, где, в частности, говорилось, что «Церковь живо помнит трудности, которые ей пришлось испытать, когда ее отношения к государству были не нормализованы, и не хочет возвращаться к этому».

– Согласен, – сказал я, – что без необходимости не надо обострять отношений с гражданскими властями, тем не менее одобрить постановления о приходах я по совести не могу. Они противоречат канонам, нарушают строй Православной Церкви, а кроме того, они имели пагубные последствия для церковной жизни. Вы ведь сами знаете, что это облегчило для властей массовое закрытие приходов в начале шестидесятых годов!

– Каких канонов? Что они говорят? – удивился митрополит Никодим.

Я был готов к этому вопросу, вынул из кармана бумажку и прочитал содержание 41-го Апостольского правила, где говориться, что «если епископу вручено управление человеческими душами, то тем более он должен распоряжаться церковными деньгами».

– А по положению о приходах 1961 года епископ и его представители, настоятели приходов, совершенно устранены от хозяйственных и административных сторон жизни прихода. Приходские дела всецело переданы мирянам, и поэтому нарушается единство церковного управления, – ответил я.

Митрополит Никодим на минуту как будто растерялся. Видно было, что он забыл об этом каноне, но потом спохватился и с обычной своей митинговой находчивостью воскликнул:

– Да этот канон совершенно не применим к теперешней жизни и «распоряжаться» – это значит единолично приказывать и решать по своему личному усмотрению. Разве где-нибудь в вопросах церковного имущества архиерей в настоящее время обладает такою властью? И у Вас ее тоже нет. Этот канон неприменим сейчас!

– Вы придираетесь к словам, – ответил я, – соответствующее греческое слово «распоряжаться» мягче по смыслу, а главный смысл канона, дух его, сохраняющий свое значение до нашего времени, состоит в том, что епископ принимает активное и первенствующее участие во всей церковной жизни. Как материальной, так и остальной! А постановления 1961 года его от этого участия всецело устраняют и ставят его под контроль людей, часто вредящих Церкви…

Митрополит Никодим страшно был недоволен моими доводами и старался найти доказательства «этим хорошим постановлениям».

– А Вы знаете, что в Православной Церкви в Америке, в таком случае, все приходское управление явно противоречит канонам? – произнес митрополит. – А в Антиохийском Патриархате еще более. Однако никто их не считает еретиками. Ну, а что до нашей Церкви, со времени Петра и до восстановления Патриаршества, – весь церковный строй был антиканоническим. Что ж, по-Вашему, вся Русская Церковь синодального периода была не православной, а еретической даже? – митрополит Никодим всячески хотел доказать мне свою правоту (но в чем?). – Вот скажите мне, Владыко, почему другие могут нарушать каноны и их за это никто не осуждает, а когда мы вынуждены это делать, на нас начинают кричать, осуждать и отлучать?

– Никто не говорит, что Русская Церковь синодального периода была «неправославной», – возразил я. – Лично я очень люблю и высоко ценю синодальный период – это был период Серафима Саровского, оптинских старцев, подъема богословской науки, миссионерства. Однако, несомненно, что антиканонический строй хотя и не лишил Церковь ее Православия, но причинил ей огромный вред. Он ослабил ее, и это имело катастрофические последствия. Так и сейчас антиканоническое положение о приходах хотя и не делает Русскую Церковь «еретической», но ослабляет и причиняет ей большой вред. Церковь, конечно, выживет, но зачем причинять ей вред, и нельзя одно беззаконие оправдывать другим… мало ли что происходит в Америке или в Антиохии. Это не причина, чтобы нам сейчас нарушать каноны.

– Постановления 1961 года, – ответил митрополит Никодим, – не имели тех отрицательных последствий, о которых Вы говорите. Закрытие приходов – это преувеличение, ибо никогда не закрывали «десять тысяч приходов», как об этом писали. Это имело место, но не по причине постановлений 1961 года; вопрос это сложный и не будем бередить историю страны…

– Как бы то ни было, я остаюсь при своем мнении и относительно открытого голосования и особенно относительно постановлений 1961 года, – ответил я. – Рад, что Вы меня успокоили, что так называемая «единая кандидатура» отпала и оказалась недоразумением. Но скажу Вам сразу, что я думаю высказать мое мнение на Архиерейском Совещании и на Соборе.

– Пожалуйста. Это Ваше право, – сказал на это митрополит Никодим.

– А что, это не повредит Церкви, как некоторые думают? – спросил я.

– Нисколько, – ответил мне митрополит, – а почему это может повредить Церкви?

Надо было спешить на всенощную Вознесения в церковь в Сокольники, и на этом наш длинный и интересный разговор закончился. Мы опоздали на пять минут, что было неловко, так как нас ждали со «встречею». По дороге в машине я думал о моем разговоре с митрополитом Никодимом. Впечатление было сложное, но не вполне отрицательное.

27 мая

На следующее утро, в праздник Вознесения Господня, я служил в церкви Святителя Николая в Кузнецах у о. Всеволода Шпиллера. Я проповедовал на тему праздника и не касался предстоящего Собора. В начале литургии, хотя мы служили соборно с о. Всеволодом, другими священниками и диаконом, я обратил внимание, что служат не архиерейским чином (без каждения на малом входе). Я подумал, что это простая оплошность, и настоял, чтобы мне дали трикирий и дикирий. Произошло некоторое замешательство как среди священнослужителей, так и на клиросе, среди певчих. Отец Всеволод сказал: «Ну что ж, Владыко, если Вы хотите служить архиерейским чином, тем лучше. Будем служить! Я очень рад».

И далее все пошло гладко. Все это странное замешательство, как потом выяснилось, исходило из Иностранного отдела. Оказывается, было дано распоряжение: в связи с приездом многих архиереев на Собор и с невозможностью обеспечить должное архиерейское служение – служить не архиерейским чином. Возникла большая путаница и неразбериха в связи с гостями, приехавшими на Собор. Иностранным отделом был выработан такой порядок: архиереям, живущим в России и приехавшим в Москву в эти предсоборные дни, когда не начались еще официальные торжества с их богослужениями, было предписано ходить в Патриарший Елоховский Собор. А приехавшим из-за границы архиереям предоставлялась возможность служить в других московских церквях. Дабы они там могли, каждый в отдельности, возглавлять церковные службы. Впрочем, некоторые объясняли это желанием изолировать заграничных архиереев от местных.

Это подтвердилось и маленьким инцидентом после службы у о. Всеволода.

В конце службы о. Всеволод сказал мне, что, к его сожалению, он не может, как он всегда делал при прежних моих приездах в Москву, пригласить меня после литургии пить чай на его «колокольне». Там у него была устроена небольшая квартира, где он раньше жил. Он, смущаясь, сказал, что это предписание от Иностранного отдела получили все «местные» архиереи: после богослужения никаких приемов не устраивать «гостям», а отправлять их сразу в гостиницу. Отец Всеволод Шпиллер объяснил это тем, что для удобства работы Иностранного отдела, гораздо лучше держать приезжих в изоляции от народа и местных архиереев. Лишние разговоры, расспросы людей и их вопросы накануне Собора могли привести к неожиданным последствиям… «Каким?» – подумал я.

После завтрака я решил отправиться в гости к моему старшему брату Игорю Кривошеину. Но неожиданно я почувствовал себя определенно плохо. Я чувствовал недомогание уже и после службы, но думал, что это пройдет, когда я поем. У меня совершенно не было аппетита, и я буквально заставил себя позавтракать. К моему брату предстояло ехать довольно долго, через всю Москву, около сорока минут. В машине я почувствовал себя еще хуже. Какое-то странное состояние: не то от начинающегося гриппа, не то тошнота, как от отравления; мысли в голове путались и вертелись вихрем. При этом у меня возникло крайне нервное состояние: звук машины и уличный шум превращались в какую-то назойливую дикую музыку. Я начинал впадать почти в полусон с видениями, сливающимися в реальность, и… в галлюцинации. Я был почти уверен, что это был результат большого нервного напряжения – одни разговоры накануне с митрополитами Никодимом и Филаретом многого стоили. К тому же, физическая усталость от длинных праздничных богослужений, недосыпания и т. д. Ко всему прочему, резко переменилась погода – подул сильный ветер, похолодало, пошел дождь и загремел гром. «Все это мне подействовало на нервы, вот и результат…» – подумал я. За окном машины мелькали улицы Москвы, а мне становилось все хуже. И как ни странно, вдруг мне стала навязчиво лезть в голову одна мысль… что меня отравили! Но где и как? Я стал вспоминать и…

Дело в том, что в храме Святителя Николая на Кузнецах, где я служил, староста прихода Нина Георгиевна поднесла мне, как это обычно в СССР принято, букет цветов.

Я понюхал его и положил в машину, когда уезжал из церкви. Странно, но букет потом куда-то исчез. Я решил, что мне его просто забыли принести в комнату и не придал этому значения. Именно после того, как я понюхал цветы, мне стало нехорошо, закружилась голова и появилась дурнота.

Чтобы сделать такую странную мысль более понятной, я должен объяснить читателям, кто такая староста прихода о. Всеволода Шпиллера и какова была ее репутация.

У Нины Георгиевны была французская фамилия, она – потомок французских эмигрантов, хотя и неважно говорит по-французски, гораздо лучше – по-английски. Она была женщиной лет пятидесяти, интеллигентной, образованной, скорее элегантной и несколько артистически-богемного типа. В ней было что-то «декадентское». В свое время она служила в Министерстве внешней торговли, была арестована и пробыла три года на Лубянке, затем ее отпустили, и она через некоторое время поступила на работу в Иностранный отдел Патриархии. Помню, как мне об этом рассказывал сам о. Всеволод, и я ему еще сказал, что, на мой взгляд, вся эта история крайне подозрительна. Никого не держат три года на Лубянке – там ведется следствие, а потом заключенных переводят в другие тюрьмы, лагеря или освобождают. А значит, ее держали неспроста, а чтобы она следила и доносила на других. Еще более подозрительным показалось, что после Лубянки, если она действительно обвинялась в какой-нибудь «контрреволюции», ей разрешили поступить в Иностранный отдел на работу. Но если она была агенткой, то это вполне понятно. Словом, у Нины Георгиевны твердо сложилась репутация агента КГБ.

В последнее время у о. Всеволода происходили конфликты с его старостами. Они ему открыто хамили, нарушали ход богослужения, интриговали против него, дело дошло до полного тупика.

Прихожане поддерживали о. Всеволода, жаловались уполномоченному в Совет по делам религии. Все это стало известно на Западе, где об этом писалось в газетах. Помощник Куроедова Макарцев, недовольный поднятым на Западе шумом, решил найти компромиссный выход из положения: сговорившись с митрополитом Никодимом, он «послал» Нину Георгиевну старостой к о. Всеволоду, несмотря на противодействие секретаря местного райкома, который хотел провести своего кандидата (явного безбожника). Конечно, все это было фарсом, и в результате все было оформлено двадцаткой с властями заодно: выбрали Нину Георгиевну старостой у о. Всеволода в приходе.

Сам о. Всеволод, хотя и знал о репутации Нины Георгиевны и считал ее обоснованной, принял новую старостиху и деятельностью как бы «административной» был доволен. Конфликты прекратились, Нина Георгиевна держалась корректно, лояльно сотрудничала с ним, шла навстречу его пожеланиям, более того, содействовала возвращению в храм о. Александра, удаленного и переведенного в деревню при прежнем старосте. Нина Георгиевна держала себя как настоящая верующая, подходила под благословение, архиереям делала глубокий поклон, касаясь рукой земли, правильно соблюдала тонкости службы. Была ли она настоящей верующей – это был вопрос даже для самого о. Всеволода, не говоря уже обо мне. Но о. Всеволод ей не доверял, избегал при ней говорить о церковных делах и нас предупреждал всегда об этом. Можно было предполагать, что у нее была миссия следить за о. Всеволодом, но, видимо, она получила «указание» ни в чем не препятствовать его работе и отношениям с людьми. Кто его знает, а может быть, она сама не хотела вредить Церкви, но была жертвой страшной советской системы, которая перемалывала души.

Как бы то ни было, после цветов Нины Георгиевны я почувствовал себя плохо; я не мог освободиться от мысли, что она меня отравила, хотя и сознавал всю невероятность и даже чудовищность такого подозрения.

У брата я провел весь день до вечера, меня старались лечить, как могли, начиная с простого угля и кончая более радикальными средствами. Мы не хотели обращаться к врачам, потому что это могло послужить предлогом поместить меня в больницу, а следовательно, полностью изолировать. Может быть, для этого все и было придумано. К вечеру мне стало лучше, и к брату приехала повидаться со мной К.П. Трубецкая. Мы много говорили с ней о предстоящем Соборе. Видя мое состояние, она страшно была взволнована и все повторяла: «Все мы знаем, как Вы мужественно стоите за Церковь. Мы Вас очень благодарим. Ах, как необходимо, чтобы решился вопрос о постановлениях 1961 года, все на это надеются». Во время нашей беседы она чуть не плакала.

28 мая

На следующий день, в пятницу, 28 мая, в день Архиерейского Совещания, все архиереи были уже в сборе. Большой «банкетный» зал во время утреннего завтрака почти переполнен. Тут и владыка Петр из Парижа, и архиепископ Алексий из Дюссельдорфа. Мы совершенно неожиданно узнаем о внезапной кончине архиепископа Виленского Антония. Ему было 80 лет.

В десять часов ко мне в номер приходит о. Всеволод Шпиллер. Он сообщает мне неприятную новость: архиепископ Новосибирский Павел не сможет приехать на Собор. С ним произошел странный случай: не то он сам, не то ему обварили кипятком руку. Версии расходятся. Что подумать об этом, нарочно ли это или случайно, не берусь судить даже сейчас. Я очень этим огорчен, так как на его поддержку у меня и моих единомышленников из числа архиереев, живущих в России, была большая надежда. Именно он собирался выступить на совещании против открытого голосования и особенно против постановлений 1961 года. Далее о. Всеволод говорит, что «у Куроедова паника». Он ручался правительству, что Собор пройдет гладко, а сейчас видит, что многие архиереи – против. Если это так, то, значит, Куроедов за всем следит и очень внимательно «слушает».

После ухода о. Всеволода ко мне в номер зашел мой сопровождающий, о. Владимир Есипенко. Сообщил, чтобы я был готов спуститься в начале четвертого к западному выходу гостиницы. Оттуда архиереи группами поедут на машинах в Новодевичий монастырь на Совещание. Мы разговорились с о. Владимиром, и оказалось, что одно время он был у архиепископа Павла в Новосибирске келейником и хорошо о нем отзывался. Сейчас, конечно, он уверен, что Патриархом будет Пимен, одобряет это, но сочувствие его на стороне Никодима. «Если бы Вы только знали, – говорит о. Владимир, – какой он замечательный человек. Я никогда в жизни не встречал никого, ему подобного. Какой глубокий, всеобъемлющий ум, какая энергия и работоспособность! Как он себя не жалеет, а всецело жертвует собою ради Церкви! Конечно, он строг со своими подчиненными и много от них требует, но зато и забоится о них». Почему-то мне показалось, что о. Есипенко говорил так восторженно о митрополите Никодиме, потому что был убежден, что тот не будет Патриархом, но говорил он, на мой взгляд, абсолютно искренне.

К четырем часам дня архиереи, участники Совещания, стали прибывать в Новодевичий монастырь и собираться в его Успенском Трапезном храме. В нем, в его продолговатом обширном помещении, были расположены столы в виде буквы П, причем, верхнюю, короткую ее часть заняли те гости, которых можно назвать «президиумом» (постоянные члены Св. Синода). Боковые места, значительно более длинные, начали занимать остальные архиереи. В отличие от Собора, где каждый архиерей и другие члены делегации имели строго определенное место, здесь епископы свободно занимали свои места, каждый, где хотел, хотя, в общем, более старшие садились ближе к «президиуму». Митрополит Никодим, видя, что я растерялся и не знаю, куда сесть, предложил мне занять очень хорошее и почетное место рядом с митрополитом Антонием, нашим Экзархом, на самом верху правого от «президиума» длинного стола. Я был этому безмерно рад (из соображений «выгоды»), так как по опыту знал, что чем ближе сидишь к «президиуму», тем легче получить слово.

Совещание началось ровно в четыре часа. После молебна председательствующий митрополит Пимен сказал, что нужно предварительно решить «два процедурных вопроса»: так как он должен через час ехать встречать Патриарха Александрийского и потому не сможет остаться до конца Совещания, то просит избрать своим заместителем, в качестве председателя, митрополита Никодима, а во главе секретариата поставить митрополита Таллиннского Алексия. Предложение было принято. И действительно, через некоторое время митрополит Пимен удалился, что было даже лучше, потому что в его отсутствие было свободнее обсуждать его кандидатуру. Перед тем как уйти, митрополит Пимен произнес вступительное слово, а вслед за ним митрополит Никодим выступил с речью.

Речь митрополита Никодима касалась, в общем, тех же вопросов, что и слово митрополита Пимена, но он более сосредоточился на теме открытого голосования и личности кандидата в Патриархи, о чем говорить самому митрополиту Пимену было, конечно, неудобно.

– Я убежден, – сказал митрополит Никодим, – что Высокопреосвященнейший митрополит Пимен будет на Московской кафедре достойным преемником Патриархов Всероссийских. Они прославились своею непоколебимою преданностью Святому Православию и глубоким патриотизмом.

Митрополит Никодим говорил долго, воодушевленно и всячески восхвалял митрополита Пимена. Выразив надежду, что Архиерейское Совещание одобрит решения 1961 года о приходах и рекомендации Пред соборной Комиссии и что члены Собора единодушно назовут имя митрополита Пимена «как нашего избранника на Первосвятительскую кафедру», митрополит Никодим закончил свою речь новым призывом к единомыслию и единству действий. Не успел митрополит Никодим закончить свою речь, как в зал вошел митрополит Пимен и занял место за председательским столом.

Я попросил слова. Я передаю сказанное мною в сокращении, на основании записей и памяти (это касается и всех других выступлений)[7].

Итак: «Должен сказать, что когда мы получили информацию Патриархии о единой кандидатуре и об открытом голосовании, это известие вызвало у нас всеобщее возмущение. Оно было воспринято многими, как какой-то вызов, провокация. Точно нам оплеуху дали. Я был рад услышать сейчас, что “единая кандидатура” основана на недоразумении, что дело идет о неудачном выражении информационного бюллетеня и что на Соборе каждый будет свободен голосовать, за кого хочет. Жалею, что такое неудачное выражение вызвало такое смущение среди верующих. Но вопрос остается нерешенным! Каким будет голосование: тайным или открытым? Выборы Патриарха носят персональный характер, а в персональных вопросах тайное голосование обязательно для обеспечения свободы волеизъявления. Если Патриарх будет выбран открытым голосованием, это даст всем врагам нашей Церкви повод оспаривать свободу выборов. Это подорвет авторитет будущего Патриарха, затруднит дело воссоединения отпавших. Зачем давать врагам нашей Церкви повод нападать на нее? Я говорю это не потому, что я против кандидатуры митрополита Пимена. Я много ломал голову над календарем с портретами наших иерархов и никого, кроме владыки Пимена, подходящего не нашел. Один слишком молод, другой слишком стар, а третий недостаточно известен или авторитетен, я сам считаю, что кандидатура митрополита Пимена достойная и, что он может быть для Русской Церкви прекрасным Патриархом. Более того, я хочу сказать, что будет ли тайное или явное голосование, я буду голосовать за него. (Когда я сказал это, митрополит Пимен привстал со своего места за председательским столом, слегка поклонился и сказал вполголоса: “Благодарю Вас!” Мне этот жест показался преувеличенным, он должен был выявить полное равнодушие, как будто бы мои слова к нему не относятся. Такова, по крайней мере, монашеская традиция.) Но, повторяю, я считаю, что для полного и ясного выбора необходимо тайное голосование, и я к этому всех призываю».

Затем выступил архиепископ Львовский Николай (Юрик). Я с ним впервые познакомился в Упсале в 1968 году на Генеральной Ассамблее Всемирного Совета Церквей. Он в прошлом был униат, и, как мне рассказывали, не только его отец, но и предки в течение нескольких столетий были священниками. Высшее богословское образование он получил в Инсбруке у римо-католиков. Надо сказать, что во всем его облике, несмотря на то, что у него была бородка, во всех манерах было нечто типично западное, униатское, католическое. Говорил он по-русски правильно, но с сильным украинским (или галицийским) акцентом. До перехода в Православие в 1956 году он преподавал одно время украинскую литературу. Он, несомненно, был ученым и, вероятно, административно способным человеком, но неприятное впечатление производили его политические выступления на всевозможных «комиссиях мира». На одной из них он как-то заявил, что «истинный последователь Евангелия должен в настоящее время взять в руки автомат и бороться вместе с повстанцами против фашистов и капиталистов»[8]. До такого, кажется, ни один из православных «борцов за мир» не договорился.

«Я полностью согласен, – сказал архиепископ Николай, – с митрополитом Антонием (выступление митрополита Антония в воспоминаниях владыки Василия отсутствует. – Прим. ред.) Из его речи можно понять, что наш единодушный выбор митрополита Пимена есть выражение нашего желания иметь его Патриархом, а не результат отсутствия других кандидатов. Ну а постановления 1961 года для нас не вопрос и не проблема. Они не создают у нас новой проблемы разделения власти между духовенством и мирянами. Для нас постановления 1961 года являются утверждением старой практики.[9] Миряне у нас всегда заведовали хозяйственными и финансовыми делами приходов, а священники – духовными. Скажу прямо: наши батюшки – плохие финансисты, а потому лучше, чтобы они финансовыми вопросами не занимались».

Затем последовало выступление архиепископа Дюссельдорфского Алексия (Ван дер Менсбрюгге), бельгийца по национальности, ученого-литургиста. Говорил он по-французски с переводчиком: «Признаюсь, что единая кандидатура меня тоже смутила. Сейчас я вижу, что единой кандидатуры нет, но все единодушно объединяются вокруг митрополита Пимена. Своими выступлениями митрополит Пимен убедил меня, что он является подходящей кандидатурой в Патриархи. Буду голосовать за него».

Как бы в доказательство этих слов встал епископ Саратовский Пимен, попросил слова и сделал следующее неожиданное заявление: «Вы все знаете, какое громадное усилие сделала Патриархия, чтобы найти нужные средства для покрытия расходов по подготовке и созыву Собора, приему гостей и т. д. Я предлагаю поэтому, чтобы каждый из нас, архиереев Русской Церкви, внес бы из своих средств по десять тысяч рублей в Патриархию на покрытие ее расходов в связи с Собором. Думаю, что такой взнос для нас вполне поен лен».

Я был поражен этим заявлением. Десять тысяч рублей! Это по «официальному курсу» больше десяти тысяч долларов, сумма, по нашим эмигрантским понятиям, колоссальная. Заметно было по реакции в зале, что предложение епископа Пимена вызвало сильное неудовольствие среди соборных архиереев, это выражалось на их лицах.

Теперь я склонен думать, что это предложение епископа Пимена было комедией, просто он хотел показать нам, «заграничным» архиереям, какие мы, «советские» архиереи, богатые (даже после постановлений 1961 года!).

Я хотел было выступить с протестом, но слово взял наш председатель, митрополит Никодим, и ответил епископу Пимену: «Президиум Собора не имеет никакого отношения к предложению владыки Пимена. Оно его личное и никого, кроме него, не обязывает. А от владыки Пимена мы с благодарностью примем столь щедрый дар». Все в зале облегченно вздохнули. Интересно, подумал я, внесет ли Пимен эти деньги?

На этом прения закончились. Митрополит Никодим спросил еще: «Нет ли желающих задать вопросы?» Их не оказалось. Далее он спросил: «Все ли согласны, чтобы Собор одобрил процедуру выборов Патриарха и постановления 1961 года?» Я на это сказал, что остаюсь при своем мнении, то есть совершенно не одобряю. Никто другой ничего не сказал. Помню, как это меня поразило. Потом митрополит Никодим спросил, согласно ли в принципе наше Совещание с упразднением на Соборе клятв против старообрядцев. Возражающих не было.

Совещание окончилось. После молитвы все стали расходиться. Было 8 часов 20 минут вечера. Мы заседали почти четыре с половиной часа.

Когда после окончания Архиерейского Совещания я направился к выходу Трапезного храма Новодевичьего монастыря, ко мне, не доходя немного до дверей – там столпилось много архиереев, – подошел епископ Корсунский Петр и сказал: «Monseigneur, j“ admire votre courage, j“ approuve entierement bien que je n“ ose pas vous suivre»[10]. И он мне объяснил, что у него нет смелости выступать так, как я, потому что и по возрасту и особенно по хиротонии он один из самых молодых архиереев, да к тому же он не русский и не может выступать по-русски из-за недостаточного знания русского языка и нуждается в переводчике. Далее он сказал, что он заметил, как многие из молодых епископов, сидевших близ него, хотя и молчали, но явно сочувствовали тому, что я говорил. Разговор перешел на владыку Антония (Блюма), нашего Экзарха. «Monseigneur Antoine, – воскликнул епископ Петр, – quelle honte! Il a retournft sa veste! C“ est ignoble![11] Лучше было бы, если он совсем бы молчал, чем так отречься от своих слов, да еще просить прощения».

И он начал мне рассказывать, как все с нетерпением и надеждой ожидали вторичного выступления митрополита Антония и как он всех разочаровал и огорчил своим «отречением». Все опустили головы, уныли и потеряли интерес к дальнейшим прениям. Что-то надломилось. Я сказал, что считаю сказанное епископом Петром о митрополите Антонии преувеличением, так как «отречение» митрополита Антония относилось преимущественно к тайному голосованию, и здесь я с ним более или менее согласен, а о постановлениях 1961 года он говорил только мимоходом.

«Нет, – возразил епископ Петр, – у всех создалось впечатление, что он отрекся именно от своей оппозиции постановлениям 1961 года. А вот Вы этого не сделали и заявили это четко».

Этот первый отзвук на мои выступления на Архиерейском Совещании, конечно, ободрил и утешил меня. Значит, я не один, и многие мне сочувствуют, хотя и бояться говорить открыто. Тем не менее, я был еще не уверен, действительно ли это так и насколько широко это сочувствие. Ведь епископ Петр был иностранцем, живущим на Западе, он мог не разобраться в обстановке и принять свои собственные чувства за всеобщие.

Оставалось все же фактом, что ни один из архиереев, живущих в пределах Советского Союза, ни одним словом не высказался на нашем Совещании не только против постановлений 1961 года, но даже против открытого голосования. Молчали: митрополит Алма-Атинский Иосиф, архиепископ Вениамин Иркутский, архиепископ Леонид Рижский, архиепископ Феодосий Ивановский, архиепископ Кассиан Костромской – перечисляю только наиболее видных. Возвращаясь в этот момент в гостиницу «Россия», я еще не знал, как они были сейчас настроены. В общем, из шестидесяти девяти участников Совещания на нем выступило всего двадцать. Остальные молчали, не возражали, но как они были внутренне настроены, мне было неясно.

За ужином в гостинице было, конечно, много народу, но особенно интересных разговоров не было. После ужина я поднимался на лифте вместе с архиепископом Винницким Алипием. Мы с ним почти однолетки, он только на год моложе меня, а значит – это человек, помнящий «старый режим».

– Как Ваша фамилия? – спрашивает он меня.

– Кривошеин, – отвечаю я.

– Ого, – многозначительно и вместе с тем сочувственно воскликнул он. – Министерская фамилия!

Через некоторое время, когда мы пересели в другой лифт и к нам подсел епископ Феодосий (Дикун) Полтавский, архиепископ Алипий заметил:

– А ведь сегодня у нас мог произойти раскол, но все обошлось.

В этот момент епископ Феодосий вмешался в разговор и как-то порывисто сказал:

– Пытались устроить!

На этом разговор прекратился. Кого имел в виду епископ Феодосий, трудно сказать. Может быть, меня или других, которые пытались выступать с критикой, как епископ Дионисий (он говорил очень резко). Во всяком случае, замечание епископа Феодосия произвело на меня тягостное впечатление. «А может быть, все против нас?» – подумал я.

Поздно вечером мне удалось связаться по телефону с о. Всеволодом Шпиллером и моим братом Игорем. Рассказал им в общих чертах о ходе Архиерейского Совещания. Они целиком одобрили принятую мной линию.

Удивительно, что и о. Всеволод и мой брат были уже в курсе того, что происходило на Совещании, в частности, знали о позиции, которую занял митрполит Антоний. Отец Всеволод сказал, что он не одобряет его «палинодию»[12].

На следующее утро, после утреннего чая, мне удалось ближе познакомиться и разговориться с архиепископом Иркутским Вениамином (Новицким). Он меня совершенно потряс своим внешним видом. Сгорбленный, без единого волоса на голове и на лице, точно кто-то сбрил ему начисто голову, усы и бороду. Первое впечатление: какой-то скопец или латинский патер.[13] А между тем, еще несколько лет назад у него были и усы и борода. С тех пор они совершенно вылезли. Все это, как и сломанная спина, – последствия долголетнего пребывания на советской каторге. Говорят, что его там избивали, спинной хребет сломали, а волосы вылезли от лишений, хотя не сразу, но много лет спустя. Архиепископ Вениамин родился в 1900 году; перед самой войной, в 1939 году, был в сане архимандрита наместником Почаевской Лавры в тогдашней Польше. В 1940 году (после вступления туда советской армии) был рукоположен в епископы Московской Патриархией. Остался на Волыни при немецкой оккупации, но, кстати, в изданиях Патриархии об этом нигде не сказано, и биография его вообще не напечатана. Во всяком случае, как он сам мне сказал, он был арестован в 1943 году вернувшейся Красной армией и сослан на Колыму, где и провел двенадцать лет, вплоть до 1955 года.

Я спросил архиепископа Вениамина, что он думает о постановлениях 1961 года и о моих выступлениях на вчерашнем Архиерейском Совещании против них. Испуганно озираясь по сторонам, архиепископ Вениамин полушепотом стал мне говорить, что свое мнение он уже высказал в нескольких записках в Предсоборную Комиссию, где он критиковал эти постановления, указывая на их отрицательные последствия и, вместе с тем, указывал, какие нужно внести изменения, сравнительно небольшие. Он считает, что двадцатка может существовать, если ввести настоятеля в исполнительный орган двадцатки, и тогда постановления 1961 года будут приемлемыми для Церкви и не противоречащими советским законам. Мои выступления он одобрил и считает, что я говорил правильно.

– Почему же Вы не выступили тогда на Совещании и не сказали всего этого? – спросил я архиепископа Вениамина.

– Меня обманули, – буквально ответил он, – вызвали в Предсоборную Комиссию и долго внушали, что постановления 1961 года, как вытекающие из государственных законов, не могут подыматься как дискуссионный вопрос. Что никакой дискуссии о них не будет и не должно быть. Ну, а теперь я увидел, что дискуссия была и меня обманули.

– Владыко, – удивился я, – но раз Вы увидели, что дискуссия была, почему же Вы тоже не высказали своих взглядов?

Архиепископ Вениамин посмотрел на меня и грустно произнес:

– Знаете, я пробыл двенадцать лет на каторге на Колыме. Вновь начинать это в моем возрасте я не в силах. Простите!

Далее мы разговорились о его записке в Предсоборную Комиссию. Архиепископ Вениамин сказал, что охотно мне ее даст и добавил:

– Если можете, вывезите ее за границу. Пусть там знают, что здесь происходит. Можете ее показывать другим, но ни в коем случае не печатайте, даже без моего имени. Догадаются. А посылать и печатать документы за границей – это у нас считается изменой Родине.

30 мая

В воскресенье, 30 мая, в десять часов утра, началась Божественная литургия в старинном Троицком Соборе Лавры преподобного Сергия. Служил ее прибывший из Москвы Патриарший Местоблюститель митрополит Пимен с сонмом священников и диаконов. Алтарь Троицкого собора значительно меньше, чем в Успенском, и потому архиереи и другие члены Собора были размещены не в нем, но в самом храме в особо предназначенных для них местах, впрочем, без точного обозначения, кто какое должен занять место. Позади, за деревянной перегородкой, стоял народ. До начала литургии в Лавру еще пускали, потом закрыли ворота, и милиция и дружинники стали выгонять народ. Тех, кто был уже внутри церкви, не трогали. Собор был переполнен. Эти строгие милицейские меры объяснялись тем, что ожидался приезд Кипрского президента, архиепископа Макария, и, видимо, в связи с этим приездом (в целях предотвращения покушения) приняты были чрезвычайные меры.

Литургия прошла молитвенно и торжественно. После ее окончания мы вышли на площадь перед собором. Там собралось много народу – как членов Собора, так и просто молившихся в церкви. Люди разбились на группы и беседовали между собою. Ко мне подошел архиепископ Рижский Леонид.

– Простите меня, – сказал он, – что я вчера так ответил на Ваш вопрос. Но около нас близко стояли люди. Боялся, что услышат. Конечно, я вполне сочувствую тому, что Вы говорили на Архиерейском Совещании, особенно о приходах. Но нам говорить об этом невозможно. Вы, наверное, знаете, что тех, кто писал в Предсоборную Комиссию о постановлениях 1961 года в смысле необходимости их изменения, вызывали в Москву и строго внушали не касаться на Соборе этих вопросов. Всякая оппозиция постановлениям 1961 года рассматривается властями как антисоветчина.

Я спросил владыку Леонида, дошли ли до него мои письма из Брюсселя.

– Как же, все дошли! Но, конечно, цензура по пути их следования прочитала, и мы боялись, что Вам не дадут визу для приезда на Собор.

Тут мне на память пришел инцидент с проверкой моей визы на границе и как я тогда не мог понять, в чем дело.

– Но если бы мне не дали визу, что немыслимо, – возразил я, – это был бы большой скандал, ставший в скором времени известным на Западе.

– Да, но они бы Вам прямо не отказали, а сказали бы, что произошло какое-то недоразумение, задержка, и дали бы Вам визу через два дня, к окончанию Собора. Конечно, попросили бы извинения за задержку.

– Однако этого не случилось, – сказал я, – и Куприянов, советский консул в Брюсселе, был даже со мной любезен и без затруднения выдал визу.

– Тем лучше, – сказал архиепископ Леонид, – но будьте осторожны. Вы собираетесь еще говорить на Соборе?

– О постановлениях 1961 года – да. Это самый важный вопрос. А о тайном голосовании я уже сказал на Совещании. Достаточно, все равно выберут Пимена.

– Владыко, не советую Вам выступать, – ответил архиепископ Леонид, – Вас могут не выпустить из Советского Союза.

В этот момент я вдруг вспомнил о своем странном состоянии отравления. Неужто все, что говорит архиепископ Леонид, правда?

– Я сомневаюсь в подобных мерах, это маловероятно, – возразил я. – Хотя я не бельгийский гражданин, а апатрид по паспорту, но все же признанный бельгийским правительством епископ Русской Православной Церкви в Бельгии. Кроме того, у меня много знакомств и связей с влиятельными бельгийскими кругами, начиная с кардинала Сюненса, да и в других странах не будут молчать, если меня задержат в СССР. Поднимется шум, создастся дипломатический инцидент, который совсем не в интересах советского правительства. Самое большее, что может произойти – это то, что меня вышлют отсюда и в будущем не будут пускать.

– Все это так, – заметил архиепископ Леонид, – но Вы не должны забывать, что у Вас в Москве брат и его семья, и они могут пострадать.

– Но то, что Вы говорите, совершенно невероятно. Сейчас же не сталинские времена, – ответил я. – Только за то, что я что-то скажу или не скажу на Соборе, с моим братом и его семьей ничего не сделают. Брат о моих действиях знает и одобряет их. Он сам и его сын Никита отсидели в лагерях и ничего не боятся.

– Все это так, но будьте осторожны. Это мой Вам совет, – сказал архиепископ Леонид.

После этого наш разговор перешел на положение дел в епархии архиепископа Леонида. Он жаловался на трудности с уполномоченным, особенно в связи с двумя женскими обителями, находившимися в его епархии. В час дня мы пошли обедать.

Я сидел за большим столом, за которым обедало около восьми архиереев, среди них – митрополит Ярославский Иоанн. Уже под конец обеда он меня спросил через стол, так что все услышали:

– Ну как, Владыко, Вы все еще остаетесь при своем мнении о постановлениях о приходах? Или переменили его?

– Остаюсь при своем мнении, – ответил я.

– А разве прения на Архиерейском Совещании Вас не убедили?

– Нет, не убедили, – твердо ответил я.

– И Вы будете говорить об этом на Соборе?

– Да, предполагаю.

– Почему? Вот митрополит Антоний решил не выступать, – сказал митрополит Иоанн.

– Надо быть последовательным, – ответил я.

На этом разговор прекратился, водворилось молчание, но лица у слушавших были напряженные.

Оставалось свободное время до приезда гостей из Москвы и открытия заседания Собора. Желающим было предложено осмотреть находящийся в Лавре государственный музей. Нужно сказать, что вся Лавра как таковая, со всеми находящимися в ней церквями и зданиями, считается государственным музеем-заповедником. Но почти все церкви и большинство зданий переданы в ведение Церкви для совершения богослужений, помещения Академии и Семинарии в том числе. В помещении Академии находится также церковно-археологический кабинет, своеобразное и довольно богатое собрание икон и церковных предметов разного качества. Все это – в ведении Церкви, и я много раз все это видел во время моих предыдущих посещений Лавры и не стал бы сейчас осматривать церковно-археологический кабинет. Но кроме него в Лавре имеется и государственный музей, богатый иконами и особенно митрами, сосудами и другими ценными церковными предметами, помещающийся, если не ошибаюсь, в так называемых Елизаветинских палатах. Этот музей обыкновенно не показывают приезжающим из-за границы духовным гостям, во всяком случае, умалчивают о его существовании. Вероятно, чтобы у них не создалось впечатления, что советская власть заграбила у Церкви ее ценности и теперь не возвращает их ей. Мирским иностранцам, посещающим Лавру по линии Интуриста, музей этот охотно показывают, только за плату в валюте. Более того, как мне рассказывал в Москве в 1969 году водитель такси, когда он хотел во время своего отпуска посетить этот музей, с него тоже потребовали валюту, которой у него не было, и его отказались впустить за цену билета в рублях, а узнав, что он советский гражданин, пригрозили вызвать милицию, на что московский шофер негодовал.

Как бы то ни было, этот государственный музей Лавры я никогда не видел и потому решил воспользоваться свободным временем, чтобы его повидать. Нас, соборян, водили туда партиями, человек по 20 архиереев, священников, мирян, всех вместе. Музей замечательный и интересный, содержится в большом порядке, но мысли мои были так захвачены предстоящим Собором и ожиданием его открытия, чувства так насыщены впечатлениями и переживаниями, что мне было не до музея. Я не мог подлинно, глубоко сосредоточиться на его экспонатах и был рад, когда этот осмотр кончился. И это несмотря на то, что я большой любитель музеев – не всех вообще, но тех, где можно видеть предметы древнехристианского, византийского и вообще православного искусства.

Ровно в шесть часов вечера, в воскресенье 17/30 мая, Собор открылся вступительным словом Патриаршего Местоблюстителя митрополита Пимена.[14]

Так как это слово опубликовано, не буду его подробно приводить, как и другие речи и доклады, тексты которых были напечатаны в ЖМП. Повторяю, что я пишу не историю Собора, а воспоминания о нем и хочу привести здесь тексты, особенно мне понравившиеся или наоборот.

После своего выступления митрополит Пимен совершил молебен с особыми, подходящими к случаю прошениями и молитвами. По окончании молебна митрополит Пимен сел за стол, посреди обоих рядов столов. Рядом с ним уселся появившийся в этот момент Куроедов, председатель Комитета по делам религии при Совете Министров СССР. За стол также сели другие члены президиума: митрополиты Никодим, Филарет и Алексий.

Тут митрополит Пимен вновь обратился к присутствующим со словами: «Сердечно приветствую всех собравшихся здесь, в Лавре преподобного Сергия, в день открытия нашего Освященного Собора… Мы собрались, изволением Божиим, в союзе веры и любви, для соборного рассуждения о делах церковных. Одним из основных признаков полноты церковной жизни является Собор. Мы веруем в Соборную Церковь, соборность является неотъемлемой частью православного сознания… Основною целью настоящего Собора является избрание Патриарха Московского после кончины Патриарха Алексия, который был мудрым церковным кормчим, великим патриотом и ревностным борцом за мир и социальную справедливость». Отметив дальше большую работу, проделанную за последние 25 лет «по ликвидации различных расколов», отметив совершившееся за этот период воссоединение с Русской Православной Церковью отторгнутых от нее Брестской и Ужгородской униями православных чад Галиции и Закарпатья, указав, что мы живем в век экуменизма, митрополит Пимен подчеркнул значение миротворческой деятельности нашей Церкви, которая «была и есть неизменно с нашим народом на всех этапах его истории». Она «поддерживает труд нашего народа, направленный на торжество мира и справедливости на земле». Он приветствовал представителей поместных Церквей и христианских организаций, прибывших на Собор. «Господу содействующу, объявляю Поместный Собор Русской Православной Церкви открытым. Пропоем Символ Веры!»

Наступил один из самых торжественных и потрясающих по духовной силе моментов всего Собора. Все встали и единодушно запели Символ Веры! А поющих было свыше двухсот человек. Как-то робко оглянувшись по сторонам, встал и Куроедов и продолжал стоять, пока пели «Верую», но лицо его приняло какое-то каменное выражение. После окончания пения Символа Веры председатель Собора митрополит Пимен предложил утвердить намеченный на Архиерейском Совещании состав президиума и секретариата, а также членов различных комиссий: редакционной, мандатной и т. д. Возражений не было, и все предложения были утверждены. Митрополит Алексий, в качестве секретаря Собора, огласил программу работы и предложил, чтобы выступления ораторов, кроме основных докладчиков, были бы ограничены десятью минутами. Это разумное предложение было принято, но скоро, как мы увидим, было нарушено самым грубым образом.

После этого начались приветствия. Первым, «естественно», выступил Куроедов.

– Уважаемый председатель Поместного Собора, – начал он, встав со своего места, – уважаемые члены Собора, уважаемые гости. Разрешите мне, по поручению советского правительства, сердечно приветствовать участников Собора. Поместный Собор и избрание Патриарха – большое событие в жизни Церкви, свидетельствующее о восстановлении в ней после Октябрьской революции традиционных начал (далее последовало восхваление деяний советской власти). Старшее поколение духовенства помнит, какой убогой и отсталой была дореволюционная Россия, а теперь наша Родина стала могущественной социалистической державой! Советское правительство высоко оценивало патриотическую деятельность Патриарха Алексия… духовенство уже много лет проявляет политическую лояльность… между государством и Церковью существуют вполне нормальные отношения. Церковь, в соответствии с законодательством о культах, имеет все возможности удовлетворять религиозные потребности верующих. Советское правительство уверено в патриотических традициях Русской Православной Церкви. Позвольте пожелать Собору успехов в его работе!

В общем, нужно признать, что кроме неумного, но широко принятого у большевиков самовосхваления советской власти, выступление Куроедова было выдержано в корректных и сдержанно дружелюбных тонах. Но в нем не было той теплоты и широкого признания положительной роли Церкви в политической и культурной истории России, которые чувствовались в аналогичной речи Карпова на Соборе 1945 года.

В ответ на приветственное слово Куроедова митрополит Пимен выразил «сердечную признательность членов Собора за высокое внимание и теплое приветствие».

– Нам особенно дорого внимание к нашему Поместному Собору со стороны советского правительства, потому что члены Собора – граждане Советского Союза – по достоинству ценят его многополезные труды.

Далее митрополит Пимен счел нужным дать высокую оценку и Совету по делам религии, со стороны которого «мы неизменно находили понимание и помощь». В заключение митрополит Пимен предложил направить послание Косыгину. Отмечу, что в то время как в своем слове Куроедов называл митрополита Пимена «уважаемым председателем», последний счел нужным обратиться к нему со словами «глубокоуважаемый Владимир Алексеевич!» В ответе митрополита Пимена, когда он говорил от имени членов Собора, «граждан Советского Союза», давалось понять, что все такого рода «политические» приветствия и заявления ни к чему не обязывают членов Собора – несоветских граждан. Эта линия проводилась более или менее систематически и на дальнейших заседаниях Собора. Нас, «иностранцев», это успокаивало. Лично я себя считал не иностранцем, а несоветским русским, но выступать против послания Косыгину не собирался. Было бы с моей стороны глупо выступать с политическими заявлениями на Соборе.

После этого митрополит Никодим выступил с приветствием почетным гостям Собора. Не стоит его повторять здесь, оно было малоинтересно. Скажу только, что начал он хорошо, обращаясь в своем приветствии Александрийскому Патриарху «к александрийским святителям и египетским подвижникам, которые своим богопросвещенным разумом и богоугодным житием и доныне указывают нам путь к вечной жизни». Упомянул он, что представители «Константинопольской Церкви прибывают к нам в самое ближайшее время для присутствия и участия в нашем Соборе». В конце своей речи он, к сожалению, свернул на «истребительную войну», «силы эксплуатации», «Индокитай, Ближний Восток» и прочие политические трафаретные лозунги. (А почему, подумал я, не сказать ему о Чехословакии?) Это было первый раз, чтобы на Собор был вынесен такой конкретный политический элемент. На Архиерейском Совещании ничего подобного не было.

Затем со своими приветственными речами выступали почетные гости. Не буду приводить их подробно; они, как обычно, малосодержательны, стандартны и однообразны. Отмечу только несколько моментов, показавшихся мне более характерными. Первым, как старший в порядке Церквей, – константинопольцы еще не приехали – говорил Александрийский Патриарх Николай. Говорил он по-гречески: «Поздравляем братскую Русскую Церковь. Она дала хорошее свидетельство о Имени Господнем. Мы собрались во славу Православия. Это – духовный пир, для нас радость и гордость. Выявляется единая, святая, соборная и апостольская Церковь. Знаменательно, что начало Собора совпадает с памятью святых отцов первого Собора. Они разъяснили догматы, а мы исповедуем единство веры. Дух Святый да благословит наши работы. Доброго успеха! Благодарим русское правительство!»

Следующим говорил нидерландский кардинал Виллебрандс. Выступал он со своего места за почетным столом, а не с центральной «трибуны», и потому было трудно разобрать его слова. Как будто бы он сказал, что Православная и Римо-Католическая Церкви не соперницы, а сестры и сотрудницы, и что нужно слушать внимательно, что Дух говорит Церквям.

Следом выступил африканец-протестант из Мадагаскара, пастор Андриаманджато. Говорил он по-французски, начал неплохо… О трудном и долгом пути Церкви вообще и Русской Церкви в особенности. А потом опять пошла пропаганда: «Мы ценим роль Русской Церкви, в лице советского народа, в борьбе против фашизма и в деле построения свободной Африки». Он не забыл упомянуть о Вьетнаме и о месте Русской Церкви в движении за мир во всем мире. К этому он как-то присоединил Патриарха Алексия с «конкретным свидетельством его жизни». Слушая почтенного пастора, я думал: зачем приглашают таких личностей? Не лучше ли было пригласить какого-нибудь англиканского епископа-богослова?

Следующий «черный», тоже африканец, пастор Амиссах, говорил по-английски и чуть лучше: «…моя жена и я благодарим за приглашение». Однако жена его в заседаниях Собора не участвовала. Женщины не допускались!

Заседание Священного Синода

Святейший Париарх Московский и всея Руси Пимен

Заседание Священного Синода

31 мая

Наступил следующий день, понедельник, 31 мая. К восьми часам утра я был уже в Покровском храме Московской Духовной Академии. Читалось утреннее молитвенное правило. Там уже отошла ранняя литургия – для насельников Академии и для «ревнителей», как бы вне программы Собора. На ней я, по немощи душевной и телесной, не был. Устал от вчерашнего дня и экономил силы для предстоящих «боев».

В храме на правиле молилось много участников Собора – архиереев, священников, мирян. Среди них было немало красочных лиц. Например, два бородача в высоких сапогах и с картузами в руках: один постарше, лет семидесяти, другой – средних лет, скорее около пятидесяти. По виду – типичные старосты из мещан или купцов старого времени. И оба, особенно более молодой, такие солидные, с брюшком. Мне было отрадно видеть, что сохранились, вопреки всему, в СССР такие традиционные русские типы.

После молитвы я, как и все, пошел завтракать в одну из зал в том же академическом здании. Опять разговорился с митрополитом Алма-Атинским Иосифом. Мне хотелось с ним посоветоваться.

– Владыко, – спросил я его, – меня некоторые здесь отговаривают выступать о постановлениях о приходах. Что Вы об этом думаете?

Спрашивая об этом, я имел в виду мой разговор с митрополитом Иоанном и отчасти с архиепископом Леонидом. Ответ митрополита Иосифа был очень энергичным, с осуждением таковых.

– Так, по-Вашему, надо продолжать? – допытывался я.

– Да, – сказал митрополит Иосиф, – продолжайте говорить и бороться за Церковь, даже если Вам придется от этого пострадать. Благословляю Вас от имени Церкви и верующих на этот подвиг. Я знаю, что Вам это уже дорого далось, на Вас будут продолжать нападать, но продолжайте.

Я был тронут словами престарелого митрополита и благодарен ему за нравственную поддержку, но все же думал про себя, что ему легко поощрять меня на дальнейшую борьбу, но сам он, кроме этих слов, сказанных мне наедине, открыто меня ни в чем не поддержит. Конечно, он преувеличивает, когда думает, что мне так дорого далось мое выступление. Я живу за границей, и непосредственно, физически, со мною ничего не могут сделать. Другое дело «неприятности» – их, конечно, можно ожидать. Но именно потому, что я живу за границей, правильно ли мне одному выступать? Да разбирается ли этот святой старичок во всех этих сложностях? Почему он не выступает сам? После моего разговора с митрополитом Иосифом у меня все же укрепилось намерение выступить на Соборе, но только по вопросу о постановлениях 1961 года. Остальное второстепенно.

Когда я вышел после завтрака из академического здания и подошел к крыльцу моей гостиницы, ко мне подошел епископ Роттердамский Дионисий и передал мне пакет. Здесь я должен сделать отступление.

Еще вечером, в субботу, 29 мая, на воскресной всенощной в Успенском храме подошел ко мне епископ Петр и сказал по-французски:

– Слыхали новость? Началась уже контестация[15]!

– Как именно? – спросил я удивленно.

– Членам Собора раздают обращение, подписанное тремя лицами, с критикой церковных порядков, требованием реформ и т. д. Кроме меня, его получили владыки Алексий и Дионисий. А разве Вы его не получили? – спросил епископ Петр.

– Нет, но очень хотел бы посмотреть.

– Это, вероятно, потому, что Вы живете отдельно в гостинице и к Вам не смогли проникнуть. А у нас раздавали всем подряд.

Я попросил владыку Петра дать мне прочитать это обращение. Он ответил, что сейчас, в алтаре, неудобно, но обещал дать мне при первом удобном случае. Чуть позже об этом обращении мне сказал и епископ Дионисий и тоже обещал мне его принести.

Итак, утром в понедельник, 31-го мая, я держал в руках пакет от епископа Дионисия. Я вошел в свой номер гостиницы и бегло прочитал обращение.

Это было прошение Поместному Собору Русской Православной Церкви:

1. Священника Георгия Петухова – Богоявленской церкви города Коломны, Моек, епарх.

2. Иеродиакона Варсонофия (Хайбулина) – Казанской церкви г. Гороховца Владимирской епарх.

3. Мирянина Петра Фомина, старшего научного сотрудника ГОСНИИГА (инст. гражд. авиации), г. Москва.

Несмотря на то, что вторая часть этого письма-прошения, содержащая перечень предлагаемых реформ, была напечатана в Вестнике РСХД[16], я приведу его как интересную иллюстрацию околособорных настроений. Главный редактор «Вестника» Никита Алексеевич Струве нашел печатание первой части вредным и нежелательным, а я все же приведу письмо полностью.

Вот его содержание:

«Просите, и дастся вам; ищите и обрящете; толцыте, и отверзется вам; всяк бо просяй приемлет, и ищяй обретает, и толкующему отверзется».

Мф. 7, 7-8

Преосвященные Владыки, Богомудрые Архипастыри, пастыри и все досточтимые члены Великого Собора!

К вам обращаемся мы со словами смиренной мольбы. Выслушайте нас и прострите свой мысленный взор на необъятные просторы нашего Отечества, на народ Божий, вверенный вашему духовному окормлению. Со времени последнего Поместного Собора Русской Православной Церкви прошло более четверти века. Естественно, что возникло много важных вопросов и нужд в нашей общецерковной и приходской жизни. Вам принадлежит полнота Апостольской власти в нашей Святой Церкви. Если не вы и не сейчас, то никто и никогда не сможет осознать глубину общей ответственности перед Богом, Церковью и Отечеством. Нельзя молчать, когда общеочевидной стала чрезвычайно возросшая опасность со стороны организованных сил мирового сионизма и сатанизма. Молчание во всех случаях как образ поведения не только неэффективно, но и вредно, так как оставляет неясность и сеет во взаимоотношениях недоверие и подозрительность. Агенты сионизма и сатанизма, используя это, искусственно создают трения между Церковью и государством с целью их общего расслабления. Эти извечные враги Православной Церкви и нашего Отечества путем тенденциозного подбора и искажения фактов стремятся представить действия отдельных лиц в период смут и нестроений как деяния всей Церкви. Они стремятся путем подстрекательства и фальсифицированной пропаганды, путем распространения псевдонаучных теорий, оправдывающих человеконенавистничество и безнравственность, отравить общество, в особенности интеллигенцию и молодежь, ядом анархического либерализма и аморализма. Разрушить самые основы нравственности, семьи, государства. Неверие и сомнение относительно всех духовных и национальных ценностей, космополитизм, распространение разврата и пьянства, чрезвычайное умножение абортов, забвение и небрежность в исполнении своего сыновнего, родительского долга, лицемерие, предательство, ложь, стяжательство и другие пороки – вот чем стараются они растлить наш народ и все человечество.

Многие из этих богохульников и разрушителей наших национальных, культурных и духовных ценностей нашли себе сейчас приют в сионистских центрах стран Запада, прежде всего в США, где функционирует «церковь» сатаны, пользующаяся привилегиями «религиозного» учреждения. Темные силы зла уже привели западное христианство к глубокому духовному кризису, о котором официально возвестил Папа Павел VI.

Ныне общеочевидной истиной стал тот факт, что мировой сионизм ведет коварную борьбу и против нашего государства извне и изнутри. Осуществляя свою священную миссию спасения человечества от греха и его следствий, Церковь является нравственной силой и опорой государства в его благородной борьбе против сил разрушения и хаоса.

Этот факт осознается все более широкими кругами нашей общественности. Святейшие Патриархи Сергий и Алексий глубоко осознали важность установления и развития здоровых и искренних отношений между Церковью и государством в новых условиях. Одной из первых задач нашего времени является изыскание способов практического сближения с государством на основе доброй воли, общих интересов и искренности, патриотического долга и полного невмешательства во внутреннюю жизнь Церкви. Этому в значительной мере способствовал бы подбор лиц, осуществляющих посредничество между церковью и Государством. Здесь необходимо учитывать характер и зрелость национально-патриотического самосознания. В настоящее время все люди доброй воли признают, что Русская Православная Церковь была и остается великой духовно-нравственной силой, воспитывающей своих чад в духе нелицемерного патриотизма и верности Родине! Для того, чтобы Церковь и в будущем могла плодотворно совершать и расширять свое святое служение, необходимо устранить переживаемые ею ныне затруднения, возникшие вследствие подрывной деятельности исконных врагов Христианства и Отечества.

Суть этих затруднений в следующем:

Острый недостаток в священнослужителях, псаломщиках и регентах, что ставит епархиальных архиереев в крайне затруднительное положение в деле строго канонического подбора и руководства клиром.

Недостаток духовной, богословской и богослужебной литературы.

Недостаток в монастырях, пребывание монахов и монахинь в миру.

Недостаток в храмах в ряде больших городов и населенных пунктах, что приводит к распространению сектантства и другим болезненным явлениям. Болезненно отражается на формировании детской души отсутствие обучения детей христиан Божьему Закону. (Право на такое обучение дает христианам имеющая силу закона «Конвенция о дискриминации в области образования…»)

В этих условиях назрело время ходатайствовать перед высшими органами советской власти о расширении прав и возможностей, предоставляемых нашей Церкви советским законодательством, с учетом опыта братских Христианских Церквей в ряде дружественных нам государств Восточной Европы.

Сознавая свое недостоинство, припадаем к вашим стопам и смиренно молим великодушно простить наше дерзновение и внять нашей усердной мольбе.

Иерей Георгий Петухов, Московская обл., г. Загорск

Иеродиакон Варсонофий (Хайбулин), г. Гороховец

Мирянин Петр Фомин, г. Москва

Первое впечатление от прочитанного мною наспех в номере гостиницы «прошения трех» было двойственным. Дикость и нелепость первой его части с его мифами о «сатанизме и сионизме» в стиле протоколов «Сионских мудрецов», препарированных, однако, так, чтобы в них не было ничего антисоветского. И серьезность второй части, с ее списком церковных реформ и пожеланий.

Я, может быть, даже недостаточно оценил тогда всю основательность и интерес этой второй части, я оценил ее в полной мере только сейчас. Она могла бы послужить программой будущего Собора или Архиерейского Совещания. Как же объяснить такое противоречие между обеими частями? Н.А. Струве склонен считать, что первая часть написана, «возможно, для отвода глаз».

Не думаю, чтобы это было так. Не сомневаюсь в искренности авторов в первой части, она выражает их убеждения, довольно распространенные в современной России. Ведь здесь многие архиереи, даже из молодых, верят в подлинность «сионских протоколов» и вообще во всяческий миф о заговорах «сатанизма».

А вторая часть, вероятно, заимствована из какого-нибудь более серьезного источника.

Когда я вышел из гостиницы, ко мне подошел ректор Московской академии епископ Филарет:

– Владыченька! – сказал он. – Что, Вы разве не получили письмецо? Тут раздавали одно письмо… не было ли и на Ваше имя?

– Нет, – ответил я, – на мое имя не было никакого письма. Его раздавали, но мне не досталось. Но, представьте, я его читал.

В моем ответе не было никакой лжи: письмо, которое было у меня в номере (я его там оставил и запер номер на ключ), было адресовано не мне, а епископу Дионисию. И его мне не «раздавали», как другим.

– Оно у Вас? – спросил епископ Филарет.

– Нет, у меня его нет. Но я его прочитал, – опять сущая правда: письмо было не при мне, а в номере гостиницы. Но у епископа Филарета, видимо, сложилось убеждение, что его у меня вообще нет.

– И что Вы думаете о нем? – снова спросил он.

– Скажу Вам прямо и кратко, – ответил я. – Первая часть письма – невероятная дичь и чепуха. А вторая, где они предлагают ряд реформ и мер для блага Церкви, очень интересная и серьезная.

– Да, но это все известно, это общие пожелания, ничего нового они не сказали. Не следовало вовсе об этом писать. Сами знаем, не пришло еще время. Я хорошо знаю авторов письма, – сказал епископ Филарет, – это несерьезные люди.

– Почему? – удивился я.

– Неуравновешенные, диссиденты. Хайбулин учился у нас в Академии, не кончил, бросил, сидел в лагере. По его просьбе я его рукоположил в иеродиаконы, а теперь очень об этом жалею. А Петухов скрыл, что он три раза сидел, а то бы и его никогда не рукоположили…

– А за что же сидели? – спросил я. – Неужели за уголовные дела? Или за политику?

– Да конечно, за политику! – возмущенно воскликнул епископ Филарет. – А Вы знаете, кто за ними стоит? Все это иудейская интрига.

– Да ведь они не евреи? – допытывался я.

– Нет, не евреи, но за ними стоят евреи!

– Да как же этому можно верить? – возмутился я. – Ведь они нападают на сионизм, отождествляют его с сатанизмом.

– Ах, Владыченька, – сказал грустно епископ Филарет. – Вы наивный западный человек и не знаете, на что евреи способны. С их стороны это дымовая завеса.

На этом разговор кончился, и епископ Филарет ушел.

Через некоторое время появился епископ Дионисий и в волнении стал рассказывать, что был у них в дортуаре епископ Филарет, отобрал «прошение трех» у архиепископа Алексия, епископа Петра, требовал у него, Дионисия.

– А у Вас он тоже отобрал или просил? Мне пришлось сказать, что я Вам его отдал, – спросил Дионисий.

– Нет, не отдал, и не собираюсь, – ответил я. – Но я так ответил ему, что он понял, будто у меня его уже нет.

– Но тогда он будет требовать его у меня, – заволновался епископ Донисий, – я буду вынужден сказать, что оно у Вас.

– Не беспокойтесь, не будет спрашивать. Во всяком случае ни ему, ни Вам я это прошение не намерен отдавать. Какое право имеет епископ Филарет требовать его у епископов? Очень жаль, что владыки Алексий и Петр ему его отдали. Напрасно, это они показали слабость и испугались. А чего, собственно, бояться?

– Да они ему не отдавали, – ответил епископ Дионисий, – епископ Филарет увидел это прошение у них на столе и просто забрал его.

К десяти утра участники Собора собрались в Трапезном храме, каждый по отдельности или группами, без шествия, как накануне, и заняли свои места. Куроедова не было, и за столом посредине храма сидели только четверо митрополитов: Пимен, Никодим, Филарет и Алексий.

Пропели тропарь Вознесению, и в 10 ч. 5 мин. митрополит Пимен стал читать свой доклад «Жизнь и деятельность Русской Православной Церкви»[17]. Читал он внятно и громко, благодаря микрофону, не быстро и закончил его ровно через два часа. Так как текст доклада опубликован, приведу его кратко, останавливаясь на том, что врезалось в память и было мною записано. После обращения к членам Собора и гостям – все они присутствовали в этот день на заседаниях Собора – митрополит Пимен сказал: «Все мы переживаем выдающееся событие в жизни Русской Православной Церкви – ее Освященный Собор. Православная Церковь – единое духовное тело, изначала являет себя в виде семьи поместных Церквей. Такой поместной Церковью является наша Русская Православная Церковь, и ее Собор свидетельствует о ее кафоличности и нормальном течении ее жизни. Это уже третий Собор по восстановлению Патриаршества. Нам предстоит избрать четырнадцатого Патриарха и обозреть пройденный при Патриархе Алексии путь. Прежде всего, я считаю необходимым коснуться вопроса о положении Церкви в Советском Союзе и об отношении между Церковью и государством в нашем Отечестве». Указав на отделение Церкви от государства декретом 1918 года и на то, что свобода совести гарантирована конституцией, митрополит Пимен подчеркнул: «Мы с уважением относимся к советскому законодательству о культах и ревностно наблюдаем за тем, чтобы наша церковная жизнь проходила в рамках этого законодательства. Равным образом мы считаем безусловным строгое соблюдение нашими церковными работниками за рубежом местных законов, касающихся религиозной сферы». (Это подчеркнутое выделение «зарубежных», того, что от них не требуется исполнение советских законов, является одной из характерных черт Собора 1971 года, отличающей его от прежней практики Московской Патриархии. Вспомним хотя бы требование лояльности от духовенства митрополита Евлогия в 1927 году. Это, конечно, большой прогресс, но он меня не совсем удовлетворяет. Хотелось бы, чтобы и от советского духовенства не требовалось исполнения антицерковных советских законов. А потом, к чему это странное требование, чтобы мы, «зарубежные», исполняли местные законы о культах? Какое до этого дело Патриархии?)

«Мы знаем, – продолжал митрополит Пимен, – сколь многотрудно складывались отношения между Русской Православной Церковью и советским государством в послереволюционное время. Мы не снимаем ответственности за это с тех многих деятелей Церкви, которые… не сумели уразуметь эпохальное значение октябрьских событий… Ведь социалистическая революция в России была неизбежным историческим явлением».

И для подкрепления своих взглядов митрополит Пимен сослался на послание Патриарха Алексия по поводу пятидесятилетия Октябрьской революции, в которой он усматривал «начинания, созвучные евангельским идеалам». Он сказал затем, что при Патриархах Сергии и особенно Алексии между Церковью и советской властью установились нормальные отношения, затем митрополит Пимен, как-то особенно подчеркнуто повысив голос, произнес: «Мы дорожим и оберегаем эти отношения и никому не позволим наносить ущерб этим добрым взаимоотношениям с нашим советским государством». («Уж не ко мне ли относилась эта угроза», – подумал я.) «Вспомним победоносную войну и ее бессмертный подвиг, который никогда не изгладится в благородной памяти народа… и благословляю мирный труд советского человека», – этими словами митрополит Пимен закончил свое патриотическо-политическое выступление.

Доклад митрополита Пимена содержал, несомненно, много положительных ценных данных. Само выступление было выдержано в спокойных и церковных тонах. Можно только жалеть о его «патриотическо-политической» части с ее перегибами, с ее рассуждениями о практическом содействии советской внешней политике и т. д… В советских условиях иначе говорить было невозможно, и к таким пассажам нужно было относиться по-философски, иначе говоря, не обращать на них внимания. Основным недостатком, или неполнотой этого длинного выступления, было то, что оно не содержало ничего нового и вопреки своему намерению дать обзор жизни и деятельности Русской Церкви за период Патриаршества Святейшего Алексия, ясной и полной картины не дало. Собственно говоря, единственно новое, что я узнал из доклада, это число лиц, получивших те или иные ученые степени в духовных школах. А ведь хотелось узнать, сколько, в конце концов, действующих приходов в СССР, как менялось их число за последний период, сколько храмов закрыли в годы хрущевских гонений, как производилось закрытие или, наоборот, основание приходов, узнать, каков состав верующих, их возраст и образование. То же относительно монастырей и семинарий. Конечно, в советских условиях касаться таких вопросов трудно, но неопасно для самого митрополита Пимена, может быть, только «нежелательно». За докладом не последовало прений, а поэтому свободные выступления и обсуждения были невозможны.

Сразу после доклада митрополита Пимена митрополит Никодим предоставил слово почетным гостям. После чего начался общий обед, а к 15 час. 30 мин. мы все должны были собраться у Трапезной церкви для общего снимка.

* * *

Во время этого обеда я сидел вместе (вернее, я сам нарочно сел) с архиепископом Уфимским Иовом (Кресовичем). Это был высокого роста представительный, благообразный старец 73-х лет, державшийся очень бодро, с большим достоинством и спокойствием. История его была мне известна. В 1960 году, в начале хрущевского гонения, он, будучи в то время архиепископом Казанским, был осужден на три года заключения. Ему вменялось: экономическое злоупотребление, неуплата налогов, сокрытие доходов, а попутно с этим – сотрудничество с немцами во время оккупации, агитация против пожертвований на кампанию за «мир во всем мире» и открытое нежелание в этой пропаганде участвовать.

Помню, в июле 1960 года покойный митрополит Николай много мне рассказывал об архиепископе Иове. По его словам, настоящей и окончательной причиной осуждения архиепископа Иова было его самоотверженное противодействие начавшейся тогда акции массового закрытия храмов. Архиепископ Иов разъезжал по селам и призывал верующих твердо стоять за свои приходы. Его посадили в тюрьму, чтобы напугать других архиереев, дабы не повадно было другим действовать, как Иов. А то, что касается обвинения в «сокрытии доходов и налогов», митрополит Николай объяснил мне, что, согласно установившимся порядкам, архиереи платят налоги со своего жалования. Кроме того, они получают на представительство (сюда входит содержание машины, секретаря, расходы на поездки и т. д.). Именно эти суммы не облагаются налогом и в инспекцию даже не заявляются. А к архиепископу Иову «придрались», что он эти суммы скрывал и налогов по ним не платил. Но обычно, если даже такие мелкие укрывательства бывают, то предлагают доплатить недостающий налог и только в случае отказа могут подвергнуть штрафу, суду и заключению. Архиепископ Иов, оказывается, даже предложил все уплатить, но, тем не менее, против него возбудили уголовное дело и приговорили к трем годам.

Так вот за обедом, когда я подсел к нему, мы разговорились о покойном митрополите Николае. Я сказал архиепископу Иову, что знаю его историю.

– Да, все это сущая правда, – произнес он. – и знаете, когда я попал в тюрьму, все меня бросили, все отреклись от меня, в том числе и Патриарх. Испугались! Один митрополит Николай не испугался. И до суда, и после суда и осуждения он поддерживал меня, чем мог, писал мне постоянно. Он был один!

– А что было с Вами после освобождения? – спросил я.

– После трех лет лагеря, а я отсидел полный срок, – ответил архиепископ Иов, – поехал в Москву, в Патриархию, узнать, не могу ли я вновь вернуться к церковной работе. Мне сказали, чтобы я справился, нет ли возражений со стороны Совета по делам религии. Я пошел, спросил и мне сказали: «Что Вы? С нашей стороны, конечно, нет никаких возражений. Это дело Патриархии». И меня без дальнейших проволочек вновь назначили на кафедру и сейчас не беспокоят.

Мы заговорили о соборных делах. Видно было, что он сочувствует моим выступлениям, но ожидать от него открытой поддержки было нельзя. Да я его об этом и не просил – ни его, ни кого-либо другого. Это вопрос совести, да и как просить внутрироссийских архиереев, когда знаешь, чем они рискуют. Архиепископ Иов был одним из «великих молчальников» нашего Собора, к чести которых можно сказать, что они не произнесли ни одного слова в защиту неправды. И молчание их было многозначительно, ибо за многими из них стояли годы тюрем, лагерей и ссылок.

Среди других архиереев обращал на себя внимание архиепископ Омский Андрей (Сухенко). Тоже «великий молчальник», тоже бывший лагерник. Тоже большого роста. Но какая во многом разница! Как известно, в 1962 году Андрей (Сухенко) был архиепископом Черниговским и был приговорен к восьми годам лагеря по обвинению в экономических злоупотреблениях и безнравственном поведении. Думаю, что это обвинение столь же необоснованно, как и в случае с архиепископом Иовом. Однако, из-за более долгого срока заключения и, вероятно, более тяжелых условий пребывания в лагере, а может быть, просто из-за меньшей сопротивляемости организма… Как бы то ни было, но архиепископ Андрей не выдержал, вышел из лагеря душевнобольным человеком, ненормальным. Можно думать, что эта болезнь (как у архиепископа Вениамина – полная потеря волос на голове) проявилась не сразу, но только через некоторое время. По крайне мере, видевший его в 1969 году в Псково-Печерском монастыре, где он временно пребывал после выхода из лагеря, архимандрит Корнилий (Фристед) ничего ненормального в нем не заметил. Архиепископ Андрей даже сказал ему: «Церковью управляют уполномоченные». Этим объясняется, почему Синод назначил его архиепископом Камским и Тюменским. Явного сумасшедшего вряд ли бы назначили. Сейчас на Соборе архиепископ Андрей обращал на себя внимание своим странным поведением: ни с кем не разговаривал, непрерывно блаженно улыбался, смотрел перед собою в пространство каким-то неопределенным мутным взглядом. Во всем его виде было что-то бесконечно трагическое. На его странное состояние обратил внимание не только я, но и многие другие и даже раньше меня. Другим проявлением его неадекватности было то, что когда снимали фотографию членов Собора, он не только стремился занять самое видное место, что при его росте было нетрудно, но и беспощадно расталкивал при этом локтями своих соседей. Впрочем, внешне он ничем не нарушал общего порядка Собора: вовремя приходил в церковь молиться, вовремя – на заседания, также и пить чай или обедать. И все молча, ни с кем не разговаривая.

В свободное время, остававшееся до начала заседания, я виделся с представителями нашей епархии, диаконом Сергием Рейнгартом и В.Е. Драшусовым. Они жаловались, особенно последний, что живут в гостинице вне Лавры и потому мало знают, что происходит, чувствуют себя изолированными. Просили указаний, что делать, но мне трудно было на этой стадии соборных работ дать им определенный ответ. «Дело само покажет», – говорил я. Но, в общем, у нас было полное единомыслие: не уступать в вопросе постановлений 1961 года и в отвержении так называемой «особой политики», а это их особенно беспокоило как бельгийских граждан. Но в какой форме выразить свое несогласие – заранее сказать трудно.

После общего, группового фотографирования членов Собора мы вошли в Трапезную церковь и заняли свои места, как и раньше. Во время этого фотографирования несчастный владыка Андрей совершенно затолкал меня своими локтями – я пробовал противиться, но безуспешно, куда мне с таким гигантом справиться.

Итак, в 16 часов началось III заседание Собора. Первым был доклад митрополита Никодима «Экуменическая деятельность Русской Православной Церкви». Доклад митрополита Никодима был одним из лучших докладов на Соборе. В нем было удивительное сочетание содержательности, глубины и объективности суждений, зрелости мысли и стойкости в Православии. Смысл и тон доклада был осторожно критический, сдержанный и, вместе с тем, открытый по отношению к экуменическому движению, Всемирному Совету Церквей и инославию вообще. Конечно, в этом выступлении были моменты, обусловленные спецификой советского режима, но их было немного, и о них не стоит и говорить. Митрополит Никодим сказал, что само слово «экуменический» сравнительно новое, но реальность, им выражаемая, то есть соединение твердости в Православии с терпимостью и любвеобильным отношением к инославным, была издревле присуща русской церковной жизни. Наши предки не склонны были проявлять религиозную нетерпимость, сказал митрополит Никодим, и для иллюстрации этого утверждения привел ряд исторических примеров: от послания Киевского митрополита Иоанна о римском расколе в XI веке до деятельности Патриарха Алексия в наши дни. «Мы убеждены, – закончил этот вступительный отдел своего доклада митрополит Никодим, – что научно-богословский православный экуменизм, чуждый крайностей конфессионализма, отнюдь не означает уравнительного отношения ко всем христианским конфессиям. Отсюда естественно вытекает наше практическое стремление к такому братскому общению с христианами других исповеданий, в котором, в процессе совместного выполнения задач общехристианского свидетельства и служения, совершалось бы взаимное сближение, ознакомление и обогащение опытом духовной жизни. Это необходимо, чтобы истина древней неразделенной Церкви со временем могла стать общим достоянием всей христианской ойкумены, восполнив в конфессиях, отступивших от единства, все недостающее или утраченное».

Перейдя к обзору отношений с Римо-Католической Церковью, митрополит Никодим отметил в этих отношениях, со времени понтификата Папы Иоанна XXIII и Второго Ватиканского Собора, явные перемены в благоприятную сторону. Об этом говорят постановления Родоса II и Родоса III о богословском диалоге с католиками, когда создадутся для этого подходящие условия, а также ряд встреч с католиками, как, например, в Бари в 1970 году. Далее митрополит Никодим остановился на решении нашего Синода от 16 декабря 1969 года. Это решение было продиктовано душеспасительною заботою нашей Церкви о своих братьях во Христе, согласно которому священнослужители Московского Патриархата получили разрешение преподавать благодать Святых Таинств католикам и старообрядцам в случае крайней в сем духовной необходимости. Для последних – при отсутствии на местах их священников, поскольку мы имеем общую с ними веру в отношении Таинств. Подобное решение имело место в 1878 году, когда Константинопольский Синод вменил в обязанность греческим православным священникам совершать Таинства для армян там, где у них не имеется церквей и священников. И в заключение о католиках: «…строго придерживаясь рекомендаций III Всеправославного Совещания 1964 года, Русская Православная Церковь развивает дружественные отношения с Римо-Католической Церковью в надежде, что это, с одной стороны, будет содействовать укреплению братства и взаимопонимания великих Церквей Востока и Запада, а с другой – послужит благословенному миру на земле».[18]

Более подробно остановился митрополит Никодим на отношениях с «древними восточными нехалкидонскими Церквями». Указав на выдающиеся труды в области изучения этих Церквей русскими учеными – епископом Порфирием (Успенским) и Болотовым, на деятельность Урмийской миссии, на обучение армянских студентов в Московской Духовной Академии и эфиопских – в Ленинградской, – факторах, свидетельствующих о постоянном интересе нашей Церкви к нехалкидонцам, – митрополит Никодим сказал: «Русская Православная Церковь рассматривает древние Восточные Церкви как автокефальные в силу их исторического положения и канонической структуры. Она уважает их самостоятельность, почитает благочестие, не покушается на свойственный им обряд. В грядущих собеседованиях Русская Православная Церковь будет по-прежнему твердо держаться убеждения в том, что церковные Соборы, особенно Вселенские, сохранили и будут сохранять в дальнейшем истину по внушению и просвещению Духа Святого».[19] Далее митрополит Никодим сделал подробный обзор наших отношений за время Патриаршества Патриарха Алексия с армянской, коптской, эфиопской, сиро-яковитской, малабарской и другими Церквями. Отметил чтение лекций в наших Академиях «выдающимся богословом Павлом Вергезе». Относительно англикан митрополит Никодим сказал, что обмен мыслями и информацией на 1-й сессии Межправославной богословской комиссии в Белграде в 1966 году поставил перед Русской Церковью ряд весьма сложных проблем.[20] Далее в докладе митрополита было указано на необходимость не ограничиваться повторением хотя и очень верных, но малоопределенных фраз, вроде того, что соединиться христиане обязаны на почве древней неразделенной Церкви, а приступить, со смиренным упованием на помощь Божию, к выяснению того, что же именно таится под такого рода фразами. Основные вопросы, подлежащие изучению, по мнению митрополита Никодима, следующие:

A. Догматы и каноны, составляющие неприкосновенное наследие, воспринятое Православной Церковью от древней неразделенной Церкви, и различия во взглядах на предметы, относящиеся к области веры и церковного устройства, допустимые внутри самого Православия.

Б. Возможные вопросы икономии и уступок инославным Церквям, желающим достичь единства веры с Православной Церковью при сохранении законного плюрализма взглядов.

B. Вопросы, где икономия является немыслимой.

Г. Допустимость полного общения в Таинствах («интеркоммунио») с такими Церквями, которые примут все, что входит в неприкосновенное наследие от древней неразделенной Церкви, не будут настаивать на особенностях, с которыми Православная Церковь не может примириться в своей собственной внутренней жизни.

«Ответ на эти вопросы, – сказал митрополит Никодим, – должен быть дан не в общей форме и не на каком-нибудь частном примере, а точно, обстоятельно и строго научно. Разумеется, что для этого потребуются годы вдумчивой и напряженной работы». Нужно также разработать «православное учение об экклезиологии, о Евхаристической Жертве, о Таинствах. Без серьезного изучения всех этих вопросов не может быть речи о плодотворном богословском диалоге ни с англиканством, ни, тем более, с протестантскими церквями. Если, конечно, иметь в виду диалог, направленный не просто на укрепление дружественных отношений, но с самого начала устремленный на достижение в будущем… единства веры».

Перейдя к вопросу о старокатоликах, сказав, что к ним должен иметь место тот же подход, и с удовлетворением отметив «безусловный прогресс во взаимоотношениях с ними», митрополит Никодим сказал, что на пути единения с ними остаются «весьма существенные трудности» «догматико-агиологического свойства, канонические и литургические». «Необходимо иметь в виду, – добавил он, – что восточное понимание полного единства в догматах и в основах церковного устройства как условия sine qua non[21] для полного общения в таинствах и особенно в таинстве Святой Евхаристии приобрело для православного сознания значение если не догмата, то, по крайней мере, всеправославно-признанного теологумена». Рассказав довольно подробно об отношениях с протестантами и с различными христианскими объединениями, митрополит Никодим неожиданно[22] сказал: «Наши сердечные чувства – с теми христианами Юго-Восточной Азии, которые понимают все то зло, которое причиняет их народам и их континенту бессердечная политика Соединенных Штатов Америки в Индокитае. И мы не можем утверждать, что деятельность Конференции Европейских Церквей протекала неизменно гладко и успешно. Нашим участникам в ней приходилось сталкиваться с непониманием, равнодушием, предвзятостью и недоброжелательностью по отношению к задачам служения Церквей Европы, возникающим в наше неспокойное время. Эти трудности объяснимы, ибо в Европе проходит водораздел двух социальных систем, в условиях которых живут и исполняют свою миссию европейские Церкви».

Но, пожалуй, наиболее интересным в докладе митрополита Никодима было сказанное им об отношении со Всемирным Советом Церквей. Он сразу отметил, что «горячо преданная делу достижения единства всех христиан Русская Православная Церковь с большой осмотрительностью отнеслась к экуменическому движению» и что «русские иерархи и богословы отмечали, что в экуменическом движении уже на первоначальном этапе… проявились и слишком широкий плюрализм в области вероучения, и высокая активность крайне левого, радикального течения протестантизма»[23].

Далее, говоря о причинах отказа Московской Патриархии вступить во Всемирный Совет Церквей в 1948 году, митрополит Никодим объясняет его «наличием убеждения протестантского большинства экуменического движения в том, что все без исключения ныне существующие Церкви представляют собою части Единой Христовой Церкви, в разной степени уклонившиеся от идеала Апостольской Церкви, но в совокупности составляющие Единую Церковь». Поэтому, по их мнению, целью экуменического движения «является общение христиан в Таинствах, дабы они осознали свое единство во Христе». Одним из следствий этого представлялось создание некой «экуменической сверх-Церкви», с чем православная сторона «ни при каких обстоятельствах и условиях согласиться, конечно, не могла и не может». Вторая причина отказа: «Предлагавшийся базис Всемирного Совета Церквей не имел в себе упоминания о догмате Божественного Триединства, что являлось неоправданным обесцвечением истинного богопреданного христианского учения о вере». И, наконец, – проповедь «холодной войны и антисоветизма со стороны тогдашних влиятельных деятелей экуменического движения».

Рассказав далее, как Русская Церковь все же вступила в Совет Церквей – после Торонтской декларации 1950 года, дозволявшей всем Церквям-членам иметь свою экклезиологию, и после принятия в 1961 году в Нью-Дели тринитарного «базиса», – митрополит Никодим вернулся вновь с большой настойчивостью к своим оговоркам. «Само собой разумеется, что “вступление” какой-либо поместной Православной Церкви в содружество других, в том числе и неправославных церквей, нельзя рассматривать как церковный в экклезиологическом смысле слова акт, ибо между Православной Церковью и христианскими неправославными обществами нет и не может быть органической связи, мыслимой только при полном единстве и благодатной церковной жизни».

Наконец, митрополит Никодим указал на еще одно печальное, с православной точки зрения, течение современного экуменизма: «За последние годы интерес к проблеме вероисповедного единства в экуменических кругах несколько ослабел… можно услышать и такого рода высказывания, будто межконфессиональные различия – это простой “архаизм”, который уже никого не интересует. Невольно обращает на себя внимание и тот печальный, с православной точки зрения, факт, что в проекте пересмотренной конституции Всемирного Совета Церквей… не говорится о единстве веры как о цели экуменического движения».

Обойдя далее «подводный камень миротворчества» ссылкой, что об этом будет подробно говорить митрополит Алексий, митрополит Никодим окончил свой доклад, но сразу и непосредственно после этого прочитал еще один доклад (!) «Об отмене клятв на старые обряды». Это было уже слишком утомительно для слушателей.[24]

* * *

После получасового перерыва, в 16 час. 30 мин., заседание возобновилось, и слово было предоставлено митрополиту Филарету.

Вероятно, исходя из того, что он является постоянным членом Синода, он считал себя вправе говорить так же долго, как они, а не как обыкновенные ораторы. Как ни странно, когда прошли десять минут, митрополит Никодим начал тихонько позванивать в свой колокольчик. Чем дольше говорил митрополит Филарет, тем громче звонил Никодим. Но самого оратора это совершенно не смущало, он продолжал читать свой доклад, хотя на сороковой минуте у него было довольно кислое и напряженное выражение лица. Позже митрополит Никодим вывернулся, по обыкновению, шуткой: «…видно, митрополит Филарет, как Экзарх Украины, счел возможным говорить лишних 30 минут. Но предупреждаю, что впредь со всей строгостью буду останавливать тех, кто превышает регламент 10-минутного срока!»

Вот что вкратце сказал митрополит Филарет: «Без преувеличения можно сказать, что все мы находимся под глубоким впечатлением от доклада Патриаршего местоблюстителя, митрополита Пимена, и содоклада митрополита Никодима. Внутренняя жизнь Церкви всегда та же. Русская Православная Церковь проделала огромную работу по упорядочению церковной жизни. Православная Церковь на Украине живет одной жизнью со всей Русской Православной Церковью, является составной частью Московского Патриархата, а Украинский Экзархат включает в себя 18 епархий. На его территории находятся Духовная семинария, мужские и женские монастыри, он имеет свое печатное издание».

Далее митрополит Филарет остановился на вопросе ликвидации унии. (Это, пожалуй, было наиболее интересной частью его доклада.) Отметил празднование 25-летия воссоединения греко-католиков на Львовском Соборе, который был выразителем желания греко-католического духовенства и мирян вернуться к православной вере своих праотцев. Достаточно вспомнить, что уже ко дню Львовского Собора, путем подачи личных заявлений, 997 священников (то есть 78 %), выразили желание выйти из унии и воссоединиться с Русской Православной Церковью. Уния была насилием над совестью православных христиан и служила не единству веры, а единству внешней организации. История уже осудила унию как путь к соединению Церквей, а упразднение унии является одной из предпосылок развития отношений в духе христианской любви между Русской Православной Церковью и Римо-Католической Церковью. Митрополит Филарет вспомнил об исторической борьбе против унии галицийских и закарпатских народов, которые были борцами за Православие, во главе с убиенным протопресвитером Гавриилом Костельником. Он отметил, что только в Львовской области «врагами церковного воссоединения было убито более 30 священников», а за 350 лет уния наложила особый отпечаток на церковное сознание и обряды.

«Архипастырям и пастырям следует продолжить вдумчивое усилие по преодолению последствий унии, при бережном отношении к местным церковным обычаям, не входящим в противоречие с православным вероучением». Далее митрополит Филарет перешел к «карловацкому расколу». Он указал на то, что этот раскол остается вне канонического общения с Православной Церковью и что над иерархией его тяготеет церковный суд. Более того, несмотря на все призывы к покаянию и возвращению в лоно Матери-Церкви, карловчане не только не раскаялись, а впали в еще большую гордость. В последнее время, в связи с дарованием автокефалии Православной Церкви в Америке, они активизировали враждебную деятельность против Матери-Церкви. «Учитывая нераскаянность архипастырей и клира карловацкого раскола, – сказал митрополит Филарет, – после призыва Матери-Церкви, последовавшего в 1965 году, необходимо поручить высшей церковной власти Московского Патриархата осуществление в ближайшее время канонических санкций по отношению к “отступническому сонмищу”… – карловацкому расколу. Церковь должна получить законное и ясное о нем представление, чтобы после этого ни у кого и никогда не возникало о нем никакого вопроса». Перейдя после этого к украинским церковным расколам и дав краткий обзор их возникновения и развития – от «самосвятов» 1921 года до наших дней, митрополит Филарет сказал, что этот раскол вызван скорее политическими, чем церковными мотивами. Более того, среди его сторонников имеются люди церковно настроенные, и в глубине души они сознают неканоничность своего положения. К сожалению, в этих церковных группах господствует украинский национализм и тон задают его диссидентские борцы, которым совершенно чужды церковные интересы. Святая Церковь не теряет надежды на то, что украинские архиереи и их чада возвратятся в лоно Православной Церкви, но необходимо снова возвысить свой голос и призвать их принести покаяние в грехе разделения. Никто не покушается на их гражданскую свободу, они могут быть гражданами какого угодно государства и сохранять любовь к украинскому народу.[25]

Коснулся митрополит Филарет и Архиерейского Совещания 1961 года. Он упорно называл его «Архиерейским Собором» и говорил, что «нашему Собору необходимо одобрить его решения, ибо они вызваны предложением Совета Министров привести в соответствие церковное положение с гражданским законодательством о религиозных объединениях 1929 года». Вряд ли кому-либо из нас следует объяснять, что внешнее положение поместной Церкви внутри государства определяется законами этого государства, и Церковь должна ими руководствоваться и исполнять их. Все мы хорошо знаем слова святого апостола Павла: «Противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение». Но, очевидно, желая успокоить зарубежных членов Собора, митрополит Филарет добавил: «Постановления Архиерейского Собора 1961 года не касаются той части Русской Православной Церкви, которая находится за пределами Советского Союза, где юридические статусы наших Экзархатов, епархий, благочиний и приходов соответствуют гражданскому законодательству того государства, на территории которого они находятся».

Далее митрополит Филарет пытался доказать, что постановления 1961 года не нарушают основ церковного строя: «Разграничение обязанностей клира и исполнительных органов не означает разделения прихода на две части: духовенства и мирян – и не противопоставляет их друг другу. Приход по-прежнему остается единым целым и составной частью Русской Православной Церкви, а вместе и Вселенской Церкви Христовой. Он находится в каноническом ведении епископа, а настоятель храма является духовным руководителем его (прихода), в том числе и членов церковного совета, избираемых общиной из прихожан – правоспособных и доброй христианской нравственности. Исполнительный орган не должен вмешиваться в богослужебные дела».

От себя скажу, что митрополит Филарет пытался дать благоприятное толкование Постановлений 1961 года для Церкви и рисовал совершенно идеальную картину их применения в жизни. К сожалению, гражданские власти совсем иначе толкуют эти постановления (вернее, закон 1929 года, из которого он вытекает), а реальная картина церковной жизни сильно отличается от начертанной владыкой Филаретом. В самом деле, о каком духовном руководстве над членами двадцатки или исполнительного органа может идти речь, когда среди них нередко встречаются маловерующие и даже безбожники, подосланные советскими властями, не принять которых настоятель не может? Однако одно то, что митрополит Филарет хотя бы остановился на постановлениях 1961 года, можно рассматривать как утешительно положительный факт. Конечно, свое «выступление-доклад» митрополит Филарет закончил в патриотических тонах: «Гражданственность и патриотизм присущи православному христианству… Православная Русская Церковь была всегда с народом, она создала замечательные памятники, обогатившие русскую культуру и доныне являющиеся гордостью нашего народа. Русская Церковь способствовала воссоединению украинского народа с братским единоверным русским народом… патриотизм архипастырей, пастырей и мирян является составной частью церковной жизни после октябрьской революции… Церковь после 1917 года была освобождена от государственной опеки. В дни Великой Отечественной войны наша Церковь разделяла горькую чашу страданий своего народа… (потом последовали обязательные нападки на Америку и реваншизм). Мы не можем быть спокойными, когда в Юго-Восточной Азии и Ближнем Востоке агрессорами США и Израилем продолжается обострение и нагнетание международной обстановки… До каких же пор… Мы за мир…»

И все в таком духе до конца выступления. Я, должен сознаться, слушал доклад митрополита Филарета со все возрастающим раздражением, переходящим в негодование! Не столько от его смысла и содержания, а возмущаясь умолчанию. Несмотря на штампы и «советчину», а также заранее известные выводы, он умалчивал о вопиющих фактах церковной жизни на Украине. Он молчал о закрытии Киево-Печерской Лавры, преследовании почаевских монахов и массовом, как нигде в СССР, закрытии церквей и монастырей. Раздражение мое увеличивалось и из-за самого факта грубого несоблюдения выделенного ему десятиминутного регламента выступления. Вместо того, чтобы показать пример другим в послушании принятым на Соборе правилам, митрополит Филарет, пользуясь своим положением Экзарха Украины, сознательно – ибо его текст был подготовлен заранее – эти соборные правила попрал.

* * *

Следующим за ним получил слово митрополит Орловский Палладий (Шерстенников), старейший по хиротонии (1930 года) архиерей Русской Церкви. В своем выступлении, среди прочего, он сказал, что в докладах была дана широкая и объективная картина церковной жизни. Собор 1961 года привел в порядок, по его мнению, финансовую организацию Церкви. Выразил общее согласие со всеми действиями Патриарха Алексия и Св. Синода. Он высказал пожелания о предприятии новых шагов по ликвидации расколов, о том, что на упорствующих следует наложить санкции. Дарование автокефалии в Америке является выдающимся событием, «…с радостью я услышал о шагах по воссоединению со старообрядцами, считаю необходимым снять с них клятвы. Отмечаю огромный интерес в связях с инославными. То, что касается положения Церкви в Советском Союзе, скажу, что Церковь живет в нормальных условиях. Нарушение порядка при богослужении рассматривается как преступление. Но если духовенство или верующие сами нарушают законы, то они лишаются его защиты. Ну, а всем сомневающимся в этом я скажу: “Прииди и виждь, и убедись!”»

Затем выступил митрополит Антоний Сурожский. Его слово, как я уже сказал, несколько отличалось от обычного трафарета, что уже по сути было интересно. Он сказал, что как живущий на Западе, он больше осознает неправду и пагубность карловацкого раскола, чем те, кто живет в России. Ведь русские в СССР не знают и не представляют всей пагубности карловчан, но, тем не менее, он просит не спешить накладывать на них прещения, которые только повредят. Карловацкий раскол – событие не только церковное, а во многом историческое, и оно связано с событиями в нашей России. Этот раскол основан на страданиях людей, которые не поняли или не приняли трагедии, случившейся в нашем государстве. Мы посланы быть свидетелями Православия. Как говорится в апокрифах, нужно, «чтобы мера страдания превзошла бы меру греха». Владыка Антоний Сурожский сказал, что «когда Патриарх Алексий приехал в Лондон на его службу, то многие карловчане пришли и многие из них даже причащались. А если будут наложены прещения, то раскол закоснеет и никогда мы не найдем выхода из этой ситуации. Поэтому об архипастырях карловацких мы должны думать человечно и обдуманно поступать. Они соблюдают церковные традиции, благоговейно служат, хранят верность Православию. Я радуюсь, что Русская Церковь может прославить себя возвращением старообрядцев. Передаю поклон и любовь заграничной паствы, православных иностранцев к убожеству Церкви во Христе. А у нас сейчас множество православных иностранцев! Конечно, многое в прослушанных нами докладах непонятно тем, кто не русский и живет за границей, мы живем в разных условностях. Но у нас должны быть две молитвы: одна основана на том, что сердце кесарево в руках Божиих, а другая об отошедших: Призри на ненавидящих нас».

После митрополита Антония место оратора занял архиепископ Горьковский Флавиан (Димитрюк). Он с жаром говорил о деятельности и поддержке советского миротворчества, о том, что постановления 1961 года «освободили духовенство от хозяйственных забот». Сама жизнь, якобы, подтвердила их правильность. Вслед за ним выступил протоиерей Б. Осташевский (Калининской епархии). Он сказал, что доклады выражают мнения всех присутствующих, а поэтому мы должны «крепить могущество нашего государства», «строго соблюдать законы», «быть лояльными» (?). И что «мудрые решения 1961 года пошли на пользу Церкви и подняли авторитет священства, а собрание духовенства и мирян Калининской епархии 4 мая 1971 года единогласно их одобрило». Далее он сказал: «У нас добрые отношения с властью. Храмы переполнены. Производим ремонты, жертвуем в Фонд мира».

Протоиерей Евгений Барщевский (Кировоградская епархия) говорил о мудром руководстве Патриарха Алексия, Синода и епископата. Все решения Синода святы и непоколебимы. В румынских приходах Буковины оставлен новый стиль, выходят церковные издания… и необходимо бороться за мир во всем мире.

В выступлении архиепископа Одесского Сергия (Петрова) тоже звучали призывы к мирному труду и к миру во всем мире. Он сказал, что более года как нет с нами Патриарха Алексия, «весьма авторитетного в церковных и гражданских кругах». Патриарх председательствовал на Соборе 1961 года, и Церковь наша «несет мир внутренний и внешний», и мы полностью одобряем все доклады и всю деятельность Патриархии. Мы жертвуем в Фонд мира и вместе со всем советским народом и советским правительством и прогрессивным человечеством боремся с империализмом и сионизмом. «Никакие попытки западной пропаганды не смогут свернуть нашу Церковь с ее пути. Это программа Духа Святого!»

Выступающий затем архиепископ Курский Серафим (Никитин) сказал, что испытывает радость и гордость за Матерь-Церковь. Лично он возглавляет хозяйственное управление Патриархии, на котором лежит обеспечение приходов всем необходимым. Мастерские Патриархии полностью обеспечивают их свечами, крестами, ладаном. Производится реставрация церквей, выплачиваются пенсии.

В том же настроении и с полным одобрением действий было выступление и мирянина Н.С. Капчука, старосты Патриаршего Собора в Москве. Он сказал, что до 1961 года были нестроения в приходах, так как священники были заняты хозяйственными вопросами. Происходило нарушение законов. Об этом он может свидетельствовать как бывший секретарь Московской епархии, но «по инициативе советского правительства был создан Фонд мира, и мы щедро в него вносим».

Протоиерей Сергий Румянцев (бывший обновленческий епископ), настоятель Преображенского собора в Ленинграде, сказал, что он прослушал со вниманием прекрасно изложенные доклады авторитетнейших иерархов. Приходы – это часть тела церковного. Хозяйственная их жизнь до 1961 года была не в порядке, а постановления этого года создали устойчивое положение. «Поэтому нужно подойти к этому вопросу с церковно-научной стороны, и сошлюсь на два авторитета. Первый – это Болотов. Именно он говорил, что церковная реформа, отвечающая потребностям Церкви и оправдавшаяся в своих результатах, тем самым истинно канонична. А второй авторитет – это Павел Городцов, который в 1911 г. писал, что для возрождения приходской жизни нужно освободить духовенство от хозяйственных забот и передать эти вопросы мирянам. Жизнь нашей Ленинградской епархии свидетельствует о благих результатах реформы. Храмы в полном порядке, Церковь живет совершенно свободно и полнокровно, и мы поддерживаем всю деятельность руководства Патриархии».

От имени заболевшего в этот день архиепископа Кубанского Алексия (Коноплева) выступал протоиерей Николай Гетман. А мирянин В.В. Сварычевский (Львовской епархии) рассказывал о воссоединении галицийских униатов с православной Церковью. Протоиерей Николай Петров, благочинный северного района Москвы, сказал, что митрополит Пимен «спокойно продолжает дело Патриарха Алексия», а 1961 год «был началом действия демократических принципов в жизни приходов. Причем, в полном соответствии с догматами и канонами. Достаточно посмотреть, в каком великолепном состоянии находятся московские храмы, чтобы убедиться, насколько эта реформа была целесообразна и полезна. У нас нет оснований для беспокойства о будущем, но на каждом лежит личная ответственность за судьбы мира. Недавно произошло важное международное событие – в Будапеште собралась христианская мирная конференция, в работе которой принимал участие митрополит Пимен».

Оратор, выступающий следующим по очереди, – епископ Корсунский Петр (Люлье) из Парижа. Его выступление отличалось, до известной степени, от предыдущих. Говорил он по-французски, переводила его Т. Майданович. Епископ Люлье высказал, прежде всего, преданность своей иностранной епархии, сочетающей юрисдикционную принадлежность к Русской Церкви с лояльностью Московской Патриархии по отношению к Франции. Он выступал за принципиальное осуждение карловацкого раскола, но одно дело – нравственное осуждение и порицание, а другое – каноническое осуждение. В этом каноническом процессе должны быть строго соблюдены все канонические требования: троекратного вызова и т. д. Далее, по его мнению, формулировка осуждения должна быть тщательно обдумана, дабы не создалось затруднений для желающих вернуться в Церковь, а поэтому важно определить способ принятия возвращающихся из раскола.

Затем после короткого перерыва начался доклад митрополита Таллиннского Алексия.

Назывался доклад «О миротворческой деятельности Русской Православной Церкви»[26]. Основной темой доклада стала миротворческая деятельность Русской Православной Церкви: «Как вы знаете, в служении и свидетельстве Русской Православной Церкви миротворческая деятельность имеет большое значение и занимает важное место. Эта миротворческая деятельность отвечает интересам свободолюбивого человечества и соответствует миролюбивой политике, проводимой Советским государством и полностью поддерживаемой нашей Церковью».

Митрополит Алексий счел нужным также отметить участие Русской Церкви в так называемом «Фонде мира», цель которого – осуществлять сбор денежных пожертвований для финансирования работы общественных организаций в пользу мира между народами. «Как член правления Советского Фонда мира, я свидетельствую об интенсивном потоке средств, поступающих в этот фонд от добровольных сборов, осуществляемых нашим верующим народом». (От себя скажем: всем известно, что этот пресловутый «добровольный фонд» является средством беззастенчивого грабежа церквей. Размеры взноса для каждого прихода определяются уполномоченными по их усмотрению. Недавно в Калужской епархии уполномоченный «обложил» один из храмов таким большим взносом, что после его уплаты в Фонд мира у храма не хватило денег на требуемый властями ремонт храма, который в результате был закрыт. Когда я спросил епископа Калужского Доната: «Правда ли, что у вас закрыли церковь», – он мне ответил: «Да знаете ли, это был громадный храм, а молящихся всего пять-шесть старушек… вот и пришлось закрыть храм». Но кто этому поверит? Всюду храмы переполнены и их не хватает, а тут всего пять-шесть старушек! – Прим. арх. Василия.) Снова возвращаясь к теме советского патриотизма, митрополит Алексий сделал важное и очень характерное для нашего Собора разграничение, кому этот «советский патриотизм» обязателен, а кому нет. Он сказал: «Я хочу прежде всего отметить, что мы: архипастыри, пастыри и миряне – все граждане Советского Союза, исполнены высокого чувства советского патриотизма, определяющего наше отношение к его задачам и к тому обществу, частью которого мы являемся. Мы преследуем одну общую цель – установление на всей земле мира и справедливости… Однако это обстоятельство отнюдь не означает отсутствия у нас уважения к тем членам нашей Святой Церкви, которые являются гражданами иных государств и отличаются от нас своими взглядами. Ибо нас всех объединяет общее стремление всемерно трудиться над укреплением мира и дружбы между всеми народами. <…> Мы верим, что эта программа миротворческой деятельности Русской Православной Церкви, ее архиереев, клириков и мирян, созвучна взглядам членов настоящего Освященного Собора и поддерживается вами».

Доклад митрополита Алексия продолжался час и три четверти. Сидевший за мною диакон о. Сергий сказал мне: «C“ est un assommoir»[27]. И рассказал, что многие из членов Собора мирно похрапывали, пока митрополит Алексий громил империализм.

А один провинциальный батюшка заметил: «А какое нам дело до всех этих войн в Индокитае… и еще не знаю где? Ну жалко, конечно, что людей убивают… вот мы и молимся: “Господи, даруй им мир”. Наше дело молиться, а не лезть в чужие дела и политику».

В конце своего выступления митрополит Алексий сообщил, что завтрашний день будет посвящен выступлениям членов Собора. Все желающие выступить должны записаться сегодня в секретариате. На этом заседание закрылось. Было около 21 часа, я пошел и записался в список выступающих.

Уже на выходе из трапезного храма ко мне подошли и сказали, что митрополит Никодим просит меня вечером ужинать вместе с ним. Я сразу подумал, что это, видимо, связано с моим выступлением на следующий день на Соборе. Очевидно, митрополит Никодим хочет как-то на меня повлиять. Или настаивать, чтобы я не выступал на Соборе? Словом, я был, скорее, недоволен, что меня приглашают на частный ужин к Никодиму. Как бы то ни было, я направился в ту часть Духовной Академии, где намечался ужин, и занял место у столика, где митрополит Никодим обычно обедал. Через несколько минут он пришел, и мы пересели за другой, большой стол в глубине зала… Сначала мы беседовали одни, но через некоторое время к нам присоединился епископ Филарет, потом – епископ Ювеналий, еще позже – митрополит Антоний. Я был убежден, что они пришли не случайно, а нарочно не к началу нашей беседы… особенно митрополит Антоний.

Сначала Никодим, как он обыкновенно поступает в подобных случаях, хотя и спросил «мимоходом», записался ли я выступать завтра, говорил на всевозможные темы, не относящиеся прямо к делу. Наконец, он вдруг прямо меня спросил, о чем я собираюсь говорить на Соборе завтра. Я так же прямо ответил, что исключительно о постановлениях 1961 года, так как это единственный действительно важный и серьезный вопрос, по которому у меня разногласия с предлагаемыми решениями на Соборе. Более того, я уточнил, что буду говорить исключительно о канонической стороне, о нарушении принципа единства церковного управления, сосредоточенного в лице епископа. Это единство нарушается постановлениями 1961 года.

– Вы, конечно, свободны выступать, как Вам угодно, – произнес митрополит Никодим. – Но мой Вам совет этого не делать. Вы вызовите против Вас только раздражение епископов. Каноны мы и сами хорошо знаем, скажут: чего Вы приехали учить нас канонам. Вы принесете вред Церкви.

– А как же Вы говорили, – возразил я, – что никакого вреда для Церкви от моего выступления не будет? Или, может быть, лично Вам мое выступление повредит?

– Мне? Нисколько! Наоборот, если Вы выступите, я в ответ выступлю против Вас с филиппикой, и это будет там, где нужно, вменено мне только в заслугу. И я скажу, что Вы требуете от нас строгого соблюдения канонов, а сами, когда это для Вас удобно, их не соблюдаете. Из этого выйдет спор, неполезный для Церкви… вот и выйдет, что Вы повредите Церкви.

Мне показалось, что это было, скорее, похоже на своеобразное «передергивание», со стороны митрополита Никодима, «смысла пользы и вреда» для Церкви.

– Так Вы считаете, что это вред? А ряд архиереев, здешних архиереев, считает, что постановления 1961 года вредны для Церкви, и советует мне выступать.

– И кто же эти архиереи? – спросил митрополит Никодим.

– Я этого не могу Вам сказать.

– Да и не надо, я и так их знаю. Я обо всех архиереях знаю, кто что думает… они у меня все, как на ладони, – с улыбкой сказал митрополит Никодим.

– Может быть, Вы их всех и знаете, они все здешние, но имен я Вам все равно не назову, – ответил я.

– Не называйте! – продолжал митрополит Никодим. – Я Вам сам скажу. Один из дальней окраины, другой тоже, но несколько ближе, а третий из центральной России.

Я, конечно, догадался, что митрополит Никодим имеет в виду архиепископов Вениамина и Павла, а кого он имел в виду под словами «из центральной России», я не мог тогда догадаться, а узнал значительно позже. Во всяком случае, я не назвал ни одного имени и никак не реагировал на намеки митрополита Никодима. Тот продолжал настаивать, что мое выступление принесет вред Церкви. Конечно, я был поставлен в трудное положение – наносить вреда я не хотел никому, и поэтому обратился с вопросом к митрополиту Антонию Сурожскому, который присутствовал при разговоре, но все время молчал.

– Владыко, какое Ваше мнение?

– Я думаю, – ответил митрополит Антоний, – что если одни мы, заграничные, выступим против постановлений 1961 года, а все остальные будут молчать, то это будет воспринято в определенном смысле: вот мы, мол, какие герои, а здешние все – трусы и предатели Церкви. Мы нашим выступлением можем бросить обвинение всем нашим собратьям, которые находятся в несравнимо более трудных условиях, а себя выставим героями.

Эта аргументация митрополита Антония меня психологически более обезоружила, чем все доводы митрополита Никодима. Лезть в герои я не хотел, и само подозрение, будто я хочу «быть героем» и ради этой только цели хочу выступить – было для меня нравственно тяжким ударом.*

– Героем быть я не намерен, – ответил я, – а если, как вы оба считаете, мое выступление на Соборе будет вредно для Церкви, я готов отказаться и говорить не буду. Более того, я откажусь от слова, но подам письменное заявление, что по-прежнему считаю постановления 1961 года противоречащими канонам и по совести не могу их принять.

– Пожалуйста, – ответил митрополит Никодим. – Вы можете сделать такое заявление.

Разговор наш окончился.

Было уже поздно. Возвращался я к себе в гостиницу со смешанным чувством – грустным и, вместе с тем, облегченно-спокойным. Грустным потому, что я уступил, отказался быть последовательным до конца, попался, говоря по-человечески, на уловку – дать немедленный ответ в тот же вечер. Ведь сумел я поступить иначе с митрополитом Филаретом, когда ответил ему: «Сейчас уже поздно, не могу дать ответа, дайте подумать до утра…» Но, с другой стороны, у меня возникло чувство облегчения, как будто гора свалилась с плеч. Отчасти потому, что я устал бороться один против всех, и ведь не нашлось ни одного человека, который бы был готов поддержать меня открыто на Соборе. Мне было грустно еще и потому, что я обратился к нашему Экзарху с духовным вопрошанием – как к старцу, и он дал мне ответ. Может быть, по человеческому разумению – слабый и неправильный, но в котором, верилось мне, выразилась воля Божия о мне и о моем участии на Соборе. Словом, я грустно успокоился, но потерял интерес к дальнейшему ходу дел на Соборе. И если все же мне пришлось еще раз выступить, и даже очень остро, то это было совершенно неожиданно для меня самого… то есть, как я смею думать, по воле Божией. А поступил ли я правильно, решив не выступать на Соборе о постановлениях 1961 года, до сих пор не знаю, но полагаю, что да.

1 июня

Четвертое заседание Собора началось во вторник, 1 июня, в 10 часов утра. Так как оно должно было быть всецело посвящено прениям по докладам, и могли, несмотря на все предосторожности, возникнуть неожиданные инциденты, то все иностранные гости были накануне вечером благоразумно увезены в Москву – осматривать ее достопримечательности и кататься на катерах по «московскому морю», пока мы заседаем на Соборе. Вернулись они только на следующий день к моменту выбора Патриарха.

Перед началом выступлений ораторов на заседании Собора председатель митрополит Никодим сказал, что записалось 52 оратора, и потому время выступления каждого будет строго ограничено десятью минутами. По истечении этого срока он даст знак звонком, сначала тихо, а если оратор не остановиться, то и более энергично. И вот начались выступления. В них я, согласно моему вчерашнему решению, не принял участия, и когда дошла очередь до меня и митрополит Никодим назвал мое имя, я встал со своего места и громко сказал: «Я отказываюсь от слова!» Митрополит Никодим совершенно не прореагировал на это и назвал имя следующего оратора.

Конечно, я мог бы построить мое выступление несколько иначе, мог бы не говорить о постановлениях 1961 года, а сказать, например, о карловчанах или о «миротворчестве», но я считал в принципе неправильным умолчать о самом главном и говорить о второстепенных вопросах. Именно поэтому я решил прямо отказаться от выступления, и смысл этого решения был понят членами Собора.

Относительно же самих выступлений я скажу, что, в отличие от прений на Архиерейском Совещании, они были лишены подлинного интереса, ибо в них отсутствовала основа всякого настоящего диалога: различие во мнениях и возможность это различие высказать. Со второстепенными вариациями все, в сущности, говорили одно и то же, и это было убийственно скучно. Некоторое исключение составило выступление митрополита Антония Сурожского и еще двух-трех ораторов. Но все это было исключением, скорее, по тону и форме, чем по содержанию.

Все выступления строились на следующих трафаретах: «…Мы с глубоким вниманием выслушали содержательные, всеобъемлющие, исчерпывающие доклады (подхалимы добавляли: «блестящие, талантливые, глубокомысленные». – Прим. арх. Василия.) Высокопреосвященнейшего митрополита Пимена и Высокопреосвященнейших митрополитов Никодима и Алексия. И мы заявляем, что всецело и безоговорочно одобряем все, в них высказанное, добавить к ним ничего невозможно… Мы также всецело и безоговорочно одобряем и поддерживаем деятельность Московской Патриархии и Священного Синода за все время Патриаршества Святейшего Патриарха Алексия и Местоблюстителя митрополита Пимена… Мы выдвигаем его кандидатуру как достойнейшего и любимого всем православным народом… Мы особенно поддерживаем миротворческую деятельность Патриархии и как патриоты нашего великого Отечества щедро жертвуем в Фонд мира (а подхалимы опять добавляли: «…благодаря Великой Октябрьской революции Церковь наша пользуется полной свободой». – Прим. арх. Василия.). Меня поразило, что не было ни малейшей критики каких-либо решений Синода, ни малейшего указания на какие-либо трудности в отношениях с государством, никаких фактов о подлинной, не «лакированной» жизни Церкви в СССР, о том, как она протекает на самом деле. Слушать в продолжение всего дня подобные выступления было тягостно, и неудивительно, что митрополит Алма-Атинский Иосиф сказал мне во время обеденного перерыва: «Весь день еще нас будет тошнить от этих выступлений на Соборе».

* * *

После обеда председательствующий митрополит Никодим заявил, что «из 68 записавшихся ораторов высказались 36 человек, а остается еще 32. Хотите ли вы их выслушать всех? Тогда нам придется совершить здесь всенощное соборное бдение. А если у вас на это нет сил, то можно прекратить прения и предложить остальным, не высказавшимся еще ораторам, подать свои выступления в секретариат в письменном виде для включения в соборные деяния». С места стали раздаваться голоса о прекращении прений. Я был поставлен в трудное положение: все это переливание из пустого в порожнее было тяжким занятием и, главное, бессмысленным времяпрепровождением, но с другой стороны, некоторые члены нашего Экзархата еще не выступили (Драшусов, Лосский), а в их выступлениях можно было ожидать и нового и интересного. Драшусов, как он мне сам говорил, очень хотел выступить и был огорчен, что ему не дают говорить, поэтому я сказал: «Выслушивать всех оставшихся ораторов, действительно, утомительно и нецелесообразно. Но получилось некоторое нарушение равновесия… мы слушали много мирян из Церкви в пределах Советского Союза, но ни одного из зарубежья. Поэтому прошу выслушать нашего представителя от Бельгийской епархии, В.Е. Драшусова».

Митрополит Никодим сразу отреагировал: «Если мы дадим слово Драшусову, то должны будем дать слово и представителям от американских Патриарших приходов, и от благочиния в Венгрии, и от Иерусалимской миссии, и от Закарпатской Руси т. д. Они ведь все записаны». Из этого можно было сделать вывод, что выступление Драшусова было нежелательным, а может быть, и опасным. Как бы то ни было, предложение мое было отклонено, и прения на Соборе закончились.

Выйдя из церкви, где проходил Собор, я встретился с Драшусовым и Лосским, и мы стали вместе обсуждать результаты закончившегося заседания. Все мы были несогласны по многим аспектам с принятым «Решением», огорчены, что нам не дали слова, не дали возможности высказаться при голосовании и вообще постарались сделать все, чтобы «заглушить наши голоса» (известные методы).

Я сказал Лосскому и Драшусову, что хочу написать свои соображения на бумаге и высказать свои возражения. Пошел в номер гостиницы и набросал их на бумаге. Вот точный текст:

Его Высокопреосвященству,

Высокопреосвященнейшему Никодиму,

митрополиту Ленинградскому и Новгородскому,

заместителю Председателя Поместного Собора

Русской Православной Церкви

Ваше Высокопреосвященство!

Не желая вносить обострения в ход заседаний Собора, я воздержался от выступлений на IV и V заседаниях его. Заявляю, однако, что я продолжаю оставаться на точке зрения, высказанной мною на Архиерейском Совещании 28 мая 1971 г., то есть не могу одобрить решение Архиерейского Собора от 18 июля 1961 года в части его, относящейся к устройству приходов, как несогласное с каноническим строем Православной Церкви. Мне было невозможно высказать свое мнение при голосовании, так как не было спрошено, кто против или кто воздерживается. Проще отметить в Деяниях Собора, что решение Собора не было принято единогласно, а лишь большинством голосов, а также отметить в них и мое вышеуказанное мнение о решениях Архиерейского Собора 1961 года о приходах, иначе мне будет невозможно без оговорок подписать Деяния Собора.

Члены делегации Бельгийско-Брюссельской епархии очень обеспокоены, как бельгийские граждане, что в Деяниях Собора недостаточно отражено их мнение, что часть их, имеющая политический оттенок[28], не относится к несоветским гражданам.

Кроме того, вызывает недовольство, что проект резолюции не был предварительно, до голосования, роздан членам Поместного Собора, дабы они могли внимательно ознакомиться с текстом и обдумать его.

Василий,

Архиепископ Брюссельский и Бельгийский

Троице-Сергиева Лавра, 1 июня 1971 года

В этом тексте, который я считал необходимым зафиксировать письменно, была важна его первая часть – о постановлениях 1961 года. Остальное я написал, скорее, по желанию членов нашей делегации и Лосского.

Я показал свой текст Драшусову, Лосскому, а также диакону Сергию. Они его всячески одобрили и благодарили за написание такой бумаги.

Теперь нужно было вручить это послание митрополиту Никодиму. Я нашел его в покоях ректора Академии епископа Филарета. Келейник доложил о моем визите, и митрополит сразу меня принял. Он пил чай и любезно предложил мне присоединиться. Во время чаепития (с вкуснейшей сладкой булкой) я подал ему мое заявление. Он внимательно его прочитал про себя и положил среди других бумаг.

– Вы не возражаете против подачи моего заявления? – спросил я его.

– Нет, почему же я буду возражать? У каждого есть право иметь свое мнение и высказывать его.

– Значит, я могу надеяться, что оно будет приобщено к делам Собора?

Митрополит Никодим ответил утвердительно. Через пятнадцать минут я вышел от него. Нужно было спешить в Успенский собор на всенощное бдение. Был канун праздника обретения мощей святителя Алексия, митрополита Московского.

2 июня

На следующий день в Успенском соборе, в 10 часов утра, была отслужена торжественная литургия. Служили митрополиты Пимен, Никодим и Алексий – постоянные члены Синода. Служил также с ними по случаю дня своего Ангела архиепископ Дюссельдорфский Алексий. Собственно говоря, он только выразил желание приобщаться, но ему, по недоразумению, приготовили полное облачение, и он понял это как приглашение служить, облачился и присоединился к служащим митрополитам во время малого входа. Его сначала не поминали, диаконы не были предупреждены, но потом стали поминать. После литургии был отслужен молебен Святителю Алексию и преподобному Сергию.

По окончании церковной службы, за чаем, я сидел за одним столиком вместе с архиепископом Иовом Уфимским.

– Владыко, почему Вы вчера отказались от слова? – спросил он меня.

– Меня отговорили митрополиты Никодим и Антоний, – ответил я. – Они сказали, что я нанесу вред Церкви, если выступлю на Соборе о постановлениях 1961 года. А кроме того, по словам митрополита Антония, буду изображать из себя героя, а все остальные окажутся трусами. Вот и не знаю теперь, правильно ли я поступил, отказавшись от слова на Соборе. Но потом я все-таки подал митрополиту Никодиму письменное заявление о моем несогласии.

– Вы правильно поступили, – сказал архиепископ Иов. – Очень хорошо, что Вы подали это письмо, а особенно хорошо, что Вы говорили на Архиерейском Совещании… что может быть лучше!

К половине второго дня мы должны были вновь собраться в Успенском храме, чтобы оттуда, облачившись в мантии, торжественно шествовать для выборов Патриарха в Трапезную церковь. Здесь также должны были собраться иностранные гости, представители автокефальных Церквей и т. д. Я уже был готов идти из моего гостиничного номера в Успенский собор, когда мне сообщили, что митрополит Никодим просит меня прийти к нему. Конечно, я сразу пошел к нему и застал его в ректорских покоях. Оказалось, что митрополит Никодим хотел попросить меня помочь уладить ему очень деликатное дело, которое заключалось в следующем: на Собор прибывали представители Константинопольского Патриархата – митрополиты Иаков Германский и Дамаскин Транупольский, которые не желали сослужать с представителями Американской Церкви (они ее не признают!). А так как решениями Константинопольской Церкви будут руководствоваться все другие греческие иерархи, начиная с Александрийского Патриарха, то дело грозило серьезными последствиями. Более того, так как всеправославное сослужение при интронизации Патриарха должно было произойти на следующий день, все могло перерасти в скандал и быть просто сорвано из-за отказа греков сослужать с «американцами». Отстранить «американцев» тоже было неудобно и даже несправедливо… Вот митрополит Никодим и попросил меня пойти с ним до начала выборов Патриарха, поговорить с константинопольскими митрополитами и постараться уладить дело.

Мы выходили вместе с митрополитом Никодимом из ректорских покоев, когда он спросил у обслуживающего его иеромонаха, где сейчас находятся константинопольские митрополиты. Тот ответил, что он провел их на второй этаж гостиницы.

– Дурак, – закричал на него митрополит Никодим. – Такого дурака, как ты, я от роду не встречал! Беги, скажи им, чтобы шли на первый этаж, я там с ними встречусь.

Иеромонах, весь дрожа от страха, бросился бежать, а митрополит Никодим объяснил мне, что на втором этаже помещается также александрийская делегация и другие греки. Как только они нас увидят, то захотят присоединиться, а нам нужно успеть переговорить с константинопольцами наедине.

Итак, в гостинице мы встретились с митрополитами Иаковом и Дамаскиным. Они сказали, что отказываются служить, если будут служить представители Американской Церкви. «Такое сослужение было бы равносильно признанию нами Американской Митрополии», – говорили греки. Митрополит Никодим это начал оспаривать, но греки упорно отвечали, что «американцев» будут поминать как представителей Американской автокефальной Церкви, а это для них неприемлемо… Митрополит Никодим возражал и уверял, что их будут поминать без титулов.

– Но: «В первых помяни, Господи…», это когда поминается диптих[29], – отвечали греки, – митрополита Иринея будут поминать как главу Американской Церкви!

– Да нет же! Ручаюсь вам, – возражал митрополит Никодим, – поминать будут лишь Патриархов.

Спор продолжался, причем митрополит Иаков склонялся к уступкам и готов был искать примирительного решения, а митрополит Дамаскин, наоборот, проявлял нетерпимость и раздражительность.

– Мы не имеем права делать никаких уступок! – кричал он не только на нас, но и на митрополита Иакова.

– Ну, смотрите, – решительно сказал ему митрополит Никодим, – если из-за Вас не состоится общеправославное богослужение при интронизации, это будет иметь самые серьезные последствия для отношений между нашими Церквями и вообще для православного единства!

Нам нужно было спешить на выборы Патриарха, и потому мы решили отложить разговор до вечера.

* * *

Я поспешил в Успенский храм, там все уже были в сборе, меня ждали и беспокоились моим опозданием. Быстро надели на меня мантию, не успев даже застегнуть крючков, и мы процессией и в порядке старшинства вошли в помещение Собора – Трапезную церковь преподобного Сергия, и заняли свои обычные места. Иностранные гости также разместились в полном составе, а я успел заметить, что Куроедова или кого-нибудь из представителей гражданской власти не было.

Заседание началось около двух часов дня.

Митрополит Пимен предложил обсудить процедуру избрания Патриарха.

Встал митрополит Никодим и сказал: «Процедура избрания была предметом глубокого и всестороннего обсуждения на Архиерейском Совещании. Было решено, что избрание будет происходить открытым голосованием, а следовательно, предлагаю Собору утвердить эту процедуру».

Хочу здесь подчеркнуть одну деталь, что каждый, теоретически (по крайней мере), мог голосовать за какого угодно кандидата. Имя митрополита Пимена ни разу не было названо митрополитом Никодимом, когда он говорил о процедуре голосования и о решениях Архиерейского Совещания. Да и Архиерейское Совещание формально не утвердило митрополита Пимена как единого кандидата, хотя все выступающие говорили в его пользу. Конечно, нравственно и морально это имело решающее влияние на мнение архиереев, это был этакий мягкий нажим, но юридически каждый на Соборе имел свой голос и почти свободный. В прениях на Соборе, заранее в сильной степени предопределенных, мало говорилось о самом митрополите Пимене как о кандидате. Но как бы подразумевалось, что это вопрос решенный, не подлежит сомнению, а потому не стоит его открыто обсуждать.

Процесс голосования продолжался долго, около сорока минут.

Никто из нас не ожидал сюрпризов и неожиданностей, все были уверены, что единогласно пройдет митрополит Пимен, а наблюдать за голосованием было нескучно. Чувствовались духовная напряженность и историческая значительность момента.

Голосование началось от младшего по хиротонии, епископа Самаркандского Платона (Лобанкова). Когда дошла очередь до меня, я встал и за мною поднялись диакон Сергий и В.Е. Драшусов. Я проголосовал за митрополита Пимена. Для облегчения процедуры голосования каждому архиерею были выданы листки с напечатанной на машинке формулой голосования, в них было оставлено пустое место для написания имени избираемого кандидата. В последнюю минуту я куда-то затерял этот листок, так что пришлось «импровизировать» текст голосования. Написал: «Я, клир и паства Брюссельской епархии и Роттердамского викариатства избираем Патриархом Московским и всея Руси (такого-то – пустое место)». Епископ Дионисий, как викарный, не имел права голоса.

Меня интересовало, что будет, когда очередь голосования дойдет до архиепископов Новосибирского Павла и Омского Андрея. Первый отсутствовал по болезни, второй был не вполне нормальным. Вместо архиепископа Павла встал клирик его епархии, протоиерей Алексий Курлюта, и огласил подписанное архиепископом Павлом письмо, из которого было ясно, что он голосует за митрополита Пимена. Я опасался, что архиепископ Андрей не сможет проголосовать, но он довольно внятно прочитал положенную формулу. Когда дошла очередь до митрополита Алексия, то вопрос, кого он избирает, был задан ему митрополитом Никодимом. А в свой черед, уже митрополит Алексий стал спрашивать митрополита Никодима и главу Японской автономной Церкви, митрополита Владимира. Для меня было полной неожиданностью, что глава автономной Церкви принимает участие в выборах Патриарха Русской Церкви. Конечно, все, без исключения, проголосовали за митрополита Пимена. Оставалось только дело за малым… спросить самого Патриаршего Местоблюстителя, митрополита Пимена. Я с любопытством ожидал, что будет.

Встал митрополит Никодим и сказал: «Еще не проголосовала Московская епархия. От ее имени должен бы выступить ее правящий в междупатриаршестве архиерей, митрополит Крутицкий и Коломенский Пимен. Но поскольку он единогласно выбран Патриархом, предлагаю освободить его от голосования и предоставить слово первому викарию его епархии, епископу Волоколамскому Питириму». Предложение было принято, и епископ Питирим по обычной формуле высказался от лица клира и мирян за митрополита Пимена.

После этого митрополит Никодим провозгласил: «Едиными устами и единым сердцем весь епископат, от лица клира и паствы, назвал имя митрополита Пимена как нашего избранника на Патриарший престол. Наше единогласие, наше единодушие свидетельствуют о братской любви, связующей всех нас. Это действие Божественного Утешителя Духа, а потому восстанем все сейчас от своих мест и пропоем гимн Святому Духу… Днесь благодать Святого Духа на собравших…».

После окончания пения молитвы митрополит Никодим спросил новоизбранного Патриарха, принимает ли он свое избрание. Митрополит Пимен ответил: «Избрание меня Освященным Собором Русской Православной Церкви Патриархом Московским и всея Руси приемлю, благодарю и ничтоже вопреки глаголю!»

Вслед затем, после возглашения многолетия избранному и нареченному Патриарху, митрополит Никодим зачитал грамоту об избрании Патриарха, а уж потом эта грамота, переплетенная, как выразился автор статьи в ЖМП, в «тонкий изящный фолиант», была преподнесена всем архиереям Собора на подпись. Подписываю ее и я, предварительно убедившись, что кроме акта об избрании Патриарха она никаких других решений Собора не содержит. Должен отметить, что это был единственный соборный документ, который нужно было подписывать.

Затем митрополит Филарет зачитал проект другого послания Собора – «Обращение Поместного Собора Русской Православной Церкви к христианам всего мира и людям доброй воли»[30]. Начиналось это «Обращение» вполне благочестиво и по-христиански. Но далее, после переходных слов, что «Церковь не чуждается человеческих нужд… и проявляет о них свое материнское попечение», это Обращение приобретает характер ярого политического документа в духе обычной коммунистической тематики и фразеологии. Тут наличествует и призыв к христианам стать «обличителями жестокости», и «возникшие в различных районах мира военные конфликты и очаги международной напряженности», и, конечно, «борьба за мир во всем мире». Со все возрастающим возмущением я слушал все эти лозунги, которые буквально повторяли решения XXIV съезда Коммунистической партии СССР. С трудом мне удавалось сохранять самообладание и внутреннее спокойствие, пока дело не дошло до перечисления всех этих конференций «по Европейской безопасности и ядерному разоружению».

Тут меня буквально взорвало. «Как! – подумал я. – Я приехал сюда на Собор, чтобы обсуждать созыв каких-то политических конференций?»

И я сразу решил выступить с протестом!

Как только митрополит Филарет кончил свое чтение, я встал и попросил слова. Одновременно, а может быть, и немного раньше меня, встал мой сосед слева, архиепископ Дюссельдорфский Алексий, чего я сразу не заметил. Он тоже хотел говорить. Митрополит Никодим, увидев меня, с какой-то смущенной улыбкой стал мне делать отрицательные знаки, кивая головой в сторону архиепископа Алексия. Очевидно, он хотел дать мне понять, что другой оратор попросил слова раньше. А может быть, он просто под этим предлогом хотел помешать мне выступить. Я понимал, что архиепископ Алексий будет говорить через переводчика, его выступление будет скомкано, потеряет силу, а мне потом не дадут слова. Очень уж мне хотелось выступить. Я оглянулся и обратился к архиепископу Алексию по-французски со словами:

– Вы хотите говорить по поводу политической части прочитанного Обращения?

– Да, – ответил он.

– Я тоже.

– Ну, в таком случае, выступайте Вы. Вам будет это лучше сказать по-русски, – ответил архиепископ Алексий. Он отказался от слова, сел на место, и в результате я смог выступить.

Внешне спокойно и по возможности четко и громко я сказал следующее: «От клира и мирян Брюссельско-Бельгийской епархии и Нидерландского викарства, да и от себя лично я хочу заявить, что совершенно не согласен с той частью Обращения, которая носит политическую окраску. Здесь было заявлено про разного рода места[31], неприемлемые для иностранцев, членов нашей Церкви. Это так. Но я не иностранец и не советский гражданин, я русский, живущий за границей, и меня совершенно не устраивают подобные политические заявления и тексты, которые прозвучали в Обращении. Скажу прямо, этот документ тенденциозен и односторонен! А главное, я приехал сюда на Собор не для того, чтобы заниматься политической деятельностью и принимать политические резолюции. Я не могу и не хочу вырабатывать политические программы и “платформы”. Не могу решать, нужно или не нужно созывать ту или иную политическую конференцию о разоружении. Кто мы такие и кто нас уполномочил решать такие чисто политические и государственные вопросы? По крайней мере, я не считаю себя в них компетентным и не ради них я сюда приехал. Я здесь, чтобы обсуждать церковные дела, заниматься насущными вопросами Церкви. У нас этих вопросов нерешенных тысячи: положение приходов, религиозное образование… – и мы все это должны оставить в стороне, чтобы обсуждать и утверждать подобное Обращение?

Я с этим не могу согласиться и прошу письменно отметить в протоколе заседания мое личное мнение».

Пока я говорил, я невольно смотрел на стоящего напротив меня, у своего пюпитра, митрополита Филарета. В руках его еще был текст Обращения. С первых же моих слов лицо его изобразило изумление. Точно кто-то устроил ему неприятный сюрприз, изумление перешло в ужас, он побледнел, позеленел, казалось, что он вот-вот упадет в обморок. Признаюсь, что я смотрел на него с внутренним удовлетворением, почти со злорадством. В моем подсознании ощущалась мысль: «Вот ты меня запугивал, а теперь сам трусишь, и я тебя пугаю».

Митрополит Никодим не замедлил мне ответить: «Политические вопросы, о которых Вы говорили, – произнес он, обращаясь ко мне каким-то особенно ровным голосом, – постоянно обсуждаются на заседаниях Всемирного Совета Церквей. На Ватиканском Соборе они были предметом многочисленных баталий. Да и на всехристианских конференциях о них постоянно говорят. Поэтому нет причин, чтобы и мы ими не занимались. Более того, мы будем и впредь их обсуждать. Ваше мнение и мнение Ваших клириков и мирян мы отметим и учтем… Оно будет принято во внимание».

Конечно, я бы мог уточнить и ответить митрополиту Никодиму, что во Всемирном Совете Церквей, и на Ватиканском Соборе тем более, эти вопросы рассматриваются в совсем другом духе и не в идеологическом аспекте. А главное, митрополит Никодим ничего мне не ответил относительно тенденциозности и односторонности данного Обращения. Вообще я ожидал более резкой реакции с его стороны, но был рад, что мне удалось высказать свое мнение, довести до ушей многих наше несогласие с подобной практикой идеологического нажима. Рядом со мной сидел диакон Сергей Рейнгардт, он обратился ко мне со словами: «Благодарю Вас, Владыко, за то, что Вы так сказали. Своим выступлением Вы облегчили наше положение, сняли тяжесть с сердца. Именно так мы хотели сказать, но нам это трудно, особенно через переводчиков».

Затем не замедлил попросить слово наш присяжный оппонент епископ Баденский Ириней (Сюземиль): «Я тоже не чуждый иностранец, русский, но не советский гражданин, живу за границей… Однако я полностью, в отличие от предыдущего заявления, со спокойной совестью, поддерживаю предлагаемое нам на одобрение Обращение. Даже в тех его местах, которые характеризуются как политические. И вообще… я всецело поддерживаю миротворческую деятельность нашей Церкви и всегда защищаю ее. Раз действия советского правительства направлены на укрепление мира во всем мире, то я, как христианин, их приветствую и считаю это своим долгом. Не понимаю, почему мы, как христиане, должны этим смущаться и этого стыдиться».

Я увидел, как сразу вслед за этим заявлением попросил слова Н.В. Лосский: «Текст этого Обращения для меня неприемлем из-за своей политической односторонности. Обсуждается одна сторона, а о действиях другой стороны умалчивается». Я плохо расслышал, что ответил Лосскому митрополит Никодим, но помню, что он прекратил прения, хотя собирался выступать еще Драшусов.

«Все ли члены Собора согласны с текстом Обращения к христианам всего мира?» – спросил митрополит Никодим.

Раздались дружные голоса: «Согласны! Согласны!»

«Принято подавляющим большинством голосов», – сказал митрополит Никодим.

После чего новоизбранный Патриарх произнес заключительное слово: «Собор Русской Православной Церкви ныне приблизился к своему завершению… Он обсудил и вынес свои определения по вопросам внутренней церковной жизни, по экуменической и миротворческой деятельности нашей Церкви. Избран Патриарх Московской и всея Руси!

Вы, преосвященные пастыри, возложили на меня, вашего собрата, нелегкое бремя Патриаршего служения… Прошу вас не оставлять меня вашими святыми молитвами. Исповедаю немощь свою пред высотой Патриаршего звания, но уповаю на всесильную десницу Божию, приведшую меня от иноческой кельи к Патриаршему престолу, и на вашу братскую действенную помощь. Поместный Собор Русской Православной Церкви объявляю закрытым.

Возблагодарим Господа Бога за Его милости и благодатную помощь, дарованную нам в деяниях соборных».

Подобное (достаточно резкое) окончание Собора вызвало негодование у В.Е. Драшусова. Ему хотелось высказаться, да как оказалось потом – не только ему. Позднее, в пресс-бюллетене, было сказано, что «решения Собора были приняты единодушно», а не подавляющим большинством, как было на самом деле. Драшусову хотелось сказать в своем выступлении, что причиною его воздержания было также то, что текст решений не был роздан заблаговременно и потому нельзя было составить о них мнения. Возмутило его и то, что в уже принятый текст внесли потом изменения. Он негодовал.

Я постарался его успокоить, говоря, что главное мне удалось высказать.

– Да, но в печати будет написано и всему свету сообщено, что решения были приняты единогласно! – кричал он[32].

– Если это так будет, Вы сможете подать Ваши возражения письменно митрополиту Никодиму, он их примет. Но только делайте это сами, я уже достаточно наговорил на Соборе, – ответил я ему.

– Хорошо, мы это сделаем. Нас ведь целая группа несогласных. Напишем и покажем Вам текст для одобрения.

Я дал свое согласие, и Драшусов, видимо, успокоился.

Уже направляясь ужинать, в академическом саду, я встретился с преподавателем Академии, игуменом Марком (Лозинским).

«Владыко! Очень мы Вас благодарим за Ваши выступления. За все, что Вы делаете для Русской Церкви, – сказал он мне растроганно. – Но мы за Вас беспокоимся. Как бы с Вами чего-нибудь не случилось».

Так оно и случилось потом. – Прим. арх. Василия.

Я поблагодарил его и постарался успокоить: «Они мне ничего не смогут сделать. Я приехал из-за границы». Нечего и говорить, что я был тронут и обрадован этим выражением сочувствия и поддержки. Мне было важно сознавать и чувствовать, что я не одинок, что меня понимают и поддерживают, хотя и не открыто. И характерно, что как раз мое выступление против «идеологии и политики» было понято и одобрено.

Поужинав, мы поспешили, как и другие члены Собора, отбыть на машинах в Москву. Мне передали от митрополита Никодима, что он просит меня вечером остаться в номере гостиницы, так как он мне позвонит.

Нам с ним предстояло еще встретиться с двумя константинопольскими митрополитами, закончить с ними разговор о завтрашнем сослужении при интронизации. Митрополит Никодим хотел, чтобы я участвовал в этом разговоре, в основном, в качестве переводчика. Он должен был меня известить, где и когда состоится встреча.

3 июня

На следующий день, в четверг 21 мая / 3 июня, был день празднования иконы Владимирской Божией Матери. К восьми часам утра члены Собора стали прибывать на машинах в Елоховский Богоявленский Патриарший собор. В храм пускали народ только по билетам, выданным Патриархией. Народ толпился около собора, люди входили (или, скорее, пытались пробиться) в храм, даже не имея билетов. Милиция действовала решительно, оттесняла народ, который так же настойчиво пытался пробиться сквозь кордоны. Иногда те, у кого не было билетов, пытались подстроиться к приглашенным, некоторым удавалось проскочить.

Члены Собора были помещены в передней части храма, в левой стороне, против алтаря. В правой части находились почетные гости. Прибывший некоторое время спустя кардинал Виллебрандс занял было самое почетное место в первом ряду кресел, но когда позднее прибыл армянский Патриарх Вазген, Кардинала попросили уступить ему свое место и пересесть на одно место правее. Мы же, члены Собора, находились в левой части храма, огражденные перилами от центра собора. Надо сказать, что вся эта иерархическая расстановка всегда была важна, а тут она соблюдалась с еще большей скрупулезностью. Для архиереев был расставлен ряд стульев, священники и миряне, по большей части, стояли. Для зарубежных батюшек и мирян старались найти места сидения. Пока мы усаживались, ко мне подошел один священник, член Собора от Винницкой епархии, и стал выражать свое сочувствие и благодарность за мое выступление на Соборе.

Храм быстро наполнялся народом, несколько отличным от обычного в русских церквях. Было больше, чем обычно, молодых и интеллигентных людей. Особенно на хорах, которые были заполнены сплошь. Видимо, такого рода люди легче могли достать билеты, чем простые и немолодые.

В начале десятого начали пребывать главы автокефальных Церквей. Опускаю здесь все подробности встречи гостей. Последним должен был быть встреченным Патриарх Александрийский Николай, как старший по диптиху, но на самом деле он был предпоследним, а последним встречали архиепископа Кипрского Макария, который был значительно младше по положению своей Церкви. Но с ним как-то особенно носились, очевидно, потому, что он был главою государства и гостем советского правительства. Это раздражало меня и огорчало: одно появление архиепископа Макария в храме произвело сенсацию среди собравшегося народа. Произошло движение, нестройный гул голосов, все заколебалось, чего не было, когда встречали других первоиерархов… даже Патрирха Пимена. При встрече их верующие кланялись, крестились, но не шумели, а выражали, скорее, благоговейные чувства. Самым последним, и с наибольшим почетом и торжеством, прибыл Патриарх Пимен.

Началась служба. Грандиозная, потрясающая и, вместе с тем, глубоко молитвенная. Продолжалась она от 10 утра до половины третьего, вместе с молебном и приветствиями. Отметим момент настолования после малого входа, когда Патриарха трижды сажают на Патриарший трон на горнем месте. Не новой хиротонии, а именно настолования, хотя формула этого акта несколько схожа с хиротонией: «Божественная Благодать, немощная врачующи, оскудевающая восполняющи и промышление всегда творящи о Святых Своих Православных Церквях, посаждает на престоле Святых Первосвятителей Российских Петра,

Алексия, Ионы, Филлиппа и Ермогена отца нашего Пимена, Святейшего Патриарха великого града Москвы и всея Руси, во имя Отца. Аминь. И Сына. Аминь. И Святаго Духа. Аминь».

При каждом произнесении слова «аминь» митрополиты посаждали Патриарха на горнее седалище и снова поднимали его за руки, в то время как духовенство, певчие и народ пели «аксиос». Оно пелось сотни раз, пятью хорами в разных местах храма, и это нескончаемое пение было одним из самых незабываемых моментов всего чина интронизации.

На литургии, в отличие от встречи, строго соблюдался иерархический порядок Церквей. Возглавлял служение Патриарх Александрийский Николай, за ним следовал Патриарх Пимен, далее – Патриарх Грузинский Ефрем и т. д. После окончания литургии Патриарх Пимен вышел из алтаря на солею, где его облачили в Патриаршую зеленую мантию. Митрополит Филарет вручил ему куколь.

«Мне, – сказал он при этом, – как митрополиту древнейшей Киевской кафедры, выпала высокая честь вручить тебе внешний знак Патриаршего сана – куколь… Велико и ответственно Патриаршее служение, и без помощи Божией невозможно его понести. Как опору на этом благословенном и многотрудном пути приими верность тебе епископата нашей Церкви и готовность быть твоими соратниками на ниве церковной. Архипастыри и пастыри, иноки и благочестивые миряне хотят видеть в тебе прежде всего Святейшего отца… Да дарует тебе Господь вести корабль церковный по избранному Святейшими Патриархами Сергием и Алексием пути во славу Божию и на благо нашего Отчества».

Эти хорошие слова митрополита Филарета были для меня испорчены тем фактом, что он совершенно опустил имя Патриарха Тихона при перечислении предшественников Патриарха. Он ограничился только Патриархами

Сергием и Алексием. Эта тенденция совершенно «забывать» и игнорировать Святейшего и многострадального Патриарха Тихона проводилась, к сожалению, многими на Соборе.

Затем митрополит Никодим вручил Патриарху жезл, сказав, вкратце, следующее: «Тебя знала Церковь наша ревностным делателем на ниве Господней в течение многих лет твоего священнослужения. Таким желает видеть тебя вся полнота нашей Святой Поместной Русской Церкви как в пределах нашего Отечества, так и во всем мире, где рассеяна она и куда простирается каноническая власть Московского и всея Руси Патриарха». После этого митрополит Алексий вручает Патриарху икону Владимирской Божией Матери и говорит: «От лица Поместного Собора приими сердечное поздравление с великим событием единогласного избрания Вашей святыни и наш общий низкий поклон. Не с твоим ли именем связаны все надежды на дальнейшее укрепление жизни церковной и на объединение всех православных русских людей, в рассеянии сущих, в ограде нашей Матери-Церкви? Тебе предстоит быть не только хранителем апостольских преданий, столпом непоколебимым и Православия наставником, но и постоянным молитвенником за нашу великую Родину и ее народ. Быть его христианской совестью и правилом веры для наших пастырей и пасомых. На это мы твердо надеемся, потому что с высоты Патриаршего престола ты будешь управлять Церковью, “не господствуя над наследием Божиим”… Молясь пред этой святой иконой, пребывай в единении духа с твоими великими предшественниками Святейшими Патрирхами Сергием и Алексием».

Совершается молебен, и Патриарха приветствуют представители автокефальных Церквей: Виллебрандс, Блейк и др. Многие из них говорят неразборчиво… все устали, и никто почти не слушает. Место, где стояли или сидели архиереи, а также другие члены Собора, быстро пустеет. Ухожу и я посреди читаемых приветствий. Уже половина третьего дня, в церкви я провел шесть с половиной часов. Почти афонское бдение!

* * *

Возвращаясь на машине в гостиницу, усталый и голодный, я был всецело под впечатлением богослужения и Патриаршей интронизации. Все было, в общем, хорошо, даже чудесно, кроме некоторых отмеченных и неотмеченных промахов в приветствиях. Меня раздражало бесконечное шмыганье фотографов и журналистов во время службы, а также частое надоедливое зажигание и потухание юпитеров. Это действовало на нервы. Вокруг собора и на тротуарах близлежащих улиц толпилось множество народа. Не расходились, ожидая появления новоизбранного Патриарха. Даже отъехав на машине несколько сот метров, я видел улицы, заполненные людьми.

Мне нужно было спешить на прием, устраиваемый Священным Синодом по случаю избрания и интронизации Патриарха. Он происходил в той же гостинице «Россия», в громадном зале, вернее, в ряде зал, которые объединялись в один, когда устраивались торжества, подобные этому. Я зашел к себе в номер, привел себя в порядок и направился через всю бесконечную гостиницу в приемный зал.

Там было полно народу, стоял гул голосов, присутствовало около 850 человек (так писалось в газетах). Кроме членов Собора, зарубежных гостей, было приглашено все московское духовенство, служащие Патриархии и ее Иностранного отдела. Были заметно оживлены Куроедов и Макарцев, мелькали и другие «деятели» Совета по делам религий. В зале, который предварял главный, за отдельным столом сели представители московской церковной «оппозиции»: протоиерей В. Шпиллер, протоиерей

А. Сергиенко и др. Они пригласили меня к себе, но я предпочел пройти в главный зал, где мне было уготовано место. И потом мне было интересно побыть среди участников Собора и послушать интересные разговоры, особенно с теми, кого я редко видел. С милейшим о. В. Шпиллером я виделся часто и подумал, что успею с ним обменяться мнениями позже. Кроме всего, я был голоден, с утра ничего не ел, а посмотрев на стол «оппозиционеров» я, кроме сладких блюд, тортов и фруктов, ничего не заметил.

Войдя в главный зал, я стал пробираться к Патриарху, вокруг которого толпилось много народу, чтобы его приветствовать. Куроедов был тоже окружен толпицей[33]; я подумал к нему подойти, чтобы поздороваться, но потом решил, что не стоит тратить для этого время, ждать в хвосте. Для «почетных» лиц: Патриарха, Куроедова и иже с ним, митрополитов и зарубежных гостей – был накрыт отдельный стол с потрясающими яствами и с именными местами. А все мы, остальные, должны были закусывать, стоя перед столами (а ля фуршет), во множестве расставленными рядами и ломящимися от множества блюд.

Никто не начинал есть, ожидали, когда Патриарх кончит здороваться и сядет за стол. Наконец, закончились поздравления Патриарха, была прочитана молитва, Патриарх благословил трапезу, «почетные» сели, а остальные, стоя, начали поедать обильные блюда. Все были невероятно голодны, и некоторое время в зале было тихо, раздавался только звук вилок и ножей. После этого начались тосты и приветствия, которые мало кто слушал, да и трудно их было расслышать, кроме двух первых, Патриарха и Куроедова…

Уже гораздо позже вспоминаю об одном разговоре. Среди приглашенных на банкет встречаю работника Иностранного отдела Г.Н. Скобея. Он кончил Духовную Академию, брат его – протоиерей, они из священнической семьи из Белоруссии. Был послан в Грецию, учился на богословском факультете, пробыл там два года и вполне прилично изучил греческий язык. Работает сейчас как греческий переводчик при Патриархии, в этом качестве участвовал во Всеправославных совещаниях. Человек неглупый, побывавший за границей, но очень сдержанный, типичный ученик митрополита Никодима. Разговорились с ним по-гречески.

– Скажите, – говорит он мне, – что Вы имели в виду, когда сказали вчера на Соборе, что «Обращение ко всем христианам» – тенденциозный и односторонний документ? Мне это неясно.

– Я имел в виду, – отвечаю я, – что в нем, например, подвергаются критике действия американского правительства во Вьетнаме, а о подобного рода действиях советского правительства умалчивается.

– А какие это такие действия советского правительства? – спрашивает он.

– Например, советская интервенция в Чехословакии!

– Да ведь в Чехословакии происходила борьба двух партий.

– Как и во Вьетнаме! Только в Чехословакии, 95 % по крайней мере, стояли за Дубчека и были против советского вмешательства, – отвечаю я.

– Неужели так много? Я этого не знал… но ведь нужно было защищать социалистический строй, наш дружественный лагерь… он был под угрозой, – растерянно пробормотал Г. Скобей.

– А на что он нужен, этот социалистический лагерь, раз громадное большинство чехов его не хотело? Ведь это только обозлило людей и вызвало антирусские чувства и надолго. Во всяком случае, интервенция советских войск и введение танков нанесли тяжкий удар престижу

СССР в мировом мнении, – я решил отвечать, как думаю и не лукавить.

– Да, это так, – соглашался Скобей, – я это знаю. Но многие боятся обсуждать это вслух…

Банкет закончился в шестом часу вечера. В гостинице встречаю члена константинопольской делегации митрополита Транупольского Дамаскина. Он выражает полный восторг моим выступлением на Соборе: «Среди общей мертвечины и казенщины вдруг раздался Ваш свободный голос. Как бы повеяло благодатью Духа Святого. Вы спасли Собор. Я сидел и думал, неужто так и не найдется человека, который бы сказал правду об этом Обращении. А Вы смогли точно все определить!»

Я поблагодарил, конечно, владыку Дамаскина, но подумал про себя: «Суть же грецы льстивы даже до сего дне». Но все-таки хорошо, что сказанная мною правда была услышана «зарубежными гостями» и станет известна за границей, а это «важно и на пользу Церкви», невольно вспомнил я слова митрополита Никодима.

Вечер был свободным, и я поехал в гости к своему брату Игорю. Там я подробно рассказал о Соборе, о приеме и передал два билета на завтрашний концерт.

4 июня, утро

В это утро я звонил в Иностранный отдел. Меня беспокоил вопрос о продлении моего паспорта, срок действия которого кончался во вторник, 8 июня. Мне хотелось остаться еще на неделю, поехать в Ригу, куда меня приглашал архиепископ Рижский Леонид. Мне очень хотелось побывать в тамошних женских монастырях, в самой Риге и в так называемой «Пустыньке», в 60 километрах от Риги. Как сказал сам архиепископ Леонид, «единственные настоящие русские монастыри существуют сейчас только там». Да и от других я слышал об этих монастырях много хорошего. Очень мне хотелось побывать в Крыму – Ялте и Никитском Саду, где я провел детство вместе со всей нашей большой семьей, со всеми пятью братьями Кривошеиными. Меня туда очень приглашал в 1969 году епископ Крымский Антоний, но сейчас, когда я заговорил с ним об этом, он смутился и стал как-то отнекиваться. Могу предположить, что он испугался моего выступления на Соборе, а может быть, ему самому надо было куда-то ехать по окончании Собора. Во всяком случае, я решил просить в Иностранном отделе разрешения поехать в Крым.

Паспорт мой отобрали у меня в Иностранном отделе с самого начала, под предлогом, чтобы хлопотать о продлении и разрешении на визу. Уверяли, что все это пустяки, не стоит и беспокоиться, одна формальность. Да и сейчас Кудинкин, с которым я разговаривал по телефону, меня успокаивал: «Все будет сделано. В понедельник получите паспорт с продлением визы. Поверьте нам, мы в этих делах имеем опыт».

Утро пятницы 4 июня я провел в гостинице, а к трем часам я поехал в гостиницу «Украина», где устраивался прием в честь Патриарха. Прием устраивал Куроедов, и злые языки говорили, что он это делал за счет Патриархии. Надо отметить, деликатности ради, что по своим масштабам и обилию блюд этот прием был скромнее, чем устроенный накануне Патриархом. Впрочем, и «куроедовский» был достаточно многолюдным и изобильным.

Гостей встречал П.В. Макарцев, помощник Куроедова.

– Владыко Василий, добро пожаловать! – вскричал он приветственно, искусственно-дружеским тоном. – Как Ваше здоровье?

– Хорошо, слава Богу! – отвечаю ему в том же духе. – Ни на что не могу жаловаться.

– Это самое главное, – отвечает Макарцев.

На этом разговор наш прекращается. Наблюдаю, как все подходят здороваться к Куроедову, опять выстраивается длинная шеренга людей, пытаюсь и я пристроиться в конце. Понимаю, что придется долго ожидать и решаю, что не стоит – достаточно, что поздоровался с Макарцевым. Вскоре начинаются приветственные речи…

4 июня, вечер

В Большой зал Государственной Консерватории мы едем вечером, к 20 часам. Ожидается большой концерт. Беру программу и сразу вижу, что Фурцева запретила монашескому хору игумена Матфея участвовать в концерте. В первоначальной программе, которая была нам роздана до начала концерта, хор значился, а теперь его нет. В первом варианте программы стояло: 1. Смешанный хор Матвеева. 2. Мужской (монашеский) хор игумена Матфея. 3. Симфонический оркестр дирижера Светланова.

Более того, почему-то «пострадал» и был заменен «Китеж» Римского-Корсакова на «1812 год» Чайковского.

Между тем, как стало известно, с регентом Матвеевым произошел несчастный случай. Когда он возвращался из Лавры, после избрания Патриарха, его машина столкнулась с другой, в результате Матвеев получил небольшое сотрясение мозга и регентовать не смог. Его заменил Комаров, бывший регент Елоховского Патриаршего Собора. На качестве программы исполнения это не отразилось, говорят, что Комаров как регент выше Матвеева.

Перед началом концерта я шел по коридорам Консерватории, ко мне подошел священник и предложил программу со словами: «Не хотите ли программу на духовный концерт?»

– Духовный? – удивился я. – А что же в нем духовного? Просто – торжественный концерт.

Лицо священника, иеромонаха из Лавры, выразило недоумение. Но в следующий момент он догадался, что я имею в виду, улыбнулся и сказал мне:

– Ах, Вы уже знаете? Действительно, не духовный. Но не огорчайтесь, хор игумена Матфея Вы услышите в Лавре в воскресенье, в Трапезе.

Войдя в зал, я встретился с А.Л. Казен-Беком.

– А Вы знаете, почему программа концерта переменилась? – спросил я его. – Хора игумена Матфея сегодня не будет.

– Почему? – удивился он.

– Да потому что Фурцева запретила! – сказал я.

Лицо Казен-Бека исказилось гримасой, и он полушепотом, но весьма энергично выругался по ее адресу.

Усевшийся рядом со мной митрополит Аксумский Мефодий, Александрийской Патриархии, тоже возмущался отсутствием монашеского хора… и ругал Фурцеву. Я видел, как вошел в зал Куроедов и занял место в первом ряду, налево от прохода. Концерт можно было начинать.

Мы вернулись в гостиницу уже поздно. Было около двенадцати часов ночи, когда, поужинав, я стал направляться к выходу из зала. За столиком у самого выхода из зала сидела компания служащих Иностранного отдела: Кудинкин, Казен-Бек, Буевский, Игнатьев (прибывший на Собор из Болгарии). Я подошел к ним. Казен-Бек вскочил и начал нервно-возбужденно говорить. Видно было, что он слегка подвыпил, что с ним, как говорят, случается редко.

Он начал мне горько жаловаться, что его никуда не выпускают за границу: «Знаете, Владыко, не только в “настоящую заграницу”, во Францию или Америку, но и в “братские” страны. Подал прошение поехать в Югославию. Отказали! А между тем, мне нужно туда поехать для одной церковно-исторической работы, которую я хочу написать. С трудом пустили только раз в Болгарию, да и то потому, что Патриарх Болгарский потребовал. А другие-то постоянно ездят!»

Он весь кипел от возмущения, а Игнатьев пытался его остановить: «Успокойся, не говори так много».

Этот Игнатьев – уже пожилой человек, старый эмигрант, живущий в Болгарии. В прошлом он состоял в партии младороссов, во Франции. Как я потом узнал, он пишет в ЖМП церковные статьи, преимущественно о жизни Болгарской Церкви. Пишет неплохо, но вполне в «лояльном» духе.

Сейчас, воспользовавшись моментом, он прошептал мне: «Не думайте, что я Вам не сочувствую… я вполне согласен с Вашим заявлением на Соборе. Но мы не можем говорить, а Вы можете! Вот вся разница… И пожалуйста, продолжайте говорить и писать».

Кудинкин перебил его и опять, в который раз, задал мне вопрос. Он задавал его мне почти каждый день на протяжении всех этих дней в Москве и в Лавре: «Как Вам нравится Собор? Какие Ваши впечатления?»

Поначалу я ему отвечал: «Подождите, Собор еще не начался». Потом: «Неплохо, удовлетворительно, ничего…» Ему очень хотелось, чтобы я всецело восхвалял все, происходящее на Соборе. Но этого, по совести, я не мог делать, а раскрыть ему все, что я думаю, считал невозможным.

Сейчас я ему сказал: «В общем, хорошо…»

В ответ на это Кудинкин разразился патриотической тирадой: «Мы, русские, очень скромны, слишком скромны! Мы спасли Европу от татар, потом спасли ее от Наполеона, в последнюю войну – от Гитлера. Все другие народы трубили бы об этом по всему миру, хвастались бы… А мы замалчиваем или говорим “удовлетворительно”, “неплохо”, “в общем, хорошо”. А надо говорить – “прекрасно!”» Я позавидовал его патриотическому оптимизму.

А относительно Казен-Бека… Я вспомнил его реплику на Соборе. Он был переводчиком у Виллебрандса, вдруг однажды подходит ко мне и говорит: «Владыко, вот если посмотреть на собравшийся здесь епископат Русской Церкви, на их лица, то скажу Вам, слава Богу, благоприятное впечатление. А вот если посмотреть на лица батюшек… уже хуже».

7 июня

С утра этого дня я отправился один на машине в церковь Воскресения в Филипповском переулке (теперь ул. Аксакова) на Арбате, я никогда раньше не бывал в этой церкви, и мне хотелось там побывать. Это бывшее Иерусалимское подворье. Водитель машины не знал этой церкви, и мы долго блуждали по улицам Арбата, прежде чем нашли ее.

«А почему Вы хотите сегодня в церковь? – спросил он меня. – Разве сегодня праздник?» И тут сам вспомнил: «Ах, да! Сегодня ведь Духов День!» Церковь была старинная, очень красивая, но маленькая. Народу полно. Девятнадцать причастников. Время прошло быстро, и после службы я вернулся в гостиницу.

Я решил позвонить в Иностранный отдел и узнать, дано ли мне продление визы для пребывания на территории СССР. Хоть они и уверяли меня, что все будет сделано и что они сами пришлют мне паспорт с продлением в гостиницу, я не был спокоен.

К телефону подошел Б.С. Кудинкин.

– Ну как? – спросил я его. – Продлили паспорт?

– Плохо, Владыко, – отвечал он, – неудача. Отказали.

– Как? Почему отказали? – спрашиваю я. – Вы же сами уверяли, что все будет сделано и будет полный порядок.

– Не знаю, не могу понять… но это не только Вам. Всем отказали, – сказал Кудинкин.

– Неужели и Владыке Антонию Блюму отказали? – настаиваю я.

– Сначала да… И ему, и Патриарху Александрийскому, который хотел ехать в Одессу, где у него подворье. И Владыке Петру, и Алексию тоже. Но потом в дело вмешался митрополит Никодим, нажал по телефону через Куроедова на кого-то… В результате Владыке Антонию и Патриарху Александрийскому продлили. Но спутнику митрополита Антония протоиерею Сергию Гаккелю отказали.

– А епископу Иринею Баденскому? – допытывался я.

– Ему не надо было продлевать разрешение, он имел его еще из Германии. А двум его спутникам тоже отказали, – Кудинкин отчитался мне полностью, но я был возмущен.

В конце разговора Кудинкин добавил, что митрополит Никодим хочет меня повидать перед отъездом и просит быть у него в Отделе в половине шестого вечера.

Безусловно, отказ в продлении мне визы на неделю, лишение меня права поездки в Ригу и в Крым я воспринял как санкцию за мое выступление на Соборе. В общем, это можно было предвидеть. Но прежде чем увидеться с митрополитом Никодимом, мне хотелось удостовериться в правоте аргументов и фактов Кудинкина (речь идет о продлении виз для других).

Я позвонил митрополиту Антонию Сурожскому, он мне сказал, что у него с продлением все в порядке и, более того, что у о. С. Гаккеля тоже не будет проблем (так обещали!). А о трудностях никто ему не говорил.

Епископ Петр сказал, что у него еще не исчерпано время пребывания на территории СССР, он тоже просил немного продлить, и ему сказали, что продлят. У меня же кончалась виза завтра, 8 июня! Что касается членов бельгийской делегации, диакона о. С. Рейнгардта и Драшусова, то они сами, торопясь вернуться на работу, уехали уже сегодня утром. По тем же причинам улетел одновременно с ними и Лосский. Епископ Дионисий, у которого виза еще не кончилась, оставался больным в Лавре, где к нему вызывали местного доктора. Так что, в сущности, только мне или, во всяком случае, почти только мне отказали в продлении срока пребывания в СССР. Я расценил результат разговора с Кудинкиным, как применение санкций по отношению ко мне. Впрочем, все, кому я об этом рассказал, оценивали эту ситуацию так же. Позвонил своему брату Игорю, о. Шпиллеру. Брат жалел о моем внезапном отъезде и о том, что мы с ним больше не увидимся.

В назначенное время я был в кабинете митрополита Никодима. Он сразу начал мне объяснять, почему мне отказали в продлении визы: «Владыко, в пятницу и субботу ОВИР закрыт, а Ваша виза кончается во вторник. Когда наши люди пошли хлопотать о продлении, им сказали, что уже поздно, потому что виза кончается на следующий день… Нужно уезжать».

«Тут возникает первая неточность, – подумал я. – ОВИР по пятницам открыт по утрам».

– Да ведь я дал свой паспорт для продления визы еще до начала Собора, да еще несколько раз напоминал, – возразил я.

– Во время Собора все были так заняты, что не могли заниматься паспортами, – ответил митрополит Никодим.

– А почему же другим продлили?

– Ну, потому, что у других виза не кончалась на следующий день… было время хлопотать.

То, что говорил митрополит Никодим, не соответствовало действительности и было внешне искусно подстроено. А главное – находилось в противоречии с тем, что утром мне говорил по телефону Кудинкин. Ведь говорил же он, что «митрополиту Никодиму пришлось для кое-кого “вмешаться, нажать и пробить” продление виз». Я не сослался на свой разговор с Кудинкиным и вообще ничего не стал говорить митрополиту Никодиму. Он был крайне утомлен от Собора.

Вечер я провел у о. Всеволода Шпиллера. Конечно, много говорили о Соборе, обсуждали, кто может быть теперь назначен митрополитом Крутицким. Я сказал о. Шпиллеру, что слышал о двух кандидатах: это архиепископ Антоний Минский и архиепископ Сергий Одесский. «Первое – хорошо, а второе – очень плохо», – решили мы оба. У о. Всеволода были свои сведения на сей счет.

– Я слыхал, – сказал он, – что Патриарх хочет, чтобы Крутицким был епископ Самаркандский Платон.

– Этого не может быть! – страшно удивился я. – Епископ Платон младше всех по хиротонии, да к тому же он – малограмотный, примитивный человек.

– Ну вот поэтому его и хочет Патриарх Пимен! Ему такого и надо на этом месте. Владыка Платон в прошлом – тракторист, из малообразованной семьи, то, что называется «от земли», «близкий к народу». Так его и будут называть «Платон, иже во трактористах». Он, действительно, очень примитивный человек и не потому что из села, а как-то не развит, но зато предан по-сыновнему уже много лет Пимену. Всецело его человек. Патриарх Пимен сможет на него уверенно опираться.

– Я не думаю, все же, что его назначат, – сказал я. – Слишком уж невероятно.

В результате не был назначен ни один из перечисленных выше кандидатов. Эту должность занял архиепископ Курский Серафим, довольно бесцветная личность, заведующий хозяйственным отделом Патриархии.

Закончился наш вечер с о. Всеволодом его рассказом о том, что против митрополита Никодима составлена записка в 50 страниц небезызвестным Феликсом Карелиным, весьма спорной личностью. Он обвиняет митрополита Никодима в ереси модернизма и в извращении Православия. Записка эта, как я впоследствии узнал, предназначалась для Собора, но по неизвестным причинам до нас не дошла и осталась неизвестной. Собором о. Всеволод был, в общем, доволен, что с ним бывает редко.

Уже поздно вечером я вернулся в гостиницу. Ко мне пришел о. Сергий Гаккель и стал рассказывать о своем, совместно с митрополитом Антонием, посещении Макарцева.

– Макарцев недоволен Вами, – сказал о. Гаккель, – и выражался о Вас невежливо. Он говорил, что Вас считали серьезным человеком, но Вы их разочаровали своими действиями.

Больших подробностей мне от о. С. Гаккеля не удалось выяснить, но впоследствии митрополит Антоний мне рассказал, что Макарцев был недоволен не только моим выступлением на Соборе, но и разговорами, а также письмами архиереям. Макарцев, оказывается, спросил митрополита Антония, доволен ли он ходом дел на Соборе, на что митрополит Антоний ответил, что не особенно.

– Почему? – спросил Макарцев.

– Потому что все было заранее предрешено, – ответил Антоний.

– Откуда же это видно?

На что митрополит Антоний очень хорошо ответил:

– Да хотя бы из того, что заключительное слово Патриарха сразу после окончания прений было прочитано им по заранее заготовленному тексту.

– Я Вам хочу напомнить, что у нас в Советском Союзе все заранее глубоко обдумывается, и случайностей быть не должно! – резко ответил Макарцев.

На следующий день, в 7 часов утра, я выехал в аэропорт Шереметьево, откуда вылетел в Брюссель, через Стокгольм и Копенгаген. При проходе через таможню меня не осматривали, и весь полет прошел без инцидентов.

До аэропорта меня провожал мой сопутствующий, о. Владимир Есипенко, и мой племянник Никита.

Брюссель, И февраля 1972 года.

Архиепископ Брюссельский и Бельгийский

Василий

Послесловие

Летом 1972 года мне пришлось вновь побывать в России, на этот раз в качестве «туриста». Во время этой поездки мне удалось получить дополнительные сведения об участниках и обстоятельствах Собора и исправить некоторые неточности.

Так, например, я писал, что мне было известно, по крайней мере, о четырех архиереях, участниках Собора, сидевших в лагерях – это митрополит Иосиф, архиепископ Вениамин, архиепископ Иов, архиепископ Андрей. Как мне стало теперь известно, их было больше. Из архиереев, по крайней мере, двое: будущий Патриарх Пимен, ныне избранный, проведший в лагерях пять лет (1936–1941) в сане иеромонаха и мобилизованный оттуда в 1941 году непосредственно в армию (об этом я узнал от моей двоюродной сестры О.А. Кавелиной). А также митрополит Палладий Орловский, просидевший в Воркуте десять лет (об этом мне стало известно от архиепископа Рижского Леонида).

Митрополит Палладий, как один из старейших по хиротонии, долгое время после кончины митрополита Николая (Ярушевича) считался главным кандидатом в Патриархи, в случае кончины Патриарха Алексия. Его к этому готовили, даже со стороны советского правительства было дано согласие. Но в феврале 1970 года он был послан в Варшаву вместе с епископом Ювеналием. Они должны были представлять Русскую Православную Церковь на торжествах интронизации митрополита Варшавского Василия. Здесь, в Польше, у митрополита Палладия «развязался язык», и он начал рассказывать, как он сидел десять лет в лагере в Воркуте… Об этом довольно быстро стало известно в Москве, и кандидатура митрополита Палладия была сразу и окончательно отброшена.

Кроме того, Вера Александровна Рещикова рассказала мне в Москве, в то лето 1972-го года, что из присутствующих тогда на Соборе старых архимандритов некоторые просидели в советских лагерях по 20 лет.

Мне пришлось тогда же в Москве услышать любопытную версию о причинах отсутствия на Соборе архиепископа Новосибирского Павла.

Как известно, официальная версия, которая мне была преподнесена митрополитом Никодимом, заключалась в том, что владыка Павел будто бы обварился кипятком. То ли сам обварил себе руки или ноги и поэтому не смог приехать на Собор, то ли его обварили. Он прислал письмо, официально оглашенное на Соборе, что голосует за кандидатуру митрополита Пимена. И вот теперь мы сидели на знаменитой «колокольне» у о. Всеволода Шпиллера в Москве, удалившись ото всех, чтобы побеседовать, и вот что он мне сказал: «Все гораздо хуже и серьезнее с Владыкой Павлом. Он сам был у меня и рассказал, как было все на самом деле».

Рассказ архиепископа Павла

Я должен был садиться в этот день на самолет. Все было готово, билет взят, вещи уложены, когда мне позвонил оперуполномоченный и попросил незамедлительно зайти к нему по срочному делу. Я ответил ему, что очень тороплюсь, так как улетаю на Собор и боюсь, как бы мне не опоздать на самолет. Оперуполномоченный продолжал настаивать, что дело очень важное, неотложное и что это касается именно моей поездки на Собор… Пришлось поехать. Ввели меня к нему в кабинет, он сажает меня в кресло, начинает говорить о всяких пустяках и ничего существенного, ничего серьезного. Так проходит полчаса, я удивлен, смущен, ничего не понимаю, потом опер со мной прощается, и я ухожу в полном недоумении.

Только вернулся домой, опять телефонный звонок, и на этот раз из Горсовета. Просят приехать незамедлительно. Опять начинаю возражать, говорю, что окончательно опоздаю на самолет. Но вынужден был подчиниться и поехать! Картина повторяется: сажают в кресло, начинают говорить о ерунде, не относящейся к делу, после получаса опять отпускают… Спрашиваю себя: а зачем два раза вызывали и ничего не сказали?

По возвращении домой, не успел я уехать в аэропорт, у меня начались сильнейшие ожоги и боли в задних частях тела и на спине, как раз там, где я сидел и соприкасался с креслами. Пришлось вызвать врача, он вызвал еще двух других, из лучших медицинских учреждений города. Они констатировали, что у меня сильнейшие ожоги по всему телу, вызванные химическими веществами, употребляемыми во время войны. Это вещество невидимо простому глазу и действует через одежду.[34] Я попросил составить протокол, врачи его составили и подписали. По моей просьбе дали мне официальную копию. Впоследствии, как мне стало известно, главный врач, выдавший мне эту копию, был уволен со службы. Боли у меня были такие сильные, что несколько дней я не мог двигаться. Конечно, о поездке на Собор не могло быть и речи».

Этот рассказ Владыки Павла, переданный мне о. Всеволодом Шпиллером, показался мне маловероятным в своих фантастических подробностях и ненужной сложности. Неужто у чекистов не было более простого и менее «пинкертоновского» способа не пустить владыку Павла на Собор? И зачем весь этот шизофренический детектив? Неужто владыка Павел представлял такую опасность для избрания Патриарха Пимена?

Обо всем этом я рассказал через несколько дней А.В. Ведерникову, добавив, что я сомневаюсь в достоверности рассказа. На что он мне ответил, что «вполне вероятно, это правда, и такие случаи у нас могут быть».

Мои попытки встретиться с архиепископом Павлом во время моего пребывания в Москве в июле 1972 года оказались неудачными. Я послал ему заранее письмо, извещая, что буду на праздник преподобного Сергия в Лавре. Но он на мое письмо не ответил и на праздник не приехал.

Вскоре я встретился в Ленинграде, в Духовной Академии, с архиепископом Антонием Минским и передал ему рассказ о «креслах». Владыка Антоний решительно высказался против вероятности версии об отравлении.

– Если бы власти действительно захотели не допустить владыку Павла на Собор, они могли бы сделать это гораздо проще. Например, вызвать его свидетелем по делу его секретаря, который был под следствием по обвинению в хозяйственных злоупотреблениях. Или придумать какой-нибудь другой административный предлог и просто не разрешить ему поехать в Москву. Не было никакой необходимости сажать его в «кресла». Тем более, что им был известен характер владыки Павла, что он не успокоится, будет кричать на весь свет, что его усадили в кресла и обожгли. Произошел бы громадный скандал, а это властям нежелательно.

– Да, Вы рассуждаете логично. Именно зная характер владыки Павла, его бесстрашие, со стороны властей не нужно было этого делать, но с другой стороны – их пугало его выступление на Соборе. И потом, ожоги были! Об этом на Соборе официально говорил сам митрополит Никодим, – возразил я.

– Я думаю, – продолжал архиепископ Антоний, – что многое объясняется тем, что архиепископ Павел давно страдает тяжелыми головными болями. Для лечения он пользуется очень сильными лекарствами. От болей это помогает, но он ими злоупотребляет, и это вредно отражается на организме. Вызывает нарывы на теле, подобные ожогам… Вероятно, так было в данном случае.

– Но почему же все произошло именно накануне отъезда на Собор, где его присутствие было для многих нежелательно? – спросил я. – И почему на Соборе говорили об ожогах кипятком?

Искренне скажу, что вся эта история с «креслами» и ожогами мне казалась долгое время неясной и, скорее, комичной. Более того, даже маловероятной!

Памяти епископа-исповедника митрополита Алма-Атинского и Казахстанского Иосифа (Чернова)

1893–1975 (текст публикуется впервые)

Памяти епископа-исповедника Митрополита Иосифа

4 сентября 1975 года, в возрасте восьмидесяти двух лет, скончался митрополит Алма-Атинский и Казахстанский Высокопреосвященнейший Иосиф (Чернов). В лице отшедшего ко Господу Русская Православная Церковь понесла тяжелую, невозвратимую утрату. Покойный был не только человеком святой жизни, выдающимся иерархом, яркою своеобразною личностью, но и стойким исповедником веры. Митрополит Иосиф провел в общей сложности около двадцати лет в советских ссылках и лагерях. Об этом замечательном человеке мне хотелось бы сказать несколько слов, преимущественно по личным воспоминаниям.

Нам пришлось встретиться с ним и много беседовать на Поместном Соборе Русской Православной Церкви в Троице-Сергиевой Лавре в мае 1971 года. Для подробной и систематической его биографии у меня нет, к сожалению, достаточных данных, поэтому мой рассказ о его жизни основан на личных разговорах с митрополитом Иосифом.

Будущий митрополит родился в 1893 году в городе Могилеве. Трудно в точности сказать, из какой среды он происходил, но, судя по тому, что все его светское и духовное образование ограничилось Образцовым Начальным Училищем, можно думать, что его родители были малосостоятельными городскими жителями. Но хотя митрополит Иосиф и не имел специального богословского образования, это не помешало ему впоследствии восполнить этот недостаток большой начитанностью. Он хорошо знал как аскетическое, так и вообще святоотеческое наследие.

В 1906 году, в возрасте тринадцати лет, будущий митрополит поступил послушником в общежительный монастырь в Могилеве, где в 1915 году был рукоположен во иеромонахи. В связи с наступлением немцев в Первую мировую войну, этот монастырь был эвакуирован в Донскую область, где с тех пор стала протекать дальнейшая церковная жизнь будущего митрополита.

Будучи еще молодым иеромонахом, о. Иосиф находился под старческим руководством одного известного своей духовной жизнью и опытностью архиерея, которому он прислуживал в качестве келейника.

В 1925 году иеромонах Иосиф был арестован, сослан и пробыл в ссылке два с половиной года. В 1932 году он был рукоположен заместителем Патриаршего Местоблюстителя митрополитом Сергием в викарного епископа Таганрогского. В эти годы его арестовывали еще два раза, и в общей сложности он провел в сталинских лагерях шесть с половиной лет.

К началу Второй мировой войны он вышел из лагерей и проживал нелегально в районе Таганрога у верующих, которые его укрывали. С приходом немцев, в конце 1941 года, епископ Иосиф вышел «из подполья» и в качестве епископа возглавил Ростовскую епархию. Но и с немцами у него сразу возникли трудности. Они не могли простить ему его верности Московской Патриархии и поминовение им в молитвах и на богослужениях имени Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (с сентября 1943 г. – Патриарха Московского). Как мне рассказывал Владыка Иосиф на Соборе в 1971 году, немцы доносили на него и обвиняли в большевизме, вызывали не раз на допросы, грозили арестом и расстрелом. «А я им сказал: большевики-безбожники со мною никогда так грубо не говорили, как вы!» – рассказывал мне митрополит Иосиф.

Митрополит Алма-Атинский и Казахстанский Иосиф

Перед своим уходом из Ростова немцы вывезли его в Умань, где он и оставался до прихода советских войск. Патриарх Сергий назначил его тогда епископом У майским. Однако в том же 1944 году епископ Иосиф был снова арестован ГБ и отправлен в страшные лагеря в Читинскую область, где и пробыл одиннадцать лет, вплоть до 1955 года. Это был уже его четвертый арест, а провел он в общей сложности в лагерях и ссылках двадцать лет.

По выходе из лагеря в 1955 году он смог возобновить свое епископское служение в Русской Православной Церкви. Через некоторое время он был назначен архиепископом Алма-Атинским и Казахстанским, возведен в сан митрополита ив 1972 году удостоен права ношения двух панагий – по случаю сорокалетия служения в епископском сане. Митрополит Иосиф был в последние годы своей жизни вторым – по старшинству епископской хиротонии – архиереем Русской Церкви (первым был митрополит Орловский и Брянский Палладий, рукоположенный в 1930 году).

Как я уже говорил, лично я встретился с митрополитом Иосифом на Соборе 1971 года при избрании Патриарха Пимена. Но еще до этого, в, так сказать, «предвыборный период», когда я посетил Москву в октябре 1970 года, мне пришлось слышать много рассказов о митрополите Иосифе. В частности, говорили о нем как о возможном кандидате в Патриархи. Говорили, будто бы Алма-Атинский уполномоченный по делам религий настойчиво предлагал ему: «Выставляйте Вашу кандидатуру в Патриархи. Мы Вас поддержим!» На что митрополит Иосиф ответил ставшей известной фразой: «Мне Вашей поддержки не надо!»

Впоследствии мне рассказывали, что большая группа духовенства и верующих, во главе с бывшим настоятелем Патриаршего собора в Москве, протоиереем о. Иоанном Потаповым, обратилась к митрополиту Иосифу с письмом. Это письмо было подписано почти двумя тысячами лиц, в нем была настоятельная просьба не отказываться ради блага Церкви от избрания в Патриархи. Говорилось в этом письме, что он, переживший столько гонений и страданий, может быть наиболее значительным кандидатом в Патриархи, добавлялось, что в случае отказа он ответит пред Богом на Страшном Суде. Но митрополит Иосиф продолжал упорно отказываться.

Надо сказать, что в то время среди московского духовенства наиболее распространено было следующее мнение: «Да, конечно, митрополит Иосиф хороший архиерей, стойкий, энергичный и святой жизни. Но для Патриарха он не подходит. Ему уже 80 лет (на самом деле было 78), а, кроме того, он был под немецкой оккупацией, сидел долго в лагерях, а этого власти не любят».

На Архиерейском Совещании в Москве, в Новодевичьем монастыре, 28 мая, накануне открытия Собора, мне не пришлось лично встретиться с владыкой Иосифом. Он на протяжении всего Совещания молчал, в лицо я его не знал, разыскивать его среди множества архиереев было трудно, но познакомиться с ним у меня было большое желание. Я подумал, что, может быть, столкнусь с ним в гостинице «Россия», где мы все были размещены до открытия Собора. Как оказалось, это было нереально: размеры гостиницы, этажи и коридоры, нас разделявшие, не позволяли этого. И вот совершенно неожиданно, в субботу, 29 мая, мы все оказались в Троице-Сергиевой Лавре, и там, за обедом, сама судьба свела нас. Мы разговорились с Владыкой Иосифом. Вернее, он сам заговорил со мною. Мы обедали за небольшими столиками, кроме нас двоих за нашим столом никого не было.

– Вчера все архиереи, – сказал он, обращаясь ко мне, – слушали Вас и были согласны с тем, что Вы говорили.

Должен здесь объяснить, что накануне на Архиерейском Совещании мне пришлось много выступать против так называемых «Постановлений 1961 года о приходах», я оспаривал эти «постановления», как противоречащие канонам, как нарушающие единство церковного управления, передающие всю власть в приходах мирянам, одним словом, вредные для Церкви. Мне сейчас было отрадно слушать, что митрополит Иосиф всецело одобряет мои вчерашние выступления.

– Но почему же тогда все молчали?! – спросил я Владыку Иосифа.

– Мы здесь забиты. Не можем говорить. Но Вы говорили от имени всех. Спасибо Вам, – ответил митрополит Иосиф.

Во время наших встреч на Соборе митрополит Иосиф много мне рассказывал про свою жизнь, про то, как он жил все эти годы в СССР. Впрочем, в рассказах о своих сидениях в лагерях, сроках и арестах, он избегал подробностей. Вообще, он с большей охотой говорил о настоящем, чем о прошлом.

– Часто я себя спрашиваю, – говорил он мне, – правильно ли мы делаем, что молчим и не изобличаем открыто то, что творится у нас в Церкви. А какие она сегодня переживает трудности! Иногда мне становится противно, и я хочу все бросить и уйти на покой. И совесть меня упрекает, что я этого не делаю. Но потом та же совесть говорит мне, что нельзя бросать верующих и Церковь, они во мне нуждаются. А ведь выступать с обличением или даже открыто критиковать существующие у нас в стране церковные порядки – это значит, в лучшем случае, быть сразу отстраненным от всякой церковной деятельности. А что изменится? Ничего не изменится… Вот я и стараюсь, пока есть силы, тихо трудиться для Церкви. Служу часто, каждый раз проповедаю, объезжаю приходы, говорю с мирянами. У меня сорок пять приходов, разбросаны они все на громадном пространстве Казахстана. Ведь в мою епархию входят девятнадцать областей, так что мне приходится иметь дело с девятнадцатью уполномоченными. Расстояния колоссальное, часто более тысячи километров…

Патриарх Московский и всея Руси Пимен

– На чем же Вы, Владыко, разъезжаете? – спросил я.

– У меня две машины. Стараюсь как можно чаще говорить со священниками, назначать хороших и удалять плохих. А главное – служить часто литургию и молиться за всех.

– Скажите, а как складывается Ваша личная жизнь? Не обижают Вас?

– Сейчас нет, – ответил он. – Живу в отдельном хорошем доме. Развожу в моем саду розы, у меня их более ста сортов. С уполномоченным отношения хорошие.

– А правда, что он даже предлагал Вам выставить Вашу кандидатуру в Патриархи? – спросил я митрополита Иосифа.

– Да, это чистая правда. Но на это я никогда не соглашусь. Во-первых, слишком уже стар, а затем, у меня нет богословского образования… да и светское маленькое. Не хочу, чтобы меня потом в Синоде укоряли за невежество, заставляли бы соглашаться с их мнениями на том основании, что они – богословы, а я – неуч и должен их слушать.

В последующие дни Собора мне пришлось еще два раза беседовать с владыкой Иосифом. Случилось так, что мне необходим был совет, и я обратился к нему за таким духовным советом. Дело в том, что некоторые архиереи, участники Собора, в разговорах со мною убеждали меня больше не выступать по вопросу о «постановлениях 1961 года», они настаивали на том, что это повредит Церкви. Я был в полном недоумении, что делать и решил посоветоваться с митрополитом Иосифом.

– Владыко, – спросил я его, – меня некоторые здесь отговаривают выступать о «постановлениях». Что Вы об этом думаете?

Ответ митрополита Иосифа был очень энергичным и решительным:

– Тот, кто Вас отговаривает, – сволочь!

– Так, по-вашему, нужно продолжать настаивать?

– Да, продолжайте говорить и бороться за Церковь, даже если Вам придется за это пострадать. Благословляю Вас от имени Церкви и верующих на этот подвиг! Я знаю, что Вам это дорого далось, на Вас будут нападать, но продолжайте.

Вот что ответил мне митрополит Иосиф. Я был тронут прямотой слов престарелого митрополита и благодарен за его нравственную поддержку.

В день, когда происходило обсуждение прочитанных докладов и выступали записавшиеся накануне ораторы, во время обеденного перерыва, митрополит Иосиф сам ко мне обратился. Надо сказать, что все эти выступления не отличались новизной и оригинальностью, а по большей части смахивали на трафарет и сводились к пересказу прочитанных докладов. В докладах обходились все острые вопросы, церковная жизнь в них мало отражалась, и потому они были лишены подлинного интереса. И вот, подойдя ко мне во время перерыва, митрополит Иосиф, в свойственных ему ярких выражениях, отметил именно эту скуку и безличие: «Опять нас будет сегодня тошнить от этих обсуждений!»

И действительно, послеобеденные выступления дали повод для таких «характеристик».

Хочу отметить, что как личность митрополит Иосиф производил впечатление жизнерадостного человека, склонного пошутить и даже поюродствовать. Конечно, возраст чувствовался, и видно было, что он много пережил. Однако в нем не было ничего сломленного, трагического, жуткого даже, что можно увидеть на лицах людей, просидевших в лагерях. В нем можно было увидеть редкое сочетание старца и юродивого провидца в лице

архиерея Церкви Христовой. Эта склонность «поюродствовать» даже рассматривалась некоторыми как одна из причин, почему Владыка Иосиф не подходит для Патриарха. И вот какое странное замечание я услышал от одного видного и культурного архиерея: «Посмотрит он на Вас, а потом неожиданно скажет, да так точно… А глаза-то светлые-светлые, для Патриарха такие реакции ни к чему, даже неудобно».

Вот об этом блаженном старце, архиерее Божием и исповеднике веры, жизнью своей доказавшем верность Русской Православной Церкви, я хотел правдиво рассказать, что знаю и что слышал, и тем самым внести посильную лепту в сокровищницу его блаженной памяти.

Архиепископ Василий

Документы и материалы Собора

Список гостей из СССР и из-за границы на Поместном Соборе

1. КОНСТАНТИНОПОЛЬСКИЙ ПАТРИАРХАТ

Высокопреосвященный Иаков, митрополит Германский, Экзарх в Средней Европе; Высокопреосвященный Дамаскин, митрополит Транопольский.

2. АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ ПАТРИАРХАТ

Блаженнейший Николай VI, Папа и Патриарх Александрийский и всей Африки; Высокопреосвященный Мефодий, митрополит Аксумский; Преосвященный Тимофей, епископ Элевсинский; архимандрит Ириней Таламбекос.

3. АНТИОХИЙСКИЙ ПАТРИАРХАТ Высокопреосвященный Илия, митрополит Триполийский; Высокопреосвященный Алексий, митрополит Эмесский.

4. ИЕРУСАЛИМСКИЙ ПАТРИАРХАТ

Высокопреосвященный Исидор, митрополит Назаретский; архимандрит Палладий Антониу.

5. ГРУЗИНСКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ (СССР)

Святейший и Блаженнейший Католикос-Патриарх всей Грузии Ефрем II; Высокопреосвященный Илия, митрополит Сухумо-Абхазский; протоиерей Виктор Шаламберидзе.

6. СЕРБСКИЙ ПАТРИАРХАТ

Высокопреосвященный Владислав, митрополит Дабробосанский; протодиакон Чадомир Драшкович.

7. РУМЫНСКИЙ ПАТРИАРХАТ

Блаженнейший Юстиниан, Патриарх всей Румынии, Наместник Кесарии Каппадокийской, митрополит Унгро-Вла-хийский, архиепископ Бухарестский; Преосвященный Николай, митрополит Банатский; Преосвященный Антоний, епископ Плоештский; священник Савва Марин.

8. БОЛГАРСКИЙ ПАТРИАРХАТ

Высокопреосвященный Максим, митрополит Ловчанский, Наместник-Председатель Священного Синода Болгарской Церкви; Высокопреосвященный Панкратий, митрополит Старозагорский; Преосвященный Григорий, епископ Крупнишский, настоятель Болгарского подворья в Москве; протоиерей Николай Шиваров.

9. КИПРСКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ

Блаженнейший Макарий, архиепископ Новой Юстинианы и всего Кипра; Преосвященный Хризостом, епископ Константийский; архимандрит Анфим Элефтериадис; д-р Андрей Мицидис.

10. ЭЛЛАДСКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ

Высокопреосвященный Иаков, митрополит Митиленский; архимандрит Мелетий Каламарас.

11. ПОЛЬСКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ

Блаженнейший Василий, митрополит Варшавский и всей Польши; протопресвитер Вячеслав Рафальский; протодиакон Владимир Трусевич.

12. ЧЕХОСЛОВАЦКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ

Блаженнейший Дорофей, митрополит Пражский и всей Чехословакии; Преосвященный Кирилл, епископ Михаловский.

13. АВТОКЕФАЛЬНАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ В АМЕРИКЕ

Высокопреосвященный Киприан, архиепископ Филадельфийский и Пенсильванский; протоиерей Евгений Пианович; протоиерей Димитрий Григорьев; иеромонах Севастиан Гиза.

14. СИНАЙСКАЯ АРХИЕПИСКОПИЯ

Высокопреосвященный Григорий, архиепископ Синайский и Раифский; архимандрит Евгений Симандиракис.

15. ФИНЛЯНДСКАЯ АВТОНОМНАЯ ЦЕРКОВЬ

Высокопреосвященный Павел, архиепископ Карельский и всей Финляндии; Преосвященный Иоанн, епископ Гельсингфорсский; г-н Виктор Риссанен.

16. ЯПОНСКАЯ АВТОНОМНАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ

Высокопреосвященный Владимир, архиепископ Токийский, митрополит всей Японии; Преосвященный Феодосии, епископ Киотоский; протоиерей Михаил Хигучи; г-н Самуил Коджима (они были и членами Поместного Собора).

17. РИМО-КАТОЛИЧЕСКАЯ ЦЕРКОВЬ

Высокопреосвященный архиепископ Иоанн; кардинал Виллебрандс, председатель Секретариата по содействию христианскому единству; епископ Юлиан Вайводс, апостолический администратор Лиепайской архиепархии и Рижской митрополии (Латвийская СССР); епископ-викарий Ромуальдас Крикщунас, управляющий Каунасской архиепархией и Вилкавишкисской епархией (Литовская ССР); епископ-викарий Телыняйской епархии Людас Повилонис (Литовская ССР); священник Иоанн Лонг; прелат Чесловас Кривайтис (Литовская ССР).

18. АРМЯНСКАЯ АПОСТОЛЬСКАЯ ЦЕРКОВЬ (СССР)

Святейший Вазген I, Верховный Патриарх-Католикос всех армян; епископ Паркев, начальник епархии Новонахичевани и России; епископ Бакинский Йусик; архимандрит Григорис; управляющий делами Эчмиадзинского Католикосата Аракелян Гайк.

19. ЭФИОПСКАЯ ЦЕРКОВЬ

Абуна Кирилл, архиепископ Иллубаборский; священник Соломон Гебре Селассие.

20. СИРИЙСКАЯ ОРТОДОКСАЛЬНАЯ ЦЕРКОВЬ ВОСТОКА (МАЛАБАРСКАЯ ЦЕРКОВЬ ЮЖНОЙ ИНДИИ)

Митрополит Анкемалийский Мар Теофилос Филипос.

21. СТАРООБРЯДЧЕСКАЯ АРХИЕПИСКОПИЯ ДРЕВЛЕ-ПРАВОСЛАВНЫХ ХРИСТИАН (СССР)

Старообрядческий Архиепископ Новозыбковский, Московский и всея Руси Павел; протоиерей Афанасий Калинин; протодиакон Гурий Антонов.

22. ВЫСШИЙ СТАРООБРЯДЧЕСКИЙ СОВЕТ В ЛИТОВСКОЙ ССР

И.И. Егоров, председатель Высшего Старообрядческого совета в Литовской ССР.

23. ЕВАНГЕЛИЧЕСКО-ЛЮТЕРАНСКАЯ ЦЕРКОВЬ ЛАТВИИ (СССР)

Архиепископ Янис Матулис.

24. ЕВАНГЕЛИЧЕСКО-ЛЮТЕРАНСКАЯ ЦЕРКОВЬ ЭСТОНИИ (СССР)

Архиепископ Альфред Тооминг.

25. РЕФОРМАТСКАЯ ЦЕРКОВЬ ЗАКАРПАТЬЯ

Епископ Адальберт Генчи, Н.А. Штефан.

26. ВСЕМИРНЫЙ СОВЕТ ЦЕРКВЕЙ

Д-р Юджин Карсон Блейк, генеральный секретарь ВСЦ.

27. ВСЕСОЮЗНЫЙ СОВЕТ ЕВАНГЕЛЬСКИХ ХРИСТИАН-БАПТИСТОВ (СССР)

И.Г. Иванов, председатель ВСЕХБ; А.М. Бычков, заместитель председателя ВСЕХБ.

28. КОНФЕРЕНЦИЯ ЕВРОПЕЙСКИХ ЦЕРКВЕЙ

Д-р Глен Гарфильд Вильяме, генеральный секретарь КЕЦ.

29. ВСЕАФРИКАНСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ ЦЕРКВЕЙ

Г-н Самуэль Хансон Амиссах, генеральный секретарь ВКЦ; г-жа Маргарет Амиссах.

30. ХРИСТИАНСКАЯ МИРНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

Епископ Тибор Барта, вице-президент ХМК; пастор д-р Ришар Андриаманджато, вице-президент ХМК; д-р Януш Маковский, и.о. генерального секретаря ХМК; д-р Карой Тот.

Об отмене клятв на старые обряды

Доклад митрополита Ленинградского и Новгородского НИКОДИМА

Более трехсот лет минуло с тех пор, как в Русской Православной Церкви возник раскол старообрядчества, а последствия этого печального явления церковной жизни продолжают сказываться и до настоящего времени. Много усилий с обеих сторон – новообрядческой и старообрядческой – было потрачено в прошлом на то, чтобы доказать неправоту другой стороны.

Трезво мыслящие церковные люди обеих сторон понимали всю пагубность и никчемность взаимных раздоров и глубоко скорбели о разделении русских православных христиан. Предпринимались попытки на определенных условиях достичь соединения. Наибольший успех выпал на долю так называемого единоверия, хотя оно окончательно и полностью не решило проблемы прекращения раскола. Другие предложения и действия, предпринятые для разрешения этой проблемы, также не дали положительных результатов. Главным препятствием на пути к возможному взаимному сближению Русской Православной Церкви и старообрядцев служат клятвы Большого Московского Собора 1667 года. Возможна ли отмена этих клятв вообще? И если да, кто правомочен окончательно решить этот вопрос, чтобы он был приемлем и для старообрядцев? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо остановиться на истории возникновения клятв, выяснить причины их и понять их истинное содержание, а также отметить, в каком направлении решался вопрос о клятвах Высшей Церковной властью раньше, и на основании всего этого сделать соответствующий вывод.

Непосредственным поводом к возникновению в Русской Православной Церкви старообрядческого движения, а затем раскола послужили, как известно, реформы Патриарха Никона (1652–1658) по исправлению богослужебных книг и церковных обрядов, предпринятые им в целях достижения единообразия между русской и греческой церковно-богослужебной практикой.

Патриарх Никон, изменяя русские богослужебные чины и церковные обряды по современным ему греческим образцам, исходил из ошибочного взгляда, что «существующие у нас с греками разности (в чинах и обрядах. – Примеч. мирт. Никодима.) растлевают нашу веру»[35], почему устранение этих разностей считал делом таким же необходимым, как и «очищение Православия от ересей и погрешений»[36]. Отсюда крутая и поспешная ломка русской церковной обрядности, к которой Патриарх Никон приступил вскоре после вступления на Патриаршую кафедру.

В 1658 году, перед наступлением Великого поста, Патриарх Никон разослал по московским церквам «Память», т. е. распоряжение, которым предписывалось при чтении молитвы св. Ефрема Сирина «Господи и Владыко живота моего» класть 4 великих и 12 поясных поклонов, а также совершать крестное знамение тремя первыми перстами.[37]

Этим единоличным и совершенно не мотивированным распоряжением Патриарха Никона отменялся прежний обычай класть при чтении молитвы св. Ефрема Сирина 16 великих поклонов и совершать крестное знамение двумя перстами. За последним обычаем, двуперстием, стоял авторитет Стоглавого Собора (1551), который вменил в обязанность всем русским православным христианам полагать на себе крестное знамение только двумя перстами.[38] Естественно, что против такого распоряжения Патриарха Никона открыто восстали некоторые влиятельные лица из духовенства: епископ Коломенский Павел, протопопы Иоанн Неронов, Аввакум, Даниил, Логгин и некоторые другие.

Подобная реакция на первые распоряжения Патриарха Никона была вполне закономерной, потому что Патриарх Никон, при всем величии своего положения и Патриаршей власти, не имел права единолично отменять постановление Стоглавого Собора относительно двуперстия.

Встретив со стороны духовенства протест своим первым распоряжениям, Патриарх Никон в дальнейшем в проведении реформ опирался на постановления Поместных Русских Соборов, которые созывались им в 1654, 1655 и 1656 гг.

Клятвы Антиохийского Патриарха Макария и Собора 1656 года

За разъяснениями вопросов обрядового характера и поддержкой своих реформ Патриарх Никон обращался к приезжавшим в Москву Патриарху Антиохийскому Макарию, митрополиту Сербскому Гавриилу и другим иерархам, которые за богослужениями заявляли русским, что православному христианину следует изображать на себе крестное знамение тремя первыми перстами, а кто изображает двумя перстами, тот подражает еретикам и проклинается.[39]

Дальнейшие события с возложением клятв развивались следующим образом. «В начале апреля 1656 г. прибыл в Москву молдавский митрополит Гедеон от молдавского воеводы Стефана с просьбою о принятии Молдавской земли под русскую державу, и в Москве, вместо трех, было уже четыре восточных святителя. Никон решился обратиться ко всем им разом с письменным посланием от лица своего и других русских архиереев и, указывая на то, что в Москве “неции воздвизают прю” относительно сложения перстов для крестного знамения, и одни крестятся тремя перстами десницы, а другие двумя, умолял этих святителей возвестить, где истина и как следует креститься»[40].

На это послание Патриарха Никона Патриарх Антиохийский Макарий дал письменный ответ следующего содержания:

«Предание прияхом с начала веры от святых апостолов и святых отец и святых седми Соборов, творити знамение честнаго креста с тремя первыми перстами десныя руки, и кто от христиан православных не творит крест тако, по преданию Восточный Церкве, еже держа с начала веры даже до днесь, есть еретик… И сего ради имамы его отлучена от Отца и Сына и Святаго Духа и проклята: извещение истины подписах своею рукою»[41].

«Вслед за Антиохийским Патриархом то же самое проклятие повторил и подписал своей рукой Сербский Патриарх Гавриил, а за ними повторили каждый особо и подписали митрополиты Никейский Григорий и Молдавский Гедеон»[42].

23 апреля 1656 года в Москве состоялся Собор, который по вопросу о двуперстии постановил:

«Аще кто отселе, ведый, неповинится творити крестное изображение на лице своем… яко же зде прежде православнии содержаша, до напечатания Слова Феодоритова в псалтырях со восследованием московския печати, еже тремя первыми великими персты десныя руки изображати, во образ Святыя и Единосущныя и нераздельныя и равнопоклоняемыя Троицы, но имать творити сие неприятное Церкви, еже соедини два малыя персты с великим пальцем, в них же неравенство Святыя Троицы извещается, и два великосредняя, простерта суща, в них же заключает два Сына и два состава, по Несториеве ереси, или инако изображати крест: сего имамы последующе святых отец седми Вселенских Соборов и прочих Поместных правилом и Святыя Восточный Церкве четырем вселенским Патриархом, всячески отлучена от Церкве, вкупе и с писанием Феодоритовым, яко и на пятом (Соборе) проклята его ложная списания на Кирилла, архиепископа Александрийскаго, и на правую веру, сущая по Несториеве ереси, проклинаем и мы»[43].

Таков ход событий, и таково дословное содержание клятв Патриарха Антиохийского Макария и Московского Собора 1656 года. Смысл этих клятв, кажется, довольно ясен. Вчитываясь внимательно в текст клятвенных изречений и запретов Патриарха Макария и определения Собора 1656 года, невольно приходишь к выводу, что клятвы положены на всех крестящихся двуперстно.[44]

Не ясно ли отсюда, что всем православным христианам предписывалось совершать крестное знамение только тремя первыми перстами, а кто творит крестное знамение двумя перстами или «инако», тот «есть еретик» и как таковой подпадает под клятву и отлучается от Церкви?

Надо полагать, что анафема и проклятие на всех крестящихся двуперстно были положены не случайно и не потому, что сама по себе эта форма перстосложения была «неприятна». В этой форме перстосложения увидели не что иное, как «ересь». Так, Патриарх Никон в своей речи на Соборе 1656 года заявил, что сложением перстов при двуперстном крестном знамении «неправо исповедуется таинство Пресвятыя Троицы… и таинство Воплощения»[45]. Поэтому Собор 1656 года и запретил под клятвой употреблять старый обряд двуперстия и предписал всем православным русским христианам употреблять для крестного знамения только троеперстие.

Признавая за Собором 1656 года право замены одного обряда другим, справедливости ради мы все же должны признать приведенные Собором основания для замены двуперстия на троеперстие более чем сомнительными, а, следовательно, и клятву, положенную па двуперстников, как «еретиков», совершенно неосновательной. Беспристрастный голос русской церковной истории к тому же свидетельствует, что двуперстное крестное знамение у православных русских людей, включая единоверцев и старообрядцев, всегда было, есть и, несомненно, будет церковным обрядом, выражающим православное учение веры.

Смешивая обряд с догматом, Патриарх Никон, как было сказано выше, смотрел на разности в обрядах как на различие в вере. При таком воззрении наличие и употребление двух форм одного и того же обряда исключается: одна из форм – в данном случае троеперстие – признается истинной, православной, а другая – в данном случае двуперстие – ложной, еретической. Если Патриарх Никон пришел к твердому убеждению в православном характере современных ему греческих обрядовых форм, в том числе троеперстия, что на самом деле так и есть, а русские обрядовые формы, в том числе двуперстие признал неправильными и даже еретическими, чего на самом деле нет, то противники его реформ, придерживаясь, по существу, одинаковых с Патриархом Никоном воззрений на обряд, как на догмат, были убеждены в обратном. Когда двуперстие, принятое русскими от греков вместе с православной верой[46], было объявлено за еретический обряд, то ревнители русской церковной обрядности, в порядке ее охранения, естественно, должны были увидеть то же самое в троеперстии.

По поводу церковных реформ Патриарха Никона начались споры и разделения: одни, послушные голосу церковной власти, приняли их, другие решительно отвергли, несправедливо полагая, что в результате этих реформ искажается чистое русское Православие. Ко времени Большого Московского Собора 1667 года русское церковное общество из-за реформ Патриарха Никона окончательно разделилось на два враждующих лагеря. Констатируя появление в Русской Православной Церкви старообрядческого раскола, Большой Московский Собор 1667 года de jure закрепил лишь то, что de facto уже совершилось к тому времени.

Клятвенные запреты Большого Московского Собора 1667 года

В связи с делом Патриарха Никона в Москве, в 1666–1667 гг., был созван так называемый Большой Собор с участием приглашенных русским правительством Патриархов Александрийского Паисия и Антиохийского Макария. Кроме названных Патриархов, на Соборе присутствовали еще десять иерархов от Константинопольской, Иерусалимской, Грузинской и Сербской Церквей.[47] На Соборе, в частности, был рассмотрен и старообрядческий вопрос. Собор одобрил церковные реформы Патриарха Никона, а всех, не принявших этих реформ, предал анафеме и проклятию, как еретиков и непокорных.

Чтобы правильно понять смысл и значение этих клятвенных запретов, необходимо обратиться к деяниям Московского Собора русских архипастырей, который состоялся в Москве в первой половине 1666 года и на котором происходили прения с предводителями старообрядчества. В изданном от лица Собора «Наставлении» предписывалось совершать церковные службы по новоисправленным при Патриархе Никоне богослужебным книгам, в которых, как изъяснили отцы Собора, нет ничего противного православной вере[48], и изображать крестное знамение тремя первыми перстами.[49] Но Собор 1666 года не изрек общей анафемы и проклятия на всех старообрядцев за содержание ими старых книг и обрядов, как это сделал Собор 1667 года.

В этом отношении Собор 1666 года проявил более такта, осторожности и трезвого подхода в решении старообрядческого вопроса. Собор предписал принять новые книги и обряды, как правильные и соответствующие потребностям времени, но если бы Собор 1666 года счел возможным предоставить желающим право содержать старые книги и обряды, находясь при этом в общении с Церковью, что было даровано позднее, с учреждением единоверия, то в деле умиротворения церковного, к чему стремился Собор, несомненно, были бы достигнуты лучшие результаты.

Большой Московский Собор 1667 года занял по отношению к старообрядчеству совершенно иную позицию, чем Собор русских иерархов 1666 года, и вынес свой окончательный приговор в отношении старообрядчества в духе клятвенных изречений Патриарха Антиохийского Макария, возглавлявшего вместе с Патриархом Александрийским Паисием заседания Собора 1667 года, и клятвенных запретов Московского Собора 1656 года, хотя и с учетом сложившейся позже церковной обстановки. Собор принял это решение еще и потому, что на старообрядцев продолжали смотреть, как на еретиков. Подтверждение этому находим в книге «Деяний» Собора 1667 года, где в отношении двуперстного крестного знамения говорится буквально следующее: «Всем убо явлено есть, яко исповедаша во Святей Троице неравенство, яко ариане, и несториане, и духоборцы, и аполлинариане и прочий проклятии еретицы»[50].

На это «толкование» обряда двуперстия, употреблявшегося когда-то у греков и русских и поныне остающегося у старообрядцев православным обрядом, резонно можно заметить, говоря словами приведенного текста, что не «всем убо явлено есть», где, когда и кто из старообрядцев соединял с двуперстием столько «ересей». Им приписывали это, их обвиняли в этом, но они никогда не могли исповедовать этого.

Профессор Н.Ф. Каптерев во втором томе своей монографии «Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович» (Сергиев Посад, 1912) устанавливает дословное сходство некоторых постановлений Собора 1667 года с полемическим сочинением против старообрядцев архимандрита Московского Никольского греческого монастыря Дионисия[51], который тенденциозно представил Патриархам Паисию и Макарию вопрос о русском старообрядчестве. Отсюда становится ясным, почему Собор 1667 года вынес такой строгий суд в отношении старообрядцев. Патриархи Паисий и Макарий, «призванные на Соборе 1667 года произвести свой компетентный и окончательный приговор о русском старообрядчестве, в основу своих суждений о нем положили те именно воззрения на старый русский обряд, какие высказал в своем сочинении грек архимандрит Дионисий»[52].

Итак, Большой Московский Собор 1667 года предал старообрядцев проклятию и анафеме, исходя из неправильных воззрений на старые русские церковные обряды, как еретические, которых придерживался, но только в отношении двуперстия, Московский Собор 1656 года, учитывая характер антицерковной деятельности вождей старообрядчества, подтверждением чего является утверждение Собором 1667 года постановлений Собора 1666 года. В первом случае возложенную Собором 1667 года клятву и анафему на старообрядцев, которых из-за их приверженности к старым церковным обрядам сочли за еретиков, надо признать, как и клятву Московского Собора 1656 года, неосновательной.

Во втором случае клятву и анафему Собора 1667 года можно считать справедливой и законной, но в отношении лиц, действительно виновных перед Церковью в том, в чем обвинялись они и на Соборе 1666 года, т. е. во враждебных против нее действиях. Если бы Собор 1667 года в своем суждении о старообрядчестве исходил из правильных представлений, ему достаточно было утвердить или вновь повторить определение Собора 1666 года. Но, к сожалению, Собор 1667 года исходил из неправильных воззрений на старые церковные обряды, как еретические. И возложенная Собором анафема стала роковой: окончательное разделение Русской Православной Церкви совершилось.

История вопроса об отмене клятв Патриарха Антиохийского Макария и Московских Соборов 1656 и 1667 гг

Впервые вопрос об отмене означенных клятв был поднят старообрядцами в 1783 году, когда известный деятель единоверия стародубский инок Никодим в поданном им от имени старообрядцев прошении, состоявшем из 12 пунктов, выразил их желание соединиться с Православной Греко-Российской Церковью на определенных условиях.

В 1800 году московские старообрядцы, пожелавшие воссоединиться с Православной Греко-Российской Церковью, в поданном ими митрополиту Московскому Платону прошении (в 16 пунктах) писали: «Дабы Святейший Синод разрешил прежде положенные клятвы на двоеперстное сложение и другие, подобные сему, обряды»[53].

Как видим, митрополит Платон высказался за отмену клятв, но не вообще, как об этом просили старообрядцы, а только с тех старообрядцев, которые «соединяются с Церковью, и истину ее, и таинства, и священство ее признают действительными»[54]. И стародубские, и московские старообрядцы, хотя и не получили полного удовлетворения всех выдвинутых ими условий соединения, в том числе и по вопросу об отмене клятв, как известно, все же соединились с Православной Греко-Российской Церковью.

С учреждением единоверия соборные клятвы продолжали смущать совесть старообрядцев-единоверцев. При безусловном понимании соборных клятв, как возложенных на всех, без исключения, сторонников старого обряда, единоверцам казалось (а в этом их уверяли остальные старообрядцы), что они, хотя и соединились с Греко-Российской Церковью, но, как соблюдающие старые обряды, находятся под соборною клятвою. Вопрос об отмене клятв подвергался обсуждению на Первом и Втором Всероссийских съездах православных старообрядцев (единоверцев) в 1912 и 1917 гг. Первый Всероссийский съезд православных старообрядцев (единоверцев) постановил ходатайствовать о соборных клятвах 1656 и 1667 гг. в таком виде: «Просить Св. Синод о том, чтобы он благоволил определить следующее… если бы кто из держащих старые чины продолжал думать, будто на него положены и на нем тяготеют за одно только содержание сих чинов проклятия духовных писателей, греческих Патриархов или даже какого-либо Собора, то таковую клятву мы снимаем и ни во что вменяем, оставляя и подтверждая ее только на тех, кто ради разности в чинах проклинают Святую Церковь»[55].

Второй Всероссийский съезд православных старообрядцев (единоверцев) по вопросу о клятвах составил проект определения для рекомендации его Поместному Собору 1917–1918 гг. в следующем виде: «Клятвенные запреты, изреченные отдельными святителями: Антиохийским Патриархом Макарием, Сербским Митрополитом Гавриилом, Никейским Митрополитом Григорием и Молдавским Митрополитом Гедеоном и Соборами 1656, 1666 и 1667 гг., поскольку запреты касаются самих обрядов, Собор отменяет, с участием Вселенских Патриархов или, по крайней мере, их представителей»[56].

Поскольку вопрос об отмене клятв возбуждался со стороны старообрядцев, то архипастыри Православной Российской Церкви не могли не отвечать так или иначе на это. Мы уже познакомились с суждением по этому вопросу митрополита Московского Платона, с именем которого связано учреждение единоверия в Русской Православной Церкви и который высказался за отмены клятв, но только со старообрядцев, изъявивших согласие быть в единении с Греко-Российской Церковью, сохраняя при этом старые чины и обряды. Эта отмена клятв совершалась, так сказать, в частном порядке, хотя старообрядцы, а потом и единоверцы просили отменить их вообще.

Старообрядцам-единоверцам, как было замечено выше, казалось, что они, хотя и соединились с Греко-Российской Церковью, но продолжают оставаться под клятвою, как сохраняющие старые обряды, совершение которых Собором 1667 года было для всех русских православных христиан безусловно воспрещено. Для успокоения мятущейся совести старообрядцев-единоверцев выдающийся иерарх Русской Православной Церкви митрополит Московский Филарет выступил с разъяснением смысла клятв Московского Собора 1667 года. В своем «Изъяснении» митрополит Филарет на поставленный им вопрос: «На кого же падает проклятие Собора 1667 года?», приведя текст соборного определения, отвечает следующим образом:

«Из сего следует, что держащиеся обрядов Стоглавого Собора, если перестают быть противниками Православной Церкви и входят в примирение с нею, по силе самого Определения Собора 1667 года, должны быть разрешены и действительно разрешаются от проклятия Святейшим Синодом и данною от Бога архиерейской властью. А что они остаются при обрядах Стоглавого Собора, сие не должно приводить их в сомнение, потому что на сии обряды Собором 1667 года проклятия не положено, как выше доказано, Святейший же Синод, по снисхождению, благословляет им соблюдать ежи обряды»[57].

Вслед за митрополитом Московским Филаретом в таком же духе объясняли клятву Большого Московского Собора 1667 года и многие другие исследователи этого вопроса, а также и Святейший Синод в изданном в 1886 году «Изъяснении о содержащихся в полемических против раскола сочинениях прежнего времени порицаниях на именуемые старые обряды».

Такова была официальная точка зрения церковной иерархии того времени на смысл и значение клятв Московского Собора 1667 года. По существу этот взгляд не был ложным, однако оставался несколько односторонним и исторически неверным, что, конечно, понимали старообрядцы-единоверцы, почему и продолжали ставить вопрос об отмене клятв на содержание старых обрядов и после этих «Изъяснений». Следует признать, что с учреждением единоверия Греко-Россйская Церковь фактически отменила клятвы за содержание старых обрядов, но формально они не были ею сняты и продолжают оставаться таковыми и по сей день. Таким образом, объясняя старообрядцам-единоверцам, что они, как находящиеся в общении с Церковью, фактически под клятвою Собора 1667 года не состоят, митрополит Филарет был прав, потому что Церкви принадлежит право вязать и решить.

Отдавая должное этим «Изъяснениям» митрополита Филарета и Святейшего Синода, истины ради исторической следует сказать, что, хотя Московский Собор 1667 года обрядов Стоглавого Собора «не одобрил, но и не проклял», как это справедливо утверждает митрополит Филарет, никоим образом нельзя согласиться, что «содержащие сии обряды за одно сие проклятию Собора 1667 года не подлежат». «За одно сие», т. е. за содержание обрядов Стоглавого Собора, у Собора 1667 года как будто не было оснований возлагать клятву и отлучать от Церкви, если бы только «сие» не представлялось Собору, с одной стороны, «еретичеством», с другой – непокорностью. «По буквальному смыслу Соборного определения 13 мая 1667 года употребление дониконовского обряда воспрещено было на будущее время безусловно. Отлучение от Церкви и клятва Собора, не касаясь лиц, употреблявших эти обряды до соборного о них решения, изречены были на всякого, кто после сего решения отказывался принять новоисправленный церковный обряд[58].

Если бы Собор действительно в каких-либо случаях допускал возможность удерживать старый обряд без подпадения за это соборной клятве, то он, конечно, прямо бы указал и оговорил эти случаи и обязан был это сделать. Понимать же и толковать приведенное выше постановление Собора иначе «значило бы навязывать ему такие намерения, каких он вовсе не имел, и во всяком случае не выразил в своих определениях»[59].

Приведенные комментарии относительно смысла клятв Собора 1667 года восполняют лишь в историческом аспекте «Изъяснения» митрополита Филарета и Св. Синода, но не противоречат им. При постановке вопроса об отмене клятв эти взгляды, а они, кстати сказать, не единственные, дают возможность глубже и исторически более верно подойти к решению данной проблемы. Ввиду того, что старообрядцев-единоверцев не вполне удовлетворяли «Изъяснения» клятв митрополита Филарета и Св. Синода, высказывались пожелания и вносились предложения, чтобы смысл этих клятв был разъяснен более авторитетным церковным органом – Собором.[60]

Подобные высказывания, являясь дальнейшим развитием «Изъяснений» в духе митрополита Филарета и Св. Синода, при практическом осуществлении их были бы только полумерой, а не решением вопроса, которое могло удовлетворить старообрядцев-единоверцев, не говоря уже об остальных. Это понимали и многие представители Русской Православной Церкви, а потому высказывались не за дополнительные и повторные разъяснения от лица Поместного Собора соборных клятв, на ком они лежат или не лежат, а за полную отмену и уничтожение их высшим органом церковной власти, равносильным Собору 1667 года.

Вопрос об отмене клятв обсуждался и в VI Отделе Предсоборного Присутствия.

Синодальный миссионер прот. К. Крючков и самарский епархиальный миссионер священник Д. Александров (впоследствии митрополит Саратовский Серафим) в своем докладе VI Отделу Предсоборного Присутствия «Об отмене клятв Патриарха Макария и Собора 1656 года на крестящихся двуперстно», в частности, говорили: «…для успокоения старообрядцев и православных, но молящихся двоеперстно, необходимо уже не одно разъяснение клятв Патриарха Макария и Собора 1656 года, как это требуется относительно клятв Собора 1667 года, а совершенная отмена этих клятв, как положенных от “простоты и неведения”. Подобные примеры отмены клятв, к успокоению чад Церкви, бывали в древней Церкви.

Вместе с этим необходимо высказаться Собору Русской Церкви и по вопросу о порицаниях на так называемые старые обряды в полемических книгах прежних писателей против раскола. И здесь… необходимо не разъяснение, а полная отмена этих порицаний»[61].

Заслушав 3 мая 1906 года этот доклад и обменявшись мнениями, VI Отдел Предсоборного Присутствия вынес постановление, в котором говорилось:

«1) Имея в виду пользу Святой Церкви, успокоение двуперстно молящихся и облегчение встречаемых миссионерами затруднений в разъяснении произнесенной Антиохийским Патриархом Макарием и Собором русских иерархов в 1656 году клятвы на двуперстно молящихся, – ходатайствовать перед Всероссийским Собором об отменении означенной клятвы, как положенной по “недоброму разумению” (Шестого Вселенск. Собора прав. 12)…

2) Ходатайствовать перед Собором и о том, чтобы от лица Всероссийской Церкви было провозглашено, что порицательные на “старые” обряды выражения, полемическими

писателями прежнего времени допущенные, явились как следствие духа времени, страстной борьбы противников, возмутительных нападок на обряд, Православной Церковью содержимый, излишней ревности православных полемистов и, наконец, тоже неправильного разумения смысла и значения обрядов, отмененных Собором.

В настоящее время, при более ясном понимании значений обрядовых разностей вообще, Церковь ничего зазорного и еретического в этих обрядах не видит, ничего порицательного в отношении их не принимает и не разделяет, научая тому и чад своих. Прежние же порицательные выражения совершенно отменяет и вменяет яко не бывшие»[62].

А несколько ранее, 17 апреля 1906 года, VI Отдел Предсоборного Присутствия, обсуждая вопрос о старообрядческом беглопоповском толке, высказал свое мнение и о клятвах Собора 1667 года. «По заявлению главных представителей беглопоповщинского толка, они готовы присоединиться к Православной Церкви под условием снятия клятв, произнесенных Собором 1667 года на приверженцев старых обрядов, и дарования им единоверческого епископа. Посему VI Отдел постановил: вновь повторить свое ходатайство перед Собором о необходимости снятия клятв Собора 1667 года»[63].

Вслед за Предсоборным Присутствием о необходимости отмены, правда, только клятв Патриарха Макария и Собора 1656 года, высказался и 4-й Миссионерский съезд в Киеве в 1908 году, который постановил «клятву Патриарха Макария, как его личное мнение, и клятву Собора 1656 года признать вызванными духом и обстоятельствами времени и Собором 1667 года не подтвержденными, а потому и излишними и подлежащими отмене»[64].

Из вышеизложенного мы видим, что Поместный Собор 1917–1918 гг. должен был вынести определенное постановление о клятвах Патриарха Макария и Московских Соборов 1656 и 1667 гг. Соответствующий Отдел Поместного Собора составил «проект соборного постановления об отмене клятв, и только отвлечение Собора в сторону внешнеорганизационных вопросов помешало ему превратить этот проект в окончательное соборное постановление»[65].

В 1929 году вопрос о снятии клятв обсуждался на заседании Патриаршего Священного Синода под председательством Заместителя Патриаршего Местоблюстителя Митрополита Нижегородского Сергия (впоследствии Святейшего Патриарха Московского и всея Руси). Вскоре же было принято Синодальное определение, в котором говорилось, в частности, следующее:

«1. Отзыв о дорогих для старообрядцев богослужебных книгах и обрядах, данный от лица Святой Российской Церкви в книге “Увещание”, в “Изъяснении” Святейшего Синода и в определении архипастырей Синода, бывшего в Богоспасаемом граде Казани в лето от Рождества Христова 1885, – разделяем и подтверждаем.

2. В частности, богослужебные книги, напечатанные при первых пяти Российских Патриархах, признаем православными; свято хранимые многими православными, единоверными и старообрядцами церковные обряды, по их внутреннему знаменованию и в общении со Святой Церковью, – спасительными. Двоеперстие, слагаемое во образ Пресвятой Троицы и двух естеств в Господе нашем Иисусе Христе, – обрядом в Церкви прежнего времени несомненно употреблявшимся…

3. Порицательные выражения, так или иначе относящиеся до старых обрядов, и в особенности до двуперстия, где бы оные ни встречались и кем бы ни изрекались, – отвергаем и яко не бывшие вменяем.

4. Клятвенные запреты, изреченные Антиохийским Патриархом Макарием и вслед за ним подтвержденные Сербским Митрополитом Гавриилом, Никейским митрополитом Григорием и Молдавским Гедеоном в феврале 1656 года, пастырями Российской Церкви на Соборе 23 апреля 1656 года, а равно и клятвенные определения Собора 1666–1667 гг., как послужившие камнем преткновения для многих ревнителей благочестия и поведшие к расколу нашей Святой Церкви, – мы, руководствуясь примером самого же Собора 1666–1667 гг., отменившего клятвенные постановления Собора Стоглавого, по данной нам от Всесвятого и Животворящего Духа власти вязать и решить, разрушаем и уничтожаем и яко не бывшие вменяем»[66].

Это постановление об отмене клятв на старообрядцев Патриаршего Священного Синода и епископата Русской Православной Церкви, которую возглавлял в то время глубоко просвещенный и мудрый иерарх, впоследствии Святейший Патриарх Московский и всея Руси Сергий (f 1944), явилось таким образом окончательным завершением исторического развития вопроса об отмене клятв Патриарха Антиохийского Макария и Московских Соборов 1656 и 1667 гг. на сегодняшний день.

Из представленного краткого исторического обзора развития вопроса об отмене клятв на старообрядцев мы видим, что вопрос этот постепенно клонился в сторону положительного его решения Священноначалием Русской Православной Церкви, но к настоящему времени не решен до конца. Это может сделать только обладающий всей полнотой канонической власти Поместный Собор Русской Православной Церкви, равносильный Собору 1667 года, каковым мы с полным основанием можем признать настоящий Освященный Собор, который, по данной от Бога власти вязать и решить, и должен завершить эту насущную проблему для всех православных верующих нашей страны.

Перед лицом исторических фактов нельзя не признать, что проводившаяся императорская политика преследований и ограничений в отношении старообрядцев налагала свою довлеющую руку и на церковные взаимоотношения с ними. Теперь же, когда между Старообрядческой и Русской Православными Церквами установились и развиваются добрые взаимоотношения в духе христианской любви и мира, необходимо по-новому, исключительно по-церковному, исходя из правильного понимания различий между догматом и обрядом, в соответствии с предначертанием Предсоборного Присутствия и Отдела VI Поместного Собора 1917–1918 гг., а также с решением Патриаршего Священного Синода и епископата Русской Православной Церкви от 23 (10) апреля 1929 года, с учетом современных обстоятельств, взглянуть на этот давно наболевший церковный вопрос и сделать все возможное для разрешения его.

Итак, Поместному Собору Русской Православной Церкви необходимо рассмотреть и окончательно в положительном смысле разрешить «ради мира и пользы Церкви», как выразились отцы Карфагенского Собора (прав. 79), вопрос о снятии клятв со старообрядцев. И пусть отмена этих клятв, исторически ставших средостением вражды и разделения православных русских людей, послужит в дальнейшем более тесному соединению и общению старообрядцев и новообрядцев в духе любви Христовой.

Экуменическая деятельность русской православной церкви

Содоклад митрополита Ленинградского и Новгородского Никоди́ма

Ваше Высокопреосвященство, Владыко Местоблюститель Патриаршего Московского престола, досточтимое собрание Освященного Поместного Собора нашей Святой Русской Православной Церкви, досточтимые наши гости!

Моей задачей является представление вам в кратких и сжатых, иногда общих словах всего того, что предпринято Московским Патриархатом за последние два с половиной десятилетия в отношениях с христианскими Церквами и исповеданиями, с которыми Православная Церковь не имеет полного общения в Трапезе Господней. Эти контакты и деятельность такого рода называются экуменическими. Это слово новое, оно появилось сравнительно недавно, но значение и смысл его говорят не только о многовековых разделениях среди христиан, но и об условиях, которые предпринимали лучшие представители Христовой Церкви, чтобы уврачевать язвы разделения на Теле Христовом, чтобы церковная риза, нешвенный хитон Христов не был раздираем, чтобы молитва Спасителя мира о единстве Его достояния была осуществлена в условиях земной реальности. Если «помянуть дни древние», как говорит Псалмопевец, и дни, более близкие к нам, мы увидим, что все, называемое ныне экуменизмом, было присуще и имело место в русской церковной жизни на протяжении веков, и все это было естественно для русских православных людей, как и для всех истинных и верных чад Святой Церкви.

Отношения православных русских людей к христианам других Церквей определялись издревле характерными чертами русского народа: глубокой и самоотверженной любовью к Отечеству, врожденным стремлением к постижению высшей духовной правды, способностью «сочетать чувство собственного достоинства с готовностью признавать и исправлять допущенные ошибки, умением учиться у других народов, избегая при этом рабского подражания и унизительного тщеславия, и делиться с ними собственным опытом. Поэтому нет ничего удивительного, что при таком внутреннем настроении наши предки не склонны были проявлять религиозную нетерпимость в отношении западного христианства, несмотря на то, что до них доходили, конечно, слухи о разногласиях и борьбе между Римом и Византией. Спокойное и миролюбивое отношение к церковному Западу долго сохранялось на Руси, хотя оно и не означало, что наш верующий народ относился к церковным распрям и разделениям совершенно безразлично и после разделения Востока и Запада, формально совершившегося в 1054 году. Я упомяну лишь об ответном послании митрополита Киевского Иоанна (1079–1089) на обращение к нему антипапы Климента III (1080–1100), в котором слышится искренняя скорбь о происшедшем великом церковном расколе и горячее стремление к примирению враждующих сторон. Духом истинно экуменических устремлений веет на нас с этих древних страниц церковной истории из седой старины нашего далекого прошлого… В то время как на Западе, так и на Руси начали обнаруживаться постепенно растущие признаки конфессионального отчуждения. Со временем взаимное недоверие и отчуждение усилились, а отдельные попытки найти достойный путь к восстановлению единства оказались безрезультатными. Однако церковные контакты между Русской Православной Церковью и Церковью Римско-Католической продолжали иметь место и на протяжении последующих веков. В период Московской Руси мы встречаем у нас церковных деятелей, которые были проникнуты высоким экуменическим, как сказали бы мы теперь, настроением любви и мира. Таким был, например, преподобный Максим Грек (1480–1556), умевший сочетать всецелую преданность православному Востоку с объективным взглядом на многие стороны жизни католического Запада. С возникновением в XVI веке протестантизма начались контакты протестантов с православными русскими людьми. Известно довольно терпимое отношение к лютеранам и реформатам в Московском государстве. В более поздние времена, в связи с возрастанием открытости русского общества к западному миру, умножаются примеры более широких экуменических взглядов. Один из самых стойких защитников Православия периода решительной борьбы с унией митрополит Киевский Петр (Могила) (1597–1647) был в то же самое время апологетом восстановления вероисповедного единства разделенного христианства. Светлого и примирительного взгляда на неправославное христианство в его лучших сторонах придерживался святитель Ростовский Димитрий (1651–1709).

В XVIII веке значительно расширились связи Русской Церкви с христианами Запада. На Руси воспринимаются некоторые положительные черты западной системы религиозного просвещения. Отметим в связи с этим деятельность митрополита Рязанского Стефана (Яворского) (1658–1722). Мудрый и просвещенный иерарх митрополит Московский Платон (Левшин) (1737–1811) сочетал верность Святому Православию с мягким и добросердечным отношением к христианскому братству в целом. Митрополит Платон был первым русским иерархом, вступившим в прямые сношения с Англиканской Церковью. Глубоко христианское освещение проблем взаимоотношений Православия и римо-католичества дал митрополит Московский Филарет (Дроздов) (1783–1867). Убежденным сторонником развития братских отношений с неправославными христианами был митрополит Киевский Платон (Городецкий) (1803–1891), которому принадлежат слова, ставшие крылатой фразой: «Наши земные перегородки (имеются в виду конфессиональные разделения) до неба не достигают». Духом любви и мира была проникнута вся деятельность митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Антония (Вадковского) (1846–1912), много лет направлявшего отношения Русской Церкви с другими христианскими Церквами и исповеданиями. К тому периоду относится известный обмен мнениями между Главами Поместных Православных Церквей о проблемах отношений Православия к «двум великим ветвям христианства – западной и протестантской Церквам». В двух окружных посланиях Святейшего Синода Русской Православной Церкви (1903–1904) были изложены взгляды на сущность подлинного христианского единства и на способы возможного к нему приближения. Одним из энергичных ревнителей единства христиан был Святейший Патриарх Московский Тихон (1865–1925). Особо выдающаяся роль в подходе к проблеме взаимоотношений с инославием принадлежит Святейшему Патриарху Московскому Сергию (1867–1944). Фактически возглавляя Русскую Церковь с 1925 года, он чутким сердцем первого епископа Поместной Церкви ощущал необходимость для иерархии и клира нашей Святой Церкви прислушиваться к тем гуманистически-экуменическим веяниям и настроениям, которые глубоко проникли в психологию наших православных христиан в послереволюционный период.

Новые условия церковного бытия в обществе, поставившем себе задачей радикальный пересмотр человеческих связей и взаимоотношений с целью большей их гуманизации, вызвали не столько внешнюю, поддающуюся научно-богословскому анализу, сколько внутреннюю, почти подсознательную «переоценку ценностей», результатом которой явилось обостренное чувство братства со всеми людьми доброй воли, независимо от их личной судьбы или конфессиональной принадлежности.

Православный христианин, пройдя вместе со своим народом через опыт самого тесного, братского сотрудничества с людьми иной национальности, иного воспитания, иных религиозных или идеологических убеждений, а также через горнило труднейших всенародных испытаний при защите Отечества в дни Великой Отечественной войны, ощутил жажду и потребность молитвы о всякой душе человеческой, «милости Божией и помощи требующей», и Святейший Патриарх Сергий благословил совершать в храмах отпевание и молитвенное поминовение умерших инославных христиан, для чего вводился в практику при его личном участии составленный специальный церковный чин, сравнительно немногим отличающийся от чина, употребляемого при погребении умерших православных.

Приведенные мною факты и примеры наглядно показывают, что Русская Православная Церковь в лице многих выдающихся ее представителей давно уже вступила на путь православного экуменизма как в области научно-богословских взглядов, так и в сфере практических взаимоотношений с христианами других исповеданий.

Продолжателем экуменической деятельности Святейшего Патриарха Сергия был и Святейший Патриарх Московский Алексий (1877–1970), который привлек к этой важной области церковной жизни многих иерархов и других служителей и сынов Русской Православной Церкви. Как уже упомянул в своем докладе Местоблюститель Московского Патриаршего престола Высокопреосвященный Митрополит Пимен, непосредственное осуществление отношений Русской Православной Церкви с неправославными христианскими Церквами и исповеданиями и с экуменическими организациями входит в задачу существующего с апреля 1946 года Синодального Отдела внешних церковных сношений.

Мы убеждены, что научно-богословский православный экуменизм, чуждый крайностей конфессионализма, отнюдь не означает уравнительного отношения ко всем христианским конфессиям. Отсюда естественно вытекает наше практическое стремление к такому братскому общению с христианами других исповеданий, в котором в процессе совместного выполнения задач общехристианского свидетельства и служения совершалось бы взаимное сближение, ознакомление и обогащение опытом духовной жизни с тем, чтобы истина древней неразделенной Церкви со временем могла стать общим достоянием всей христианской «экумены», восполнив в конфессиях, отступивших от единства, все недостающее или утраченное.

Отношения с Римско-Католической Церковью

Уже в начале XX века взгляд Русской Православной Церкви на Римско-Католическую Церковь существенно отличался от той нетерпимости, которая имела довольно широкое распространение в наших религиозных кругах в более ранний период. Отношения между Русской Православной Церковью и Церковью Римско-Католической получили свое развитие лишь с началам понтификата папы Иоанна XXIII (1958–1963), который принес на Римскую кафедру атмосферу дружеского отношения к некатолическим Церквам и исповеданиям и который вскоре после своего вступления на Римский престол сделал ряд заявлений, содержащих призыв к мирному устроению жизни. Как известно, на всех сессиях Второго Ватиканского Собора присутствовали наблюдатели Русской Православной Церкви. Это было свидетельством начавшихся отношений между Римом и Московским Патриархатом. Здесь уместно напомнить, что в сентябре-октябре 1963 года на о. Родос состоялось Второе Всеправославное Совещание, на котором было решено, что каждая Поместная Православная Церковь в вопросе направления своих наблюдателей на Второй Ватиканский Собор будет поступать самостоятельно. Вместе с тем было решено предложить Римско-Католической Церкви богословский диалог на равных началах и условиях. Последнее решение было также предметом обсуждения на специально созванном по инициативе Русской Православной Церкви Третьем Всеправославном Совещании в ноябре 1964 года на о. Родос.

Это Всеправославное Совещание решило, что каждая Поместная Православная Церковь по собственному почину, но не от имени всего Православия, свободна продолжать и развивать братские отношения с Римско-Католической Церковью в надежде, что этим путем постепенно могут быть нейтрализованы существующие ныне трудности… Наиболее важными для развития взаимоотношений между Римско-Католической и Русской Православной Церквами и их сотрудничества в служении человечеству явились декрет «Об экуменизме» и соборная конституция «О Церкви в современном мире». Вообще Второй Ватиканский Собор открыл новый, более благоприятный период отношений Римско-Католической Церкви с некатолическими Церквами.

После Всемирной Конференции «Церковь и общество» (июль 1966 года, Женева), где я выступил с докладом на тему «Диалог с римо-католиками о современной христианской социальной мысли» и о важности миротворческого и экуменического аспектов в этом диалоге, по предложению католической стороны было решено провести встречу богословов Римско-Католической и Русской Православной Церквей для обсуждения католической социальной мысли, начиная от энциклики папы Льва XIII «Rerum novarum» (1891). Такая встреча состоялась в декабре 1967 года в Ленинградской Духовной Академии. Это было интересное собеседование и, думаю, полезное для обеих сторон.

В декабре 1970 года в г. Бари проводилось второе собеседование богословов Римско-Католической и Русской Православной Церквей. Темами дискуссии были «Роль христианина в развивающемся обществе», проблемы христианского аскетизма и монашества с их значением для христианского служения человечеству, взаимосвязи между жизнью церковной общины и общечеловеческой семьи; совместных усилий христиан в большей гуманизации мира, а также вопрос о том, как совместить всецелую преданность учению и делу Христа с обязанностью быть деятельным соработником тех, кто также посвящает свои труды созиданию более совершенного общества, не разделяя, однако, христианского взгляда на мир.

В октябре 1967 года представители нашей Церкви присутствовали на Третьем всемирном католическом конгрессе апостолата мирян в Риме. Видные представители Римско-Католической Церкви были гостями нашей Русской Православной Церкви на торжествах 50-летия архиерейского служения Святейшего Патриарха Алексия в июле 1963 года и на праздновании 50-летия восстановления Патриаршества в Русской Православной Церкви в мае-июне 1968 года. Высокопреосвященный кардинал Иоанн Виллебрандс разделил также и скорбь нашей Церкви, когда по поручению Его Святейшества Папы Павла VI присутствовал 21 апреля 1970 года на отпевании и погребении Святейшего Патриарха Алексия.

Считаю необходимым отметить решение Святейшего Патриарха Алексия и Священного Синода от 16 декабря 1969 года, продиктованное душепопечительной заботой нашей Церкви о своих братьях во Христе, согласно которому священнослужители Московского Патриархата получили разрешение преподавать благодать святых таинств католикам и старообрядцам в случаях крайней в сем духовной необходимости для последних и при отсутствии на местах их священников, поскольку мы имеем общую с ними веру в отношении таинств. Подобное решение имело место в 1878 году, когда Константинопольский Синод вменил в обязанность греческим православным священникам совершать таинства для армян там, где у них не имеется церквей и священников.

Необходимо также отметить братские отношения, поддерживаемые нами с руководителями многих национальных католических образований. Например, мы имеем традиционно хорошие отношения с епископами и клириками римо-католических епархий на территории нашей страны. Мы имеем дружеские контакты с Национальной конференцией католических епископов США. Так, в октябре 1969 года, в Фордис Хаус, близ Сент-Луиса, состоялась консультация представителей христианских Церквей СССР и США, в которой приняли участие представители католичества США. Темой этой консультации было «Христианская озабоченность об ограничении и сокращении вооружения». Делегация Национальной конференции католических епископов США участвовала и во второй встрече-собеседовании, состоявшейся в октябре 1970 года в Троице-Сергиевой Лавре, где обсуждалась тема «Христианский вклад в созидание мира».

Строго придерживаясь рекомендаций Третьего Всеправославного Совещания 1964 года, подтвержденных и решениями Четвертого Всеправославного Совещания, имевшего место в июне 1968 года в Женеве, Русская Православная Церковь развивает дружественные отношения с Римско-Католической Церковью в надежде, что это, с одной стороны, будет содействовать укреплению братства и взаимопонимания великих Церквей Востока и Запада, а с другой – послужит благословенному миру на земле.

Решения поместного собора русской православной церкви

Освященный Поместный Собор Русской Православной Церкви на заседаниях 30 мая – 1 июня 1971 года заслушал и обсудил доклад Местоблюстителя Московского Патриаршего престола Высокопреосвященного Пимена, Митрополита Крутицкого и Коломенского, о жизни Русской Православной Церкви, деятельности Высшей Церковной власти в период от Поместного Собора 1945 года и до настоящего времени и об отношениях Русской Православной Церкви с Поместными Православными Церквами, а также два содоклада: Высокопреосвященного Никодима, митрополита Ленинградского и Новгородского, председателя Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата, – об отношениях Русской Православной Церкви с неправославными христианскими Церквами и исповеданиями за тот же период и Высокопреосвященного Алексия, митрополита Таллиннского и Эстонского, управляющего делами Московской Патриархии, – о миротворческом служении Русской Православной Церкви.

Члены Освященного Поместного Собора едиными устами возблагодарили Всемилостивого Пастыреначальника и Совершителя веры Господа Иисуса Христа, чьим путеводительством Святая Русская Православная Церковь в эту четверть века своего бытия благоуспешно исполняла спасительную миссию, духовно окормляя благочестивую паству, проповедуя Евангелие Царствия Божия, возрождая людей в купели Святого Крещения, освящая их благодатию Святаго Духа через совершение таинств и священнодействий церковных.

Члены Освященного Поместного Собора вознесли усердные молитвы о мире и благоденствии великой державы нашей, властях ее и о сущих в ней народах.

Члены Освященного Поместного Собора единодушно определили:

1. Одобрить деятельность Священного Синода во главе с блаженнопочившим Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Алексием и Местоблюстителем Московского Патриаршего престола Высокопреосвященным Пименом, Митрополитом Крутицким и Коломенским, по управлению Русской Православной Церковью, осуществленную в период от Поместного Собора 1945 года и до сего дня, а также определения Архиерейского Собора Русской Православной Церкви, состоявшегося 18 июля 1961 года.

2. Выразить глубокое удовлетворение по поводу решения Священного Синода во главе со Святейшим Патриархом Алексием на основании согласия епископата Русской Православной Церкви о даровании автокефалии ряду Поместных Церквей, входивших в Московский Патриархат, обладающих каноническими условиями для полной самостоятельности и нуждающихся в этом по обстоятельствам своего бытия: Польской Православной Церкви – 22 июня 1948 года, Православной Церкви в Чехословакии – 23 ноября 1951 года, Православной Церкви в Америке – 10 апреля 1970 года, а также автономии Японской Православной Церкви – 10 апреля 1970 года.

Одобрить решение Священного Синода Русской Православной Церкви от 30 апреля 1957 года о признании автономии Финляндской Православной Церкви, бывшей части Московского Патриархата.

3. Отметить выдающиеся исторические события в жизни Русской Православной Церкви – возвращение в Православие в 1946 и 1949 годах греко-католиков Галиции и Закарпатья и прекращение Брест-Литовской и Ужгородской уний, в свое время насажденных силою.

4. Признать делом исключительной важности напряженные усилия, предпринимавшиеся Святейшим Патриархом Алексием и Священным Синодом Русской Православной Церкви в обозреваемый период, по возвращению в лоно Матери-Церкви отошедших от нее в разное время архиереев, клириков и мирян, создавших вне ограды Церкви как в СССР, так и за его пределами различные раскольнические группировки.

Поручить Высшей Церковной власти Русской Православной Церкви продолжать усилия по воссоединению с Матерью-Церковью так называемых «Русской Православной Церкви за границей» (карловацкий раскол) и «Украинской Автокефальной Православной Церкви за границей» и других рассеянных ее чад, дабы во имя Господа нашего Иисуса Христа собрались они в ее спасительном лоне, прекратив разделения и соединившись в одном духе и в одних мыслях (1 Кор. 1, 10).

Ввиду того, что активная деятельность приверженцев так называемой «Русской Православной Церкви за границей» (карловацкий раскол) против Матери – Русской Православной Церкви и против Святой Православной Церкви в целом наносит вред Святому Православию, Высшей Церковной власти Московского Патриархата осуществить в ближайшее время необходимые канонические санкции по отношению к «отступническому сонмищу» (III В. С, 1) – карловацкому расколу и его нераскаявшимся последователям, дабы Церковь получила законное и ясное о нем определение и дабы ни у кого и никогда не возникало о сем никакого вопроса и чтобы верные остерегались сих, производящих разделение и соблазны, и уклонялись от них (Рим. 16, 17).

5. Одобрить деятельность Святейшего Патриарха Алексия и Священного Синода Русской Православной Церкви по развитию взаимосвязей Московского Патриархата с Поместными Православными Церквами. Признать большое значение этой деятельности для усиления единства Святого Православия, для укрепления соборности в жизни Православной Полноты, для развития сотрудничества равноправных Поместных Церквей как в разрешении внутри-православных вопросов, так и в разрешении проблем, связанных с отношением Православных Церквей к другим христианским Церквам и исповеданиям, а также сотрудничеством их в экуменическом движении и служении нуждам современного человечества. Считать важнейшей задачей Высшей Церковной власти Русской Православной Церкви неукоснительное соблюдение принципов православного единства при строгом соблюдении достоинства и чести Русской Православной Церкви и других Поместных Православных Церквей и при сохранении их законных прав во всеправославной семье.

6. Одобрить деятельность Святейшего Патриарха Алексия и Священного Синода Русской Православной Церкви во взаимоотношениях с неправославными христианскими Церквами и исповеданиями и в экуменизме, как преследующую священную задачу постепенного созидания условий приближения вероисповедного единства разделенных ныне христиан и содействующую усилению их миротворчества и служения справедливости на Земле и всестороннему прогрессу населяющих ее народов. Считать важной задачей Святейшего Патриарха Московского и Священного Синода Русской Православной Церкви дальнейшее развитие этой деятельности, которое должно быть неизменно обусловлено строгим соблюдением чистоты православной веры, учения древней единой неразделенной Церкви.

7. Поместный Собор высоко оценивает активную и многогранную деятельность Святейшего Патриарха Алексия, Священного Синода и всей Полноты Русской Православной Церкви в их служении современному человечеству, основой которого является постоянная и усердная молитва Владыке вселенной о мире всего мира. Считать и впредь священной задачей Русской Православной Церкви активное продолжение ею миротворческой деятельности и всемерное ее расширение, имея в виду, что международный мир неразрывно связан с гармоничным развитием всех народов земли, с дружескими отношениями между нациями на основе их равноправия и самоопределения, с международным сотрудничеством в культурной, экономической, научной, политической областях, с утверждением принципа мирного сосуществования государств, независимо от их общественной системы.

Освященный Поместный Собор Русской Православной Церкви призывает архипастырей, клир и паству Московского Патриархата к дальнейшему неленостному, усердному и творческому труду на благо международного мира и справедливости.

Освященный Поместный Собор Русской Православной Церкви, выражая взгляды его членов – архиереев, клириков и мирян – граждан Советского Союза, свидетельствует о единодушном одобрении ими и всеми православноверующими нашей страны, которых они представляют на Соборе, усилий Правительства СССР, направленных на всестороннее развитие жизни советского народа и на утверждение прочного и справедливого международного мира. Исполненные глубоких патриотических чувств, епископы, клир и миряне Русской Православной Церкви будут добросовестно трудиться на благо своего великого Отечества.

Мир и любовь Бога Отца и Господа нашего Иисуса Христа да пребывают постоянно во всех чадах Святой Русской Православной Церкви! (Еф. 6, 23).

Троице-Сергиева Лавра

1 июня 1971 года от Рождества Христова

Деяние освященного поместного собора русской православной церкви об отмене клятв на старые обряды и на придерживающихся их

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

Собравшийся в Троице-Сергиевой Лавре в Загорске Поместный Собор Русской Православной Церкви счел благовременным подвергнуть соборному рассмотрению решения Поместных Соборов Русской Православной Церкви: Московского 1656 года и Большого Московского 1667 года в части, касающейся наложения ими клятв на старые русские обряды и на употребляющих их.

Как известно, в период первосвятительского служения Святейшего Патриарха Московского Никона (1652–1666) Высшей Церковной властью Московского Патриархата были предприняты усилия по установлению единообразия употребляемых в Русской Православной Церкви богослужебных чинов и обрядов с таковыми же, употребляемыми в греческих Православных Церквах. Это исправление хотя и было предпринято в соответствии с мнением на сей счет большинства архиереев и пастырей Русской Православной Церкви и при поддержке его Предстоятелями и архиереями четырех Восточных Патриархатов, однако встретило серьезную оппозицию в русских церковных кругах.

Создавшееся в Русской Православной Церкви положение было предметом озабоченности Московского Собора 1656 года, который наложил клятву на употребляющих двуперстное крестное знамение, и Большого Московского Собора 1667 года, наложившего клятву на всех не приемлющих церковные исправления Патриарха Никона, и на расколоучителей, активно выступающих против единства Церкви. На основании определений этих Соборов упорствующие последователи старых обрядов были отсечены от Церкви, и образовался раскол, называемый старообрядческим, который вот уже более трехсот лет продолжает составлять предмет глубокой скорби и озабоченности Русской Православной Церкви.

Необоснованность суждений Соборов 1656 и 1667 гг. о старых обрядах дониконовских времен, как о якобы содержащих еретический смысл, давала повод усматривать в клятвенных запретах и определениях этих Соборов осуждение старых обрядов самих по себе. Между тем из неоднократных разъяснений, сделанных авторитетными иерархами Русской Православной Церкви и ее Святейшим Синодом, вполне очевидно, что подлинная цель соборных прещений Соборов 1656, 1666 и 1667 гг. заключалась в противодействии тем вождям раскола, которые, осуждая исправленные при Патриархе Никоне книги, чины и обряды, проявили свое противление Церкви, порицая содержимые ею обряды и употребляя исключительно обряды старые (см. «Изъяснение» Святейшего Синода от 1886 г.).

Наиболее просвещенные иерархи Русской Православной Церкви, предпринимавшие возможные действия для устранения препятствий к уврачеванию раскола, понимали, что средостение, возникшее в связи с клятвенными определениями Соборов 1656 и 1667 гг., должно быть устранено.

В известном «Увещании Православной Кафолической Церкви», увидевшем свет в 1765 году, говорилось о признании православности старых обрядов и спасительности употребления их.

VI Отдел Предсоборного Присутствия 1906 года вынес постановление – ходатайствовать перед будущим Поместным Собором Русской Православной Церкви об отмене этих клятв.

Об этом же говорило постановление Отдела по единоверию и старообрядчеству Поместного Собора 1917/18 г. В целях уврачевания церковных разделений из-за старых обрядов и наибольшего успокоения совести употребляющих их в ограде Русской Православной Церкви Патриарший Священный Синод под председательством Заместителя Патриаршего Местоблюстителя Высокопреосвященного Митрополита Нижегородского Сергия 23 (10) апреля 1929 года подтвердил православие богослужебных книг, напечатанных при первых пяти Российских Патриархах. Старые русские обряды были засвидетельствованы как спасительные. Порицательные выражения о старых обрядах были отвергнуты. Клятвенные запреты Соборов 1656 и 1667 гг. отменены, яко не бывшие.

Мы, составляющие Поместный Собор Русской Православной Церкви, равносильный по своему достоинству и значению Московскому Собору 1656 года и Большому Московскому Собору 1667 года, рассмотрев вопрос о наложенных этими Соборами клятвах с богословской, литургической, канонической и исторической сторон, торжественно определяем во славу Всесвятого Имени Господа нашего Иисуса Христа:

1. Утвердить постановление Патриаршего Священного Синода от 23 (10) апреля 1929 года о признании старых русских обрядов спасительными, как и новые обряды, и равночестными им.

2. Утвердить постановление Патриаршего Священного Синода от 23 (10) апреля 1929 года об отвержении и вменении, яко не бывших, порицательных выражений, относящихся к старым обрядам и, в особенности, к двуперстию, где бы они ни встречались и кем бы они ни изрекались.

Патриарх Московский и всея Руси Пимен

3. Утвердить постановление Патриаршего Священного Синода от 23 (10) апреля 1929 года об упразднении клятв Московского Собора 1656 года и Большого Московского Собора 1667 года, наложенных ими на старые русские обряды и на придерживающихся их православноверующих христиан, и считать эти клятвы, яко не бывшие.

Освященный Поместный Собор Русской Православной Церкви любовию объемлет всех, свято хранящих древние русские обряды, как членов нашей Святой Церкви, так и именующих себя старообрядцами, но свято исповедующих спасительную православную веру.

Освященный Поместный Собор Русской Православной Церкви свидетельствует, что спасительному значению обрядов не противоречит многообразие их внешнего выражения, которое всегда было присуще древней неразделенной Христовой Церкви и которое не являлось в ней камнем преткновения и источником разделения.

Всесвятая и Живоначальная Троица – Отец, Сын и Святый Дух – да утвердит православное единомыслие употребляющих равноспасительные новые и старые обряды, и да пребывает среди всех нас любовь Христа Господа, Который умер за всех нас, дабы мы примирились с Богом и, примирившись, спаслись (Рим. 5, 8, 10).

Да приведет Господь расстоящаяся паки воедино, и в любви друг ко другу да исповедуем и славим едиными устами и единым сердцем Отца и Сына и Святаго Духа, Троицу Единосущную и Нераздельную.

Троице-Сергиева Лавра

2 июня 1971 года от Рождества Христова

Интронизация святейшего патриарха московского и всея руси

Слово митрополита Киевского и Галицкого Филарета при вручении Патриаршего куколя Святейшему Патриарху Пимену

Ваше Святейшество, Святейший Отец наш, Патриарх Московский и всея Руси Пимен!

В этот торжественный и радостный исторический день, когда в присутствии Предстоятелей и представителей Поместных Православных Церквей ты восходишь на престол Первосвятителей Московских, мне, как митрополиту древнейшей Киевской кафедры, выпала высокая честь вручить тебе внешний знак Патриаршего сана – куколь.

Поместный Собор единым сердцем и едиными устами назвал тебя достойным преемником Московских Первосвятителей. От юности Христа возлюбив, ты прошел путь от простого инока до Патриарха Московского и всея Руси. Велико и ответственно Патриаршее служение, и без помощи Божией невозможно его понести. Как опору на этом благословенном и многотрудном пути приими верность тебе епископата нашей Церкви и готовность быть твоими соработниками на ниве церковной. Архипастыри и пастыри, иноки и благочестивые миряне хотят видеть в тебе прежде всего Святейшего Отца. И мы верим, что ты будешь для нас таковым.

Да дарует тебе Господь дух разума, дух крепости и силы быть истинным хранителем православной веры и вести корабль церковный по избранному Святейшими Патриархами Сергием и Алексием пути во славу Божию и на благо нашего Отечества.

А теперь приими сей куколь, как знак твоего Патриаршего достоинства, и возложи его на главу твою.

Слово митрополита Ленинградского и Новгородского Никодима при вручении Патриаршего жезла Святейшему Патриарху Пимену

Ваше Святейшество, новоизбранный и новопоставленный Святейший Патриарх Московский и всея Руси Пимен!

Сегодня, призывая изобильную тебе благодатную небесную помощь, Святая Русская Церковь венчает твою главу Патриаршим куколем и от лица твоих собратьев, от лица Освященного Поместного Собора Церкви нашей вручается тебе первосвятительский жезл, жезл твоего непосредственного предшественника, почившего о Господе Святейшего Патриарха Алексия. Этот священный жезл знаменует, с одной стороны, Божественную помощь, а с другой – твое служение пастыря, первого нашего пастыря и Предстоятеля. Он напоминает о твоей новой, возросшей ответственности пред Церковью нашей и Отечеством.

В лице Святейшего Патриарха Московского и всея Руси наш епископат, клир и вся благочестивая паства видят хранителя веры апостольской и святоотеческих преданий, истинного отца и заботливого устроителя дел церковных, пекущегося об общем благе. Тебя знала Церковь наша ревностным делателем на ниве Господней в течение многих лет твоего священнослужения. Таким желает видеть тебя вся Полнота нашей Святой Поместной Русской Церкви как в пределах нашего Отечества, так и во всем мире, где рассеяна она и куда простирается каноническая власть Московского и всея Руси Патриарха. С восприятием тобою этого жезла ты будешь иметь от Церкви нашей всю полноту Патриаршей ответственности и власти, а от Господа Пастыреначальника, верим мы, – Божественное содействие в этом высоком служении и трудном подвиге, осуществление которого в дни и лета своего Патриаршества да умножит славу Божию, да запечатлеет твое доброе имя в церковной истории вместе с благодарностью грядущих поколений, и мы из глубины сердец желаем тебе этого. И да будет это так или… но да не будет этого «или»!

Ныне наша Святая Русская Церковь с любовью и надеждой взирает на тебя, своего избранника, и верит, что Господь никогда не оставит тебя. Да поможет тебе он Сам, Христос Иисус, Пастыреначальник и Спаситель мира, и да изольет на тебя обильно дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия и духом страха Своего да утвердит тебя, и да просветится свет твой пред человеки, яко да видят добрая дела твоя и прославят Отца нашего, Иже на небесех.

А теперь приими первосвятительский жезл и призови твое Патриаршее благословение на всероссийскую паству и на весь народ Божий, который усердно молится о тебе в эти дни нашего светлого церковного торжества.

Слово митрополита Таллиннского и Эстонского Алексия при вручении Владимирской иконы Божией Матери Святейшему Патриарху Пимену

Ваше Святейшество, возлюбленный о Господе избранник, Святейший Патриарх Московский и всея Руси!

От лица Поместного Собора Русской Православной Церкви, ее Преосвященных архипастырей, духовенства и мирян прими сердечное поздравление с великим событием единогласного избрания твоей святыни и наш общий низкий поклон!

Господь и Спаситель наш, «Иже святую Свою Церковь неизреченною премудростию основавый», ныне всеблагим Промыслом Своим чрез избрание наше положил начало новому продолжению твоего архипастырского служения. Возведенный десницею Божией на Московский и всея Руси Патриарший престол, ты облечен ныне первосвятительской властью и силой, как достойный преемник Святителей Московских, которые укрепляли нашу Церковь многими трудами, подвигами и благочестием и много послужили объединению, просвещению и славе нашего Отечества.

Не того ли ожидает теперь и от тебя Русская Православная Церковь, изволением Святаго Духа и своим произволением, поставившая твою святыню на церковном свещнице, подобно светильнику? Не с твоим ли именем связаны все надежды на дальнейшее укрепление жизни церковной и на объединение всех православных русских людей, в рассеянии сущих, в ограде нашей Матери-Церкви? Да, все мы, твои сослужители и соработники, как и все члены Поместного Собора, актом единодушного избрания выразили свою уверенность в том, что на престоле Московских и всея Руси Патриархов тебе предстоит быть не только «хранителем апостольских преданий, столпом непоколебимым и Православия наставником», но и постоянным молитвенником за нашу великую Родину и ее народ, быть его христианской совестью и правилом веры для наших пастырей и пасомых.

На это мы твердо надеемся потому, что с высоты Патриаршего престола ты будешь управлять Церковью, «не господствуя над наследием Божиим, а подавая пример стаду» (1 Пет. 5, 3), дабы тебе, как и апостолу Павлу, более всех потрудившемуся в благовествований Евангелия, можно было сказать: «Благодать Божия во мне не была тщетна» (1 Кор. 15, 10).

Митрополит Таллинский и Эстонский Алексий

А теперь, когда в этом святом Патриаршем соборном храме пред лицом Божиим, пред сонмом Предстоятелей и представителей Автокефальных Православных Церквей ты был только что увенчан белым Патриаршим куколем и вооружен Патриаршим жезлом, этими знаками первосвятительского служения, мы желаем тебе украсить их не драгоценными камнями и златом, а многими трудами и подвигами во славу Божию, в укрепление Матери-Церкви Русской и на пользу нашего народа и Отечества.

Распространяя это пожелание на предстоящий тебе благословенный, но многотрудный путь первосвятительского служения, мы, твои сослужители, вместе со всем Собором, возложившим на твои рамена бремя Патриаршества, просим принять от членов Поместного Освященного Собора, как дар нашей любви и надежную опору на трудном пути, Владимирскую икону Божией Матери, день празднования которой знаменательно совпал с твоей интронизацией. Молясь пред этой святой иконой, пребывай в единении духа с твоими великими предшественниками – Святейшими Патриархами Сергием и Алексием, и бремя служения твоего станет легким и для Святой Церкви нашей благоплодным.

Ис полла эти, дэспота, Святейший Владыко, Первосвятитель Церкви Русской!

Слово Святейшего Патриарха Пимена в день интронизации в Богоявленском Патриаршем соборе

Ваши Святейшества, Ваши Блаженства, досточтимые архипастыри и пастыри – Предстоятели и представители Поместных Православных Церквей, весь Освященный Собор, уважаемые гости и наша всероссийская паства!

В этот знаменательный день, когда Промышлением Божиим вручается мне предстоятельство в Святой Русской Церкви, я сердечно приветствую Преосвященных архипастырей, клир, честное иночество и мирян – членов Поместного Собора, а также всю нашу паству.

С чувством любви о Христе я благодарю за участие в нашем церковном торжестве и теплые слова приветствия Блаженнейшего митрополита Иакова, представителя Вселенского Патриарха, Блаженнейшего Патриарха Александрийской Церкви Николая, Святейшего Католикоса-Патриарха Грузинской Церкви Ефрема, Блаженнейшего Патриарха Румынской Церкви Юстиниана. Нас радует молитвенное общение с нами Блаженнейшего Архиепископа Кипрской Церкви Макария, впервые посещающего нашу страну. Нас утешает присутствие и соучастие в молитвах Предстоятелей и представителей других Поместных Церквей. В этом нельзя не видеть выражения единства Святого Православия.

Я благодарю за братское приветствие Святейшего Верховного Католикоса всех армян Вазгена, Высокопреосвя-щеннейшего епископа Маурианского Иоанна, кардинала Виллебрандса, и генерального секретаря Всемирного Совета Церквей д-ра Юджина Блейка. Мы рады видеть среди нас представителей других христианских Церквей и международных христианских объединений.

Со страхом Божиим и духовным трепетом я вступаю на Московский Святительский престол, ибо сознаю величие и ответственность предстоящего подвига.

Не может человек без помощи Божественной благодати понести столь высокое служение. И ныне я усердно молю Всемилостивого Небесного Пастыреначальника, дабы Он укрепил мои духовные и телесные силы и ниспослал Свое благословение на предстоящие труды.

Для меня дорого то, что мое возведение на Патриарший престол совершается в день памяти Владимирской иконы Божией Матери, Небесной Покровительницы нашего первопрестольного града. Я воспринимаю это как знамение особой милости Божией.

Свой молитвенный взор я обращаю к великим Московским святителям: Петру, Алексию, Ионе, Филиппу и священномученику Ермогену, отдавшему жизнь свою за святую православную веру и за возлюбленное Отечество.

Надеюсь, досточтимые архипастыри и боголюбивая московская паства, и на ваши святые молитвы за меня, да свято исполняется мною дело церковного управления.

Исповедую свою немощь, но глубоко верю и во всесильную помощь Божественного Основателя Церкви Господа нашего Иисуса Христа.

Управление Церковью мы будем осуществлять лишь в согласии с соборным разумом наших богомудрых архипастырей, твердо сохраняя догматы веры и церковные каноны, следуя святоотеческим преданиям.

Наша Святая Русская Православная Церковь бережно хранит и деятельно развивает традиционные братские отношения с Поместными Православными Церквами.

Для нас дорого всеправославное единство, и мы воспринимаем его как дар Святого Духа. Это единство мы постоянно ощущаем в общении Православных Церквей и в едином свидетельстве перед лицом всего христианского мира истин веры и благочестия, воспринятых от апостолов и постоянно сохраняемых в Православной Церкви.

Руководствуясь в своем служении священными канонами, мы будем и в дальнейшем делать все, зависящее от нас, для укрепления всеправославного единства и сотрудничества в служении человечеству и в служении миру на земле.

Наше участие в экуменическом движении основывается на стремлении в единомыслии с другими Поместными Церквами свидетельствовать Православие христианскому миру и на вере в то, что действия Святого Духа через молитвы и деятельную любовь христиан всего мира могут уврачевать грех разделения и привести к единству в Церкви Христовой. Мы с радостью видим крепнущее экуменическое братство, основанное на христианской любви и стремлении к единению в Церкви Христовой. Русская Православная Церковь принимает в этом деятельное участие своей верой, накопленным веками духовным опытом и христианской любовью.

Но общее христианское делание, направленное к единению, предполагает и наше общее служение человечеству, в основе которого лежит та же христианская любовь. Мы являемся свидетелями все возрастающего требования народов созидать справедливое общество, в котором личное благо вытекало бы из общественного благосостояния. Христианский мир не может оставаться глухим к этому требованию, потому что христианство призвано способствовать прогрессу общества и всестороннему развитию в нем человеческой личности.

Наиболее важной в настоящее время областью практической деятельности христиан является миротворческое служение. Господь наш Иисус Христос назвал миротворцев сынами Божиими. Мир нельзя рассматривать только как внутреннее состояние. Заповеданный Спасителем нашим мир означает также мир на земле, мир между народами, который отстаивают ныне все благоразумные люди. Наша Церковь и впредь будет развивать миротворческое делание в сотрудничестве с другими христианскими Церквами и людьми доброй воли.

Служение Святой Православной Русской Церкви не отделено от служения нашему Отечеству. Мне хотелось бы сейчас лишь повторить глубоко содержательные слова Святейшего Патриарха Алексия из его послания в день интронизации – 4 февраля 1945 года: «Не может быть добрым христианином тот, кто не является добрым и верным сыном своей Родины, готовым всем жертвовать для ее славы и процветания». Мы призываем нашу благочестивую паству продолжать следовать патриотическому призыву почившего Первосвятителя и вместе с нашим народом трудиться на благо нашего Отечества.

Глубоко верю, что всегда пребывающий в Церкви Господь наш Иисус Христос будет умудрять Своих служителей право правити слово Его истины.

Буди же, Господи, милость Твоя на мне, как совершилась и Твоя святая воля!

Утверди, Боже, Святую Православную Русскую Церковь, укрепи святую веру православных христиан!

На присутствующую многочисленную московскую паству, на всю богохранимую Русскую Православную Церковь, на весь народ нашего возлюбленного Отечества призываю Божие благословение.

«Благодать вам и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа» (Рим. 1, 7). Аминь.

Грамота Поместного Собора Русской Православной Церкви Его Высокопреосвященству, Высокопреосвященнейшему Пимену, Митрополиту Крутицкому и Коломенскому

Изволением Святаго Духа Священный Поместный Собор Русской Православной Церкви, собравшийся в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре, в составе Преосвященных архипастырей, представителей клира, честного иночества и мирян Русской Православной Церкви, в присутствии высоких гостей Собора – Его Блаженства, Блаженнейшего Николая VI, Папы и Патриарха Александрийского; Его Святейшества, Святейшего и Блаженнейшего Ефрема II, Католикоса-Патриарха всей Грузии; Его Блаженства, Блаженнейшего Юстиниана, Патриарха всей Румынии, Наместника Кесарии Каппадокийской, Митрополита Унгро-Влахийского, Архиепископа Бухарестского; Его Высокопреосвященства, Высокопреосвященнейшего Максима, Митрополита Ловчанского, Наместника-Председателя Священного Синода Болгарской Церкви; Его Блаженства, Блаженнейшего Василия, Митрополита Варшавского и всей Польши; Его Блаженства, Блаженнейшего Дорофея, Митрополита Пражского и всей Чехословакии; Его Высокопреосвященства, Высокопреосвященнейшего Иакова, митрополита Германского; Его Высокопреосвященства, Высокопреосвященней-шего Дамаскина, митрополита Транопольокого; Его Высокопреосвященства, Высокопреосвященнейшего Илии, митрополита Триполийского; Его Высокопреосвященства, Высокопреосвященнейшего Алексия, митрополита Эмесского; Его Высокопреосвященства, Высокопреосвященнейшего Исидора, митрополита Назаретского; Его Высокопреосвященства, Высокопреосвященнейшего Владислава, митрополита Дабробосанского; Его Преосвященства, Преосвященнейшего Хризостома, епископа Константийского; Его Высокопреосвященства, Высокопреосвященнейшего Иакова, митрополита Митиленского; Его Высокопреосвященства, Высокопреосвященнейшего Киприана, архиепископа Филадельфийского и Пенсильванского; Его Высокопреосвященства, Высокопреосвященнейшего Григория, Архиепископа Синайского; Его Высокопреосвященства, Высокопреосвященнейшего Павла, Архиепископа Карельского и всей Финляндии, – избрал Вашу Святыню Патриархом Московским и всея Руси.

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Пимен

(краткая биография)

Патриарх Московский и всея Руси Пимен (в миру Сергей Михайлович Извеков) родился 23 июля 1910 года в г. Богородске, Московской губернии, в семье служащего.

4 октября 1927 года в пустыни Святого Духа Параклита при Свято-Троицкой Сергиевой Лавре пострижен в монашество с именем Пимен.

16 июля 1930 года управляющим Московской епархией архиепископом Филиппом (Гумилевским) рукоположен во иеродиакона в Богоявленском дорогомиловском соборе г. Москвы. Тем же архиепископом Филиппом и в том же Богоявленском дорогомиловском соборе 12 января 1931 года он был рукоположен во иеромонаха и проходил церковное служение в Москве.

Окончание Великой Отечественной войны застало иеромонаха Пимена священником Благовещенского собора г. Мурома, где он находился до 1946 года. Затем, перейдя в Одесскую епархию, он исполнял должность казначея одесского Ильинского монастыря (подворья), помощника благочинного монастырей епархии и нес другие епархиальные послушания.

В декабре 1947 года он был возведен в сан игумена с возложением креста с украшениями.

Вскоре игумен Пимен переходит в Ростовскую-на-Дону епархию, где по 1949 год занимает должность секретаря епископа, члена Епархиального совета, ключаря Рождествобогородицкого кафедрального собора.

В 1949 году указом Святейшего Патриарха Алексия он был назначен наместником Псково-Печерского монастыря Псковской епархии, и в этой должности состоял до конца 1953 года. В пасхальные дни 1950 года по указу Святейшего Патриарха Алексия митрополит Ленинградский Григорий возвел игумена Пимена в сан архимандрита.

В январе 1954 года архимандрит Пимен был назначен наместником Троице-Сергиевой Лавры. Святейший Патриарх Алексий удостоил архимандрита Пимена права ношения двух наперсных крестов с украшениями и служения с архиерейским посохом.

4 ноября 1957 года Священный Синод под председательством Патриарха определил быть архимандриту Пимену епископом Балтским, викарием Одесской епархии. Хиротония состоялась 17 ноября 1957 года в Успенском кафедральном соборе г. Одессы. Чин хиротонии совершали Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий, архиепископ Херсонский и Одесский Борис, архиепископ Кишиневский и Молдавский Нектарий, епископ Кировоградский и Николаевский Иннокентий и епископ Переяслав-Хмельницкий Нестор.

В декабре того же, 1957 года епископ Пимен назначается епископом Дмитровским, викарием Московской епархии.

В июле 1960 года епископ Пимен был назначен управляющим делами Московской Патриархии, в ноябре возведен в сан архиепископа и в связи с решением Святейшего Патриарха и Священного Синода стал постоянным членом Священного Синода по должности.

В 1961 году архиепископ Пимен назначается на Тульскую и Белевскую кафедру с оставлением за ним должности управляющего делами Московской Патриархии.

За время с 1959 по 1962 год Преосвященному Пимену, наряду с основными обязанностями, поручалось временное управление Луганской, Смоленской и Костромской епархиями.

Архиепископ Пимен состоял председателем Хозяйственного управления Московской Патриархии, настоятелем Богоявленского Патриаршего собора.

Архиепископ Пимен (Извеков) и митрополит Григорий (Чуков) в Псково-Печерском монастыре

14 ноября 1961 года состоялось назначение архиепископа Пимена на Ленинградскую кафедру с возведением в сан митрополита.

В октябре 1963 года митрополит Пимен становится митрополитом Крутицким и Коломенским.

В 1964 году митрополит Пимен во главе делегации Русской Православной Церкви посетил Данию по приглашению Примаса Датской Церкви Епископа Вилли Вестергорд-Мадсена, а в 1965 году возглавлял делегацию Московского Патриархата на торжествах интронизации Блаженнейшего Митрополита Варшавского и всей Польши Стефана. Митрополит Пимен является членом Синодальной комиссии по межхристианским связям.

Во внимание к усердному служению Церкви Божией 12 апреля 1970 года Святейший Патриарх Алексий удостоил митрополита Пимена права ношения двух панагий.

С 1963 года митрополит Пимен – член Всемирного Совета Мира и Советского комитета защиты мира, член Советского комитета по культурным связям с соотечественниками за рубежом. От Русской Православной Церкви он принимал участие в Варшавской (1963 г.) и в Женевской (1966 г.) сессиях Всемирного Совета Мира, во Всемирных Конгрессах за всеобщее разоружение и мир в Москве (1962 г.), Хельсинки (1965 г.), на Всемирной Ассамблее мира в Берлине (1969 г.), на Ассамблее Всемирного Совета Мира в Будапеште (1971 г.).

За свою деятельность в защиту мира Митрополит Пимен награжден Почетной грамотой и именной медалью Советского Фонда мира. Он награжден также золотой медалью «Борец за мир».

18 апреля 1970 года, после кончины Святейшего Патриарха Алексия, митрополит Крутицкий и Коломенский Пимен вступил, в соответствии с «Положением об управлении Русской Православной Церкви», в должность Местоблюстителя Московского Патриаршего престола. На этом посту Митрополит Пимен успешно осуществлял руководство деятельностью Священного Синода в сфере внутрицерковной жизни, межправославных отношений, экуменической и миротворческой деятельности Русской Православной Церкви.

Прощание с митрополитом Григорием Чуковым

В марте 1971 года Патриарший Местоблюститель Митрополит Пимен во главе делегации Русской Православной Церкви находился в Болгарии на погребении в Бозе почившего Святейшего Патриарха Болгарского Кирилла.

Под председательством Патриаршего Местоблюстителя Митрополита Пимена проходила работа Предсоборной комиссии по подготовке и созыву Поместного Собора Русской Православной Церкви 1971 года.

Митрополит Пимен был председателем Поместного Собора, проходившего с 30 мая по 2 июня 1971 года в Троице-Сергиевой Лавре, в Загорске.

2 июня Поместный Собор Русской Православной Церкви избрал Патриаршего Местоблюстителя Митрополита Крутицкого и Коломенского Пимена Патриархом Московским и всея Руси.

3 июня в Богоявленском Патриаршем соборе в Москве за Божественной литургией состоялась интронизация (настолование) избранного Поместным Собором Патриарха Московского и всея Руси Пимена. Эту литургию совершали Святейший Патриарх Московский и всея Руси Пимен, Предстоятели и представители Поместных Православных Церквей – высокие гости Поместного Собора, постоянные члены Священного Синода и старейшие митрополиты Русской Церкви.

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Пимен – почетный член Московской и Ленинградской Духовных Академий и доктор богословия honoris causa Московской Духовной Академии. Он награжден церковным орденом святого равноапостольного великого князя Владимира I степени и орденами братских Автокефальных Православных Церквей.

Заключительное слово Председателя пОместного Собора новоизбранного Патриарха Пимена

Всеблагим Промыслом Божиим, неизреченною милостию Господа нашего Иисуса Христа и изволением Святаго Духа собравшийся под сенью святой обители Преподобного отца нашего Сергия Поместный Собор Русской Православной Церкви ныне приблизился к своему завершению.

Освященный Собор исполнил дело, возложенное на него нашей Святой Церковью. Он обсудил и вынес свои определения по вопросам внутренней церковной жизни, по экуменической и миротворческой деятельности нашей Церкви и избрал Патриарха Московского и всея Руси.

Вы, Преосвященные архипастыри, возложили на меня, вашего собрата, нелегкое бремя Патриаршего служения. Благодарю за оказанное мне высокое доверие.

Сейчас, когда я первый раз обращаюсь к вам после пережитого мною душевного волнения, я не могу мыслить о чем-либо другом, как только о том, чтобы предстоящее служение мое было спасительным и плодотворным. Поэтому я прошу вас, возлюбленные архипастыри, отцы, братия и чада церковные, не оставлять меня без ваших святых молитв.

Исповедую немощь свою перед высотой Патриаршего звания и предъявляемых требований к Предстоятелю Церкви, но уповаю на всесильную десницу Божию, проведшую меня от иноческой кельи до Патриаршего престола, и на вашу братскую действенную помощь.

Благодарю всех вас за понесенные труды в дни заседаний Собора и в период подготовки его и призываю Божие благословение на ваше дальнейшее служение.

Мы благодарим также наших высоких гостей – Предстоятелей и представителей Поместных Православных Церквей и других лиц, почтивших нас своим присутствием.

Поместный Собор Русской Православной Церкви объявляю закрытым.

Возблагодарим Господа Бога за Его милости и благодатную помощь, дарованные нам в деяниях соборных.

Послание Патриарха Московского и всея Руси Пимена архипастырям, пастырям и всем верным чадам Русской Православной Церкви

Божиею милостию смиренный ПИМЕН, Патриарх Московский и всея Руси, возлюбленным о Христе братьям, Преосвященным архипастырям, пастырям, честному иночеству и всем верным чадам Русской Православной Церкви

Благодать вам и мир от Бога, Отца нашего, и Господа Иисуса Христа (1 Кор. 1, 3).

Промыслом Божиим, изволением Поместного Собора в присутствии Предстоятелей и представителей Православных Автокефальных и Автономных Церквей состоялось избрание Наше на престол Патриархов Московских и всея Руси.

Обращаясь к вам с первым приветствием Нашим, прежде всего прошу вас, возлюбленные отцы и братия, осенить любовью и укрепить молитвой избрание Наше и новое служение Святой Церкви, дабы совершалось оно во славу Божию, во спасение вверенных Нам духовных чад.

Высоко и ответственно пред Богом и людьми Патриаршее служение. И хотя Патриарх по благодати архиерейства равен прочим епископам, но на него ложится долг общего попечения о Церкви в соборном единомыслии. Велик и труден этот подвиг. И только благодать Божия, восполняющая немощь человеческую, и действенная помощь собратьев-епископов, молитва и послушание всего благочестивого клира и народа церковного помогают нести его во славу Святой Церкви и во благо мира.

Земной путь каждого христианина есть подвиг во имя Христово ради вечного спасения. И если тому, кто призывается к высокому церковному служению, всегда памятны слова Господа Иисуса Христа: «Чашу Мою будете пить и крещением, которым Я крещусь, будете креститься» (Мф. 20, 23), то и каждому члену Церкви надлежит исполнить слова Христовы: «Кто не несет креста своего и идет за Мною, не может быть Моим учеником» (Лк. 14, 27; Мф. 10, 38). Но Господь никому не дает непосильного бремени (Мф. И, 30). Он призывает нас достигать духовного совершенства в том звании, какое мы имеем в своей земной жизни. Православный христианин, каким бы трудом он ни был занят, может и должен жить духовно, созидать в себе Царство Божие и праведность его (Мф. 6, 33) так, чтобы просветился внутренний свет души его во славу Отца нашего Небесного (Мф. 5, 16).

В этом общем подвиге в единоспасающей Церкви Христовой и надлежит нам, возлюбленные чада церковные, совершать отныне совместное свое душевное спасение.

Все мы, чада Православной Церкви, в своей земной жизни призваны служить Церкви, Родине, обществу, семье – всем тем, кого Бог поручает нашим заботам и попечению, кого Он называет нашими ближними (Мф. гл. 25; Лк. 10, 27). Посему каждый из нас должен усердно трудиться на данном ему поприще, «делая своими руками полезное» (Еф. 4, 28) и угождая «ближнему, во благо, к назиданию» (Рим. 15, 2). Земной труд, совершаемый чадами Церкви во славу Божию, на благо своего народа, на благо семьи, есть не что иное, как радостное исполнение долга благотворного для нас послушания воле Божией и исполнения Его заповедей, ибо это соответствует великой заповеди о любви к Богу и ближним (Мф. 22, 37, 39). Благочестивый клир и паства Церкви нашей, каждый на своем месте, трудятся на благо нашего Отечества с чувством глубокой преданности и деятельной любви к нему.

Мы не перестаем благодарить Бога за дарование мира нашему возлюбленному Отечеству, ибо мирный созидательный труд открывает величественный путь развития и процветания его.

Русская Православная Церковь, от начала соединившая себя с судьбой великого народа нашего, всеми доступными ей средствами служит и общему миру. Она проповедует и износит из духовных недр своих глубокий и неотъемлемый мир. Она в своем святом миротворческом подвиге едина со всем нашим народом и со всеми людьми благой воли. Мы радуемся, что Господь зримо благословляет это миротворческое служение. Выросшее из малого семени в могучее дерево, оно покрывает ныне многих ветвями своими.

Патриотический труд и миротворческое служение епископов, клира и мирян Русской Православной Церкви – это путь нашего христианского служения миру. Ведя по нему Нашу паству, мы верим, что благословение Божие будет по молитвам вашим всегда сопутствовать Нам.

Мы призываем всю возлюбленную паству Нашу возблагодарить Бога за мир и утверждение Церкви нашей, не знавшей за истекшее четвертьстолетие ни разделения, ни соблазна. Зная, что Господь, по неложному Своему обетованию (Мф. 28, 20), неотлучно пребывает с нами и все управляет Духом Своим Святым, мы с верой в благое Его Промышление, по молитвам Церкви, взираем на предстоящий Наш подвиг.

К сему же апостольскому подвигу призываю я сопастырей, братьев наших, – пасти Божие стадо, назирая за ним из усердия и подавая пример, дабы получить от Пастыреначальника Христа неувядающий венец славы (1 Пет. 5, 1–4).

К вам, всечестное иночество, мы обращаемся с отеческим приветствием и благословением. Да будет усерден молитвенный подвиг ваш во исполнение данных вами священных обетов ради вашего и общего вечного спасения.

К благочестивым мирянам, чадам нашим, обращаем слово апостольское– блюсти «единение духа в союзе мира» (Еф. 4, 3), «снисходя друг другу и прощая взаимно» (Кол. 3, 13), так, чтобы «не было между вами разделений» (1 Кор. 1, 10). «Ибо, если между вами зависть, споры и разногласия, то не плотские ли вы», и не по греховному ли обычаю поступаете? (1 Кор. 3, 3). «Разве вы не знаете, что вы храм Божий», и оскверняющего его покарает Бог? (1 Кор. 3, 16–17).

«Слово Христово да вселяется в вас обильно» (Кол. 3, 16). «Более же всего облекитесь в любовь, которая есть совокупность совершенства, и да владычествует в сердцах ваших мир Божий» (Кол. 3, 14–15). «Будьте в мире со всеми людьми» (Рим. 12, 18).

Мы обращаемся с любовью и благословением к тем чадам нашей Церкви, кто, пребывая за рубежами нашего Отечества, имеют в Русской Православной Церкви духовную сокровищницу, колыбель и мать, питающую сердца их чистой верой и возвышенным чувством духовной общности с благочестивой всероссийской паствой нашей. Подражайте ей, как и она Христу, ибо она родила вас во Христе Иисусе благовествованием (1 Кор. 4, 16, 15).

Пастырей наших призываем совершать свое служение охотно и богоугодно, памятуя, что добрый пастырь душу свою полагает за овец своих (Ин. 10, 11). Мы знаем, что пастыри наши в большинстве своем ревностно исполняют вверенное им дело, и радуемся их доброму подвигу. Тем же, кто забывает о своем священном звании, напоминаем, что Сам Господь поставил их делателями на нишу Свою (Мк. 3, 13–14; Лк. 12, 45–48) и взыщет Он овец Своих от руки их и не даст им более пасти (Иез. 34, 8-10).

Господь, богатый милостями и щедротами, да дарует всем нам, чадам Церкви Христовой, дух разума и смиренномудрия, дух мира и единомыслия, дух послушания Святой Церкви и служения правде, чтобы во всем поступать достойно христианского звания (Еф. 4, 1) и честно исполнять свой гражданский долг на благо Отечества.

«Будьте единомысленны, мирны, и Бог любви и мира будет с вами» (2 Кор. 13, И).

ПИМЕН, Патриарх Московский и всея Руси

День Святой Троицы 6 июня

1971 года

Москва

Примечания

1

Статья печатается в сокращении. Полный текст опубликован в газете «Православная Москва», август 2000 г., № 15–16.

2

Забегая вперед, скажу, что о. Всеволод оказался неправ, в частности, это касается моей реакции на Соборе. – Прим. арх. Василия.

3

Что, однако, не мешало ему сейчас более сочувствовать митрополиту Никодиму, чем митрополиту Пимену. – Прим. арх. Василия.

4

Взаимное согласие Церквей на то, чтобы в каждой из них причащались верующие иной конфессии, оставаясь при этом членами своей Церкви. – Прим. ред.

5

Отдел Внешних Церковных сношений.

6

Впрочем, оговорюсь заранее, что о. Владимир оказался одним из лучших сопровождающих, с которыми мне пришлось иметь дело при моих посещениях СССР. Когда я говорил ему, что в нем не нуждаюсь и он свободен, то он ничем меня не стеснял и был всегда рад. – Прим. арх. Василия.

7

Некоторые выступления я не считаю нужным приводить здесь, так как они не имели решающих или исторических последствий. – Прим. арх. Василия.

8

Цитирую по памяти и хочу добавить, сколько было интегристов в исламе, делавших подобное всю жизнь с именем Аллаха на устах, но против Евангелия! – Прим. арх. Василия.

9

Здесь владыка Николай имел, очевидно, в виду порядки в униатской Церкви в Галиции при поляках. – Прим. арх. Василия.

10

Я восхищен Вашей смелостью, хотя и не смогу последовать Вашему примеру (франц.).

11

Владыка Антоний, какой стыд! Он как флюгер! Это отвратительно! (франц.).

12

Песнь, противоположная прежней (греч.).

13

Песнь, противоположная прежней (греч.).

14

Текст опубликован: Журнал Московской Патриархии, 1971, № 38.

15

Здесь: заявление (лат.).

16

Вестник РСХД. 1971, № 99, с. 42–44.

17

Опубликован: ЖМП. 1971, № 7, с. 4–26.

18

Иными словами, «небогословские факторы» сыграли непоследнюю роль в этом сближении с католиками. – Прим. арх. Василия.

19

Довольно неопределенное заявление, скажем мы от себя, могущее быть истолкованным весьма различно. Какое место занимает Халкидон в развиваемом митрополитом Никодимом «учении о Соборах» и является ли его признание обязательным для всех? – Прим. арх. Василия.

20

Здесь имеется в виду вопрос о признании англиканского священства, вопрос, в котором, как известно, существуют разногласия между православными Церквями и богословами. – Прим. арх. Василия.

21

Обязательное, необходимое (лат.).

22

Для меня! – Прим. арх. Василия.

23

Интересно здесь отметить, что экуменические выступления русских эмигрантских богословов двадцатых годов, до разрыва митрополита Евлогия с Московской Патриархией в 1930 году, митрополит Никодим рассматривает как деятельность Русской Церкви. – Прим. арх. Василия.

24

Текст его напечатан в ЖМП, 1971 г., № 7.

25

Интересно отметить, что по отношению к украинцам митрополит Филарет предлагал только «увещевание», в то время как карловчанам грозился «прещениями». Эта линия последовательно проводилась на Соборе! – Прим. арх. Василия.

26

Опубликовано в ЖМП, 1971 г., № 7, с. 45–62.

27

Это усыпляюще (франц.).

28

Так в оригинале. – Прим. ред.

29

Хочу пояснить, что «диптих» – здесь «помянник» – поминание на Патриаршей литургии всех предстоятелей Поместных Церквей и всех архиереев, сослужащих на данной литургии. – Прим. арх. Василия.

30

См. ЖМП, 1971, № 6, с. 10–12. Надо сказать, что в напечатанном виде этот текст был несколько смягчен и исчезли слова «и людям доброй воли». – Прим. арх. Василия.

31

Так в оригинале. Видимо, имеется в виду неоднократно повторяемое на Соборе заявление, что не все решения Собора имеют силу и значение для иностранцев. – Прим. ред.

32

Так оно и случилось потом. – Прим. арх. Василия.

33

Так в оригинале. – Прим. ред.

34

Таким же образом в СССР была попытка отравить А.И. Солженицына и профессора литературы Жоржа Нива. – Прим. арх. Василия.

35

Е. Голубинский. К нашей полемике со старообрядцами. Москва, 1905, с. 61.

36

Там же, с. 62.

37

Митрополит Макарий. История Русской Церкви, т. XII, изд. 2, СПб., 1910, с. 118–119.

38

«Аще ли кто двема персты не благословляет, якоже и Христос, или не воображает крестнаго знамения, да будет проклят, святии отцы рекоша». Стоглав, гл. 31, изд. 3, Казань, 1911.

39

Митрополит Макарий. История Русской Церкви, т. XII, изд. 2, СПб., 1910. с. 188–189.

40

Митрополит Макарий. История Русской Церкви, т. XII, изд. 2, СПб., 1910. с. 190–191.

41

Там же, с. 191.

42

Там же.

43

Там же, с. 193–194.

44

Следует подчеркнуть, что, согласно форме выражения, клятвы положены на лиц, содержащих обряд двуперстия, а не на самый обряд.

45

Митрополит Макарий. История Русской Церкви, т. XII, изд. 2, СПб., 1910. с. 192–193.

46

Е. Голубинский. К нашей полемике со старообрядцами. М., 1905, с. 163.

47

Е. Голубинский. Указ, соч., с. 163.

48

Деяния Московских Соборов 1666 и 1667 гг. М., 1881. Деяния Московского Собора о разных церковных исправлениях в 1666 году, л. 38, об.

49

Там же, л. 41, об.

50

Книга соборных деяний 1667 года, л. 32.

51

Каптерев Н.Ф. указ, соч., с. 375.

52

Каптерев Н.Ф. указ. соч., с. 375.

53

Цитировано по книге: Лысогорский Н.В. Московский митрополит Платон Левшин, как противораскольнический деятель. Ростов-на-Дону, 1905, с. 529.

54

Там же, с. 529–530.

55

Первый Всероссийский съезд православных старообрядцев (единоверцев). СПб., 1912, с. 252–253.

56

Второй Всероссийский съезд православных старообрядцев (единоверцев) в Н. Новгороде 23–28 июля 1917 года. Пг., 1917, с. 34.

57

Прибавления к изданию творений святых отцов. 1855, ч. 14, с. 26–28.

58

Т. Филиппов. Современные церковные вопросы. СПб., 1882, с. 283.

59

Каптерев Н.Ф. Указ, соч., т. 2, с. 391–392.

60

Цитировано по книге: Первый Всероссийский съезд старообрядцев (единоверцев). СПб., 1912, с. 184.

Е. Голубинский. К нашей полемике со старообрядцами. М., 1905, с. 65.

О занятиях IV Всероссийского миссионерского съезда в Киеве. «Церковные ведомости» (прибавления) № 36 за 1908 г. Деяния V Всероссийского миссионерского съезда (под ред. И. Г. Айвазова). М., 1917, с. 34.

61

Журналы и протоколы заседаний высочайше учрежденного Предсоборного Присутствия, т. II. СПб., 1906, с. 284–285.

62

Журналы и протоколы заседаний высочайше учрежденного Предсоборного Присутствия, т. II. СПб., 1906, с. 244–245.

63

Там же, с. 233.

64

О занятиях IV Всероссийского миссионерского съезда в Киеве. Прибавления к «Церковным ведомостям», № 36 за 1908 год, с. 1740.

65

Цитата из Указа Заместителя Патриаршего Местоблюстителя Митрополита Нижегородского Сергия и временного при нем Патриаршего Священного Синода от 24 апреля 1929 года за № 59.

66

Деяния архипастырей Православной Святой Церкви в СССР, возглавляемых Московской Патриархией, от 23/10 апреля 1929 года. Москва.

Content

Василий Кривошеин
Поместный собор Русской Православной церкви. Избрание Патриарха Пимена

Надеющиеся на Тя да не погибнем

Вера – жемчужина несравненной ценности

Поместный Собор Русской Православной Церкви и избрание Патриарха Пимена По личным впечатлениям и документам. Май-июнь 1971 года

Поездка в Москву осенью 1970 года

Встречи, разговоры и письма перед поездкой на Собор

25 мая 1971 года. Москва

26 мая

27 мая

28 мая

30 мая

31 мая

1 июня

2 июня

3 июня

4 июня, утро

4 июня, вечер

7 июня

Послесловие

Памяти епископа-исповедника митрополита Алма-Атинского и Казахстанского Иосифа (Чернова) 1893–1975 (текст публикуется впервые)

Памяти епископа-исповедника Митрополита Иосифа

Документы и материалы Собора

Список гостей из СССР и из-за границы на Поместном Соборе

Об отмене клятв на старые обряды

Доклад митрополита Ленинградского и Новгородского НИКОДИМА

Клятвы Антиохийского Патриарха Макария и Собора 1656 года

Клятвенные запреты Большого Московского Собора 1667 года

История вопроса об отмене клятв Патриарха Антиохийского Макария и Московских Соборов 1656 и 1667 гг

Экуменическая деятельность русской православной церкви

Содоклад митрополита Ленинградского и Новгородского Никоди́ма

Отношения с Римско-Католической Церковью

Решения поместного собора русской православной церкви

Деяние освященного поместного собора русской православной церкви об отмене клятв на старые обряды и на придерживающихся их

Интронизация святейшего патриарха московского и всея руси

Слово митрополита Киевского и Галицкого Филарета при вручении Патриаршего куколя Святейшему Патриарху Пимену

Слово митрополита Ленинградского и Новгородского Никодима при вручении Патриаршего жезла Святейшему Патриарху Пимену

Слово митрополита Таллиннского и Эстонского Алексия при вручении Владимирской иконы Божией Матери Святейшему Патриарху Пимену

Слово Святейшего Патриарха Пимена в день интронизации в Богоявленском Патриаршем соборе

Грамота Поместного Собора Русской Православной Церкви Его Высокопреосвященству, Высокопреосвященнейшему Пимену, Митрополиту Крутицкому и Коломенскому

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Пимен (краткая биография)

Заключительное слово Председателя пОместного Собора новоизбранного Патриарха Пимена

Послание Патриарха Московского и всея Руси Пимена архипастырям, пастырям и всем верным чадам Русской Православной Церкви

Примечания