Михаил Калашников

Расплавленный рубеж

© Калашников М.А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

1

В Кольцовском сквере каждый день выкладывали цветами на зеленой клумбе год, число и месяц.

Потом пришли немцы, и время остановилось.

Григорий Бакланов. Пядь земли

Сдаваться без боя Город был не согласен. Почти год его колотило и трясло, но в этой лихорадке Город набирал силу. Теперь он был опоясан рвами, змеями траверсов, колючими оградами, крыши домов ощетинились зенитными пулеметами. На перекрестках выросли стопки мешков с землей, на улицах появились ежи из рельсов. Казалось, Город, подобно кошке, приготовившейся к драке, вцепился в землю, собираясь дать достойный отпор врагу.

Война вымела из квартир мужчин, разбросала их по фронтам, опустошила фабричные цеха: дизеля и станки увезли на необжитые места и в пустых заводских стенах сиротски хлопали крыльями голуби.

Но еще звенел на проспекте трамвай, выходили газеты, вверх по реке плавали прогулочные катера, вывозя детвору в лагеря на каникулы. Город старался жить, он еще не пал духом. Был у него Праздник конца учебного года, и враг его не запретит. Жители бодрились: наварим леденцов, проведем веселый утренник, наплюем в рожу поганой войне.

Пионерский парк принимал гостей. Работал прокат, в нем за определенную плату выдавали во временное пользование кукол и деревянных лошадей, самокаты, кегли. На тропинках было множество белых пионерских панам. На маленькой полукруглой сцене перекликались два баяна – учитель с учеником. На крытой летней эстраде проводились конкурсы. Над фонтаном разлетались радужные брызги, площадки для игр были забиты детворой. Родителям в парке не было места, они сгрудились в тенечке за оградой, под акациями.

В июне, в черную дату чертовой дюжины, над Городом загромыхало. Загудели небеса. Зверинец за техникумом почуял страх прежде людей – в нем раздавался на разные голоса вой. В парке крики, смех, оркестр наяривает, давно праздника не было, и люди веселились. Когда небесный гул накрыл парк, разбегаться было поздно. Молотящие воздух винты прошлись над зелеными макушками деревьев. Оборвались недоигранные ноты, раздались крики детей, вопли матерей… На свежеокрашенных стенах павильона, на панамах, клапанах баяна появились яркие брызги крови… Россыпь шахмат, перевернутый велосипед, пионерские галстуки вперемешку с белоснежными блузками. Деревья как рождественские елки, обряженные в кровавое тряпье и оторванные конечности. На месте зрительских лавочек образовалась разрытая дымящаяся яма.

В окрестных домах ни единого целого окна, где-то сорвало жестяную крышу, как скальп с головы. Раздался звук запоздалой сирены, зазвучали клаксоны карет «скорой помощи»… И снова гомон со стороны зверинца, теперь не тоскливый, а дикий, споривший с материнским воем, покрывавшим крики раненых детей.

Прикатили несколько городских трамваев. На рифленых листах вповалку были уложены стонущие раненые. В хвосте каравана двигалась грузовая платформа с мертвыми…

В сквере в день похорон проводился траурный митинг. С окраин Города приволокли «мессер» с погнутым пропеллером, дырками на крыльях. Может, это и был тот самый подбитый самолет из тех, что убил детей в пионерском саду.

Разрезанный рекою с севера на юг Город отправлял на фронт, эвакуировал, готовился к отражению удара. Два его берега связывали мосты. Самый южный и самый новый, детище индустриального века – ВОГРЭС. Под боком у него гидроэлектростанция, от нее аббревиатура. На бетонных арках лежит дорожное полотно и две пары трамвайных рельсов.

У среднего моста богатая биография: с екатерининской поры он устроен на этом месте. Новая эпоха его переродила, из деревянного он стал каменным. Когда-то роща здесь дубовая стояла – Чернава, от той рощи и название мосту было дано.

Северный мост – удаленный, он в стороне от Города. В этом месте полуостров разрывает реку на два рукава, а пара мостовых пролетов, кинутых от полуострова, связывают левый и правый берег. Машинам здесь не пройти, две железнодорожные колеи на нем. За мостом, на левом берегу – стародавнее село, еще с допетровской эпохи, зовется Отрожкой. По нему и мостовая пара названа.

В эти дни на мостах бурлит жизнь. Передвигается народ, едут теплушки и платформы. А река под мостами течет все такая же тихая. Не колыхнуло ее пока самолетной бомбой, не потревожил донную живность залетный снаряд, не вздыбили водяные фонтаны пулеметные пули.

2

У войны не женское лицо, но легкая женская поступь:

Беспечная и сокрушительная, словно первый весенний дождь.

Егор Летов. «У войны не женское…»

Из распахнутого окна тянуло утренним холодком. Скоро подъем, и казарма (бывший школьный класс) встанет с ног на голову. Замелькают тела в армейском белье, руки с расческами над растрепанными головами, швабры, тряпки, гимнастерки, сапожные щетки. Зазвучат привычные казенные команды, разбавленные неуставными словечками:

«Наряд, строиться! Кто на дежурство? Девчонки, со сменой не затягивайте, разводящую свою толкните, не проснется никак».

Адель заглянула в крохотное зеркальце. Черные брови с широкой прогалиной над переносицей, такие же черные глаза, почти как у галки, аккуратный нос и губы, едва раздвинутые в улыбке. Пухловатое после сна лицо. Да нет, не только после сна, оно у нее всегда не худое. С детства ее награждали обидными кличками за полноту, неповоротливость. Когда другие обдирали коленки, лазая по веткам, Адель суетилась внизу. Она со всем имеющимся у нее упорством старалась поспеть за компанией, выжимала из рук последние силы, из глаз текли слезы, но влезть на дерево не получалось.

Мальчишеские игры закончились, но и после детства ей тоже не везло. Ровесницы влюблялись, часто им отвечали взаимностью, Адель же только вздыхала. Она понимала, что ее вряд ли кто-то выберет, ведь в моде нынче осиная талия, тонкая щиколотка и лебединая шея, поэтому сразу ополчилась на весь мужской род и на самых стройных подруг.

Мать как могла утешала: глянь на мои фото, я тоже до родов была пышкою, но твой отец увидел во мне красоту. Для него не стало препятствием, что я другого племени. Он рассорился со своей родней, которая хотела видеть рядом с ним католичку и польку, я рассорилась со своими. Когда грянет любовь, то не будет границ между верой и родом, она всех примирит и все уравняет.

Адель долго перебирала свадебные карточки родителей и верила, что удача будет сопутствовать ей только на новом месте. Ждала с нетерпением окончания школы, а там Львовский университет, новая жизнь, новые лица и…

Когда в начале учебного года город заняли красноармейцы, Адель и это событие связала с будущими переменами. Теперь она, ее родной город и все, что ее окружало, будет жить в новом государстве. Ну разве это не знак свыше? Ей выдали новый паспорт, и в нем она пожелала быть записанной Аделаидой: новый документ, новое имя, новая жизнь.

Она преуспела за год в изучении языка и поступила в институт республиканской столицы. Киев встретил ее большим количеством транспорта на широких улицах и сутолокой. Закатанные асфальтом мостовые, радужные клумбы, усыпанные каплями воды, звенящий трамвай, дворцы культуры, библиотеки, концертные залы – все было внове. Были и новые знакомства, и подруги, и Витя из Днепропетровска, оказывающий робкие знаки внимания. Все было. Без малого год.

После сдачи последнего летнего экзамена жизнь полетела еще стремительней, еще неудержимей. В этот раз не на взлет. Родной город с первых дней оказался в прифронтовой полосе, транспорт туда ходит только воинский, попасть в него невозможно, да, видимо, и смысла нет: фронт пятится, город ее приграничный, наверняка обречен на сдачу. Родителей Ада видела лишь зимой. Они просили приезжать чаще – на католическую Пасху или хотя бы на Первомай. Им ведь не объяснишь, что ей, комсомолке, теперь в храм ходить неприлично и даже зазорно. А Праздник Труда в Киеве – разве можно променять на что-то иное? Если б знать, что все так случится… Примчалась бы к родному дому без повода и праздника, встала на колени перед родителями и поблагодарила бы за их любовь. Отец никогда не оставит мать, скорее, ложно назовет себя евреем и вместе с нею пойдет на муки.

Остается только мстить.

Аделаида вновь повесила на шею распятие и образок Пречистой Девы. Хотела из солидарности к матери нацепить и звезду Давида, но, осознав, что это будет кощунство, отказалась. Тайком от соседок по комнате она стала на рассвете шепотом читать молитвы, которые помнила, просила лишь одного: чтоб жили родители.

Адель вместе с тысячами добровольцев рванула к военкомату. Там оглядели ее неповоротливую, с массивной грудью фигуру, приметили неуклюжесть и посоветовали ехать домой. А когда узнали, что дом разорен и туда не добраться, рекомендовали записаться в связистки, радиотелефонистки, шифровальщицы, на худой конец, санитаркой в тыловой госпиталь – в общем, туда, где можно быть подальше от фронта. Ада настаивала: душа комсомолки требует не просто воевать, она взывает к мести. В военкомате еще раз оглядели полноватую фигуру, про себя подумали, что это здоровое тело могло бы выносить и выкормить с десяток будущих солдат, но, хмурясь, выписали бумагу в учебный зенитный батальон.

Несколько месяцев учебы, потом этот Город. Неуклюжесть и полнота в девушке поубавились, военная выучка пошла на пользу. Режим, рацион, тренировки делали свое дело. Армейская форма подчеркивала ее заметно похудевшие формы.

Стрелять не по учебным целям уже приходилось, но счет пока оставался сухим, как говорили на матчах до войны. Командир каждый раз подбадривал:

– Милые девушки, ваша задача – не столько сбить противника, хотя и это не возбраняется, сколько создать над городом огненную завесу и не допустить врага к низким высотам, к точному прицеливанию. Своим огнем вы заставляете его нервничать, не даете снижаться, он сбрасывает бомбы где попало, и это уже победа.

Ада слышала его болтовню, в голове, помимо не утихшего после боя звона, вертелось: «На этот раз фашистские самолеты ушли от меня, но ничего, будет еще попытка». Она не раз задумывалась: «А вдруг я и правда однажды собью? И вдруг он упадет на землю и взорвется в том месте, куда не упала бы его бомба, не зацепи я его? Скажем, на госпиталь или бомбоубежище детского сада. Получится, что я не мститель? Убийца детей и калек?»

Мысли ее оборвала завывшая сирена, в бывшем классе поднялся переполох. И каждый раз так: зазвучит сигнал тревоги, зенитчицы мечутся в суматохе, совершая кучу лишних движений, в спешке собирают оружие и амуницию – никак не привыкнут к сигналу тревоги. Но когда все расставлены по номерам, заправлены ленты и взведены курки, тут не до суеты. Мысли работают четко, движения выверены.

Над крышами появилась самолетная пара. Знакомые старые гости – «лаптежники». Желтые стойки шасси под серо-синим стальным брюхом, как куцые утиные лапы. В прозрачном саркофаге кабины торчит голова в кожаном шлеме. Под шлемом мысли: «Ну здравствуй, новая точка на карте! Чем порадуешь? Думаю, вряд ли удивишь. В Тобруке и Ливийской пустыне я повидал многое. Где тут у вас вокзал, милые хозяева? Scheiße! Вы и правда гостеприимны, успели поцеловать в крыло. Надо ответить взаимностью. Удобная позиция у вас, удобной будет и могила. Что замерли, детки? Выжидаем? Дядя Эрих рядом, сейчас будет раздавать подарки. Какие-то странные фигуры… из-под шлема косички… А у этого юбка? Даже вымя под кителем вон у той! Хах, по бабам работать еще не приходилось, такого не было даже в Тобруке! Ну держись, шлюха. Ответишь за рану на крыле моей голубки… Scheiße! Метко бьешь, коммунистка… Придется скинуть груз над кварталами, голубка моя чахнет… Я не говорю вам прощайте, милые дамы, я говорю – до скорого свидания! Такого не было даже в Тобруке».

В него она попала, Ада видела это. Хоть и не всей очередью, а лишь краем, но ему хватило. «Лаптежник» рано вышел из пике, и приготовленная для зенитчиц бомба, не долетев, угодила в мостовую. Следить, что будет с самолетом дальше, не было времени, в небе и без того хватало гостей. Где-то за увалом крыши часто кашляла скорострельная пушка соседнего расчета. Отдельным басом гремел голос командира на дальномере, сильно разбавленный дублирующими девичьими отголосками.

По жестяной крыше июльским ливнем стеганули осколки. Пронзительно крикнула подносчица снарядов и схватилась за поясницу. Оля Полынина. Как и Адель, бывшая студентка, любившая вышивать и читать стихи. На прошлой неделе в воскресенье, по время полкового досуга, Оля вышла на импровизированную сцену, стала громко читать:

Я говорю с тобой под свист снарядов, угрюмым заревом озарена. Я говорю с тобой из Ленинграда, страна моя, печальная страна…

Кронштадтский злой, неукротимый ветерв мое лицо закинутое бьет. В бомбоубежищах уснули дети…

На этих словах голос ее дрогнул, подбородок запрыгал, она опять попыталась продолжить читать стих, но еще больше стали душить слезы, и она стремительно скрылась за кулисой. Оля, как все, любила сладкое, любила поэкспериментировать с прической, любила тайком вылезть на крышу и, спрятавшись в укромном прогалке между двумя слуховыми окнами, позагорать.

Срезанный осколком брезентовый ремень мертвой змеей упал к ее ногам. Ноги выбивали по крыше дробь, подошвы ботинок ляпали по натекшей кровавой лужице, пятнали рукава подскочивших санитарок.

Ада лишь две секунды смотрела на все это. Затем в ее каску что-то стукнуло, потом ее дернули за плечо. «Продолжать огонь», – прогремел в ухо мужской голос, и еще двинули чем-то железным по каске.

Турель с четверкой рифленых пулеметных кожухов завращалась. Чехарда команд и цифр, перезарядка, заправка новых лент. В небе полно дымных облаков, они сползаются в тучу. За темным смогом прячутся «гости», наверняка самолеты успели смениться раза по три, так казалось Аделаиде, не могут же одни и те же так долго кружить над ними. Ада отпускала гашетку и слышала сквозь гул пылавшего Города, сквозь визг моторов в небе, как шипел кипяток в раскаленных кожухах ее счетверенных стволов пулемета. Намокшая форма и белье липли к подмышкам, животу, с лица пот она уже не вытирала. Руки от напряжения заметно дрожали, перед глазами плыли радужные пятна.

«Сознание не потерять бы», – успела произнести Аделаида или просто подумала про себя.

3

Дон в этом месте неширок, Роман сплавлялся по нему вплоть до Ростовской области. Хоть и давно это было, лет восемь назад, а такие приключения не забываются. Дядька тогда расстарался для Романа: нанял у знакомого лодку с мотором, собрал харчей на полмесяца, достал у другого знакомого палатку, выпросил отпуск.

Они плыли вниз по реке и почти не налегали на весла. Течение несло их мимо залитых солнцем берегов, изумрудных лугов с пятнами рыжих коровьих пастбищ, мимо меловых скал и холмов, откуда доносились запахи чабреца, мимо старых верб, спускавших низко к воде толстые ветви. С ветвей прыгали в воду мальчишки, радостно махали проплывавшей лодке, кричали приветствия. Дядька иногда подгребал к крупному селу с пристанью, ходил в местное сельпо подкупить хлеба и крупы для кулеша, племянника баловал бутылкой ситро и ванильным пряником. Ночевать всегда останавливались на пустынном берегу, подальше от села или хутора, чтоб берег был удобный и желательно с пляжем. И на следующий день плыли мимо них опять песчаные широкие косы, табуны и стада, огороды с капустными головами и огуречной ботвой, резные перила аккуратных плавучих пристаней, симпатичные фронтоны дебаркадеров, а на них все новые названия мест и селений.

Дядька показывал на ту или иную меловую гору, пояснял, что раньше здесь была церковь или даже пещерный монастырь, но теперь засыпанный, исчезнувший. Произносил названия тех стертых с лица земли монастырей. Роман просил дядьку остановиться и поискать вход в пещеру. Дядька как мог отбивался от просьб, мол, опасно это: пещеры и обвалиться могут, и рассказывают, будто монахи в них до сих пор тайно живут, а что у них на уме, у этих монахов – бог знает. Небось не любят, когда их тревожат. Не помогало и это. Тогда стал пугать племянника иными страхами: милиция у пещер дежурит, кого поймают – в тюрьму могут посадить как «сочувствующего прежнему строю и верующего». После этих баек Роман затихал. Уже за Павловском дядька сжалился, и в одну пещеру им все же удалось попасть. Средь меловой осыпи дядька отыскал низкий, почти заваленный вход. Они зажгли стеариновую свечу, с которой по вечерам укладывались спать, и зашли в темную пещеру.

Стены в основном были гладкие, но по надписям на них Роман понял, что они с дядькой здесь далеко не первые гости. В одном месте дядька остановился у необычного рисунка, вырезанного в меловой стене. Он изображал длинную ладью с растянутым парусом и огромную пальмовую ветвь. Дядька сказал тогда: «Глянь, Ромка, как в старину люди по Дону плавали. Видать, из теплых краев были: видишь, пальма у них. Жаль, до Цимлянска не доплывем. Там весь склон меловой буквами и крестами изрезан, кто-то древний старался, не по-нашему написано».

Цимлянска и вправду они не увидели, дошли только до казачьих рубежей. Обратно пошли на моторе, малым ходом, экономя солярку. Когда дядька видел в займище трактор или грузовик, непременно причаливал, брал канистру для топлива и недолго о чем-то беседовал с шофером. Возвращался всегда с полной канистрой. Опять мимо них поплыли берега, но уже в обратную сторону.

…Роман смотрел на узенький мост. Шаткий дощатый настил, хлипкие перильца, зыбкая основа понтонов, ходившая под легкой волной. Сбоку от моста, на дополнительном понтоне – низенькая конура бакенщика, теперь – комендантский КПП. По мосту ползет бесконечный поток, состоящий из автомобилей, людей, из рогатой скотины, бронированных машин. Раздаются брань, угрозы, мольбы. Кругом царит горе, сутолока. Пятый день нет конца этому потоку, он течет на восток, подальше от фронта.

Левый берег сразу за мостом: ровный, пологий, далеко просматривается – луговина, одним словом. Потом небольшой бугор, на нем запасные позиции. От них до моста метров семьсот. За спиной и чуть слева – деревенька. Там тоже позиции, стоит соседняя рота.

– Видать, крепко нам врезали, – болтал кто-то сбоку от Романа. – Да ничего, Дон-батюшка «его» удержит. И мы упремся.

– Интересно, мост будем рвать?

– Не «ему» ж оставлять? Рванем, командиры не дураки. Как последний человек перейдет на наш берег, так у «него» под носом мост и взлетит.

Роман посмотрел в сторону болтавших. Оценивающе глядел на правый берег солдат Лямзин. Длинный, худой, гибкий, как кнут, лысоватый, ему далеко за тридцать. Нос у Лямзина тоже длинный, прямой – киль корабельный. В худобе его кроется дикая сила. На марше Лямзин не знает усталости, при строительстве понтона он легко ворочал бревна и чуть не сам выдернул из прибрежной грязи завязшую пушку. Он никого не боится, даже младших командиров, и, случается, грубит им. Но силу и прыть свою проявляет редко, когда уже совсем прижимает совесть или что там у него вместо нее находится. Чаще уходит в сторонку, закуривает, чешет языком: вспоминает, как был первым парнем на деревне, как крушил ребра дерзким соседям. В деле его не видели, но проверять похвальбу Лямзина возможности не было.

Рядом с ним Опорков. За глаза его зовут Лямзинская Шестерка, верный подпевала, хотя мог бы вести свою линию, но его хватает лишь на роль ведомого. Весу в нем под центнер, руки толщиной в приклад от ручного пулемета, грудь широкая, рельефная, волос белый, между зубов щель, лицо ладное, глаза с ехидным прищуром. С Лямзиным они с первых дней сошлись и стали один другого поддерживать. В наряды и на службу они ходили в числе последних, а вот потравить байки и потрепаться – нету им равных. Взвод против них слова не скажет, связываться с парочкой нет охоты.

– Отчего вышло так, Саня? – Опорков будто теперь, на второй год войны, задался насущным вопросом.

– Не знаю, Алеха, не знаю, – отозвался Лямзин, хотя в голове его уже были готовы варианты ответов. – Много тут всего. Вишь, и техника у «него», и оружие, и связь. Все схвачено, а мы только глаза открыли. Дали мне эсвэтэшку, а я б лучше с «моськой» воевал, с нею привычно. А «светка»[1] капризная, зараза, ухода требует.

– Вся Европа на них работает, – вставил Опорков.

Лямзин кивнул:

– Потом, опять же, первый удар за «ним» остался. Ты в шахматы играть умеешь?

– Ну, знаю, как фигуры ходят, – уклончиво ответил Опорков.

– Вот вроде равное по фигурам сходство: и ферзи у обоих, и слоны, и кони, а все ж таки за белыми преимущество. Вот считай, что они белыми в этой войне играют.

– Да все проще гораздо, – влез к ним в разговор Роман. – Просто взять немца среднего и нашего вояку и один на один бросить, то немец сверху окажется. У немца выучка, закалка, воюет он дольше нашего.

– Это с чего такие наблюдения? – улыбнулся Лямзин.

– Да в госпитале один говорил, – смутился под его взглядом Роман.

– А ты сам-то немца живого видел? – уже сурово поинтересовался Лямзин.

Роман чувствовал себя неуверенно под этим взглядом, он хотел отвести глаза, чтобы не видеть эту полупрезрительную ухмылку, ибо знал, что поднимут на смех, не поверят и на все доводы будут бросать: «Тебя в тылу ранило, ты и до фронта-то не доехал», – ведь сам Лямзин и вправду не видел немца, он только зимой попал в сколоченную дивизию. Но Роман выдержал взгляд Лямзина и негромко выдавил:

– Видел. Вот как тебя.

– Ну, и он тебя или ты его?

– Он меня.

– Так по себе-то не суди. Мне б попался, другой финал бы вышел.

– Не бойся, еще попадется.

– Я и не боюсь, только не равняй нас всех под одну гребенку. Зелен еще. Хоть и немца видел.

Лямзин отвернулся и что-то спросил у Опоркова. Роман их уже не слышал.

Ему вспомнилась та зимняя валдайская ночь, чистая глубина неба, зубчатый ельник. Разведгруппа ползет по снегу, рядом с лицом Романа мелькают валенки и маскировочные брюки. У проволоки группа разделилась. Романа вынесло прямо на залегший в неприметной воронке «секрет». В ней наверняка спали, а иначе успели бы пальнуть в небо ракетой или просто выстрелить. Роман увидел каску, выкрашенную под цвет снега, шарф, намотанный по самые глаза, блеклое пятно лица. На замахе Роман услышал, как трещит под стальным лезвием пропарываемый маскхалат, ватная телогрейка и ткани его живота. Свой удар он все же завершил, хоть и корявый он вышел, вполсилы, смазанный из-за вылетевшего навстречу штыка. Приклад прошелся вскользь по выкрашенной в белый цвет каске, больше звону было в нем, чем пользы. Над ухом у Романа грохнула короткая очередь. В воронке, куда они провалились с напарником, все стихло. Впереди ударили два чужих пулемета. Скоро к нервно дышащему напарнику добавились еще два с шумом дышавших человека. Романа уложили на стволы ружей, как на носилки. В боку жгло, и в такт с бежавшими носильщиками что-то билось об ляжку. Роман с ужасом думал, что это выпавшая требуха, но посмотреть боялся.

Стоит ли рассказывать о своей встрече с фашистами Лямзину?

В это время Опорков показал на левый берег:

– Гляди, какие танки у нас, первый раз вижу. Американские, что ли?

В хвосте автоколонны, метров за триста от нее, из-за бугра выползли два танка. Короткоствольные пушки, гусеницы, угловатые передки, гибкие антенны. Башня передней машины была укрыта пропыленным красным полотнищем.

– Может, не наши это? – сказал Роман.

– Ну, чудила, флаг не видишь будто бы? – прыснул Опорков.

Ветром колыхнуло угол вымпела, на секунду мелькнул белый круг с черной свастикой. Роман быстро перевел взгляд на Лямзина с Опорковым. Они тоже заметили обманчивый флаг, лица их окаменели, глаза расширились. Первым очухался Лямзин:

– К траншее, бегом!..

От деревни возвращались двое солдат с касками в руках. Один держал каску перед собой и нес, будто боялся расплескать что-то, другой нес ее за подбородочный ремень, легко помахивая, словно жестяным ведром. Ощутив тревогу, они перевернули каски, торопливо нахлобучили их на головы. Под ноги им посыпались желтобокие яблоки.

Роман в два прыжка добрался до своей ячейки. Оба танка замерли, сделали по выстрелу. Снаряды взорвались за мостом. Все, кто были на правом донском берегу и не успели взобраться на понтон, разбежались в стороны, растеклись вдоль реки слева и справа от моста. Кто-то барахтался в реке, кто-то вскачь бежал по узким торцам понтонов, срывался и тоже падал в воду. Поток из людей, машин и скота стал быстро освобождать мост. Гудели на холостых незаглушенные моторы, лошади били метелками хвостов по бокам, разгоняя назойливых июльских мух. Шоферы разбегались вдоль берега вверх и вниз по течению, прятались в береговых зарослях, толкались на мосту с пехотой и беженцами.

Вслед за парой танков из рощи вынеслись несколько бронетранспортеров. Из задних отсеков бойко полезла наружу пехота в незнакомой форме. Теперь и Лямзин увидел немца.

Заметка первая

Славянская речь впервые зазвучала на берегах реки еще на заре новой эры. Под именем венетов пришли сюда люди и поселились на столетие. Вырыли полуземлянки и обшили в них стены тесом, возделали землю, с молитвой уложили в нее злак, закинули в реку невод, а из прибрежной глины вылепили сосуд. А вскоре наступили времена великих народных переселений, которые коснулись и этой местности. Гуннская волна разогнала славян, они ушли на север, в угро-финские земли, и смешались с аборигенами. Через четыре столетия после гуннов славяне вернулись на реку, но уже не как венеты, а как вятичи. С запада, с берегов Десны, Сейма и Северского Донца пришли собратья вятичей, такие же славяне – северяне. Они дали здешним рекам и урочищам свои названия: Елец, Усмань, Овчеруч, Воронеж.

Степь пропускала через себя новые кочевые орды, то аварскую, то венгерскую, но славяне сидели здесь крепко: основали черноземную Атлантиду – величественный Вантит. Опять плели корзины, ковали жало для стрелы и рала, встречали торговых людей из далекой магометанской стороны, настороженно и часто не по доброй воле принимали заморскую княжью веру и снова, утерев подолом мокрый лоб, с любовью и новой молитвой клали жито в чернозем. Отгоняя печенега и хазарина, прожили здесь славяне до половецких времен, но не столько кипчаки опустошили эту землю, как «свой брат», соседний князь.

Ушли вятичи и северяне из Дикого поля в дикий северный лес, города и селения пожгли либо просто покинули. И вновь вернулись в самый лихой момент – в монгольское время. Не побоялись хищного соседа, как не робели перед ним и прежде, во времена других кочевавших в Поле степняков. Земля не пустовала, и народ в ней был, и перезвон колокольный звучал. Пела тугая тетива, свистел аркан, рассекала воздух сабля – учились славяне новой тактике, как одолеть монголов их же оружием. Ковалась в вольных просторах будущая общность для донского казачества, что уйдет потом ниже по Дону, подальше от власти, поближе к вольнице.

4

Как жаль, что в транспортерах нет крыш. Тяжелая черноземная пыль падает клубами на плечи, головы и оружие. Хотя, будь крыша, в этой консервной банке люди умерли бы от жары. Шлем раскалился на солнце так, что невозможно дышать. Во фляжке почти пусто. Быстрее бы Дон. Те, кто смогут победить в бою, вволю напьются.

Солдаты расселись спинами к бронированным бортам машины. Оружие зажато меж колен, приклады на кочках стукаются о стальное дно. Под ногами перекатывается армейское барахло, просыпанные патроны. С краю от двери сидит юноша, ефрейтор Вольф, Малыш Вилли, как его зовут в роте. Он и правда невелик ростом, но крепок и может, навесив на себя гирлянду пулеметных лент, идти без устали в гору. Ему едва за двадцать, воюет уже два года. Во Франции их дивизию отправили не через Бельгию, а напрямик – штурмовать Линию. Это были первые бои Малыша Вилли, самые тяжелые.

В роте с Малышом служили тогда два фельдфебеля, оба ветераны Великой войны. Спасибо им. Они многому научили. Старик Берковски, правда, застал самый конец той бойни, а вот старик Кропп начал войну с Вердена. Как и отец самого Вилли. Вольф-старший потерял там левую ступню, и ядовитое облако вдобавок выжгло ему легкие. Но девушка, что ждала его дома, не отказалась от него, и они поженились. Вилли было четыре, когда ему стала понятна ругань матери.

– Зачем ты наплодил их? – кричала она мужу, тыча в сторону Вилли и его старшей сестры. – Зачем они нужны были тебе, развалина ты этакая? Осколок человека!

– Прости, дорогая, что желал этих ублюдков! Прости, что не сдох «там» или в госпитале. Прости, что любил тебя и хотел подарить хоть какое-то счастье.

– Лучше бы ты подарил нам немного еды.

Отец, проклиная все, напяливал на себя потертый мундир с одинокой наградой на груди, брал под мышки костыли и шел к гостинице просить милостыню. Мать крупно натирала брюкву, смачивала ее каким-то суррогатным маслом и, раздав детям, шла работать за гроши. Потом Вилли узнал, что она приторговывала собой. Отец кричал об этом на весь их крохотный закуток, и каждый раз, когда это случалось, мать говорила:

– Ну и чего ты разошелся? В первый раз, что ли? Что изменилось с прошлого случая? Попривык бы уже.

Отец не свыкался. Как не мог свыкнуться с горечью об утраченной стране с великим прошлым и туманным будущим. Редко он говорил об этом со своими детьми, и Вилли думал тогда про себя: «Мы все вернем, отец», – но вслух ничего не говорил.

Как бы отец встретил фюрера, если бы дожил до светлых времен? Наверняка бы боготворил. Фюрер дал работу, дал стабильность, дал таким, как старший Вольф, достойную пенсию. Надежды и чаянья скоро стали обыденностью.

И он, Малыш Вилли, один из воплотителей этой обыденности. На его руках кровь как минимум дюжины жабоедов. Тех, порубленных в бетонном бункере его гранатами, он видел точно. Плюс те, которых достал из карабина, но их сосчитать сложнее – в бою пули летят не только из карабина Малыша Вилли. Это его личный вклад в унижение Франции, главной виновницы бед его семьи и его государства. Жаль, там запрещали вести себя как подобает настоящему солдату, придумали нормы и правила. Они стесняли солдатскую душу, не давали ощутить себя хозяевами на завоеванной земле. Всего этого здесь, на Восточном фронте, нет. Война тут истинная. С узаконенным грабежом, с безнаказанным убийством. Такой войны не было со времен Валленштейна. Мы ворвемся в этот город и устроим в нем «Магдебургскую свадьбу».

В дивизию Вилли прибыл недавно, в апреле, а на фронте она с начала восточной кампании. Из крупных побед – бои под Киевом, окружение армий красных в Брянске и Вязьме. Люди здесь опытные. Напротив Вилли в транспортере сидит угрюмец Гуннор. Он то ли швед, то ли датчанин. До мобилизации работал в порту где-то на севере. На груди его красная нашивка – медаль «За зимнюю кампанию». Сами награжденные зовут ее «мороженое мясо», и за цвет колодки, и… они знают, над чем шутят. Гуннор прибыл прямиком с курорта. На Крите он провел четыре месяца, залечивая больные ноги и пытаясь избавиться от кошмаров, мучивших его по ночам. До конца вылечить ни то ни другое не удалось. Гуннор, когда спит, часто вздрагивает, порою кричит. Сейчас он дремлет. Или просто притворяется, зажмурив глаза.

Вилли не хочется говорить, ведь, когда открываешь рот, в него попадает въедливая пыль. Но скучно, молчать надоело. К тому же он заметил: чем ближе дело к бою, тем сильнее его тянет на разговоры.

– Гуннор, как погодка на Крите? Жарче, чем здесь? – дернув сослуживца за штанину, прокричал Вилли.

Гуннор открыл глаза, немного пришел в себя, похоже, он и вправду спал.

– Нет, на Крите рай. Это еще не жара, Малыш. Вот когда заговорят пушки красных, ты почуешь температуру.

– Ты был во Франции, Гуннор? – не унимался Вилли.

– В Дюнкерке.

– С кем сложнее воевать? Наш старик Кропп говорил, что ему тяжелее было под Верденом. А на Восточном фронте, сказал Кропп, был санаторий: стреляли редко и русские с неохотой шли в атаку.

– Мне тяжело судить Кроппа, ту войну я не застал, мне было тогда десять лет. Верден, конечно, был адом, иначе о нем столько не говорили бы до сих пор. Но в эту войну все изменилось. Франция сдалась через месяц. Где их Верден? Линия не стала новым Верденом. А красные… Боюсь представить, сколько они еще продержатся.

– Как только мы перекроем Северный морской путь и отрежем дорогу в Персию, им без английской поддержки крышка. Они воюют заокеанским оружием и жрут калифорнийский яичный порошок. Мы отберем у них американские танки, отберем тушенку, и они передохнут от голода.

Гуннор слабо улыбнулся:

– Не верь всему, что пишет тебе агитка, Малыш. А Ленинград, кстати, до сих пор не «передох», хотя не знаю, как они вынесли эту зиму. Мы пережили ее в теплых избах, на усиленных пайках. А как они…

Сосед приподнялся и выглянул за борт транспортера:

– Эй, парни, кто еще не видел русских – вот они, рядом.

Солдаты почти поголовно встали со своих мест, сидеть остался один Гуннор. Русские и правда за бортом. Уступили дорогу транспортерам, идут и едут по обочинам. Это те, что не поспели к переправе, транспортеры их обгоняют. Некоторые покидают свои грузовики, спрыгивают с повозок, торопятся укрыться в придорожных канавах. Другие идут, не меняя темпа, устало смотрят из-под припорошенных пылью бровей. В глазах безнадега: плен так плен, не тронете, так дальше пойдем, будем идти, пока не упремся, и там снова будем с вами биться, а пока – ваша взяла.

Вереница русских на обочинах закончилась, солдаты снова расселись по местам. Только один любопытный еще не садится, взгляд его бежит впереди транспортера. Иногда он комментирует:

– Какая-то деревенька. Кажется, здесь никого. Сейчас под уклон пойдем, долина виднеется. В низине Дон! Вон, вон его петля!

Вольф не выдерживает и тоже встает. Посреди глубокой долины тянется голубая лента реки. Под лучами солнца Дон искрится, зовет окунуть в воду ладони, потное пыльное тело.

Гуннор дернул Вилли за полу мундира.

– Присядь, Малыш, спрячься. У русских хорошие снайперы, можешь и не доехать до берега.

Движок натужно взвывает, колеса транспортера вязнут в зыбком грунте. Фельдфебель звонко стукнул в стальную перегородку, подавая сигнал. Солдаты встрепенулись, крепче обхватили оружие, ноги заскользили по днищу, будто разогревая подошвы перед стартом. Скоро место соприкосновения с противником. Грохнули два орудия. Еще десяток метров прокрутили колеса транспортера. Все, броневик встал. На выход! На выход!

Под ногами песок, поросший хилой редкой травой и каким-то кустарником. Нужно перебраться вот сюда, за эту вытянутую дюну, здесь надежно. Что там вопит лейтенант? Да знаем мы, знаем: к мосту, надо его взять, пока не подорвали русские. Танки работают по левому берегу. Они разогнали людской муравейник, что кишел за мостом, русские расползлись по щелям и норам. Остался там хоть кто-нибудь? А нет, вот свистнуло над ухом, огрызаются, значит, повоюем.

Пулеметы, установленные в транспортерах, поливали огнем берег. Грузовики подвезли батарею, и прислуга живо растянула сошки орудий, уперев их в песок. Пушки включились в бой, на левом берегу русские приутихли.

5

В земляной нише окопа вздрагивала пустая стеклянная банка. Утром в ней пожилая крестьянка принесла черешню, угостила Романа. Банка звенела, билась боками о фляжку и поставленную на попа гранату, звон ее тонул в бесконечной стрельбе. Посуду солдат так и не успел вернуть, теперь она своим «неуставным» видом портила воинскую строгость стрелкового окопчика.

Передергивая затвор, Роман на короткий миг отрывался от прицельной рамки и видел затылок Лямзина, его скошенную набок пилотку, выглядывающую из-под нее мокрую плешь. «Светку» свою Лямзин успел обменять у Опоркова на автомат. Круглый диск автомата утонул в длинных пальцах Лямзина, и сам коротенький автомат выглядел детской игрушкой. Пуская длинные очереди, он водил стволом по сторонам, осматривался кругом, вопрошая: «Ну что ж вы, ребятки? Вдарим дружней». Таких же активных, как Лямзин, было маловато. Люди пригибались, прячась от немецкого пулеметного огня. Хлопки танковых пушек обрушивали их на дно стрелковых ячеек. Когда к стволам танков прибавилась батарея, справа крикнули:

– Отходить! Приказ ротного!.. Отползать за бугор!

Слова передавались по цепочке. Приказ там был или не приказ, разбираться некогда. Рота перешла увал: лица бледные, глаза безумные, до краев полные страху, дыхание отрывистое, нервное, будто глотки пережаты.

– Кто ротного видел? – передвигаясь на корточках, спрашивал замкомвзвода.

– Видел, как его ранило, – отозвался кто-то с неохотой.

– Сальников, почему без оружия? – взял командирский тон Лямзин.

– Да я, – поднял виноватый и испуганный взгляд боец, – винтовку бросил, Парамонова раненого тащил… Потом его это… добило.

– Так чего за оружием не вернулся?

– Далековато было.

Лямзин смазал Сальникова по скуле. Даже не вполсилы, так, в четверть. Голова Сальникова мотнулась:

– Чего ты, Сань?..

Роман протянул Сальникову винтовку, на ствол которой опирался, как на трость.

Лямзин недовольно глянул:

– А сам с чем воевать будешь?

Роман молча перетянул со спины на грудь эсвэтэшку на ремне, демонстративно сложил руки на ее ложе.

– О, это ж моя «светка». Обронил, Алеха? – отыскал глазами Опоркова Лямзин.

Опорков, смущаясь и бубня что-то в оправдание, подполз к Роману, положил руку на приклад.

– Что упало, то пропало, – отдернул оружие новый хозяин «светки».

Лямзин хмыкнул:

– А ума-то хватит управиться? Это ж не ложка и не лопата.

– Не твоя печаль, – отвернулся Роман.

– Кончай грызню! – крикнул замкомвзвода. – Нашли о чем галдеть. Нас выкинули, сбросили! Мост теперь у них!

– Погоди, может, отбивать скоро пойдем, – будто о пустяшном деле заявил Лямзин.

Первый страх утих. Солдаты выползали на бровку увала, осторожно разглядывали предмостные площадки, свои покинутые позиции. Танки были уже на этом берегу, стояли открыто, готовые встретить кого угодно. Транспортеры катились по мосту. Между ними бежала серо-зеленая пехота.

– Лупануть бы, – робко предложил Опорков. – Не больше километра до них, достанем.

– Что толку? – огрызнулся замкомвзвода. – Ну залягут они, ну нам ответят… Тут атака серьезная нужна, с танками.

Группировка полностью перешла на левый донской берег. Чужие солдаты кинулись потрошить брошенную технику. Из кузовов на землю летели тюки с бельем и формой, какие-то составные части механизмов.

Малыш Вилли нашел ящик, заваленный связанными попарно сапогами. Роясь в нем, брал обувь, прикладывал ее подошву к потресканной подошве своего сапога, подбирая размер, наконец подобрал подходящий. Потом выбрал добротный ремень с двойной прошивкой, пистолет в кобуре, полевую сумку с картами Города и окрестностей, кинул в свой ранец килограммовый мешок сахара. Солдаты кругом тоже тащили все, что под руку попадется, кто-то закатывал в транспортер бочку с маслом. На танке откинулся башенный люк, выглянул белокурый фельдфебель:

– Про нас не забывайте, ребята!

– Хватит и вашим людям, господин фельдфебель. Здесь полно всякого добра, – отозвалась пехота.

– Поддержка-то там будет? – спросил Гуннор.

– Я уже послал весточку, из штаба обещали прислать помощь, надо расширять плацдарм, – проведя рукой по антенне, объяснил танкист.

Совсем рядом кто-то из солдат кричал непонятные слова: «Ruki werch! Poloschi orugie i idi ßuda!»

Вилли пристроился в хвост небольшой очереди, где нашли бутыль со спиртом и разливали по фляжкам. Приволокли с десяток пленных, одного по дороге успели избить. Он стрелял до последнего и даже ранил в живот ефрейтора из второго взвода. С такой раной бедняга не выживет. Завинтив на полной фляжке крышку, Малыш Вилли сдернул с плеча карабин и пару раз приложился к голове упрямого русского. Вольф видел, как переломанные пальцы его судорожно дернулись на окровавленной пилотке, и он затих. Сослуживцы отправили в тыл своим ходом остальных пленных, лишь выдернув из их кучки двух одетых в гражданку. Наверняка простые трактористы, не успели сбежать с другими шоферами. Вилли дослал в ствол патрон. Две испуганные пары глаз, два выстрела.

– Зачем, Малыш? Они ведь не военные, – бросил без укора один из солдат.

– Все они чертовы партизаны, – вешая карабин на плечо, ответил Вилли, подумав про себя: «Счет открыт. Осталось познакомиться с какой-нибудь девкой или не сильно старой бабой».

В очередном грузовике нашли что-то ценное, радостно загомонили.

– Самое время, командир! – нетерпеливо сказал Лямзин. – Гляди – мародерят, все как один. Даже охранения не выставили.

– Да сиди ты, стратег хренов. Пока с бугра спустимся, танки пулеметами покосят. И броневики, видишь, не зевают, дугой встали. Вот тебе и охранение.

Солнце садилось за спинами сновавших средь брошенной техники солдат, последние лучи его били в лица тех, кто устроился на бровке. У многих, как и у Лямзина, болела душа. Уходило время.

6

Понтон, где вычищал кузова брошенных грузовиков Малыш Вилли со своей братией, был не единственной переправой через Дон. К автомобильным мостам у Гремячьего и Петино выскочила мотопехота 24-й танковой дивизии, и везде была одна и та же картина: после короткого боя мосты были отбиты и захвачены. Немецкий десант на резиновых лодках стремительно переплывал реку, появлялся в тылу у оборонявших мосты едва сформированных и необстрелянных рот, сеял панику.

Только с железнодорожным мостом у Семилук дело складывалось непросто. Бой тут шел около суток, стоил большой крови. Перед уходом мост удалось заблокировать. Среди солдат нашелся бывший помощник машиниста. Он встал за вентили и рычаги покинутого паровоза, задним ходом пустил локомотив с десятком пылавших вагонов на мост и успел спрыгнуть на своей, восточной стороне Дона. Горящий состав уперся в брошенную технику, заскрежетал, затрясся, разбрасывая искры и головешки, и, прыснув паром, замер. Грозное препятствие лишь раззадорило немецких командиров. К берегу стали подходить тяжелые бронированные машины. К их стальным тросам солдаты цепляли остатки вагонов, покореженные взрывами платформы, оттаскивали в сторону, расчищали мост и радовались тому, что преграду, устроенную русскими, удалось так легко одолеть.

Офицеры ликовали, посылая в штаб армии победные донесения: «Дон и переправы через него в наших руках! Дорога на Город открыта! Он стоит беззащитный и ждет, когда мы возьмем его». Они не знали, что этими легко взятыми мостами роют себе яму. Скоро дивизии, так нужные на Волге и Кавказе, завязнут в уличных боях. Высокие стратеги – теоретики войны – Город брать не собирались, надеясь лишь крепко встать на позициях на Дону, но русские, сами того не зная, втянули своих противников в жестокие бои. Тактический успех сыграл злую шутку. Первый шаг к грандиозному волжскому фиаско был сделан.

В немецких штабах вняли победным реляциям, заразились ими и ненадолго задумались: «Заманчиво на плечах противника ворваться в Город. Потом можно круто свернуть на юг и увязать всю группировку отступающего Тимошенко в мешок. Гигантская ловушка!» И дали ответ: «Приказываем на берегу не сидеть, в Город вступить, производственные гиганты авиационного и вагоностроительного заводов вывести из строя. Заодно сровнять с землей вокзалы, электростанции, водокачки, мелкие фабрики и заводы».

На советской стороне было все наоборот. Летели неумолимые приказы: «Переправы отбить! Противника столкнуть в Дон! Вернуть утраченные позиции». К Городу подвозили крупные силы. Центральный вокзал пострадал от непрерывных налетов, и танки разгружали на окраинной станции Отрожка. От нее надо было ехать через всю левобережную часть Города, преодолевать одноименную с Городом речку, проезжать правобережный Город и еще волочиться через окраины к Дону. Танки шли ускоренно, колонны растягивались на дороге, машины теряли друг друга, ломались, прибывали разрозненными кучками, а не внушительной силой. С марша, без разведки и знания местности, шли в бой.

Суматохи добавило грандиозное нововведение – образовался новый фронт. Другое название, начальство, структура. Кто кому теперь подчиняется? Чей генерал главнее? Чьи приказы уже недействительны? Ничего не ясно. Где нынче противник? Где головной командный пункт? Куда везти приказы? На каких рубежах теперь идет бой?

Через Город двигались потоки беженцев, техники, скота. Город наводнили толпы отступающих солдат. Почему они не на передовой? У них новое начальство. А может, просто его нет, и они сами не знают, кому теперь подчинены. Час от часу нарастала сутолока, неразбериха, где-то панически назревала катастрофа.

Город давно не пытались тушить. Смог от пожаров висел который день, лучи солнца едва пробивали завесу копоти и гари, дышать было трудно. Водопровод не работал с первых дней бомбежки. У колодцев в частном секторе очереди не уменьшались. Вода уменьшала першение в горле, в ней да в сырых подвалах было спасение.

На улицах ревели перегретые моторы, закипевшим радиаторам тоже требовалась вода. Надрывное коровье мычание взывало к человеческой жалости. Куда тут до скотины? Люди не все пьют вдосталь. Лошади ломились через хлипкий штакетник палисадников, глодали молодую вишню, высасывая из веток влагу, трепали и грызли пустые ведра, хватали прохожих губами за одежду, просили воды.

Римма, сидевшая дома, вздрогнула от резкого автомобильного сигнала. Он еще раз отрывисто рявкнул, а потом долго не умолкал, разносясь по улице.

«Чего медлит мать? Когда же будем уходить? Она, видно, решила, что немец сюда не дойдет», – думала девушка.

В прихожей мать гремела посудой. За окном виднелось бледное небо, со стороны Малышева опять загрохотали пушки, совсем как минувшей ночью.

– Не сдаются наши, не пускают фашистов, – оживилась мать.

Римма, топая босыми пятками, вышла ей на помощь. Мать фасовала по мешкам крупы. Ночью магазины остались без охраны, с поврежденных бомбежками складов уже больше суток растаскивали продукты и промтовары. Вчера мать моталась к вокзалу и прикатила с соседями бочку сливочного масла. Его перетопили в тазу на костре, разделили между собой. Матери досталось полное ведро и двухлитровый чайник. Кое-кто из соседей тащил люстры и посуду, мелочи вроде патефонных иголок, мать – только продукты.

Беда с водой. Колонка на углу не работает вторые сутки, а колодец с нижней улицы опустел вчера под вечер. Соседский Ленька бегал к Холодильнику на Заставу, там еще можно кое-чем поживиться. Те, кто живут близко к Холодильнику, таскают в ведрах глыбы подтаявшего льда, до реки им далеко.

Римма взяла эмалированную кружку, стала пересыпать гречку из большого мешка в холщовые кульки. Вспоминала, как вчера вечером встретила одноклассницу Ольгу. Она и мать рванули из Города на свой страх и риск. Но пошли они не на восток, а к Дону, думая, что немец еще далеко. Перед мостом их встретила толпа военных вперемешку с мобилизованными для рытья окопов женщинами. От них Ольга и ее мать узнали: к Дону хода нет. На пути обратно в Город их подобрала какая-то полуторка. В кузове они успели сдружиться с одной мобилизованной – крепкой деревенской бабой Аниськой. Она звала Ольгину мать отправиться в эвакуацию, обещала приютить у себя на подворье, хоть и далековато до ее деревни, верст семьдесят, но дом обширный, места хватит. Когда их компания шла по горящему Городу, Аниська не смогла пройти мимо разваленного взрывом мануфактурного магазина. Домой к Ольгиной матери все три пришли с увесистыми рулонами, красные и запыхавшиеся.

Римма выглянула через окно веранды на улицу – в соседском дворе суетилась Аниська:

– Промухаем, бабы, отход. Шевелиться надо. Застанут нас тут, отрежут путя.

– Мы ж тебя не держим, Анисья, ступай с богом, – ответила мать Ольги.

– Да тебя ж, дуреху, жалко и девчонку твою. Иль под немцем, думаешь, жизнь сладкая?

– А ты б от своего порога пошла бы? Вот то-то. Знаю я вашу породу деревенскую, с нажитым добром никогда не расстанетесь. И мне нелегко дом оставлять.

По соседней улице проскрежетала пара бронированных машин. Мать вытряхнула остатки крупы в кастрюлю. У малышевской переправы стихала стрельба.

Заметка вторая

В правление последнего московского царя из рода Калиты, в год 1585 пришли на реку воеводы Сабуров с Биркиным, привели стрельцов и работных людей, срубили крепость. Земля эта издавна границу обозначила: правый высокий берег звался к тому времени Русским лесом, а левый, заливной, тающий в дымке, имел прозвище Ногайская сторона. В тревожном месте крепость поставили, до зарезу нужном. Тут тебе и ногайская орда кочует, и крымский разбойничий шлях, и литовское порубежье. Берег хоть и высок, а распадки имеет, по-местному – козыри. Козыри те плавные, водой отглаженные, травой устеленные, с пологими стенками, почитай каждый с родником ключевым, самая благодать для крымской конницы. На месте удобных татарских переправ выстроил Сабуров со товарищи бревенчатый деревянный острог, обуздал разбойничью тропу, перекрыл в этом месте работорговле дорогу.

Отмерил бог той крепости только пять зим. Служили в ней, помимо московских стрельцов, еще и нанятые казаки с днепровских берегов – черкасы. Майским вечером подскакал к стенам острога отряд казаков, присягнувших польскому королю. Стал выкликать своих земляков на стены для разговору. Долго толковали черкасы, не слезая с седел, что пришли-де к православному царю на службу, от своего еретика-короля отвернулись, хотят вместе с братьями по крови и по вере воевать поганого крымца. Мир между Литвой и Москвой уже восемь лет был, отряд казачий от гарнизона крепостного и четверти не имел. Поверили польским черкасам, впустили в крепость, угостили по совести. До поздней ночи сидели за хмельным столом гости и хозяева острога, вспоминали походы и родные места, распевали песни. Когда перепились и угомонились, один из пришлых тайком открыл ворота, давая путь притаившейся невдалеке шайке в шесть сотен сабель. Черкасы вырезали стрелецкое войско, казнили воеводу. Тех земляков, что хранили верность новому царю и схватились было за оружие, пустили под нож, остальных забрали с собою. Вынесли пищальный запас и всю казну, что для крымских послов была приготовлена, для откупа из рабской доли полоненных московских людей, а крепость спалили дотла.

Однако ж следующей весною взялись за топоры работные люди, и через четыре года рядом с пепелищем, на новом месте, сверкала непотемневшим деревом крепость – шире и мощней прежней. С башнями, с детинцем, с тайным лазом к реке.

7

В жиденькой, насквозь прозрачной рощице накапливались танки. Еще не совсем рассвело, и было неясно, сколько их там. Но, судя по грозному рыку моторов, казалось, что танков не меньше десятка. От танковой суеты, прибывшей роты подкрепления и суровых лиц однополчан прибавлялось уверенности, верилось, что деревню можно отбить, а там, случится, и мост снова нашим станет.

Не только прибывшие танки добавляли веры. Роман прожил в этом Городе немалый срок и долгое время считал его родным. А потом стал забывать о нем. Уехал в другой город, отучился в «ремеслухе», поступил на завод, поселился в общежитии, завел новых друзей. Почти не вспоминал дом дядьки, его ласковую жену, товарищей с улицы. Дядьке писал все реже, а последний год перед войной не отправил даже открытки к ноябрьским праздникам. Занятой шибко был. Лучше позабыть бы ему те события, что привели его в дом дядьки.

Роман жил с матерью в переполненном бараке, отца не видел ни разу. В необъятной стране еще остались поселки, куда, кажется, не заглядывала советская власть с ее комитетами, товарищескими судами, высоконравственными партийными работниками, следившими за чистотой поведения и безупречностью нравов. К матери приходили хахали, шумно пили, ревели каторжанские песни. За тонкими перегородками было все то же самое. В бараке по ночам было шумно от мата и драк. «Каждый вечер крик, каждый вечер стон, и опять плевок в сторону икон», – написал соседский Олег куском угля на стене дровяного сарая. Некоторые называли Олега поэтом-самородком, другие презирали и колотили где придется. А наутро на стене появлялись новые мрачные вирши: «Как мне любить свою невзрачную родню, что божью искру разменяла на херню».

Мать выгоняла Ромку на мороз, тот по полночи бегал вокруг барака, скулил от холода, слезы замерзали на щеках и царапались. Он давно привык к материнской ругани, знал, что «лучше б она его не рожала, падленыша мелкого, лучше б вытравила».

В тот вечер мать разругалась с очередным пришельцем. Он сильно побил ее, и она бежала за ним в одной нижней сорочке, утирая подолом кровь, умоляла не уходить. Ромка, обрадованный тем, что не надо больше мерзнуть, проскочил в барак, завалился в едва согретую постель и моментально уснул. Вскоре мать вернулась…

Роман хватал посиневшими губами воздух, его глотку сдавили пальцы матери, он не мог понять: снится ли это ему или мать вправду может так делать. Мать давила и хрипела: «Соб-ственны-ми руками… отмучаюсь… и все». Ромка все же слабо крикнул, из-за перегородки подоспели пьяные соседи. Сам он этого не помнил.

Ромку отправили в детдом. Что с матерью – так и не сказали, может быть, посадили. На новом месте было лучше, если бы не зародившийся недуг. Редкую ночь Ромка не кричал во сне. Стонал, хрипел, задыхался. Мальчишки с соседних коек остервенело лупили его, но и от побоев он не сразу просыпался, еще долго его сотрясали конвульсии, на губах выступала пена. Хотели отправлять в интернат для дефективных, но нашелся добрый воспитатель, написал какие-то письма, отыскал Ромкиного дядьку, уговорил руководство детдома повременить с отправкой в интернат. Дядька приехал, Ромка покорно пошел за ним, ни во что хорошее не веря.

Тихий Город очаровал его. Лето здесь настоящее, с жарой, теплой речкой, ласковым песком. На деревьях растет такое! Соседи поругиваются, да разве сравнить с барачной грызней? Дядькина жена с первого дня улыбнулась, правила проживания объяснила доходчиво: где моется, как чистится, как говорится. Стряпня у нее после детдомовской была отменной…

С кошмарами стало полегче, но полностью они не исчезли. Дядькина жена забиралась в его кровать, гладила по голове, прижимала к теплой груди, что-то шептала. Роман просыпался, ждал, когда тетка уйдет, мерно дышал, изображая сон, и, когда она уходила, облегченно вздыхал.

Выходной дядька чаще всего тратил на домино или пивнушку, но случалось, они с Ромкой шли куда-то гулять. Всегда за город, вдоль реки. В одной прибрежной роще они наткнулись на искалеченное дерево. Несколько лет назад кто-то накинул на ствол железный трос, пытался его повалить. Трос оборвался и с годами врос в дерево. Оно накренилось, с одного боку обнажился корень. Ветви были слабыми и листва жухлой, вся сила ушла на борьбу с тросом. Дядька провел рукой по шершавой коре:

– Глянь, оно живет. Издалека не отличить его от других.

Ромка смотрел на прогрызенный стальным тросом участок дерева. В душе что-то нервно клокотало, подкатывала тошнота. На другой день он отыскал в сарае молоток и зубило, пришел с ними к дереву. Многожильный трос не поддавался. Как дерево устояло, перебороло его? Зубило по крупицам распарывало волокна троса, руки ломило от работы. Ромка не жалел себя, твердил, мысленно повторяя: «Ему было еще больнее, а оно не сдалось, победило». Под конец зубило стало уходить в мягкую древесную породу, но срезать удавку надо было полностью. Перерубленная петля ослабла, однако не отпала. Дерево вживило удавку в себя, не в силах сразу отторгнуть.

Роман помнил все это до тех пор, пока его мучили по ночам кошмары. Потом память сгладила воспоминания, и уютный дядькин дом стал казаться обыденным. Фронтовая судьба закинула Романа сюда неспроста. Он понял это сегодня на рассвете, когда всмотрелся в рощу, где теперь ревут танки. Она похожа на ту, и, случись минутка затишья, Роман поищет передавленное тросом дерево, пока рощу не разнесли в щепки. Он найдет дядькин дом и уже никогда не потеряет связи с ним. Даже война не помешает ему, и, если дядька выехал из Города, отправившись в эвакуацию, Роман все равно будет искать его. А когда они встретятся, возможно, Роман не будет винить себя за редкие письма дядьке и его жене, за годы, что не появлялся в приютившем его доме.

Роман торопливо собирал «светку». Все в ее механизме смазано, все плавно ходит и становится на свои места. Все-таки капризная она штука. Не дай бог заест или откажет. Лямзин, если увидит, с потрохами слямзает.

Танки в рощице зашевелились. Забегали взводные, подавая команды. Роман дернул затвором, спустил курок. Все работало.

Малыш Вилли вытряхнул песок из каски, застегнул ремешок у подбородка. Под подошвой его новенького трофейного сапога звенели желтобокие гильзы с окатанными головками. Пули из этих гильз вчера вечером летели, метясь в сердце Малыша. Сейчас он добавит к советским гильзам своих, свеженьких, хочется верить, что не все его пули улетят впустую. День сегодня будет жаркий: самое утро, а уже так смалит. Ствол еще не стрелял, но раскалился на солнце.

Из-за увала выросла высокая башня, пушка ее тут же выстрелила, даже не целясь. Снаряд прошуршал над окопами, утонул в саду между двух сарайчиков. По высунувшейся башне разом ответила пара немецких самоходок, из зарослей сада заговорила замаскированная батарея. Слева и справа от гигантской башни выскочили танки порезвее, заюлили вниз по склону. В десятке метров перед глазами Вилли рванул раскаленный песок. Он отшатнулся, с головой ушел на дно ячейки. По лицу успело больно стегануть. Вилли ошарашенно ощупал его, облапил вспотевшую шею, посмотрел на руки – крови на ладонях не было. Ударила волна, состоявшая из перегоревшего выстрела и песка.

Роман видел танковые сопла с голубоватыми струями дизельного выхлопа, бежавшие и перемалывающие песок гусеницы, но танк не казался прикрытием. Наоборот, в него метили невидимые немецкие пушки, бившие из садов. Один снаряд упал близко, по броне звякнули осколки. Второй резанул в башню, рикошетом ушел в сторону по косой броне. Танк замер.

Командира контузило? Не стоять! Только не стоять на месте!

Роман кинулся в сторону, свалился в промоину, заросшую колючими волчками. Он заметил редкие вспышки в ячейках. Вон в той он сидел еще вчера вечером, теперь там другой хозяин. Заглушить его, задавить! «Светка» часто плевалась отстрелянными гильзами.

Застывший танк вконец обездвижили – разули правый трак, саданули в лоб, в бочину, чтоб наверняка. Еще раз проверили на крепость башню – опять рикошет. Подбитый богатырь жирно зачадил. В подбрюшье танка откинулся люк, оттуда выпал человеческий обрубок. Под ним густо сворачивался песок от напитавшей его крови. Танкист отполз метра на два, схватил замасленной рукой полную пригоршню песка, крупинки посыпались меж сведенных агонией пальцев.

Уцелевшие танки уходили. Роман вырвался с погибшим танком вперед, рядом никого не осталось, момент отхода был упущен. В ячейках у немцев снова проснулись стволы. Романа заметили, пулеметная строчка не случайно легла рядом. Чад от танка стелился над землей и спасительным коридором тянул к себе. Роман влетел в полоску дыма, забежал за корму танка.

Со стороны врага началось движение. Роман в страхе и отчаянии сжал оружие.

Они сейчас пойдут… Отбили нас и покатятся следом… Выбегать из-за танка не резон, сразу срежут. Была не была!

Роман залез под днище танка, ухватился за испачканный кровью и машинным маслом край люка, пролез внутрь. Внутри стоял угарный дым, Роман закашлялся, развернул лицо к открытому люку. Под ним лужей растеклась загустелая кровь. Роман держал лицо вровень со срезом люка и пытался успокоить дыхание, сдавленно и нервно кашляя. По бокам от подбитой машины прошли два танка. Кто-то громко сам с собою переговаривался на чужом языке, после каждой фразы коротко постреливал из автомата.

8

Стояла круглая афишная тумба с проломанным боком, в осколочных отметинах, но сохранившая лохмотья старых, еще довоенных афиш.

Странно было видеть полинялые буквы, читать: «Драматический театр… Оперная труппа… Гастроли… Смотр…»

Юрий Гончаров. Целую ваши руки

Этот район Чижовки славился своими старожилами и историями. С малых лет Римма знала, что подворье Украинцевых, живших теперь на углу, раньше, при царе, занимало весь нынешний квартал в десяток дворов. Было на этом подворье и производство какое-то, и службы, и каретник с сараями, и погреба с ледниками, и господский дом. А сами Украинцевы – потомки того самого Украинцева, что по приказу Петра ходил на корабле в Константинополь и подписывал с султаном мир после Азовских походов.

У самой Риммы родословная непростая. Далекий пращур ее был лоцманом в новорожденном флоте великого царя. Тут на улице у кого ни спроси – все потомки не шкипера петровского, так литейщика. Никто не хочет быть потомком простого плотника или стрельца.

Римма любила все эти истории, они для нее не были легендами. Что с того, что царь Петр жил давно? А вот карета его до сих пор сохранилась, стоит в бывшем Успенском храме. Там теперь что-то вроде музея сделали. Карета красивучая! Блестит вся, как из золота! И женская в ней душа. Римма думает, что царь на такой не ездил, зазорно ему стало бы. Скорее это Екатерина в дар Городу оставила, когда из Крыма возвращалась. Карета стоит в отдельной комнате или, как старики говорят, «притворе», бархатной лентой отгороженная, – трогать ее нельзя: позолота с кареты осыпается, так «музейная» дама пояснила.

В церкви той бывшей еще много чего интересного: всякие предметы старины и оружие, документы старинные, архив вроде. А еще в одном храме дворец атеизма устроили. На стенах фрески замазывать не стали, завесили их плакатами: картой звездного неба, движения Солнца и планет, эволюции животных. У основания купольного барабана по кругу висели огромные портреты Маркса, Коперника, Бруно и Галилея. Из-за их подрамников робко выглядывали потускневшие нимбы Марка, Матфея, Иоанна и Луки.

В бывших монастырях устроили общежития, в церквях – гаражи, столярки, учебные центры заводов. На весь Город одна действующая церковь осталась, но и она успела побывать швейным цехом. С началом войны верующие ее отбили у горкома, написали бумагу, что за победу будут молиться. Вон ее купол проломленный, из двора Риммы видать. В Городе мало что уцелело, церквям тоже досталось.

По небу ползло бесконечное удушливое облако. Город пылал одновременно во многих местах. Сколько с неба упало на крыши и головы огня? Снова в небе загудели моторы, от ВОГРЭС захлопали зенитки.

В соседском дворе всхлипнула гармошка – старик Громов опять взялся за нее. Вчера он весь вечер ругался с соседками:

– Брысь, бабий батальон! Не желаю в подвале хорониться, не испугает фриц меня! Поперек судьбы ему стану, не убоюсь!

Он установил посреди двора табурет, растягивая гармошку, пел похабные частушки. Мать, сидя на дне погреба, затыкала Римме уши, но она бы и так ничего не услышала: на улице все гремело от взрывов, лишь изредка доносились всхлипы гармошки.

Громыхнуло на Стрелецкой, а может, и ближе. Римма выскочила на улицу, мать уже бежала из сада, неся бидон собранной вишни. За забором раздавалась разухабистая песня:

Приходи ко мне, Митроня! Мой кобель тебя не троня!

Дальше Римма не услышала, земля задрожала под ногами. В Чижовке взметнулись горы земли, строительного мусора, заполыхали новые пожары. Затряслись Чижовские бугры, казалось, вот они обрушатся, и весь поселок сползет под уклон, потонет в речке.

Как и вчера, в погребе ютились Ольга с матерью, Аниська и еще две соседские семьи. Римма подхватила с пола пятилетнего пацаненка, сама села на его место, прижала малыша к себе. Бомбовозы ушли к центру, к вокзалам. Сквозь закрытую крышку люка остервенело звучала песня:

Хорошо, едрена мать! Только меру надо знать!

– Вот чертов грех, а? Не боится! – с плохо скрытым восторгом костерила гармониста Аниська.

Над Чижовкой началась вторая волна бомбежки. Грохнуло совсем близко, крышку подпола приподняла горячая волна. Дети отчаянно закричали, не удержалась и Римма. Через секунду, закусив губу, она кляла себя: «Не стыдно, дуреха? Четырнадцать лет, как-никак. Комсомольский возраст, а ты…»

Череда взрывов уходила вслед за первой волной. Аниська шикнула:

– Тихо!.. Что-т черта нашего не слышно… Не убило ль?

– Сиди пока, – прикрикнула на нее мать Ольги.

Третьей волны не было, Чижовка стихала. Люди полезли из подвала на свет. Взрослые кинулись во двор непокорного соседа. Римма увидела из-за спин женщин его целое, но недвижимое тело, успела заметить, что в гармошке продраны яркие меха. Когда стягивали с груди покойника гармошечные ремни, инструмент раненно хрипнул. Римма собрала в охапку детвору, оттолкнула подальше от мертвеца, отворачивая от него головенки любопытных детей. Вспомнила, как в прошлом году покойник-сосед двадцать третьего числа июня месяца, надев пиджак с двумя царскими наградами, пошел в военкомат, как вернулся в тот день разгневанный и пьяный и кричал на всю улицу: «Я не порченый, я пригодный еще! Старость не помеха. Старого не жалко на распыл пускать! Меня пустите – молодого оставьте, пусть подрастает. Я войну видел!»

Когда неделю назад через Город пошли прочь от фронта первые воинские колонны, сосед ворчал, едва себя сдерживая: «Дезертиры… овечьи души. Я в семнадцатом таких толпами назад поворачивал, в окопы вертал». Сосед гордился прошлой службой, подвыпившим собирал соседских подростков, говорил им: «Мужик – он от рождения воин, потому как с копьем рождается. Там, где у бабы впадина, – у мужика пика драгунская. Мужику два штыка дадено: один – пробовать, где у немца слабо, второй – искать, где у немки крепко. Я в драгунах шесть лет служил, из них три года на фронте был. Я и нынче еще воевать способный».

Аниська отыскала в соседском дворе лопату, стала копать в тени старой груши могилу. Остальные женщины суетились рядом, кто-то предлагал обмыть покойника, обрядить в чистое белье и костюм. Кто-то ответил, что все равно покойника класть в землю без гроба, а значит, и обряд не нужен, да и возиться некогда: от погреба далеко не уйдешь, опять налет начнется.

Жаркое солнце застыло в зените. Градусов сорок сегодня или около того.

9

Полк НКВД уходил от семилукских мостов через Город. Андрей знал, что где-то на южных окраинах воюют их коллеги, солдаты внутренних войск. Здесь же, в самом Городе, оба вокзала, пригородные станции и три моста охранял комендантский полк. Андрей служил в нем, их будут отводить в последнюю очередь.

За Чернавским мостом и мостом на ВОГРЭС дежурят два отделения из его полка. Там ловят отступающих, формируют из этих бродяг сводные отряды. Многие артачатся, говорят, будто ищут свои подразделения, пытаются обойти заградотряды по речной пойме, кому удается – бегут дальше.

Город обречен, это ясно, удерживать его не будут. На центральном вокзале пути исковерканы, ни одного целого рельса. Связь отсутствует. Только пакеты передают с посыльными. Ближе к полудню на КП ушел вестовой ротного – и ни слуху ни духу о нем. Андрея назначили вестовым. Дважды солдат бегал к центральному пункту. Он вырыт до войны в отвесном склоне оврага. Под землей целый город с узлами связи, катакомбами, затянутыми в бетон, и массивными железными дверьми. Там кутерьма, идет эвакуация, вывоз документации. До пакетов, что приносит Андрей, никому нет дела.

Город менялся на глазах. Андрей бежал на КП в первый раз и помнил эту серую коробку с еще целой шахтой лифта. Теперь здание развалено на куски. Обломки загородили улицу, перелезть ее – что в цементе искупаться, чихаешь потом как проклятый. Дальше перекресток, тоже заваленный хламом. Потом громадина с куполом, но не церковь. И ее теперь не узнать: купола как не бывало. Вся изнанка наружу, лестницы обнажились. На пьедестале у ступеней – гипсовая фигурка. Горн отколот, рука тоже, головы не осталось. Вместо нее – железная петля каркаса.

Мимо бежали жители, торопились к мосту. На рельсе противотанкового ежа покачивался дамский ридикюль на витом ремешке, лакированный бок его покрывал слой пыли и отпечатки тонких пальцев. Через дорогу от дома с проломанным куполом развесили искалеченные ветки деревья в парке. Посреди него – грозный монумент в старинном камзоле. Одной рукой человек опирался на трезубый якорь, другой, выставив палец с перстнем, властно указывал на запад. Бронзовое лицо с откинутыми ветром волосами выражало раньше волю и настойчивость, теперь, припорошенное кирпичной пылью, казалось, готово было кричать.

Женская пожарная команда помогала зенитчицам стащить разобранные пулеметы и станки от них, ворчала на девушек в зеленой форме. Катился через завалы грузовик, натужно гудел мотором. Внутри двора на бельевой веревке что-то трепыхалось, красное и аккуратное. Андрей пригляделся и различил детскую одежку – байковый комбинезон с капюшоном.

Свист, как и раньше, раздался внезапно. Дунуло горячей противной смесью пороха, тола, крови, йода, спирта, больничных палат. Рядом громыхнуло, в доме с обнаженной лестницей. Андрей рухнул, сверху его накрыло строительной пылью, в поясницу угодил крупный булыжник. Среди шума разрывов слышался девичий крик. Так по-дурному кричат не от раны, скорее с испугу.

Андрей поднял от дороги лицо, за пылью и дымом ничего видно не было. В груде рассыпанных учебников лежал слепленный детской рукой картонный самолет. Он подпрыгивал в дрожавшем воздухе, покачивал крыльями, лишенными опознавательных знаков. Над головой Андрея пронесся стальной собрат картонной модели. Опять грохнуло, и забарабанил по зданиям металл. Андрей невольно завыл и с размаху врезал кулаком по беспомощной детской игрушке. Бумажный фюзеляж лопнул, из него выпали стружки, обрезки картона, сгустки канцелярского клея и прочие внутренности. На тыльной стороне крыла Андрей разглядел надпись химическим карандашом: «Поздеев Митя». От корявых детских букв стало страшно.

В небе еще звучало эхо бомбежки, Андрея кто-то тряс за плечо. Он оторвал лицо от локтевого сгиба, посмотрел на руку, тормошившую его. Тонкие женские пальцы в ссадинах, сквозь пыльную поволоку – лицо, охваченное ремешком каски, тревожные глаза под низко надвинутым козырьком шлема.

– Живой, не раненый?

– Кирпичом стукнуло, но живой, – не сразу выдавил Андрей.

– Уверен? Может, давай проверю?

Это была зенитчица, из той команды, что грузила на машину пулеметы. Проворными руками она заводила по спине, ощупала ноги.

– Нормально, цел вроде, – Андрей торопливо встал, отряхивая форму.

Девушка подняла его пилотку, выбила об ладонь, примерившись, опустила ему на голову. Даже слегка улыбнулась. Андрей подумал: «Могла бы и в руки отдать, зачем так-то?», – а вслух спросил:

– Как звать?

– Для чего тебе?

– Хочу знать, какое имя у моей спасительницы.

– Не шути, солдат, я тебя не спасала.

– Что, тебе жалко имя назвать?

Девушка не успела ответить, из подъезда ее позвали:

– Ада! Живее давай! Грузиться ж надо. – Она посмотрела в сторону кричавших, махнула рукой «сейчас приду».

– А полное имя как? – допытывал Андрей.

– Адель.

– О, да мы с тобой почти тезки.

– Тезки? – услышала Ада незнакомое слово.

Андрей назвался.

– Тезки, понимаешь? Андрей – Адель, имена звучат одинаково.

– А, ты мой именник? Ну Анджей и Адель, кажется, далеко.

– Не придирайся, – примирительно сказал солдат и, махнув рукой, протянул ладонь. – Спасибо за выручку и прощай, тезка.

Она, чуть стесняясь, протянула ему свою загрубевшую за этот год ладонь.

«Эх, видел бы ты меня студенткой, Анджей! А ногти, Иисус-Мария! Куда спрятать эти чудовищные ногти?» – промелькнула в голове у девушки мысль.

Он не посмотрел на ее руку, он искал в ее лице прощальную улыбку.

Сапоги снова спотыкались о битый кирпич, скользили на мелкой крошке. Андрей вспомнил Галю. Она осталась в Москве, если ее не эвакуировали. Быть может, окончила второй курс. Последнее письмо пришло в ноябре, тогда она писала, что институт вывозить не будут, но много воды утекло с тех пор. Давно не пишет. Может, институт-таки эвакуировали или она бросила учебу и ушла на завод? Или вон как Адель – в армию. Мать тоже ничего о ней не говорила. Она, вероятно, знала что-то о Гале, но помалкивала. А Андрей ничего не спросил у матери про бывшую любовь, он думал только о брате.

Поздней весной мать приезжала к Андрею в госпиталь. Он долечивал пневмонию, но свидания ему уже разрешали. Мать говорила о поменявшейся Москве, карточках, дефиците, налетах, часах, проведенных в приспособленном под бомбоубежище метро, ночевках на жестких деревянных поддонах, уложенных на рельсы. Андрей слушал, но не сопереживал. Он видел, как живут в других местах, видел освобожденное Подмосковье. Мать понизила голос и заговорила о брате. Андрей хотел резко прервать ее, но сдержался. Он ничего не желал слышать о нем. Никакая война не могла примирить их. Это по его, брата, вине у Андрея испорчена анкета и он не смог поступить в военное училище, это по его вине в доме часто недоставало денег и Андрей постоянно ходил в обносках. Наконец, это его вина, что так рано ушел отец. Но отец же был виной тому, что брат стал таким.

Брат был первенцем, отцовым любимцем. Брата забаловали. У них с Андреем была разница в четыре года. В детстве Андрей многое не замечал, позже стал понимать, чего не стоит повторять за братом, как избежать неприятностей. Дома внутри глобуса, который разбирался на две части по линии экватора, Андрей случайно нашел тайник: несколько сигарет россыпью, какие-то снимки с вульгарными девицами, блокнот, исписанный жаргонными словечками и неприличными куплетами. Он долго думал, выдать ли этот «схрон» родителям, но все же не сказал.

Позже Андрей стал примечать ошибки родителей. Проделки брата сходили ему с рук, Андрею казалось, что брата слишком слабо наказывают и потому он повторяет их опять и опять. Очень редко Андрей даже бывал благодарен брату, ведь на его дурных примерах он учился и уберег себя от многих неприятностей, а не будь брата, шишки пришлось бы набивать самому.

Брат же продолжал наслаждаться своим танцем на граблях. Скоро от мелкой домашней пакости брат пошел играть по-крупному. Связался с компанией, из дома стали пропадать вещи. Один раз вытащил премию матери и всю ее просадил с дружками за один вечер.

Родители кричали, разорялись, уговаривали брата измениться, но дальше этого не шло. Когда шайка брата попалась на краже, отец напряг все связи, и брат отделался условным сроком. Эта судимость не позволила Андрею стать военным. Брат не изменился, жил как и прежде. Перед самой войной отец не перенес очередного скандала. Его увезли из квартиры на «скорой», а вернули в дом на катафалке.

Войну Андрей встретил чуть ли не с восторгом. Не с тем восторгом, с каким его друзья-однокурсники маршировали по улицам и победно пели: «Если завтра война, если завтра в поход». Нет, он не ходил и не пел, но чувствовал, что война расставит все по своим местам. Для Андрея открывалась возможность, попав на фронт, стать офицером. Он покинул институт добровольно. Остатки отцовых связей помогли устроиться в элитные войска. Брат попал в маршевую колонну и с ранней осени числился пропавшим без вести.

Андрей знал, что непорядочно так думать и чувствовать, но не мог скрыть в душе облегчения оттого, что брат пропал без вести. Что было бы с матерью, останься она один на один с братом? А если бы он вернулся инвалидом? Мать бы ушла вслед за отцом. И не погиб ведь он официально. Она его не хоронит, надеется на лучшее.

Мать приехала в госпиталь. Таинственно заговорила о пропавшем брате. Перешла на шепот. В апреле ей принесли на квартиру письмо. Не солдатский треугольник, не гражданский конверт с марками и штампами. Заклеенный от руки листок бумаги. Мать, таясь, сунула его под простыню Андрею, сказала, чтобы прочел, когда она уедет, а потом пусть поступает как хочет. Копию письма она оставила себе. Еще добавила самое интересное: письмо принес поздно вечером перед самым комендантским часом иностранец, сказал, что выполняет просьбу друга, работает в Москве корреспондентом, письмо ему передали в английском посольстве.

Мать уехала, оставив кулек со скудными гостинцами военной эпохи. Андрей до вечера лежал в ожидании, таинственное письмо сквозь простыню жгло бок. Вечером, дождавшись отбоя, Андрей прошел в уборную, накинул крючок на дверь, встал под тусклой лампочкой.

Письмо было написано почерком брата. Он писал, что попал в плен целым и невредимым, угодил в котел. Три месяца просидел за колючей проволокой. Ужасы и страсти подробно не описывал, но говорил, что прожил бы мало в этом лагере, если бы не череда удач. В середине зимы из лагеря его забрал к себе в поместье пожилой заместитель коменданта. Сказал через переводчика, что в прошлую войну у него трудился русский пленный с точно такой же фамилией, был отменным скотником, любил животных. Брат не стал отвечать, что видел животных только на картинке и в зверинце, покорно пошел вслед за новым хозяином. Фамилия спасла жизнь, и это было первой удачей.

В поместье нового раба кинули на легкую работу, дали время подкормиться. Скорее всего, он недолго бы пробыл там, но снова улыбнулась удача. Поместье насчитывало дюжину рабов. Тут был интернационал: двое сербов, двое поляков, один француз и семеро советских. Побег они готовили уже месяц. Ждали случая, на днях он должен был подвернуться. Старик-помещик с семьей выезжал в столицу на празднование Дня основания рейха. Поместье наполовину опустеет, охрана наверняка тоже подгуляет, бдительность будет не той. Побег прошел по задуманному сценарию. В пути брату признались, что поначалу не хотели брать «новичка» с собой. Был он непроверенный, мог выдать их планы. Потом поняли, что если оставят, то весь хозяйский гнев обрушат на него.

Третьей удачей был незаметный поход в сотню километров через немецкую землю к Франции. Четвертой – переход границы с республикой Виши. Тут пара французов-военнопленных взяла все трудности на себя. Еду воровать уже не приходилось, крестьяне пускали ночевать в сараи и подполы, сытно кормили, делились теплыми вещами. К исходу второго месяца скитаний удалось выйти на Сопротивление. Французы русских уважают, говорят: «Вы единственные не побоялись драки с Гитлером». В отряде, кроме брата, были еще русские. Один рассказывал, что работал на шахте, травмировал руку и попал из лагерного лазарета во французский гражданский госпиталь. Там соседи по палате несли ему ночами, таясь от охраны, еду и вино, клялись в преданности, хвалили Сталина.

Отряд был крупный по местным меркам, человек в полста. К ним даже прилетал корреспондент с Большой земли славить в британской прессе братьев по оружию. Через этого журналиста брат и передал письмо на континент, а оттуда, морем или воздухом, брат надеялся, что оно попадет в Москву. Во всяком случае, так обещал брату корреспондент, с которым они болтали через двух переводчиков (англо-французского и франко-русского). Брат верил, что эти строки прочитает мать или Андрей.

В письме он признавался, что верит если не в Бога, то в судьбу. Во что-то высшее, что спасло его, что помогает жить и бороться. Еще брат надеялся, что когда-нибудь скажет им, что уже не будет прежним. Но не в письме он это им скажет, а при встрече. Ведь она обязательно будет.

Андрей теперь тоже надеялся на эту встречу. Он не верил, что путь, которым прошел брат, ничего не изменит.

Заметка третья

Разгорелась в Московском государстве Смута, присягнул Город первому Самозванцу, схватили служилые люди воеводу и окольничего, отправили в Путивль на суд новому, еще не коронованному «царю». Скоро Самозванец Мономахову шапку надел, стал планы далекие строить, на Крым серьезную войну затеял. Смута все пуще разгулялась, от края до края государство захватила. Черкасы польские теперь не только по окраинным землям сновали, а и на Москве сели и в прочих городах. Границы оборонять «не стало кому», хлынули из южных степей крымчаки. Брать штурмом Город они никогда не пытались, а лишь «приступали» – запирали гарнизон внутри стен, а сами хозяйничали в округе. Церкви во многих селах в те годы стояли в запустении от татарской войны.

Сменил Самозванца на троне временщик Шуйский, а второй Самозванец, что в Тушине правил, хотел в случае неудачи сюда бежать, на окраину, к донским берегам поближе, к казачеству под заслон. Сгинул от татарской руки второй Самозванец, войско его и казна с печатью атаману Заруцкому достались. Завертел смутный ветер нового претендента на царство. Вместе с ним и «царица законная» – лебедь белая Маринка, на московский престол венчанная, вертелась-скиталась.

Малая южная крепость тем часом приглашенному на Московское царство королевичу Владиславу не присягнула, держалась ополченческой стороны. В осень, когда перерезали и пленили шляхту в Кремле, бежал от Москвы лиходей Заруцкий с полюбовницей Маринкой да с выродком ее от второго Самозванца – Воренком. По пятам московская рать Заруцкого стерегла, а с Города порубежного навстречу другое войско вышло. В четырех верстах на север от крепости в урочище Русский Рог зажали казаков Заруцкого. Два дня сеча шла. Разбитый атаман бежал к Дону по Оскольской дороге и ускользнул дальше на юг, под Астрахань.

10

Роман слышал звуки боя. Гремели пушки за увалом, вкраплениями между взрывами трещала пулеметная частушка. Роман отличал оружие по звуку: отрывисто гавкал «дегтярь», частой строчкой выводил немецкий автомат. Лежа на животе, Роман высунул голову в люк, обернул ее в сторону отступившей красноармейской рати, напряг слух, пытаясь понять, чья берет. Кажется, там не собирались так просто откатиться к Городу. Битва шла уже не один час, даже солнце меж катков танковых угнездилось, к закату двигалось.

«Это хорошо, что солнце уходит, хорошо, что наши не сдаются, значит, успею их догнать», – решил Роман.

Он облазил весь танк, не обращая внимания на трупы, к которым попривык. Обшарил их в поисках воды, своя давно вышла. У одного оказалась располовиненная фляжка, вода в ней была невыносимо горячей. Сам танк как жаровня: пожар перенес, да и солнце печет немыслимо. Как еще боекомплект не рванул? Роман перелил воду в свою фляжку, стал отпивать маленькими глотками, гоняя во рту, пытаясь остудить, экономил воду – до темноты ему точно здесь сидеть. Желудок сводило от голода, последний раз он ел больше суток назад. Солдат нашел потемневшую от огня банку консервов. Ей пожар пошел на пользу: расплавленный жир вкусно тек по гортани, спазмы в животе прошли. Мешанина запахов из жженой одежды, машинного масла и паленого мяса не сумели отбить аппетит.

В одном из карманов убитого ему попалось неотправленное письмо. Танкистский комбинезон обгорел, листок тоже потемнел, огнем выело буквы. Ближе к середине листка угадывалось: «…проезжали эшелоном родную область и остановились в Пензе на сутки. Когда кормили нас, то представлял, что хлеб этот, возможно, убирал наш отец, а краюха слеплена матерью, даже запах ее рук почувствовал. И вкус материнских слез. Ведь знаю, что ждете меня, печалитесь обо мне. Но, если погибну, сильно не горюйте. Любовь свою, что мне дарить хотели, сынишке отдайте. Хоть и не рожденный он еще, а чувствую – сынок будет».

Письмо не закончилось, но читать больше не было сил. Отчего танкист так и не отправил его? В железной выгоревшей коробке стало нестерпимо тоскливо. Один посреди обгорелых трупов, чужеродной орды, войны и смерти. Темноты он ждать больше не мог.

Роман повернул голову в сторону переправы. Там нарастал моторный гул, подходила основная вражья сила. Солдат оставил железное нутро танка, лег на песок, посмотрел в сторону моста. По осевшему в воду понтону полз тяжелый танк, едва виднелась крошечная голова водителя, торчавшая из открытого люка. Повернувшись к нему лицом, пятился регулировщик, руками показывая направление гусениц, корректируя скорость. Под берегом стояли два мотоцикла, редкая пехота охранения. Немцы изредка смотрели на деревеньку, курили, наблюдали за танковой переправой, лениво обходили брошенную советскую технику, подбирали недограбленное, тут же менялись, делились, складывали по карманам добытый хабар.

Уползая от танка, Роман завалился в промоину. Длинная неглубокая канавка петляла, шлеей резала наискосок бугор, уходила за увал. Роман полз по дну, иногда останавливался, прислушивался. От моста его не видно, но в деревеньке кто-то остался, из нее могли заметить. На вершине увала промоина совсем обмельчала, передвижение по-пластунски тут совсем не годилось. Роман перескочил хребет холма, свалился по ту сторону увала, за спиной все так же было тихо.

Впереди пшеничное поле, на краю него пара трупов. В поле островами торчат танки, не разобрать, где чьи, чадят в небо. Сбоку от пшеничного поля та самая рощица, из которой утром выходили танки, и в ней Роман хотел отыскать заветное дерево. За полем очередная деревенька, дома хорошо видны. На горизонте в туманном вечернем мареве терялись кварталы пригорода. В деревне и на обратном краю поля елозили танки, шел бой.

«К полю надо, потом вполприсяда через рожь, она высокая, укроет. Забрать вправо подальше, выйти аж за деревней. Если обойду бой – попаду к своим, если занесет в кутерьму – живым не дамся», – думал Роман.

Он проверил на поясе гранату, провел рукой по квадратным клеткам ее рубашки. Через десяток шагов на пути лежал убитый немец, в руке мертвеца ложе автомата. Роман высвободил оружие, ему доводилось разок держать такое оружие на Волховском фронте, как обращаться с ним, он знал. Солдат заглянул в крошечное окошко автоматного магазина, проверяя, есть ли патроны. Магазин был пуст. Из окошка выполз муравей. Микроскопический трудяга, потерявший свой муравейник.

Роман стряхнул муравья на траву, пошарил в подсумках у немца, нашел два непочатых магазина, «светку» перекинул за спину. Возле трупа красноармейца опять задержался, вычистил подсумки с патронами, набил обоймы для «светки». У следующего трупа забрал ППШ, перевесил на пояс два подсумка с круглыми магазинами, трофейный немецкий автомат тоже закинул за спину.

Роща осталась позади, поле пройдено наполовину. Уже повизгивали над головой пули, бой приближался, Роман входил в его орбиту, с легкой радостью посматривая на новые вражьи трупы и с сожалением на их оружие: обрастать новым было уже не с руки. Изредка солдат вынимал голову из белокурой пшеничной щетины, осматривался, видел горящую хату в деревне, танк с белым крестом на башне. Поле должно было вот-вот кончиться, уже маячила наезженная дорога с краю от него. Деревенька тоже приближалась. Из-за продолговатого сарая выскочила тройка танков, накинулась на противника с белым крестом на башне. Нерасторопный танк еще немного поелозил и вскоре зачадил.

Роман вскочил, завопил: «…а-а-а!» – начальное «ур» где-то потерялось, сглотнулось в прыжке. Солдат стал поливать перед собой рожь из автомата.

«Только б по своим не влепить… – билась в голове мысль. – Только б свои не подстрелили… Ненароком…»

Рожь внезапно кончилась. Роман споткнулся о человека, непонятно – живого или мертвого, звякнул каблуком по его каске, чуть не растянулся. Перелетел через другого. Этот точно был жив, метился из своего карабина. Роман на ходу развернулся, с двух шагов прочертил по нему автоматной очередью, пригвоздив к земле. Ствол ушел в небо. Роман, не сбавив бега, обернулся к своим, снова перепрыгнул через кого-то, теперь безжизненного. Он видел лица бойцов, незнакомых ему бойцов, но его, советских, родных. Его тоже увидели. Один, встав на колено, упер правой рукой винтовку в плечо, свободной манил Романа. Двое других, укрывшись за толстой колодой, оторвались от стрельбы, с удивлением глядели на несшегося от немцев обезумевшего солдата.

…Вилли отвел взгляд от прицельной рамки, приподнял голову. Не так давно ранило пулеметчика, и он, скрывшись в высокой ржи, уполз в тыл, а Вилли занял его место. Плечо с непривычки саднило от частой дроби, выдаваемой прикладом. В десятке метров мимо мчался с головы до ног увешанный оружием русский. Он бежал с тыла, отстал от своих, теперь хотел их догнать.

Не дадим ему такой радости.

Малыш Вилли приподнял пулемет и развернул его под сорок пять градусов. Двинул вперед-назад, чтоб сошки крепко осели в землю. Взял упреждение и провел огненным стволом по бегущему. Из русского полетели щепки, брызнули искры. Но он продолжал бежать. Невероятная живучесть… Вилли снова нажал на спусковой крючок, теперь строчка легла за пятками беглеца. Заново прицелиться Вилли не успел, русский прыгнул за низкую стенку раздавленного танком дома.

…Роман лежал на куче глины. Внутри все ходило ходуном, живот болел, словно в драке туда угодили коленом. Пулеметная очередь вошла в остаток стены за его спиной. Хлипкая стена задрожала, но пули не пропустила, они увязли в деревянной перегородке. Бесится тот самый пулеметчик, что попал в него, но не убил. В него ведь попали!

Откуда-то выполз красноармеец с известкой на лице:

– Живой, что ли, елки-палки?!

– Сам не знаю! – в возбуждении проорал Роман. – Живой!..

– Давай гляну, не ранен ты, едрена муха! Вон, глянь, цебенит откель-то, на гимнастерку накапало.

Роман увидел на груди свежие пятна крови, заглянул себе за воротник.

– Да вот же, – указал прибежавший солдат, – из пальца сочит.

Роман засунул в рот левый мизинец с отбитой фалангой, на языке стало солено, а боль в пальце так и не появилась.

– Ты гляди, как тебя, – рассматривая парня, сказал солдат.

На шее у Романа болтался разбитый ствол ППШ. Ложе и приклад автомата, расколотые в щепки, топорщились жалко и одновременно угрожающе. Бой стихал. Словно расстроенные появлением Романа, немцы, отстреливаясь, уходили обратно в рожь. За домами спрятались танки с красными звездами на бортах, они изредка постреливали из укрытия.

– Давай выбираться, в санбат тебе надо, может, где пуля сидит, – потащил за рукав Романа незнакомый солдат.

Когда выползли из развалин и чуть отбежали, навстречу попался Лямзин с тройкой бойцов из их роты. Роман еще не пришел в себя, но осекся: от Лямзина нечего ждать чего-то хорошего.

– И вправду он! – разошелся в улыбке Лямзин. – Мне Сальников твердит, что узнал тебя, а я не верю. Ну герой! И автомат немецкий прихватил!

Лямзин крутил перед собой остолбеневшего солдата. В тот момент до Романа еще не дошло, что он чудом спасся. В статую его превратило лямзинское радушие. Разбитый ППШ еще висел на лямке. Оружие крутили в руках, спорили, пытались посчитать попавшие в автомат пули. Лямзин присел на одно колено:

– Гляди, Ромка, вот твоя спасительница!

Роман опустил глаза к поясу. Там висела граната в рубчатом корпусе. На нее бороздой легла отметина, пуля не пробила стенку гранаты.

– Талисман твой, Ромка, храни теперь, не трать, – Лямзин отцепил от пояса гранату и, повертев в руках, вернул владельцу.

К нему вернулась боль, саднило живот: граната от удара пули впилась в тело.

11

Их потрепанный батальон отводили к Городу. Соседи остались оборонять Шилово и еще какую-то деревушку, название которой Роман услышал и тут же забыл. Обе деревни сидели на выгодной горушке, с нее округу далеко видать, а если взобраться на колокольню шиловской церкви, завидный НП получится. Роман даже разглядел место, где речка, одноименная с Городом, впадает в Дон. Лес тянулся вдоль речки от Шилово к Городу, он мог укрыть огромную силу, нужную для обороны. Лежали поваленные снарядами деревья, словно люди с перебитыми позвоночниками, на их ветвях глянцевым блеском светилась не успевшая увянуть листва.

Суетливо менялись местами различные части. Полк НКВД отходил к новым позициям, обогнали на марше зенитчики, неприкаянно мурыжились ополченцы, набранные из местных горожан. Где были эти «новые» позиции, никто не знал: то ли на окраине Города, то ли в его кварталах, то ли в левобережной части, за мостом ВОГРЭС. Все говорили о новом командовании, о секретных приказах, полномочиях на самостоятельный отвод.

В наступавших сумерках пылало зарево. Над Городом стоял красный диск, увенчанный плотной короной удушливого смога. На ярком фоне маячили макушки редких высоток и уцелевших колоколен, а над ними кружили самолеты. На холме у перекрестка раздавался стук заступа, там трудилась похоронная команда.

Отступали через лес. Внизу под холмом не торопясь текла речка, делившая Город пополам, шли вверх по ее течению. Лес закончился, пошел ровный пустырь, но и тут на холмах попадались рощицы, похожие на ту, заветную, и Роман вглядывался в деревья, невольно искал свое, удушенное. Деревья были заново изранены. Под вечер сюда проскочили вражьи танки, земля от них еще не остыла.

Вряд ли это были рощи из детства Романа. Город за эти годы разросся, вобрал в себя тихие лесные островки, поглотил их. Где-то они остались, как заводские курилки, обнесенные невысокой оградой, с беседкой в середине. Кое-где превратились в зеленые пятачки в семь-восемь стволов, с парой лавочек и столиком для домино, с веревочной качелью, скворечником, доской объявлений и построенным из подручного хлама детским шалашом.

Роман и сам видел, что Город теперь иной. Они вошли в него, но солдат не узнавал Города. Индустриализация и война сделали его незнакомым. Пожары не стихали. Мрачные ало-черные сумерки висели над кварталами вместо уютного летнего вечера.

Начался бесконечный частный сектор, а в нем даже в мирное время черт ногу сломит. Дома вроде разные, на свою особинку, а вроде и одинаковые все. Улочки-переулочки – сестры-близняшки. Домишки лепятся по крутым склонам оврагов. Город пошел под уклон, стелился к реке. Роман искал на углах уцелевших домов надписи, пробегал глазами пролетарские названия, они тоже казались ему однотипными. Память подсказывала местные неофициальные названия улиц и кварталов: Ремесленная гора, Гусиновка, Бархатный бугор. Уже совсем стемнело, и, если бы не пылавший на перекрестке домишко, Роман не увидел бы знакомого адреса. Благодаря редким письмам хоть этого он не забыл.

Теперь номер, надо найти номер! Он отделился от взводной колонны, побежал вдоль улицы.

– Ты куда, Ромка? – кинулся вслед Сальников.

С тех пор как Роман выручил его, отдав свое оружие, Сальников старался как-то выразить свою благодарность.

– Да сейчас я, – отмахнулся Роман, – догоню вас чуть позже.

Сальников не отстал, топал где-то следом в темноте.

Сороковой номер – соседский… Значит, следующий дом – дядькин…

Вместо дома высилась груда строительного мусора. Роман вбежал на нее, отодвинул ногой кусок кровельной жести. Открылся участок стены с табличкой и пустым угловатым окошком подсветки. Номер 42-й. Выведенная черной краской от руки фамилия дядьки.

Следом шумно карабкался Сальников. Остановился возле Романа, заглянул в его лицо:

– Знакомец какой?

– Родня. Брат матери. Жил у него лет несколько.

– Тогда понятно.

– Может, успел из Города уйти? – у самого себя спросил Роман.

– Успел, конечно, чего ему тут сидеть? Не дурак же он под бомбежкой оставаться. Наверняка в эвакуации.

Роман склонился над табличкой, отогнул штыком гвозди, оторвал ее от доски. Жестяной кругляш размером в две ладони. Цифры, короткая фамилия в пять букв, инициалы с точками. Роман отбил треугольную рамку подсветки, повертел табличку в руках, неторопливо спустился по бугру разрушенного дома. На уцелевшем фонарном столбе, как по задумке, болтался кусок проволоки. Ею Роман прикрутил адресную табличку к столбу. Бездумно, беспричинно. Напоследок потряс табличку, проверяя надежность крепежа, не оборачиваясь, пошел догонять колонну. Сальников болтал что-то ободряющее и пустое.

Под завалами собственного дома вторые сутки доходил дядька. Жену он похоронил в саду утром: не вынесло страха ее сердце, разорвалось. Вдовец сел посреди дома и стал ждать конца. Мысленно просил его приближения. Он не думал, что смерть придет к нему постепенно, надеялся, что повезет так же, как и его супруге. Но смерть решила поиздеваться над ним: «Раз призвал меня, теперь потчуй своими страданиями. Я на них падка, сам напросился». Вдовец отчетливо слышал ее ехидный смех. Он не удивлялся этому. Не зря говорят: когда человек лишается глаз, у него прорастают еще одни уши.

Сдавленный в кромешной тьме, он едва дышал и слушал. Звучали голоса тех, кто уже умер. Среди них он узнавал голоса соседей, старых знакомых и коллег, про себя отмечал: «О, и тебя уже нет». Слышалось много незнакомых голосов, молодых, солдатских, с командирским тембром. Были голоса, говорившие на чужом языке: татарском, армянском, немецком. Прозвучал и пропал голос супруги: «Потерпи, скоро встретимся». От него стало чуть легче.

Вспомнилось многое за эти сутки во мраке. Как пришел однажды в цех Ленька Дериглазов, и мужики его разговорили: отчего он со спиртным завязал? Дериглаз сдался, поведал. Будто пропил он весь отпуск – ни дня «сухостоя». А за день до работы накрыла его белая горячка. Чертей не видел, врать не станет, а вот слышать – слышал. В голове у него болтали. Лежит Дериглаз не охмеленный, и голоса рядом звучат: и такой, и сякой, и чего похмеляться не идет. Дериглаз не реагирует. Голоса все тише, постепенно тускнеют, нервничать начинают: «Мы теряем его, теряем! Сейчас вовсе уйдет!» Потом какая-то язва как гаркнет про него невыносимо обидное, Дериглаз аж на койке подскочил. И голоса вновь отчетливые, живые: «Хага-а-а! Он нас слышит! Слышит!» Повезли Дериглаза домашние в деревеньку одну, где приход еще не закрыли, к батюшке умному, пожилому. Собирались беса изгонять. Батюшка выслушал, но отчитку не стал проводить. Сказал только: «Эти голоса нас повсюду окружают, только Господь нам защиту от них дает, покров невидимый. А мы пьянством и скверной покров тот срываем, вот голоса и пролезают».

Посмеялись тогда над Дериглазом, но иные в раздумье в сторону ушли. Дядька Романа теперь вспомнил ту байку, на себя примерил. Что ж, и его наказать следовало бы, и он, чай, не безгрешный. Ромку вот упустил, не ездит парень, не навещает, пишет и то вполруки. Недодал, видать, ему тепла, раз Ромка обиду чувствует.

Как через вату послышался голос племянника: «Родня, брат матери. Жил у него…»

Это был голос иной, отличный от тех, что он слышал последние сутки. Те были четкие, явные, будто в самое ухо сказанные. А этот там, на поверхности, над могильным холмом…

Хотя откуда Ромке здесь взяться? В мирное время не ездил, а уж теперь… Жалеет меня Господь, последнее утешение посылает. Голос родной. Никого в свете от моей фамилии не осталось.

12

На юго-западных окраинах остаток ночи и все утро гремел бой. Потрепанный советский заслон рассекли на две части: одну прижали к Шилово, другую по шоссе выдавили в Город. Но и тут бегство не остановилось – потекло дальше. Отбивались с печальной фатальностью: от курских пределов нас гонят, и силы ихней конца-краю нет, а мы выдохлись давно и не знаем, где упремся, сдохнуть бы уже, чтоб все кончилось.

Их противники дрались на кураже: вот они мы, снова на гребне удачи, снова блицкриг, как в прежние годы.

В рабочих кварталах, меж заводских цехов происходили танковые поединки. Немцы быстро ориентировались, устраивали засады в узких улочках, без страха вступали в одиночные дуэли.

Ближний бой полукольцом охватил Город. В картах и оперативных сводках долгие дни значились названия урочищ, рабочих поселков, станций, оврагов и деревень: Шилово, Подгорное, Острогожское шоссе, роща Малая, роща Фигурная, роща Сердце, Маслозавод, Семилукская дорога, Задонское шоссе… Отбивались локально, очагами, не зная и не чувствуя соседа, вслепую, наугад. Одни стояли насмерть и держали рубежи, даже будучи легкоранеными, другие боялись, что останутся одни, будут окружены, и торопились отойти.

В Городе застряло множество тыловых и вспомогательных частей, не успели полностью эвакуировать госпитали, склады, базы ГСМ. Все это воевать и обороняться само по себе не могло. От бомбежек вспыхнули армейские склады горючего, зарево охватило весь Город. Пылали пакгаузы с рисом, шпалами, тюками прессованного сена. Лопнула стена городского элеватора, хлынуло наружу зерно, смешалось с потоками горящего бензина.

Подступы к ВОГРЭС успели заминировать. Саперы сидели начеку, мост обороняла зенитная батарея, полк НКВД, уведенные с окраин потрепанные роты. Позиция и панорама были выгодными. Чтобы проскочить от прибрежных кварталов Чижовки к мосту, надо вытянуться в струну и полтора километра ехать по открытой узкой дамбе, где любая цель видна с левого берега, как в учебном тире.

…Вилли всматривался из-за танковой башни в левобережную часть Города. За неделю боев он проехал в транспортере две сотни километров, с ходу форсировал Дон, в числе первых вошел в Город. Позади одиночные могилы товарищей, а у советских – братские захоронения и кучи неубранных трупов. Половина Города уже за спиной, скоро будет и его левобережная часть. Надо только дождаться воздушного налета. Фельдфебель сказал, бомбардировщики расчистят дорогу.

На рассвете они вошли в окраины, забрались в тихую улочку и даже вздремнули пару часов. Несмолкавшая пальба этому не мешала, Вилли, как и его друзья, давно привык спать под ее монотонные звуки. Раздражал дым пожаров: он противно скреб глотку и выжимал слезы, поспать почти не удалось.

Кварталы стояли вымершие, местные попрятались. Вилли с однополчанами пошел по дворам в поисках съестного – кухню обещали привезти только к вечеру. Они разбились на группы, шерстили округу. Два двора оказались пусты, в третьем, за деревянной крышкой подвала, спрятались сразу несколько семей. Вилли, стоя на коленке и заглядывая в подземелье, приказал всем выйти. Люди жались друг к другу, крепко обнимали детей, со страхом смотрели из полумрака. Вилли гаркнул настойчивей, показал, что хочет всего лишь поесть, солдаты рядом загомонили привычное: «Клэб! Курка! Кушать!»

Жильцы подвала немного посовещались, выдвинули одну делегатку, бабенку лет тридцати. Она долго выползала из мрака, руки ее тряслись, не могли ухватить ступеньку, ослабевшие от страха ноги соскальзывали. Вилли решил подбодрить ее, с улыбкой предложил помощь, протянув руку. Женщина еще больше перепугалась, отшатнулась от руки, чуть не рухнула обратно в подвал. Она вынесла из дома миску огурцов и полкаравая хлеба. Кто-то из солдат попросил воды, но бабенка лишь выразительно грохнула пустым ведром о землю. Вилли заметил, что губы ее потрескались, наверняка она сама давно не пила.

Вилли хрустнул огурцом, пытаясь хоть им заглушить жажду. Хозяйка дома с плохо скрытой ненавистью посмотрела на него. Он протянул огрызок ей, предложил доесть. Губы бабенки задрожали, ноздри расширились. Вилли, хохоча, попытался обнять ее и примирительно заговорил. Она вырвалась из его рук, отбежала в глубину дома.

– Ты зря бежишь, фрау, – погрозил с улыбкой Вилли. – Если я захочу – без труда догоню тебя и докажу, что твой муж ничего не умеет.

Женщина поняла его, скрылась в коридоре, хлопнула межкомнатной дверью. Вилли расхохотался:

– Заманивает, шлюха! Сама просится.

– Брось, Малыш, – остановил его Гуннор. – Не гадь там, где ешь и спишь. Баб можно пользовать только в тылу, километров за десять от фронта.

– Это кто такие правила выдумал? – возмутился Вилли.

– Война.

Вилли посмотрел на закрытую филенчатую дверь, снова решил переступить порог. Гуннор, проявляя настойчивость, взял его за рукав. Малыш смерил невысокую фигуру Гуннора презрительным взглядом:

– Нарываешься, ветеран?

– Всего лишь хочу уберечь тебя.

– Себя побереги! Обо мне не заботься.

Гуннор убрал руку, примирительно поднял ладонь, сказал напоследок:

– Скоро в бой, Малыш, лучше отдохни.

Это было минут сорок назад. Теперь Вилли сидел на броне и ждал атаки на левый берег.

…Роман отчетливо видел длинный язык дамбы, замерший посреди моста трамвайчик, своим мирным видом не вписывающийся в окружающий пейзаж. Дня три назад во время очередного налета осколок снаряда обрубил силовой кабель, и трамвай навеки замер тут.

Дамба такая узкая и уязвимая, цели на ней хорошо видны. Зенитчики перевели стволы пушек на прямую наводку, врежут по танкам так, что брызги полетят. Саперы рядом, шагов двадцать до них, даже «адскую машинку» на бруствере видать. Не пропустим, не должны в этот раз.

Позади вставали величественные корпуса ВОГРЭС. Индустриальный энергетический титан. Детище новорожденной идеологии и советской науки. Краса и гордость модернизированного Города. Когда Роман жил здесь, гигант еще строился, еще не заработал в полную мощь.

Пара молодых ополченцев развлекала себя, пытаясь прогнать страх:

– Слышал, какие чудеса на золоотвале бывают?

– Да слышал, – недовольно отозвался собеседник, не настроенный на болтовню.

– Вот мне сосед рассказывал, как задремал там однажды. Девчонку до заводских бараков провожал, сюда-то его пустили, а обратно – шпана местная навстречу попалась: «Кто такой, откуда? – спрашивают. – Ах, чижовский, ну держи. Ваши нашенских таким же манером угощают». Еле вырвался от них, через забор махнул – и на пустырь, к золоотвалу. Хотел через реку плыть, но осень уже была, решил закемарить до утра. То ли от шпаны страху натерпелся, то ли место тут проклятое, но говорит: таких кошмаров никогда не видел. И пауки по нему громадные ползали, и от какого-то сумасшедшего с топором он всю ночь убегал, и трактор без водителя за ним гонялся. Под утро учительница даже привиделась, говорит, сильно его в школе донимала, прям до слез доводила.

– Бывает, – равнодушно отозвался собеседник.

– Я удивился тогда, думаю, это его страхи наружу вылезли, а место здесь обычное. Решил доказать сам себе. Пришел под вечер, прилег на бугорке под золоотвалом, за правым берегом наблюдаю. И знаешь, через какое-то время стал замечать: вот если расфокусировать взгляд до той поры, когда картинка пульсирует, тогда в самом уголке, где-то на границе видимого и невидимого, начинает что-то шевелиться. Сначала прозрачное, потом краски набирает, из уголка в середину картинки норовит переползти, главное, взгляд не менять и в расфокусе оставаться…

– Прекращай трепаться, – перебил «наблюдателя» его собеседник. – Сейчас атака будет, таких пауков увидишь – во веки вечные не уснешь.

Роман посмотрел на своих поредевших однополчан. И у этих тревога во взгляде, но вперемешку с решимостью. Лямзин трехдневной щетиной оброс, скулы от голода выпирают. Опорков забылся и ноготь свой обкусывает, нервно сплевывает на сторону, как шелуху от семечек. Сальников задумался, глаза и все лицо застывшие.

На том берегу перед дамбой копошились люди, перебегали от дома к дому, раздавался дизельный рев. Прелюдия к бою, как всегда, началась с воя с небес. Четверка штурмовиков прошлась из пулеметов по укрытиям зенитчиков, по мелким окопам пехоты и ополченцев. Зенитчики в спешке стали крутить стволы, наводя на воздушные цели, едва докрутили, дали пару залпов… Когда очнулись – немецкие танки были уже на середине дамбы. Кто-то лихорадочно крутил маховик, переводя орудия на прямую наводку, кто-то еще садил вслед уходящим самолетам.

Напоследок сброшенные бомбы легли в реку. Поднятая ими водяная пыль медленно осыпалась, рождая короткую радугу. Она недолго сияла, как идиотская рожа оптимиста на пожаре. Сквозь ее завесу вырисовывались грозные стальные чудовища на дамбе. Хотелось проклясть эту чертову жизнерадостную радугу. По танкам зенитки дали один или два выстрела, больше не успели. Зато танки молотили с ходу, снаряды ложились по обе стороны от моста.

…Вилли пристроил свою новую игрушку на приземистой башне, следил, как поглощается лента, как улетают красивые строчки трассеров на тот берег, как мечутся там в бестолковом страхе людишки. Редкие пули долетали оттуда, щелкали по броне.

Какое чудное утро. Берег встречает нас радужной аркой! Триумфальные ворота грандиозней, чем в Париже!

…Роман расстрелял вторую обойму из трофейного автомата и отбросил бесполезное оружие в сторону. Достал из-за спины «светку», упер локти в бруствер. Пока целился, его взгляд наткнулся на саперов, у них явно все шло не так. Сержант сжал кулаки и тряс ими перед лицом своего командира. Роман больше прочитал по губам, чем услышал:

– Да рви же, лейтенант, рви!

Командир обхватил рукой «адскую машинку», никого к ней не подпуская:

– Пусть хоть один на мост въедет, хоть одного на дно пущу!..

Роман уже не стрелял, неотрывно следил за минерами. Первая стальная громадина юркой крысой вскочила на пролет моста, мелькнула позади омертвевшего на рельсах трамвая. Пехота попрыгала с танка, стала укрываться за желтобокой коробкой на железных колесах. Лейтенант раскрутил ручку, всем телом лег на рычаг. Мост оставался недвижим, по нему ехал уже четвертый танк. Сержант сорвал с головы пилотку, влепил ее в землю:

– Оборвало сучий провод! Самолеты в бога душу!..

Когда Роман выскакивал из мелкого окопчика, уже никто не стрелял. Возле зениток было пусто, спины ополченцев мелькали средь корпусов гидроэлектростанции, за ближайшими заборами и домами. Лямзин изредка останавливался и, ощеривая зубы, стрелял из ППШ короткими очередями.

Десяток танков пронесся вдоль трамвайных путей, выскочил на пересечение Сталинского проспекта с улицей Героев Стратосферы.

…Кругом безмолвие, русские больше не огрызались, ушли. На проводах, раскачиваясь, поскрипывают ослепшие светофоры. С широкого перекрестка крестообразно уходили широкие ровные улицы с асфальтовым полотном и трамвайными путями посередине. Они тоже безмолвны и пусты. Не мелькнет случайно в окне лицо, не появится любопытная кошка из чердачного окна – никого.

От замершего на мосту трамвая двигалась пехота, разветвляясь на два рукава, она занимала брошенные позиции русских по обеим сторонам от моста. На перекрестке новое здание в четыре этажа, выдающийся угол дома с надстройкой и над ней еще башенки, кубическая геометрия конструктивизма. Купольные арки окон на четыре стороны и площадка, продуваемая всеми ветрами.

Скорее отправить на эту башню наблюдателя, установить пулемет, посадить снайпера, корректировщика с биноклем и рацией. Распихать всех по окнам. Скорее, ребята, скорее! Развернуть уцелевшие зенитки в сторону противника, занять корпуса электростанции, что еще не уничтожено – уничтожать. Разослать разведчиков на мотоциклах. Может, кварталы только кажутся безлюдными, может, русские все же затаились? Нужно расширить плацдарм, образовать оборонительный периметр, все сделать по науке войны. В тыл отправить посыльного с известием: «В 10:30 Южный автодорожный мост занят в целом и исправном виде». К авиационному заводу – выслать подрывную группу, вывести завод из строя. Такую же группу минеров выслать к железнодорожной станции. Захваченный мост проверить на предмет минирования.

Вилли хотелось взгромоздиться с пулеметом на башню, осмотреть с высоты Город, но и на завод интересно было глянуть. Солдаты его взвода вновь залезли на танки, бронированные машины рванули по широкой улице. Вилли на ходу обломил разлапистую каштановую ветку, толкнул локтем Гуннора, сделав надменный вид, помахал ею перед лицом, как опахалом. Гуннор наигранно хмыкнул, на самом деле ему не было смешно.

У проходной завода их колонна разделилась: половина ушла к станции, другая через заводские ворота ломанулась к цехам. Подрывники и саперы быстро поняли, что завод полностью эвакуирован, работали только мелкие обслуживающие группы. В окнах пустых цехов пару раз мелькнули фигуры гражданских, стрелять по ним не стали.

Со стороны станции вскоре грохнуло. Она трудилась до последнего даже под бомбежками. Железнодорожники при виде танков разбежались. В своих заботах они не слышали скоротечной перестрелки у ВОГРЭС, появление врага оказалось для них сюрпризом. На станции застряли эшелоны с юга, от узловых Лисок, с имуществом и грузами из западных областей, что тронулись в эвакуацию этим летом. В Отрожку и дальше на север эшелоны так и не ушли. Жечь вагоны времени не было, русские могли появиться снова. Саперам лишь хватило зарядов на подрыв полотна, железнодорожная ветка на юг, к неоккупированному островку, оказалась обрезанной.

Вилли не терпелось скорее вернуться к мосту, засесть на облюбованной им башне, всмотреться в Город.

Заметка четвертая

И как в прошлом-де в 7128 году (1620), приходили под город многие литовские люди и черкасы. И в те-де поры на память Алексея Московского Чудотворца литовских людей и черкас на вылоске побили.

«Сказка» игумена Феодосия, документ 1631 года

Смута утихала над опустевшей Русской землей. Ушла за рубежи польская шляхта, промчались отягощенные добычей казаки гетмана Сагайдачного. Московское государство лежало в руинах, и вблизи границ кружились любители ловить рыбку в мутной воде. Царь русский молод и слаб, еще долго раны державные будет залечивать. Кто безродную шайку, на Город напавшую, наказать сможет? В феврале 1620 года нагрянула под эти стены литовская ватага. Может, были то люди Сагайдачного, знавшие, что два года назад беда крепость эту минула, что Город остался цел и не пограблен. Были средь защитников крепостных горожане, с Ельца бежавшие. Как увидели ельчане литву с черкасами, так стрельцам да ополчению крепко стоять наказали, мол, пощады не будет, сами чудом минули черкасской плетки.

Полторы дни крепость штурмы отбивала, а тем часом вывел воевода потайною башней конный полк в поле и побил пришлых людей на вылощенном ветрами и дождями взгорке, а остатки гнал в южную сторону десять верст. В полон попало немало литвы, достались защитникам крепости трофеи: знамена, литавры, порох. Случилась победа на день блаженной памяти митрополита Московского Алексия, и на другой год заложен был на покатом месте монастырь мужской, что потом Акатовым прозвали.

С тех пор не знал Город тяжелой вражьей осады.

13

Андрей мотался по поручениям и с каждым часом все больше знакомился с Городом. Его заносило на западную окраину, в район мясокомбината, где еще оставались уцелевшие советские танки. Он видел перепаханную землю аэропорта «Альфа» с догоравшим учебным самолетом бывшего аэроклуба, уже знал и запомнил, где находится Чугунка – район бывшего чугуновского кладбища, в какой стороне лежит Глинозем, площадь Застава, Мясницкая гора…

Он появлялся в этих районах вновь и уже с трудом узнавал их. Его встречала мешанина из каменной крошки, кирпича, досок, шифера. Кровельная жесть, завернутая в спирали, хруст битого стекла под сапогом, пыль, смешанная с гарью. Скрюченные взрывами трамвайные рельсы захватывали в свои объятья просыпанный из разбитых квартир домашний скарб: ламповый радиоприемник с вывороченными внутренностями, помятая табличка «Прачечная», кукла, истыканная осколками.

Днем, когда очередное поручение занесло Андрея в Центральный пункт, он почти никого там не застал. Бункера обезлюдели наполовину, толстые бронированные двери стояли нараспашку, клетки с пленными опустели, по углам догорали папки с документами. Получив новый пакет документов, он услышал снаружи гигантский взрыв, не похожий на обычную бомбардировку. Даже в монолитном бетонном бункере задрожали своды. Наружу выскочила горстка офицеров. Наискосок от входа в подземелье на краю обширного острова стояло старинное здание Петровской эпохи. Говорили, это бывшее адмиралтейство. Теперь на месте его вырос огненный вулкан. Огромные куски здания, взлетев в воздух, сыпались в воду, иные долетали до берега, рушились на землю, проламывали крыши ближайших домов.

Офицеры негромко переговаривались:

– Рванули все-таки.

– Конечно. На чем его вывезешь? Да и когда?

– И кто удумал на острове склад боепитания устроить? Это же неудобно.

– Цейхгауз надежный был, здание добротное, хоть и старое.

Медленно оседала пыль. Деревья, что окаймляли бывшее адмиралтейство, начисто срезало, остались одно или два, сильно покалеченных. Переломило пополам двухсотлетний тополь, помнивший в своем младенчестве современников Петра. От высокого развороченного адмиралтейства едва осталось пол-этажа закоптелой изломанной стены.

Андрей истратил всю воду из фляжки, смачивая платок, которым прикрывал лицо. Искры сыпались с верхних этажей, падали на плечи, попадали за воротник, на солдате тлела одежда. Среди тесных улиц металось раскаленное марево. Губы Андрея потрескались, горло пересохло, жгло в носу, слиплись опаленные волосы. На улицах пузырился асфальт, вязли подошвы его сапог в расплавленной черной массе, сквозь чуть влажный платок пробивался запах гудрона.

На центральной площади было просторно и чуть легче, горячее дыхание Города раздувало по сторонам слабым ветром. У правительственного дома с барельефами на темы Гражданской войны возвышался обычный для всех советских площадей памятник. Выставив вверх большой палец, вытянутой ладонью Ленин указывал нужный путь, а левой галантно придерживал борт взвитого ветром плаща. Бронзовая рука исполина направляла на северо-восток, куда уходили теперь побитые батальоны и полки, куда стягивались из сердца страны долгожданные подкрепления.

За площадью начинался сквер. На окраине его высился постамент из белого мрамора, увенчанный изящным бюстом. Середину сквера украшал фонтан – двойник сталинградского «Бармалея». Гипсовые дети, взявшись за руки, водили хоровод вокруг проглотившего солнце громадного крокодила. Детей сторожили лягушки, у которых изо ртов торчали фонтанные трубки. В пустую бетонную чашу бассейна осыпались части гипсовых детских тел.

Центр Города. Самые величественные здания. Теперь они представляли собой мусор и пыль. Угловой дом с закругленным фасадом, словно носом утюга режущий улицу, делил ее на два рукава, делал похожей на римскую пятерку. Огромные буквы обвалились, но еще можно прочесть, а кое-где догадаться: «Унив…р…аль… магаз…», «Обувь», «…отов…е пл…тье», «Галантерея». Посреди улицы, засыпанной кусками бетона и колотыми пластами стекла, выпирал едва возвышенный над мостовой кругляк – пост регулировщика. Когда-то здесь стоял человек в милицейской каске и со свистком наготове, следил за порядком, управлял движением, приказывал водителям трамваев остановиться, грозно смотрел на компании хулиганов. Неразбериха нынче на твоем углу, блюститель порядка. Зазевался, отвернулся на секунду. Воюешь тоже где-то, если еще живой.

Андрей бежал по прямому проспекту. Кое-где пылали обвалившиеся крыши, выгорали квартиры. Рядом с застывшим трамваем перевернутые дрожки и задранное вверх окаменевшее конское копыто, разметанная по мостовой светлая грива, вздувшийся на жаре пегий бок. И ни души кругом. Только треск сгораемых досок.

За чугунной оградой очередного сквера промелькнул немецкий мотоцикл с коляской и двумя седоками, свернул к вокзалу. Андрей присел за куском обвалившейся стены, знал, что мотоцикл не будет ездить в одиночку. Через полминуты меж деревьев и решеткой ограды скользнул белый крест на стальном танковом боку, за ним еще один, и еще. Андрей не стал их считать, свернул во дворы, выбежал на параллельную улицу. Наугад нырнул в какой-то полуподвал, в нем дверь была нараспашку. Казенное учреждение: кипы бумаг, конторка, стеллажи вдоль стен. За конторкой что-то горело, тихо переговаривались на русском языке. На полу лежал ворох телеграфных лент, мальчик лет десяти кидал в этот ворох зажженные спички, женщина подносила какие-то папки, бросала их в робкий костерок. Еще была девушка, она металась по комнате, что-то искала на стеллажах, изредка бросала отдельные бумажки в огонь. Андрея они не заметили.

– Что тут делаете?

Все трое обернулись в сторону внезапно появившегося военного.

Женщина обмерла, но, увидев своего, затараторила:

– Мы сотрудницы телеграфа. В Москву только что передали, что немцы вошли в Город. Мы их сами из окна видели. Танки! Нам пришел ответ: все важное сжечь и уходить подальше, спасаться. Вот мы и жжем. А ответ из Москвы я пока оставила.

И женщина протянула Андрею обрывок телеграфной ленты. Солдат взглянул на него, но смысла прочтенного не понял. Андрей швырнул бумажный лоскуток в кучу остальной макулатуры.

– Срочно бегите к Чернавскому мосту, он еще цел, уходите на левый берег.

Последние сутки или двое люди жили в помещении телеграфа. Из углов быстро достали сумки, приготовленные вещи, женщина, поругивая мальчика, стала торопить девушку. Андрей выскочил из полуподвала. Идти в сторону вокзала было бессмысленно, полк наверняка отступил.

Ровный, заваленный мусором проспект и прилегавшие улицы по-прежнему были безлюдны. Андрей прочел табличку на боковине кирпичного двухэтажного дома: «Ул. Степана Разина». На макушке террасы, подпертой со стороны дороги кирпичной стеной, стояла зенитная батарея. С прилегавших к улице переулков вливались потоки беженцев, масса грузовых машин, телег, лошадей. У самого моста – вавилонское столпотворение. Людское море затопило все предмостье.

По реке плывут тут и там одинокие лодки, забитые до краев вопящими детьми, растерянными матерями. В мелких местах люди бредут по воде, из реки цепочкой торчат головы в косынках, у иных на плечах сидят дети, прижимают к груди узелок.

На мосту сплошной людской клубок, будто ком еды, застрявший в пищеводе. Замер он и не движется совсем, не протолкнуть его. Так со стороны кажется тем, кто еще не ступил на мост. Тех, что попали на переправу, несет дальше. За мостом клубок распадается: большинство идет по узкой дамбе, обсаженной с обеих сторон вековыми тополями, остальные спускаются с насыпи в низкую речную пойму, бегут лугом. Людские потоки выносит на левый берег, и они дробятся в тамошних кварталах: в Придаче, Монастырке, Колдуновке. Идут люди дальше за Город, в сторону Собачьей Усмани, Отрожки, Графского.

За пробкой на мосту неотрывно следил дежурный минер. Он уже знал, что мост на ВОГРЭС целехоньким достался врагу, знал, что на левом берегу хозяйничают немцы. Отсюда до южного моста не больше трех километров, и сам минер, и солдаты, его окружавшие, своими глазами видели, как девять часов назад по нему прошмыгнули танки и транспортеры. Потом из тыла дошли вести, что станция Придача и цеха авиазавода захвачены, что фланг голый, полк НКВД, его прикрывавший, отступил. Солдаты предмостового охранения все это время поглядывали в сторону голого фланга, ждали, что вот-вот и там покажутся стремительные машины врага.

В мокрых от пота руках минера попеременно оказывались телефонная трубка, бинокль и корпус детонатора. Минер суетливо переставлял его, проверял провода соединений, вытирал песок суконкой. Всматривался в неповрежденный монолит южного моста и понимал, что, если порученный ему Чернавский мост достанется целым врагу, младшему сержанту саперного батальона, то есть ему, лучше не жить.

Андрей услышал за спиной шум дизелей и скрежет гусениц по асфальту. Солдат скользнул в арку под домом, укрылся за половинкой сорванных взрывом ворот. Мимо проносились стальные громадины. Среди пыли и грохота неслись под уклон танки со звездами на башнях, выходили из боя потрепанные остатки корпуса. Уже виднелся внизу, за поворотом улицы, за высокой террасой с зенитной батареей, загроможденный людским потоком спасительный мост.

Дежурный минер заметил клубы пыли, в них – размытые очертания танков. Липкая рука ухватила бинокль, он крутанулся в непослушных одеревеневших пальцах, выпал из рук под ноги. Схватил с полевого телефона трубку, губы затряслись, как мантру, начали твердить позывной. Трубка молчала. Минер еще раз глянул на танковую группу.

Свои? Чужие? Решай же! Начальства нету… Вернее, оно есть, но молчит. Тебе решать. Самостоятельно! Теперь! Ждать нельзя!

Протертый ветошью детонатор лег в руки.

Танки мчались под уклон, толкотня на мосту немного стихла, поредел, подходя к концу, людской поток. Ручка детонатора отчаянно завизжала в руках, обретших на секунду силу и уверенность. Под мостовыми опорами вспыхнуло пламя, пролет с дорожным полотном подпрыгнул и ухнул в воду. С него посыпались люди, полетели бетонные обломки. Брызнула вода по сторонам, в лучах вечернего угасавшего солнца радуга не образовалась.

Танковая колонна замерла, медленно оседала пыль вокруг нее. Но и так стало видно, что танки свои, внезапно, только теперь, когда моста больше не было. Минер увидел, как от моста к нему бежит человек и голосит. Чьи-то руки стали хватать минера за форму, как сквозь вату он слышал: «Предатель… паникер… трибунал… по законам военного времени!»

Андрей выглянул из укромного чрева арки.

Каюк, не успел. А та женщина с телеграфа? Наверняка тоже не успела, как и эти танкисты.

Откидывались башенные и водительские люки, выскакивали люди в шлемофонах, жутко ругались, грозили, кляли.

…Вилли ощутил спиною взрыв и отбежал от своего окна, направленного в сторону ВОГРЭС, уставился в проем, занятый снайпером. Средний мост был далеко, но с башни все же удавалось рассмотреть его разрушения.

14

Среди зданий Эггер заметил почти не пострадавший, сохранивший стекла всех своих витрин павильон, на котором висела белым по черному вывеска:

«Похоронное бюро». Невдалеке от вывески алело вылинявшее полотнище с хорошо знакомым Эггеру меловым лозунгом: «Смерть немецким оккупантам!»

Юрий Гончаров. Теперь – безымянные

День наконец-то подходил к концу. Самый долгий день в жизни Риммы. Попробуй просиди в подвале от рассвета до заката, даже декабрьский день в июльский вытянется. Тяжелей всего без воды. Жалели, что не запаслись, не предусмотрели. Кто ж знал? Все так быстро. Поздней ночью по улице шли красноармейцы, уходили к ВОГРЭС, а под утро, едва стало светать, заявились «гости». Римма их не видела, но впереди танкового грохота по улице прокатилась весть: «Идут, идут! Прячьте все и сами хоронитесь!»

Сколоченным коллективом залезли в подвал, прикрылись крышкой. На улице все громче ревели двигатели, слышалась чужая речь, когда командная, когда беззаботная, вольная, разбавленная смехом. Этот смех никак не увязывался с незваными гостями: разве могут они смеяться? Разве есть у них орган, отвечающий за смех? Ведь внутри у них только черная злоба. Нет там сердца, нет и души, о которой спорят церковники с партийными. В общем, нет у них характера, вот что. Нет совести и нравов, а есть хищная глотка и зверский оскал.

К входу в погреб кто-то, громко переговариваясь, подошел. Топнул по деревянному люку, попытался подцепить его носком сапога. Ляда приподнялась, но, сорвавшись, снова захлопнулась. Человек нагнулся, скрипнула откидная заржавелая ручка. Римма не выдержала этих неторопливых движений, с отчаянием зажмурилась и спрятала лицо в своих коленях. Люк медленно открылся. Римма, высвободив один глаз, украдкой взглянула. В проеме погреба маячило молодое лицо, на нем – широкая улыбка, демонстрирующая зубы, хотя нет – все-таки оскал.

Немец, продолжая скалиться, что-то приветливо проговорил, плавными, почти ласковыми движениями звал к себе. Детские ручонки вцепились в Римму, сжали платье на спине, ребенок всхлипнул. Терпение у пришельца быстро улетучилось, оскал тоже пропал. В раззявленную утробу погреба полетели ругательства, их всегда можно понять, даже на чужом наречии. Появились новые пришельцы, они маячили где-то вверху, в проеме погреба были видны ноги в сапогах, края мундиров, приклады, пряжки, ремни. Загомонили все разом, на ломаном русском требуя еды.

Аниська зашипела на мать Ольги:

– Вылезь, ради Христа, дай им чего-нибудь. А то пропадем все.

– Да чего я-то сразу? Нашла крайнюю, ишь, квартирантка хренова! Пустила ее, а она под монастырь меня подвести хочет.

– Не ругайтесь, бабы, я пойду. – Из сгрудившейся кучки тел поднялась тетка Надежда. – Я вдовая, терять мне нечего.

Это было не совсем правдой. Тетка Надежда похоронки не получала, пришла бумага с пометкой о пропавшем без вести муже, и до этого дня тетка Надежда, как и все ее подруги по несчастью, у кого дома лежали такие же бумажки, от вдовьего звания открещивались. Они иногда собирались в цеху во время перерыва, тишком обсуждали повороты судьбы. Кто постарше, вспоминал, как после Первой германской домой вернулся не один похороненный и оплаканный, на самом деле – просто угодивший в плен. Были такие, кто рассказывал байки, рожденные уже на этой войне. Приходили на побывку после ранения соседи или родственники, от них узнавали истории: как зимой, во время освобождения подмосковных деревень. Пленных выдавало на руки бабам подкупленное лагерное начальство, а окруженцы сами сбрасывали форму, разбредались по бабьим дворам. Таких презрительно называли «преминь» – мужик без кола и двора, принятый в хозяйство к бабе на правах бесплатного батрака и чуть ли не постельного раба. Поясняли, что таких «освобожденных» тыловиков потом отправляли в фильтрационные лагеря, а оттуда – кого в Сибирь, кого обратно на фронт.

Еще вдовы с завода говорили тетке Надежде о контуженых, потерявших память, документы и дар речи. Такие тоже чудом возвращались: в госпитале попадался земляк или бывший сослуживец, узнавал инвалида, давал о нем сведения. Тетка Надежда думала дождаться своего хоть таким: клятым, мятым, но живым. Перед войной похоронила она своего болезненного сыночка, не дожившего до трех лет, была и вправду одинока, терять ей оставалось меньше других, сидевших в этом подвале.

Римма разглядела страх, трясший тетку Надежду. Женщина не с первого раза ухватилась за ступеньку лестницы, как слепая, шарила ногой и все время промахивалась. Лицо, маячившее в проеме подвала, опять оскалилось, немец любезно предложил ручку, тетка Надежда в испуге отшатнулась и, так и не приняв помощь, сама вылезла из подвала.

Она вернулась через час, может, меньше. На град вопросов охотно отвечала:

– Много их, тьмуща! Полные дворы. Шастают, яблоки незрелые обрывают, в домах тарарам, все рыщут. Нет, ко мне не лезли… Один только попытался, тот, что из погреба звал, да я в дом убежала, он не пошел следом. Мельком видела: вся улица в ихних танках, шоферы одеяла на землю постелили и под колесами спят, в тенечке. Водой, как и мы, небогаты. Требовали принести, да откуда мне взять.

Ближе к полудню улица вновь задрожала, затряслась крышка люка, наверху взревели дизели. Потом наступила тишина. Вскоре от ВОГРЭС долетели орудийные хлопки, самолетное завывание, взрывы. Стрельба на левом берегу стихла, и потянулся бесконечный день в душном погребе, в котором мучила жажда, хныкали дети, а матери их успокаивали.

Сумерек едва дождались. Осторожно выползали из подземелья, прокрались к своим подворьям, стали искать хоть где-то припрятанную воду, но всюду было пусто. Римма молча взяла ведро, придержала скрипнувшую дужку, таясь от матери, выскользнула на улицу.

Во дворах кипела работа: в наступившей темени ухал в землю лом, за углом долбили кувалдой в стену – готовили гнездо для приземистой пушки, вынимали по кирпичику фундамент – тут будет пулеметная бойница. Охапками вырубалась сирень, заслонявшая сектор обстрела, выставлялись окна, разбиралась черепица на крышах или срывался лист жести.

На перекрестке тесных улочек был окоп, двое солдат что-то нашли, светили спичками, разглядывали, тихо спорили. После дождей Римме тоже попадались вымытые из земли монетки или оловянная пломба с клеймом владельца торгового дома. Все, что осталось от нескольких поколений живших здесь людей. Нынешнее поколение оставит здесь гильзы, закоптелые на костре консервные банки, выжатые тюбики от зубной пасты и эрзац-варенья.

До самой реки Римму никто не остановил, не окликнул, будто не замечали. Набережная улица, меж заборов тускло блеснула волна.

От крайнего дома долетел негромкий свист. Римма вжала голову в плечи, медленно обернулась. Силуэт в каске коротким кивком спросил: куда? Девушка молча показала пустое ведро. Часовой взмахами объяснил: туда – и назад. Римма осторожно зашла по колено в воду, набрала в ведро немного воды, тут же стала пить через край. Конечно, туда – и назад. Разве бросишься в реку, когда в спину наставлен ствол? А берег тот манил… Даже теперь, безлюдный и онемевший, может быть, занятый врагом, с потонувшей во мраке ВОГРЭС, огни которой до войны не меркли всю ночь напролет. Угловую башенку во мраке тоже не отыскать, но вон там она: в том месте раньше маячил красный огонек фонаря, подававший в былые времена сигнал для мирных самолетов.

Римма несла в гору полное ведро. Поначалу старалась не проливать, меняла руку. Потом быстро выдохлась, вода плескалась через край. На пути от реки Римму стали замечать. Каждый встречный останавливал, брал из рук ее ношу, прикладывался к краю, потом опускал в ведро свою фляжку. Обтянутая сукном посудина весело бормотала, пуская из горлышка бульбы. Римма возвращалась к реке, наполняла ведро, проходила чуть дальше, чем в прежние разы, опять встречала непоеных солдат и снова спускалась к реке. Руки и ноги устали. Первоначальный страх прошел, наступила тупая апатия. Не покинула она ее даже тогда, когда чья-то рука во тьме скользнула по поясу, грубо потрогала грудь. Ничего не обнаружив, рука отвесила слабый подзатыльник.

На исходе короткой июльской ночи Римма, обессиленная, добрела до дома. Ведро было на четверть заполнено водой. Совсем не детские оплеухи посыпались на голову Риммы, когда ее встретила мать.

– Поганка чертова, куда смылась?! Запропала на всю ночь! Пьяная, что ли? – сыпала мать бранью и ударами.

Римма стояла и почти не закрывалась от ударов, безнадега ее не отпускала. Девушка не знала, как чувствуют себя пьяные, но ее мозг был затуманен, она пошатывалась. Подоспели Аниська с Ольгиной матерью, заслонили ее от потока затрещин. Мать секунду стояла яростная, потом мелко затряслась, тихо завыла. Аниська отпустила ее, и мать задушила Римму в объятиях, залила плечо горючей слезой.

День назад случился эпизод. Мать подхватила чью-то приставленную к забору винтовку. Рыжий солдат, едва ли не ровесник Риммы, подскочил к ней, ухватил свое оружие за приклад:

– Бабка, ты чего?

– Вместе с вами пойду воевать, – съязвила мать в ответ.

– Обойдемся покамест, – отобрал у женщины ружье зеленый солдат.

Мать стояла с довольным видом, почти радовалась своей злой шутке. Римму обожгло слово «бабка». Разве мать настолько постарела? Тогда Римме казалось, что ей никогда не будет так стыдно за свою родительницу.

Мать отрывисто бормотала в плечо дочери:

– Прости меня… Куда ж ты пропала? Я все на свете передумала: и споили, и снасильничали…

Принесенную воду поначалу не пили, понимая, кто пускал в ведро слюни и почему оно еле наполненное. Аниська быстро оглядела ослабевших от жажды детей:

– Хорош артачиться, бабы, давай хоть ребят напоим.

Взрослым хватило по полглотка, кому-то только губы помочить. Мать рассказала Римме, что всем подвалом они решили уходить, пробираться на левый берег, полночи ждали Римму, не двигались с места. Теперь быстро устроили короткий совет. Тетка Надежда предложила:

– Надо садами выйти за Город, потом по-над речкой – в Шиловский лес, а там и до Шилова. Раз стрельба идет, значит, наши деревню не отдали, обороняют.

– На стрельбу идти не резон, – вставила Аниська.

Ольгина мать ее поддержала:

– Правильно, надо из Города выбраться, незаметно, главное, и к реке повернуть, а там, глядишь, переправимся.

– Ты-то переправишься, и дочка у тебя взрослая, а я с выводком? – всплеснула руками одна из соседок.

– Ребятишек на руки возьмем, видишь, сколько нас, расхватаем – ни одного не останется, – стояла на своем мать Ольги.

К рассвету Чижовка поутихла. Немец тоже живой, ему отдых требуется. Крались темными улочками, тащили на руках осоловевших от недосыпа детей. Когда вышли к реке, небо посерело: наступали предрассветные сумерки. Заспорили насчет брода.

– Был он тут, точно знаю, – крутила головой мать Ольги.

– Не мели, выдумываешь все, – не верила тетка Надежда. – Напротив птицефермы есть брод, выше Коровьего пляжа есть, а тут нет и не было никогда. Плыть надо.

Бабы с малыми детьми тихо заголосили. Иная и вовсе еле на воде держаться может, куда ж ей с малюткой. Долго решать не стали: кто мог плыть – поплыл, прочим оставалось вернуться по подвалам.

Тетка Надежда заверяла соседку, что доплывет, усадив себе на загривок ее двухлетнего сына. Та долго не соглашалась: какая ж мать с дитем добровольно расстанется, хоть и везут дитя на свободную землю. Со сдавленным причитанием оторвала она сына от груди, сунула в руки тетке Надежде, сильно пихнула ее от себя, торопливо замахала в сторону левого берега, слов сказать так и не смогла.

Бабы и девушки снимали юбки, обвязывали их вокруг живота, чтоб те не заплетали в воде ног. Не поднимая шума, они зашли в воду, оттолкнулись ногами от песчаного дна. Ребенок на загривке тетки Надежды поначалу вел себя тихо, потом обернул голову на покинутую мать, заскулил. Тетка Надежда еще пару раз сильно выгребла, потом порывисто всхлипнула, продавила в горле ком, молча повернула к оставленному было берегу. Потом, не останавливаясь, бросила через плечо:

– Меня не ждите, бабы, догонять вас не буду, останусь с детворой.

На левый берег вышли Римма с матерью, Аниська, Ольга и ее мать. Все пятеро обернулись. С другого берега им прощально махали дети, тетка Надежда всматривалась, соседки крестили их счастливый след, утирая слезы.

Сели в кустах отдышаться, выкрутить мокрые одежки. Решили немного уйти от берега и свернуть в сторону Таврова. Солнце еще не показалось из-за горизонта, но кругом совсем разъяснилось. Не успели пройти километра, как от прибрежных кустов раздался крик:

– Стой! Стреляю!

– Куда стрелять? Не видишь – свои! – быстрее других ответила Аниська.

– Стоять! На месте!

– Заспал гляделки, что ли? – разъярилась Аниська, мигом задрала кофту: – Взаправдашние бабы, не переодетые. – И еще добавила на матерном.

Спрятанный в кустах часовой показался на божий свет. Командирского тона больше не проявлял, ухмыляясь, подергивал головой, непонятно чем больше впечатленный: завернутым коленцем или тем, что открылось под кофтой.

– Да я вижу, что бабы, вдруг, думаю, диверсантки.

– Из плена бежамши, с неволи, – проходя мимо, уже беззлобно бросила Аниська.

Римму ее невозмутимый, немного деловой вид рассмешил, и она, не удержавшись, прыснула. Засмеялись и все остальные. Не поступок Аниськи вызвал их смех. За спиной остался Город, родной, но под завязку набитый врагом. Туман в голове рассеялся, и безнадега улетела вслед за канувшей ночью. Невидимые путы с ног как будто срезал кто.

15

Андрей брел по пояс в воде. Впереди него торил дорогу и искал брод мальчишка лет пятнадцати, из местных. Он встретил его на набережной, недалеко от музея. К музею Андрей вышел случайно, вместе с потоком других беженцев, не успевших перейти реку по Чернавскому мосту. От правого берега к левому продолжали сновать редкие лодки, но их разгоняли самолеты, и Андрей пошел вслед за толпой. Солдат пристроился к кучке местных, твердивших о северной, пока уцелевшей переправе – Отрожских железнодорожных мостах. Беженцы поголовно были с самодельными тачками, заваленными домашним скарбом, вариант с лодками их не устраивал.

Они пробирались по уцелевшей улице, мало пострадавшей от пожаров и бомб. Справа над крышами виднелись купола разоренного монастыря. Навстречу им выскочил такой же поток с тележками, оба загомонили:

– Вы куда?

– А вы?

– К Чернавскому.

– Так его взорвали!

– Как же теперь?

– На СХИ поворачивай, вдоль чугунки к мостам рванем.

– Какое тебе СХИ? Мы только оттуда, там уже немец хозяйничает, мосты отрезал.

– Иди ты!

– Иди сам! Проверь, коль не веришь. Танки вот как тебя видел.

– Так, может, это наши танки-то?

– Может… Попробуй тут разбери впотьмах.

Андрей стал расспрашивать о броде. Ему махнули в сторону реки:

– Найди улицу Дурова, она вниз идет – там, где в реку упирается, водокачка стоит. Возле той водокачки брод был когда-то.

Андрей обежал толпу, пошел вдоль улицы, останавливаясь на перекрестках, выискивая таблички с названиями. В одном месте ему попался указатель «Музей Дурова». «Где музей – там и улица», – решил он.

Похожие, почти единообразные домики с заборами, заросли сирени, цветы в палисадниках и пышные шапки садов. Потом каменные четырехугольные столбы, между ними кованая решетка ограды, затянутая диким виноградом, возле калитки на постаменте – копия античной статуи, богиня с едва прикрытыми тогой бедрами. По бокам от калитки – каменные опоры с навершием круглого освещения.

Двор прекрасен: многоуровневый, с террасами, оградками, балкончиками, беседками, цветниками, бассейном. Во дворе снуют граждане – что-то перебирают, ищут, прячут под одежду, волокут. Та же картина в доме. Мебель тонкая, изысканная, со вкусом. Стен не видно из-за обилия полотен, в углах – скульптуры.

Пара, исполненная в черном мраморе: он на коленях перед ней, вымаливает прощение или просто пристает, она, уставшая от обещаний и его вечных измен, одной рукой уперлась ему в чело, пытается оттолкнуть, вторая рука театрально положена на лоб, голова запрокинута, на лице выражение муки. Оба как есть, голые. В другом углу композиция, один к одному с размерами человека, сделанная из белого камня. У него хитон на голову накинут вроде капюшона, по плечам струится, все тело под собою прячет, но руки открытые. Сидит в массивном каменном кресле, как в чаше, ноги расставил, между ног она, бесчувственная, зажата. Глаза ее закрыты, голова на плечо откинута, вся без одежды. Он своими руками обе ее руки сжимает крепко – не выпустит. В разрезе между волн хитоновых видна его шея, жилистая, худая. И лицо его костяное, едва обтянутое кожей, с надменным ртом, с провалами вместо глаз.

Граждане снимали со стен полотна, прибирали к рукам более мелкие и удобоносимые предметы.

– Не гляди так, солдат, не нужно, – услышал Андрей рядом с собой. – С часу на час немец заявится, не ему ж оставлять.

Андрей бегло осмотрел оставшиеся картины. Увидел небольшое полотно на деревенскую тему, поднял обрывок тяжелой бархатной гардины, завернул в нее холст с золотистой рамкой, перевязал сверток витым шнурком с воланами и бахромой на концах.

На улице совсем стемнело. Андрей дернул за рукав какого-то парня, спросил его имя и про брод. Тот назвался Константином, ответил, что знает место, где можно реку перейти, согласился показать. Правда, пришлось его поуговаривать. Парень твердил, что в темноте реку переходить сложнее, не видно вешек и ориентиров: чтобы нащупать брод, лучше дождаться утра. Потом и вовсе сказал: «А чего вы, дяденька, не переплывете?» Андрей давно ждал этого вопроса, потому совсем не смутился, а наплел заготовленную историю о важных документах, спрятанных в его свертке, которые никак нельзя замочить, о срочной доставке этих документов, о том, что невозможно ждать утра. Не мог же он признаться, что просто не умеет плавать.

Костя осторожно щупал ногою дно, бормотал еле слышно:

– Эх, если б днем, я бы вас в два счета переправил, а теперь не видно. Он, брод, ведь не прямая нитка, у него на середине такой омут, что и с ручками пурнешь – дна не достанешь. Вот тут, кажись, заворот… ох, точно… чуть не нырнул. Теперь вправо, значит, загнем, шагов десять, потом опять прямо.

На берег Костя вывел своего подопечного залитым водою по грудь. Сверток с «секретными документами» остался невредим.

– Ну, бывай, герой, – пожал Андрей провожатому руку. – Родина тебя не забудет. Ты человек ценный, брод нынче вещь нужная. – И внезапно предложил: – Айда со мной! Представлю тебя командиру. Наверняка понадобится на тот берег тайком пробраться.

Костя замялся:

– А что, можно?

Они прошли луговую пойму, в сапогах Андрея противно чавкало. Во тьме замаячили силуэты первых домов. Стали взбираться на дюну, рядом раздался отрывистый окрик:

– Кто идет?

– Свои мы, свои, – вышел вперед Андрей.

– Из какого подразделения? Документы.

Во мраке чиркнула спичка. Огонек выхватил фуражку с темно-синей тульей, где-то сзади, за пределами огонька, мелькнуло еще две головы. Андрей протянул красноармейскую книжку. Снова коротко вспыхнула спичка: строго сведенные брови под лаковым козырьком, рубины лейтенантских кубиков. «Тыловик: кубари на зеленые полевые не успел сменить, козырек суконкой не затянут», – мимоходом подумал Андрей.

– Драпаем, товарищ красноармеец?

– Отступаем, товарищ лейтенант.

– Почему дерзим старшему? Думаешь, если мы с тобой из одного полка, так дезертирство твое прощается?

– Никак нет, товарищ лейтенант, дезертирства не было. Отстал от части, ищу своих.

– Товарищ командир, он не дезертир! – внезапно ожил молчавший до этого Костя – в голосе отчаянная обида. – Он документы секретные несет, он наш.

– Что за документы? Покажите, – вновь чиркнул спичкой лейтенант.

Андрей протянул сверток и с досадным выражением на лице покрутил головой. Лейтенант размотал цветастый шнурок, отдал спичечный коробок кому-то из подчиненных, повертел холст на свету.

– Зинченко, в штаб его проводите, здесь шифровка какая-то, или в подрамнике, может, что-то спрятано, пусть разведка разбирается, – забрал спички обратно лейтенант.

Андрей сообразил, что в штабе будет только хуже, решил тут же сознаться:

– Не надо в штаб, товарищ лейтенант, не документы это…

Лейтенант во тьме цвиркнул слюной сквозь зубы, с презрением выдавил:

– Все ясно, барахольщик. Пацана еще с собой науськал.

– Парень ни при чем, лейтенант. Он кадр ценный, знает, где брод.

– Зинченко, пацана – в штаб, брод нам пригодится. А этого – к сводному отряду. Сам справишься?

– Да чего ты, лейтенант, не сбегу я, – на ходу стал оправдываться Андрей.

– Для тебя – «гражданин лейтенант»! Привыкай теперь, пока не отмоешься, – раздавались вслед напутствия.

Андрей проклинал себя на разные лады. Только теперь обратил внимание на то, что в руках картина. И когда лейтенант успел ее вернуть? С отчаянием хотел запустить полотно во тьму, внутри внезапно екнуло: «Тогда чем мы отличаемся от зверей?» Сбоку тропинки вырисовался конус – пирамидка метр высотою, сколоченная из дощечек: защитный чехол для бакена или какая иная штука для судоходства. Андрей на ходу приподнял ее, бросил на землю холст, небрежно завернутый в обрывок гардины.

– Топай-топай, не останавливайся, – подал голос Зинченко.

Сводный отряд на пути попался первым, Андрея подтолкнули к столу, утонувшему ногами-плитами в траве. На крышке его тускло чадила керосиновая лампа с накинутым сбоку светонепроницаемым чехлом. Андрей обернулся к Косте, виновато улыбнулся ему. Парень смотрел с обидой и отчаянием, хоть и без злобы, на лице его ходили тени от дрожавшего в лампе огонька.

Восседавший за столом гражданский в круглых очках спросил:

– Где оружие потерял?

– В ружпарк сдал. Я посыльный, мне для скорости только вот это полагалось. – Андрей кивнул на висевший сбоку пистолет.

– Не свисти, воин. Связист на столб лезет – и то оружие с себя не снимает. Телефонист кабель по дну реки тянет – тоже с оружием не расстается. А ты, посыльный, побоялся, что оружие тебя затянет? – раздался невидимый голос из темноты.

– Красноармейскую книжку давай, – бросил гражданский в очках, что-то черкнул в журнале, развернул его к Андрею, пальцем показал, где расписаться.

Андрей поставил автограф в ячейке таблицы. На крышку стола перед ним легла винтовка и пачка патронов в промасленной бумаге. В сводном отряде, судя по петлицам, кого только не было. Среди озера пилоток и касок мелькнул танкистский шлем. Большинство в отряде, как и Андрей, вымоченные кто по грудь, кто по шею. Некоторых трясло из-за утреннего холода, иных – из-за скорой атаки.

Перед рядами выступал политрук:

– Вы не предатели, не смертники! Вы все еще солдаты Рабоче-крестьянской армии! Вам дана возможность оправдать себя! Там, в Городе, еще дерутся наши товарищи. С целью улучшить их положение, дать возможность покинуть гибельный Город осуществляется наш удар. Мы оттянем на себя противника, поможем выскочить нашим окруженным братьям.

Отряд повели вдоль берега. Справа проступил остров с поваленными в воду деревьями, за ними каркас бывшего адмиралтейства – череп, расколотый крупнокалиберной пулей. На берегу сложены десятка полтора рыбацких лодок. Отряд молча расхватал их, спустил на воду. В каждую лодку угнездились пять – семь человек. Уключины были обильно смазаны, но одну, видимо, не пробрало. Над притихшей рекой и всей прибрежной местностью она через раз поскрипывала. Политрук что-то передал по цепочке, приказ стали передавать с лодки на лодку, скрип весла прекратился.

Андрей рвал зубами промасленную бумагу упаковки, набивал патроны в магазин, рассовывал их по нагрудным карманам гимнастерки. Узкую протоку отряд переплыл, уперся в берег острова. Лодки подхватили, перевернули днищами вверх, побежали через заваленный каменными обломками остров. Политрук направлял отряд, собирал всех у заросшего камышом противоположного берега. Андрей опустился на одно колено, вместе с остальными осторожно поставил лодку на землю: в метре от них средь камышей болталась волна. Горевший Город отбрасывал отсветы. Неподалеку была видна правая сторона реки: широченный пляж, прозванный местными Капканка; в конце его, наискосок от острова – церковка о пяти куполах и колокольня, наверняка таившая в себе пулеметное гнездо; позади церкви – кривая улочка; вслед за ней вставал высоченный склон. Его бока, заросшие садами, усеянные домишками, казались крепостью, чью стену не взять артиллерией, на чьи склоны не взобраться под вражьим огнем. По пляжу разбросаны фанерные кабинки для переодевания, лавочки, обломки взорванного адмиралтейства. В самом центре пляжа – вытащенный на берег прогулочный катерок. Политрук недолго осматривал правый берег, потом жестом дал добро. К шелесту раздвигаемых лодочными носами камышей добавился людской шепот:

– Куда ж нас такой горстью?.. Пропадем ведь…

Андрей бросил взгляд на реку. Справа от них, в районе подорванного моста, тоже плыли лодки, самодельные плоты, кто-то прыгал по мостовым обломкам, торчащим из воды. Их сводный отряд – это маленькая часть большой группы войск.

На правом берегу одиночный выстрел ругнулся в ответ на тихий весельный плеск. С колокольни, как и ожидалось, заголосил пулемет. Первая строчка из пуль легла далеко от лодок – на мирно дремавший пляж. Потом пулеметные росчерки стали бороздить реку. Гребцы наплевали на осторожность и тишину, отчаянно молотили воду веслами, но перегруженные лодки замерли на месте. Люди прыгали с лодок, уходили с головой под воду, перебирали по дну ногами, и только задранные вверх руки с зажатым в кулаках оружием обозначали их на вскипавшей от пуль реке. Сводный отряд пока молчал, лишь с задней лодки одиноко ответил автомат политрука. Над домами взлетали запоздалые сигнальные ракеты. В реку легли минометные разрывы, посыпались в широкую пойму и дальше на левый берег.

Андрей выжидал. Он видел, как медленно плыла его лодка, но глубины под собой боялся не меньше шальной пули. Гребец позади Андрея вскрикнул, выронил оба весла и склонился на борт лодки. Андрей мельком взглянул на него, следа от пули так и не заметил, оттолкнулся и прыгнул. Вода дошла Андрею до груди. Рядом шли бойцы, река шипела под пулеметным росчерком. Трассеры летели над водой, бились о развалины адмиралтейства, сновали меж камышей на острове, зарывались в реку. Кто-то, двигавшийся рядом с Андреем, вскрикнул и ушел под воду еще живым, забулькала вода, поглотившая крик.

Наконец-то берег, твердый песок. Упасть, укрыться, смешаться, исчезнуть…

Выломленный из песка деревянный грибок: крыша раскрашена пестрой довоенной краской как спинка божьей коровки. Доска в грибке ненадежная, тонкая, тут же брызнула щепой. Скорее перекатиться за этот камень, добрый кусок из стены адмиралтейства, занесенный сюда взрывом. Новая перебежка, новое укрытие – низенький рекламный щиток «Пейте натуральные соки», на нем жизнерадостный карапуз с витыми желтыми кудряшками держал в протянутой руке бокал ярко-кровавой жидкости.

Доска в щитке тоже хлипкая, но один выстрел сделать можно… и бежать дальше, дальше. Вот сюда, под стальное надежное брюхо катерка.

Здесь несколько солдат из сводного отряда. Один из них пожилой, опытный, в полном снаряжении (отступая, ничего не потерял), подкапывает пехотной лопаткой песок, готовит позицию под килем обездвиженного катера.

Андрей осторожно выглянул из-под винта. С лопасти длинной нитью свисала засохшая водоросль. Из низеньких церковных окошек, забранных кованой решеткой, торчали винтовочные стволы, самих людей было не различить. Андрей выстрелил чуть выше торчащего ствола. Ствол вздрогнул, поплыл внутрь церкви, ушел вверх, зацепился за решетку и застыл, никто не высвобождал его. Пули защелкали об днище катера, высекли искры из лопастных винтов. Андрей обернулся в сторону реки, лодок на ней не было. Их перетаскивали по берегу, двигали впереди себя, под слабым прикрытием дощатых бортов подбирались к церкви.

Стрелок из собственноручно вырытой норы крикнул собратьям:

– Как с колокольни бить перестанет, так рвите к церкви! Голосом берите! Их мало, не сдюжат – драпанут.

Он долго метился, но сделал единственный выстрел – пулемет на колокольне онемел. Из-за лодки в полный рост выпрыгнул политрук, вместо клича дал из автомата длинную очередь. Отовсюду нестройно грохнули выстрелы. С высоких пролетов колокольни сыпануло гранатами. Андрей выставил вперед руки, приземлился на них, а потом на живот. Впереди хлопнул взрыв. По ушам стегануло волной, и возник писк – плавный однотонный зуммер подобно звучащему в телефонной трубке.

С левого берега ударила подтянутая за ночь советская артиллерия. Высокий правобережный бугор окрасился оранжевыми сполохами, черно-серыми земляными султанами. Спрессованный давлением воздух вытолкнул в небо шлаковую пыль, стеклянную крошку и прочий строительный хлам, смешанный с немецкой кровью.

Андрей сгреб в ладонь песок, тот утек сквозь пальцы. Осталась только свежая стреляная гильза, горячая от перегоревшего пороха. На дульце ее нанизалось узенькое девичье колечко, оброненное неизвестно кем до войны, – зеркало Венеры, пронзенное копьем Юпитера.

Солдат поднял взгляд, впереди колыхались спины бойцов сводного отряда. По кривой улочке убегали чужие солдаты. Андрей, не вставая, приложился к прицелу, замешкавшийся немец после его выстрела кувыркнулся. Может, кто-то одновременно с Андреем выстрелил в него. Фигуры исчезли за ближайшими домами, пропали в улочках, лишь изредка мелькая в подворотнях.

Андрей зажал пальцами нос, плотно сцепил губы, с силой выдавил воздух. Уши отложило. Огненный артиллерийский вал катился наверх по склону. Долетали фразы находившихся поблизости однополчан:

– Церковь-то к воде как близенько, небось и водой цепляет в широкое половодье.

– К чему ее, правда, впритирку с рекой поставили?

Заметка пятая

С тех пор не знал Город тяжелой вражьей осады. Лишь в окрестностях битвы проходили. Когда новая война с Польшей за Смоленск началась, под стены Борщева монастыря подошел очередной литовский отряд. На помощь братии монастырской прискакали стрельцы из Города, отстояли обитель. В то же лето новая литовская орава появилась в Марковских лесах, была разбита, рассеяна, ушла восвояси без славы и добычи.

Да и крымские мурзы еще долго покою этой земле не давали. На исходе лета 1641 года, когда скирды хлебные не все с полей увезены, пришел тысячный отряд татарский, пожег левобережные деревеньки Боровое и Ступино, на правый берег против самой крепости перемахнул, слободу Чижовку ограбил. Посланные по уезду дети боярские составляли казенные акты, за сухими буквицами которых – слезы и боль: «У попа Владимира взяли сына… у Лари Рудакова срубили крестьянина Ананю, да ево ж крестьянина Карпика взяли в полон… атамана Юрю Дочкина, да дочерю ево девку Марю, да племянницу ево девку Катерину взяли в полон живых».

Отбивали полоненных донские казаки, кто хотел, селился в их станицах, женский пол шел в казачьи женки, иные уходили на север – в родные отчины. Назад возвращались многие за выкупные деньги, собранные по всей стране особым «полоняничным» налогом.

В следующие года вдоль рек и оврагов непролазных протянулась черта засечная. От городка к крепости, от сторожи к острогу встали рогатки, дозоры, завалы и засеки. Выткали стрелецкие да работные люди длинный «пояс Богородичный», и укрыл он государство от южного неспокойного со-седа.

Скоро и порубежье отшагнуло, раздвинула Москва границы: уже не донской берег ее край, а днепровский. Черкасы, что грабить сюда налетали, теперь с покорной головой, в ожидании милости пришли, с просьбой жить мирно и хлеб растить, креститься по православному без оглядки на пана и служить русскому царю.

Во все времена войско стрелецкое в женской стихии нужду терпело. Тогда у казаков донских стали полоненных ногаек и черкешенок покупать, крестить их по русскому обычаю, в жены брать. На стыке оседлого и кочевого миров мешалась кровь степняка со славянином, москаля с хохлом, кавказская черноокая смуглота разбавлялась суздальской и волынской васильково-льняной синью. В плавильном людском котле ковался новый народ.

16

День начался с боя у Чернавской дамбы. Ударившая с левого берега артиллерия нагнала страху на сонных, не подготовленных к бою немцев, только вечером занявших эти кварталы. Два полка НКВД взобрались на обрывистые утесы правого берега, выдавили противника с улиц Степана Разина и Пролетарской, очистили Первомайский сад, Петровский сквер, вышли к вокзалу. Горели от взрывов гранат и бутылок с зажигательной смесью легкие танки, были захвачены первые пленные. Сбитого с толку врага погнали дальше, по Кольцовской, Никитинской, столкнули у стадиона «Труд» на Комиссаржевскую. Костяк одного из полков волной катился по центральной улице – проспекту Революции. Часто доходило до рукопашной, и нигде враг ее не выдерживал. Роты вынеслись на главную площадь Города, залпами и криками отсалютовали статуе вождя. Освободили Пушкинскую и Дзержинского, пересекли Володарского и Маркса.

Путь чекистов не был стремителен, приходилось спотыкаться, встречать очухавшегося противника, замирать и делать передышки. К двум часам пополудни головные взводы застряли на улицах Краснознаменной и Кирова. Перескочить 20-летия Октября, ведущую к ВОГРЭСовской дамбе, и отрезать застрявшую на левом берегу немецкую группу сил уже не хватило. Враг оклемался, подтянул от донских переправ танки, в небе появились штурмовики. Ответить на эти действия чекистам было нечем, но карты смешать удалось. Было выиграно время – целые сутки, так нужные для подхода резервов.

Враг наметил на это число окончательно овладение Городом, планировал провести утром атаку с двух сходящихся направлений. Ночной бросок чекистов опередил их, на полдня выбил из седла.

Далеко за пределами Города и на ближних, еще уцелевших станциях – Боево, Отрожка, Графское – выгружались свежие эшелоны, подтянутые из сердца страны. Алтайские, уральские, поволжские и сибирские дивизии постепенно вступали в битву за Город, подставляли плечо отчаявшемуся товарищу, воскрешали смелость бодрой ухмылкой, шуткой-прибауткой, новеньким оружием, еще хранившим тепло и запахи конвейерной ленты. Не пуганые, не стреляные, зато свежие и не отчаявшиеся подкрепления прибывали в Город.

На левом речном берегу солдаты с ночи копали окопы. Параллельно реке расползались траншеи и траверзы, капониры, зенитные ячейки, щели пулеметных гнезд. Горбились свежие брустверы, поблескивала новой сталью натянутая трехжильная струна с колючими усами, везли бревна для блиндажей, на скорую руку в промоинах укладывали ящики со снарядами – укрытий для них пока не было.

Новобранцы ночью увидели правобережный Город – он до сих пор горел. Теперь рассветало и становилось непонятно, какой же Город более страшен: ночной, мрачный, освещенный пожарами или этот – рассветный, обнаженный и страдающий.

Пыл у новобранцев улетучился, на смену ему пришел наигранный задор: вот чем нас встречают? Так мы назло будем улыбаться, вопреки. И шутить не прекратим, и анекдот ввернем. Было б можно, и песню затянули, как в колхозном поле бывало или на субботнике. А нельзя песню? Тогда стих в голос прочтем:

Нам не дано спокойно сгнить в могиле – лежим навытяжку, и, приоткрыв гробы, мы слышим гром предутренней пальбы, призыв охрипшей полковой трубыс больших дорог, которыми ходили.

Мы все уставы знаем наизусть. Что гибель нам? Мы даже смерти выше. В могилах мы построились в отряди ждем приказа нового. И пусть не думают, что мертвые не слышат, Когда о них потомки говорят.

В сторону чтеца поворачивали головы, приостанавливали работу, кто-то, хмыкнув, продолжал копать, кто-то так и стоял, дослушивая стихотворение до конца. Двое бывших студентов смотрели заинтересованно, даже оценивающе. Когда чтец закончил, один из них спросил:

– Чьи стихи?

– Фамилия поэта вам ни о чем не скажет, – без гордости ответил чтец.

– Твои, что ли?

Чтец только многозначительно хмыкнул. Рядом с ним рыл траншею солдат по фамилии Рожок: маленький, юркий, языкастый матерщинник. Он вытащил окурок изо рта, посмотрел на выкинутую землю, словно отмеривал, сколько осталось копать, между делом позвал:

– Володя!

– Чего? – Чтец отвлекся от работы, он снова ждал вопросов о поэзии.

– Пойдем яйца колоть?

В не до конца вырытой траншее возник смех. Чтец не обиделся: бодрость товарищей дороже, за нее не жаль пострадать. Работа в тишине длилась недолго, опять начали говорить тихо, почти про себя, но это бормотание воспринималось как вызов. Находившиеся неподалеку соседи прислушивались, иногда поддакивали, вступали в перепалку, спорили.

– Ведь сколько людей посогнали, сколько требуется техники, одежды, харчей. Этой бы техникой черноземы поднять. Только-только жизнь началась, только хлеба вдосталь стало, только магазины от товаров разбухли…

– Не гуди, старый, легче от того не сделается.

– Из зависти, не иначе. Поперек горла мы им со своим коммунизмом, вот и хотят извести нас, – жаловался пожилой мужчина.

– Кончай ныть под руку! С работы сбиваешь.

– Чего ты, Николай? Крайнего нашел, что ль? Тебя собьешь. Ты и так лопату земли кинешь – и смолишь по пять минут.

– А ты мои перекуры не считай. Надо мной и так счетоводов хватает: и взводный, и ротный, и комбат.

– Комиссара забыл, – вставил чей-то угрюмый голос.

– Вот-вот, комиссар. Дирижеров над нами невпроворотно, еще ты на голову сесть удумал.

– Фу-ух… дирижеров над нами только двое: Сталин и Гитлер-крысеныш, – подключился четвертый участник.

– Один над нами дирижер, – философски молвил пожилой солдат, с бормотания которого и разгорелся спор.

Когда окружающие оторвались от рытья и посмотрели на него, солдат ткнул большим пальцем в небо, будто в протекавшей бочке дыру заткнул:

– Он для того нас и завел, что скучно Ему, а так хоть кино про войну посмотрит.

Кто-то молча переваривал услышанную мысль, кто-то даже глянул в поднебесье, словно ожидал увидеть там плакат с надписью: «Да, старик прав, только для этого я вас и породил». Потом сосед пожилого солдата с презрением плюнул на землю:

– Вот не разберу я тебя, старый. Вроде и сознательный ты, даже орден трудовой имеешь, а как ляпнешь иной раз… Ну к чему ты «его» сейчас помянул?!

Пожилой боец, махнув рукой, продолжил молча копать.

Студенты-филологи, растревоженные услышанным стихом, тихо переговаривались на своем конце траншеи:

– Если б у тебя возможность была одно чудо сотворить, ты бы чего заказал? Подожди! Варианты «победы» и «мира» не считаются – банально, мы все сейчас этого ждем.

Напарник задумался. Было видно, что желание его созрело задолго до этого вопроса, но оно сокровенное. Он помолчал, наконец решился:

– Булгакова воскресить. Усадил бы его за стол и велел: «Заканчивай «Белую гвардию», бездельник. Я хочу увидеть трилогию».

– Близко, но не то! Хотя я в тебе не ошибся, – торжествовал его товарищ по мечтам. – А я бы хотел найти неизданную рукопись Гоголя, что-нибудь украинское, в духе «Вия» или «Бульбы». На худой конец, продолжение «Диканьских вечеров». Я бы не понес их тут же куда следует, я бы первым их изучил, до самой до последней запятой, написал бы с десяток научных работ и только потом показал миру.

К студентам незаметно подобрался чтец Володя:

– А я бы мечтал беспрепятственно путешествовать во времени и возвращаться в наши дни. Уговорил бы Булгакова и Гоголя дописать то, о чем вы тут напридумали. Имел бы счастье увидеть Толстого и Пушкина, нашел бы способ, как с ними познакомиться. Потом вернулся бы и составил лучшие биографические сборники.

– Ну, коллега, ты нас всех уделал, – протянул руку первый студент.

– Володька, так ты тоже филолог? – спросил второй, ухватив свободную левую ладонь своими черными от земли руками.

– Да нет, я просто литературой увлекаюсь… люблю ее.

– А стих-то твой все-таки?

Было заметно, как Володя ведет внутреннюю борьбу: ему хотелось взобраться на невидимый пьедестал, хотя бы перед этими двумя, единственными ценителями из всей его роты, но природная честность не давала солгать.

– Не совсем, – выдавил он неуверенный компромисс вместо правды.

Поблизости загудели моторы полуторок, солдаты отвлеклись, Володя облегченно выдохнул. Мимо катила зенитная батарея. В пропыленных кузовах под брезентовыми чехлами угадывались очертания пулеметов, торчали головы в касках, скромные косички прыгали на тщедушных плечах. Новобранцы провожали их взглядами, кое-кто сальными, но в основном сострадающими. Грузовики отъехали настолько, что рев моторов не мешал различить человеческую речь. Рожок обратился к сержанту, который был кадровым, имел медаль за Зимнюю войну и неколебимый авторитет:

– Сержант, рассказал бы про Финскую.

– Верно, расскажи, сержант.

– За что медаль получил?

– Поделись опытом, в бой скоро, авось что нужное подскажешь, – посыпались со всех сторон просьбы.

Они знали: сержант не из болтливых, пару раз уже просили его, он каждый раз отмалчивался или говорил: «То была другая война, с этой не сравнимая». Сегодня что-то изменилось. Сержант воткнул пехотную лопатку в бруствер, полез за кисетом, без угрозы напомнил:

– Работу не прекращать, и так услышите. Про медаль хотите знать?.. В феврале, перед самым перемирием, как раз Линию прорвали, наш батальон далеко вперед ушел, к ним вглубь. Почти от своих мы оторвались, финны нас отрезать могли даже. Наш взвод пулеметный в воронку от пятисотки усадили – правый фланг прикрывать. Три пулемета, пятнадцать человек. Мы по радиусу «максимки» выставили, круговую оборону заняли. К двум часам окопались, а в три ночи финны полезли. Командира сразу ранило…

– Шухер, сержант, старлей какой-то идет!

Сержант неторопливо выбросил окурок, выдернул лопату из земли. Незнакомый командир приближался, по сторонам и в лица бойцов не смотрел, тщательно изучал земляной выброс. Иногда он останавливался, ковырял землю сапогом, нагибался, разминал комья в пальцах, что-то находил, протирал тряпочкой и складывал себе в планшетку. Бойцы останавливали работу, кивали на чудака, толкались локтями, шептали:

– Хворый, наверное? Война заела…

– Контуженый.

– Не похоже. Гляди, с понятием: сержанта увидел – в ответ козырнул.

– Не шпион ли?

– Я его знаю, он из разведотдела.

– У этого чудовины больше, чем у того, что только что стишки читал.

В голове у старшего лейтенанта бегали мысли: «Так-так-так, вот еще один, посмотрим, точно – бронзовый век. Керамика характерная, ни с чем другим не спутаешь, такая же, как и на соседнем участке. Поселение, однозначно. Пойма реки, терраса удобная. На правом высоком берегу вполне может быть курганный могильник. Не сегодня завтра туда идти в бой. Артиллерией все перепашем, да и немцы окопов понароют».

За плечами у начальника разведотдела лежал крупный археологический опыт: пять лет мелитопольского института, год ленинградской Академии наук, два года исследовательской азово-черноморской экспедиции на Каменную могилу и открытие трех десятков новых уникальных плит с петроглифами. По большому счету молодой ученый В. Н. Даниленко и был первооткрывателем этого природно-исторического памятника – советского Стоунхенджа. Да и само увлечение археологией началось со знакомства с выросшим посреди степи каменным островом. С малых лет в сознании будущего ученого появился живой интерес к археологии. Каменная могила, возвышавшаяся за околицей родного хутора Даниленко, указала ему путь в науку. Для того он и тратил свои молодые годы, корпел над книгами, ходил по кабинетам, выбивая научную экспедицию к родным, тревожившим его местам.

Работы продолжались до лета сорок первого года. Потом одежду археолога пришлось сменить на военный китель. С ноября прошлого года бывший археолог Даниленко – ленинградский ополченец. В апреле года нынешнего угодивший в ногу осколок отправил его на госпитальную койку. Теперь новый фронт. Знание языков и исследовательские навыки привели бывшего археолога в разведку.

– Как ваша фамилия, сержант? – спросил Даниленко, оторвав взгляд от керамики.

Ковалев назвался и приложил руку к пилотке.

– Мне нужно попросить вас. Необходимо, чтобы солдаты копали траншею по строгой схеме: снимали не более половины штыка и вычищали дно ямы. Я должен проследить стратиграфию. Если будут попадаться крупные осколки гончарной посуды, вот как этот, или кости животных, складывайте их в одно место, я приду и заберу. Особое внимание бронзовым вещам: украшения, обломки ножей и прочих инструментов. Вот поглядите, что я нашел у ваших соседей.

Даниленко достал из планшетки окисленную черно-зеленую пряжку от ремня.

– Следите, чтобы солдаты не прикарманивали такие вещи, материальной ценности они все равно не несут, а для науки могут быть полезны.

Подняв на сержанта озабоченный взгляд, Даниленко прочел в его глазах недоумение. Ничуть не смутившись, продолжил:

– Война не продлится вечно. Все это, – ученый обвел рукой траншеи, – преходящее. Человеком надо оставаться даже теперь.

Потом он похлопал какого-то солдата по плечу, попросил его освободить окоп, сам влез на его место, выбросил разрыхленную землю и, достав чистый лист из планшета, принялся рисовать одному ему понятную схему, часто поглядывая на стенку окопа, сверяясь с напластованием ушедших эпох. Сержант аккуратно заглянул на дно окопа, вверху листа удалось прочитать: «Поселение эпохи бронзы Отрожка-1».

17

Бой за Подгорное, длившийся, не стихая, шестьдесят часов, закончился…

На бордовых углях догорающей избы мы с Ревичем и Шаповаловым варили картошку, выкопанную в огороде.

Илья Шатуновский. Очень хотелось жить

Не затихал бой на левом берегу, в районе Придачи. Вчерашний день Вилли безвылазно провел на башне, откуда видел подрыв Среднего моста и бой на окраине рабочего поселка. Из-под кровли со шпилем наблюдать за боем было безопасно, но неинтересно. Лучше оказаться в тех домах, где ребята из противотанковой батареи втащили на верхние этажи бараков свои пушки. Атака русских через голый пустырь захлебнулась, к паре дымивших машин прибавились еще три свирепых на вид чудовища. Малыш снова проклинал себя за то, что напросился пулеметчиком на эту осточертевшую башню. Хотелось туда, где стреляют. Вилли подремывал, откупоривал коробки с сардинами, мочился со смотровой площадки на жестяную крышу.

Под вечер пришло известие о скором выводе из Города подразделения. Ходили слухи, что их перебросят на юг, к Волге. Вилли прогуливался на пятачке смотровой площадки и довольно потирал руки, предчувствуя новые горизонты.

Гораздо оживленнее проходил бой на правом берегу. От Среднего моста еще в сумерках поднялась пальба, полезла вверх по склону, с рассветом вышла на ровный участок Города и покатилась к его сердцу, опасно подползая к тылам, к тому месту, где дамба от ВОГРЭС сливалась с широкой улицей 20-летия Октября.

Ближе к полудню слух об отходе подтвердился приказом. Кусок левого городского берега держать не было смысла: железнодорожная ветка на юг отрезана, станция выведена из строя. Осталось только расправиться с городским мостом через реку. Благо русские сами помогли в этом: взрывчаткой мост обложен на совесть.

Стали скрытно уходить из занятых кварталов. Русские поутихли, атаковать больше не пробовали, вчерашних подбитых танков им хватило. Вилли уходил с башни одним из последних. Пустынный левый берег оставался за спиной почти таким же, каким встретил его полтора дня назад.

Мост остался далеко позади, и от него полыхнуло пламенем. В воздух полетели огромные бетонные глыбы, в воде тонули гигантские железобетонные пролеты. Методично рвались заряды, взламывая перепоясанное трамвайными рельсами дорожное полотно. Водяная пыль быстро осела, частично прибив пыль строительную. Из реки торчали увечные клыки бетонных опор.

Все это случилось вчера вечером. Батальону Вилли дали выспаться, накормили горячим ужином, был даже алкоголь. В лагерь завезли море воды, так что удалось устроить постирушку и побриться. Над северной частью Города перестреливались орудийные стволы. Отдыхавшие солдаты ждали приказа о переброске на юг, сами перебрасывались шуточками, проявляя при этом браваду:

– Зачем нас снимают? Кажется, работы еще полно.

– А мне здесь не нравится: нет места для маневра, в поле лучше.

– Не скажи, позавчерашний бой мне понравился! Влетели на мост, разогнали насекомых. Если б дали подкрепление, мы бы всю левобережную часть взяли. Я видел с башни: Город на левом берегу крохотный.

– Брось, Вилли, двумя ротами не заняли бы.

– Не веришь? Спроси у Гуннора.

– Гуннор, чего молчишь? Что скажет гордый потомок викингов?

– Викинги немногословны.

– Хэй, парни, я слышал, что на юг нас пока не бросают. Соседям нужна помощь.

– Хо-го, прийти на выручку «Великой Германии» – это дорогого стоит.

– Куда на этот раз?

– Какое-то село на севере уже два раза переходит из рук в руки.

– Выходит, идем в третий, счастливый раз.

Роту поместили на грузовики, которые запылили мимо неостывших боевых полей. Дымили воронки и не до конца сгоревшие танки, стлался удушливый чад над землей, нагоняло ветром от Города смог пожаров. Грузовики обогнали колонну велосипедистов, тоже спешивших на выручку завязшей «Великой Германии». Солдаты останавливали велосипеды, приветливо махали руками, понимая, что не им первым идти на штурм упорного села. Один наездник разогнал свою машину, на ходу упершись в раму, сделал стойку на руках. В едущих мимо кузовах одобрительно загалдели, зааплодировали, кто-то пронзительно свистнул. Акробат, подбодренный овациями, несколько раз раздвинул ноги циркулем и сомкнул их вновь. Велосипед все это время продолжал ровно катиться.

– Каков молодчага! – обернувшись к своим, похвалил велосипедиста Вилли. – Циркач!

Перепаханное поле закончилось. Слева показалось узкое продолговатое озеро, за ним – заболоченная пойма. Грузовики встали в лощине, кругом было не протолкнуться от людей и техники. По изможденным, покрытым копотью лицам было понятно: многие только что из боя.

– Ну, как там? – спросил Вилли у небритого солдата.

– Задница! Проклятая русская задница.

Вилли оглядел его помятую фигуру, ссутулившуюся спину, презрения своего скрывать не стал:

– Не хнычь, ты же эсэсовец.

– Сейчас сходишь туда, погляжу, как сам захнычешь.

– Я только ночью из боя, лазил на левый берег.

– Похвались, похвались… напоследок.

Рядом кто-то взахлеб рассказывал:

– Русские очухались! Или к ним подошли резервы. Солдаты свежие, непуганые, в атаку идут бойко. Минометчики у них – сила. Сразу отсекли нас от танков. Мы отступили.

– Где их минометы? Успели засечь?

– Может, за домами на левом фланге или за селом. Оно огромное! Мы полдня оборудовали его для обороны, а они выбили нас и теперь пользуются нашей работой.

Взводные фельдфебели сзывали людей, ставили задачи. Пробежала минометная рота, громыхая трубами и плитами. Лязг оружия, клекот гусеничных траков, бронзовый блеск снаряженных лент, разноцветное сверкание трассирующих, зажигательных и бронебойных пуль. Короткие команды, секундная тревога перед началом броска.

Вперед-вперед! К тем домам. Оттуда стреляет пулемет, веером расходятся невидимые трассы, буравят воздух, взбивают пыль, прореживают ряды собратьев. Перебило обе голени у Дитера, вывело из строя Эриха. Вот сюда, под кусток. Скорее раздвинуть ножки своего «малыша», подать голос. Черт, какой упорный, не затыкается. Уселся за железным щитком, прикрылся им… Если б не щиток, ты получил бы свое. Будь ты проклят со своим пулеметом! Дай хоть ответить, дай поднять голову!

Позади огрызнулись танки. Со второго залпа погасили полыхавшее пулеметным огнем окно. В воздухе противно засвистело – жива пока минометная батарея русских, о которой наслышаны. Мины разорвались в неприятной близости от танков. В ответ откуда-то из тыла засвистели мины, началась минометная дуэль. Пронеслась пара штурмовиков, покачала крыльями: «Держитесь, парни, сейчас всыплем коммунистам» проутюжили сердцевину села, сделали еще заход, прошли по передним кварталам, рассыпали зажигалки, заполыхало пожарище. Если русские теперь не убрались – им же хуже.

Вилли вскочил, дал от пояса длинную злую очередь. Он побежал, кляня на ходу все и вся. Промелькнули передние безлюдные дома, выскочил на широкую улицу. Палисадники с молодыми вишенками, резные окошки в огне, вздутая пузырями краска непонятного оттенка. Сквозь гул горящего дома звучал пронзительный вопль раненого. Выброшенный из дома взрывом обрубок человеческого тела, облепленный песком глаз с ниткой сухожилия на конце.

Село и вправду огромное. Из-за озера крыш торчит громоздкий купол с крестом, высоченные заборы, огороды чуть не в полгектара, дворы, в которых заблудишься средь сараев, курятников и хлевов. Не поймешь, как тут обороняться. Фельдфебель гонит дальше к задворкам, на самый край деревни – там и будет оборона. Черт, когда же оно кончится… Сердце выскакивает… Снова этот купол… Один лист на обшивке будто б оторван. Ах, дьявол, да там снайпер! Как он туда взгромоздился? Фельдфебель в пыли…

Вилли грохнулся за колодезный сруб, позади треснула пара автоматных очередей, хлопнула граната. Оттуда же донесся истеричный крик:

– Русские с тыла!

И тут уж пошло в разнобой:

– Обходят! Обходят!

– Назад! Отступаем!

Вилли так и не узнал, обошли их русские с флангов и появились в тылу или просто притаились до времени в оставленных, незачищенных домах, а теперь ожили. Ему было не до этого. Он пробежал половину улицы, увидел, как из двора выскочили трое русских, огромных и злых, как медведи. Вилли скользнул в открытую калитку, зацепился длинным стволом пулемета за столб, выронил оружие. Во дворе сорвал каску, трофейный ремень с пистолетом и планшеткой с картой, выбросил из голенища штык-нож, которым собирался отрезать косу первой попавшейся рыжей девке (желание такое – чтобы непременно рыжая была), обхлопал карманы – нет ли в них чего лишнего, вредного. Толкнул дверь сарая, она поддалась. Вилли скользнул в полумрак. В углу встрепенулся кто-то и тут же затих. Должно быть, живность: коза или овца. Вилли поискал, чем припереть изнутри дверь, увидел залепленную навозом совковую лопату. Сердце от страха вылетало, руки тряслись.

Под потолком было прорезано крохотное окошко, затянутое паутиной и налипшей соломой, из него падал тусклый свет. Вилли разглядел в углу группу притаившихся местных – женщин с детьми. Они глядели испуганно: чего ждать от врага, у которого глаза полезли на лоб и которого колотило, как от приступа малярии? Малыш Вилли подполз к ним на коленях, полушепотом затараторил:

– Во имя Бога – помогите мне! Спрячьте где-нибудь… Я отблагодарю, я не забуду! К вечеру наши опять будут здесь! Клянусь: вам не сделают ничего плохого! Я не позволю никому вас обидеть, я заступлюсь, чего бы мне это ни стоило.

Он в молитвенной просьбе вздымал руки и только теперь заметил царапину на своем запястье.

– Прошу вас – помогите! Я ранен… укройте меня где-нибудь.

Они понимали, о чем он просил. Одна из женщин не выдержала:

– Расступись, бабы, нехай он в середину сядет. Я мигом.

И, убрав лопату от дверей, выбежала на улицу. Там еще продолжалась перестрелка, перекликались на русском языке, бой затихал. Женщина через минуту вернулась с запасным платком и платьем в руках.

– Скидывай мундир! – приказала она тихо.

Вилли потащил через голову китель, расстегнул брючный ремень, сорвал с шеи овальный жетон, ухватив сапоги за пятки, стащил неразношенную обувь. Женщины сворачивали его форму и хоронили в соломе. Он остался в одних кальсонах, не без помощи баб влез в платье, кто-то сноровисто замотал его платком по самые брови.

– А чего, может, и не заметят? – приговаривала та, что принесла одежду. – Морда гладкая, бритая. Молодой. Немного на дивчину похож. Ты только слышь, фашист, на наших-то сильно не гляди, глаза от земли не поднимай, а то выкупят тебя, пропадешь.

Перестрелка совсем отдалилась, уползла туда, где часом раньше начинался бой, возможно, последний для Вилли.

«А сутулый оказался прав: хвалился я напоследок, – подумал он. – Господи, выведи меня отсюда!..»

Возле сарая послышался топот, скрипнула щелястая дверь.

– Есть кто?

– Мирные тут, мирные.

– Фашистов нет?

– Нету, родимый, только мы здесь.

– Из сарая пока не выходите, по деревне много недобитков шляется. Ловим.

– Как скажешь, родимый.

Дверь захлопнулась. Вилли не мог оторвать взгляда от земли, боялся смотреть на своих избавительниц, боялся заметить жалость и сострадание в их глазах. Они шептались между собой, обсуждали. Один раз сунули под нос кружку воды, он с жадностью выпил. Так подошел вечер. Бой не начинался.

Из сарая на разведку вышла одна из баб. Вернувшись, сказала:

– Чего сидеть? Давай расходиться, не ночевать же здесь.

– Верно, соседки, айда по домам.

– А жильца куда денем? Кто на постой возьмет?

– Беды с ним хватишь.

– Найдут, скажут – шпиенка, врага укрыла. К чему такое лихо?

– Айда те, бабы, а он пусть тут сидит, сам свою судьбу решает. А найдут если, так не наша печаль, мол, зашел и укрылся – мы его не видели. Где платье взял – не знаем, может, на веревке сохло.

Вилли понял, что его бросают. Вслух просить больше не решался. Теперь он с мольбой шарил глазами по лицам женщин, искал в них сострадание. Так ничего и не найдя, он сдавленно заскулил, ухватился за кофту той женщины, что принесла ему одежду, засеменил следом, поглаживая ее плечо. Она взяла его ладонь, злобно прошептала:

– Пойдем, дьявол. Куда тебя денешь…

На улице дотлевали пожары. Дома стояли вразброс, огонь не выжег село целиком. Чадил танк с откинутыми крышками люков. Возле правой гусеницы лежали два трупа, у одного Вилли рассмотрел на пальце печатку с фамильным гербом, Железный крест на комбинезоне. И лицо его было породистым, злым перед смертью, оскаленным и недовольным. Местные мужики в гражданском стаскивали трупы. Так совпало или было неприятной правдой, но Вилли видел в основном мертвецов в сине-зеленой форме, такой же, что лежала сейчас скомканной в ворохе соломы. Русские попадались только живыми. В одной группе происходило интересное, там даже посмеивались:

– Что ж ты, тетеря-ятеря, орденоносец, вон и награда у тебя, а как дурак попался?

– Воевать наскучило, вот и вышел к нам.

– Я б на тебя глянул, много ль ты навоюешь в окружении. Немец жить хочет, потому руки и поднял.

– Знатный немчик, с медалей.

Вилли невольно скосил в ту сторону взгляд. В окружении русских стоял солдат с наградой «За зимнюю кампанию». Вилли поднял глаза от награды к лицу солдата. Тот почувствовал сторонний взгляд, тоже всмотрелся в лицо проходившей мимо русской «девушки» и узнал Малыша Вилли. Уголки губ Гуннора дрогнули в презрительной ухмылке.

– Гляди, еще косоротится, вошь. Брезгует нами, что ли? – загалдели русские.

– Известно – ариец, голубая кровь. Куда нам…

– Будьте любезны, барон фон-ден-Пшик, пожаловать в русский плен, – в позе официанта картинно приглашал Гуннора молоденький хлопчик.

Баба завела Вилли в сени, негостеприимно кивнула на табуретку, пробежалась по двору, проверила хозяйство. Вернувшись, стала жестикулировать и терпеливо объяснять:

– Как стемнеет, солнце сядет, понимаешь? Ночь как настанет – иди к своим. Понимаешь? К своим, откуда пришел. Туда, в ту сторону.

Темноты пришлось ждать долго. Женщина принесла один раз кружку молока, положила на стол тощий ломтик хлеба. При этом бормотала недовольно, наверняка жаловалась на небогатые времена военной жизни. Вилли с ужасом смотрел на опускавшиеся сумерки.

Что будет? Как я дойду? Любой русский обратится ко мне посреди улицы, а я не смогу ответить. Пожалуйста, не выгоняй меня, избавительница! Ты многое можешь, спаси меня еще раз.

Женщина в сердцах плюнула на его просящие взоры:

– Щеня мелкое! Чего тебя, обоссуна, на войну взяли?!

Она опять взяла его за руку, повела задворками неизвестно куда. Долго водила, петляла, пару раз повстречался патруль, их окликали, она объясняла, уговаривала часового пропустить, шла со своей обузой дальше. Наконец пробрались к берегу озера, и только тут Вилли понял, где свои, где чужие. Женщина для верности показала ему путь:

– По-над-вдоль бережка пойдешь, авось не попадешься. Ступай, паразит, наморочилась с тобою.

Вилли встал на колени, поймал ее руки, прижал к своим губам и повлажневшим глазам. Она порывисто освободила ладони, в сердцах замахнулась на него, снова плюнула, отвернулась и хотела уйти, но внезапно перекрестила его наклоненную голову.

– Ну, ступай же…

Вилли торопливо пошел вдоль кромки воды, ощупывая босыми пятками прохладу озера, такую же ласковую, как натруженная ладонь провожавшей его крестьянки. Он понимал, что напрямую к своим ему не пройти, а потому, когда кончилось озеро, Вилли свернул к заболоченной пойме, надеясь, что окопов и часовых в секретах здесь пока нет. Слева взлетали ракеты, добивали своим светом в эту слякотную низменность. Вилли замирал, скукоживался, часто вставал на четвереньки и падал на живот. В бледном свете опадавшей ракеты замечал жирных пиявок на щиколотках, поначалу пытался отрывать их, потом смирился, бросил.

Под утро болото закончилось, но позиции так и не обнаружились. Бой здесь тоже был, коптили подбитые танки. Вилли наткнулся на труп. Солдатские чистые погоны, нашивка СС в петлице, рост примерно подходящий. Только в ноге вырван добрый кусок мяса, штаны сильно располосованы и залиты кровью. Вилли стал высвобождать закоченелый труп от одежды, один рукав пришлось надорвать. Штаны оказались мокры не только от крови, перед смертью у погибшего отказали все внутренние клапаны. Вилли обрядился в лохмотья, пошарил вокруг в поисках оружия. Рука нащупала портупею, такую же точно, как была у него, с таким же трофейным пистолетом.

Перед глазами промелькнули последние дни. Внутри у Вилли дрогнуло, булькнуло, заклокотало. Он стал тихо всхлипывать. Потом судорожно расстегнул кобуру, взвел курок, приставил трясущийся ствол к голове, зажмурил глаза, весь сжался. Ствол плясал на виске, противно скреб кожу. Вилли убрал оружие, перевел под левый сосок, рука все еще неспокойно играла. Он колебался с минуту, потом упер ствол себе в растопыренную ладонь и нажал на спусковой крючок.

…Через несколько дней Малыш Вилли выслушал приговор военно-полевого суда: «Ефрейтор Вольф признается виновным в умышленном членовредительстве, дезертирстве и самовольном оставлении поля боя, подлежит разжалованию и после излечения в полевом госпитале – отправке в штрафную роту».

18

Кругом бардак… Многие уже стали не девушки, я их не обвиняю, но ведут себя с достоинством, как Тоня П.

Она женщина с гражданки и вряд ли позволила что на фронте.

Но большинство все же еще девушки.

Из дневника снайпера Розы Шаниной

Пока пригородное село переходило из рук в руки, не стихала пальба и в самом Городе. Правый берег затянуло перегоревшим пороховым выдохом. Весь день среди разрушенных кварталов давила то одна, то другая сторона, возникали «слоеные пироги» – в окруженных домах оставались зажатыми упорные чекисты. В это же время отдельные группы немцев просачивались к Отрожским мостам.

Четвертые сутки танкисты не сдавали западную окраину – район мясокомбината. В угольных ямах стали скапливаться немецкие гранатометчики, по одному выбивать укрытые за мощными стенами танки. Под вечер обе танковые бригады решили идти на прорыв. По отдельности и группами выбирались из тесных кварталов танки с пустыми отсеками боекомплектов, на последних литрах горючего. К каждому танку был прицеплен омертвевший грузовик с высохшим баком и кузовом, до краев набитым ранеными. Одной машине даже примотали крыло от сбитого бомбардировщика, и на плоскости крыла ехали несколько искалеченных, но еще живых бойцов.

На танкистов охотились незваные гости, успевшие за короткий срок стать хозяевами в Городе. Угол 20-летия Октября и Девицкого выезда загромоздило десятком подбитых советских машин. Они теряли гусеницы, слепо наползали друг на друга, сталкивались и останавливались. Из умело устроенной засады их расстреливал одинокий немецкий охотник. В вечерних сумерках следующего дня остаткам двух бригад удалось выйти к своим: техника была выбита на семьдесят процентов, из личного состава осталась только треть, и то из нее половина – раненые.

Те же четверо суток не стихали бои на речном берегу у деревни Шилово. Насмерть стояли здесь, и лишь под вечер четвертого дня с шиловских холмов скатились в реку несколько раненых бойцов, остальные полегли.

На исходе дня правым берегом овладел враг. В очередной раз немцы отбили Подгорное, вышли к «северным воротам» Города – Задонскому шоссе, подавили последние очаги сопротивления в центре, проскочили северную окраину, без боя заняли сельскохозяйственный институт, вышли к железнодорожным мостам. Район СХИ был высшей точкой в окрестности и доминировал над левобережным и правобережным Городом. На плечах отступающих враг попытался выскочить к мостам, но здесь угнездилась зенитная батарея, спугнувшая немцев. За короткие дни противостояния по обеим сторонам Отрожских мостов успели вытянуться траншейные траверсы, распустила четырехгранную проволоку колючая завеса, выросла пара дзотов. С ходу, как мост на ВОГРЭС, эти позиции было уже не взять. Перестрелка стихла только с наступлением темноты.

Этим вечером голос диктора по берлинскому радио заявил о полном захвате Города. На самом деле бои за Город только начинались.

Следующий день выдался спокойным против четырех предыдущих дней. В Городе постреливали – добивали в развалинах чекистов, выходили из тлеющей городской преисподней раненые танкисты и пехотинцы, немецкой авиации никто не выписал в этот день выходной. Но все же это было затишье, оба берега знали – недолгое. Враг, стянув в Город танки и штурмовые орудия, ровнял с землей остатки домов вместе с засевшими в них «фанатиками из НКВД».

Андрею и его сводному отряду, можно сказать, повезло. Их выдавили с Капканки в день атаки. Они не пробились в сердцевину Города, не застряли в нем, а на дырявых лодках и вплавь снова вернулись на остров. Все следующее утро они встречали окруженцев, плывших с правого берега, раненых отправляли в тыл, целых принимали в свой отряд. Андрей видел одного обгоревшего, едва стоявшего на ногах. Пузыри на теле его лопнули, оголив живое мясо. От формы осталась лишь «жилетка» и «шорты». Его спрашивали о положении в Городе. Он отрывисто отвечал:

– Всех фашист изничтожил… Мы в подвале засели, отступать уже поздно было… Коктейлем нас пожег… Нашим, молотовским… Я очи сплющил, на стену полез, она и обвались…

На другой день сводный отряд отвели с острова, перекинули на север. Впервые за два дня покормили. Пожилой солдат, что окапывался под днищем катерка и ловко срезал пулеметчика с колокольни, достал свой сохраненный котелок, подставил под черпак. Заглянув на дно, распознал перловку, с наслаждением произнес:

– Шрапнель, горячая еще.

Андрею выдали котелок на раздаче, рядом с полевой кухней. Тут же стоял политрук, что-то записывал, всматривался в лица солдат. Заметив Андрея, подозвал к себе:

– Ты из НКВД?

Андрей кивнул.

– Их вчера объединили, все три полка в один. Говорят, человек триста осталось. Тебе, считай, повезло. Был бы среди своих, еще неизвестно… От них посыльный ходит, по другим частям своих ищет. Давай документ – у себя в списках пометку поставлю, что выбыл ты снова в свое подразделение. Шагай к мосту, они там, найдешь. Оружие можешь себе оставить. Все равно завтра в бой. Патроны остались?

– Семь штук только, – улыбнулся повеселевший Андрей.

– Что, рад возвращению?

– Среди своих всегда радостней. Даже помирать.

Андрей ушел сразу, с котелком недоеденной каши. Прячась за домами, тянули кабель телефонисты, взлетали там и здесь лопаты, выбрасывая землю, тянулись коммуникации. Правый высокий берег был далеко, но с него иногда прилетала пристрелочная мина, потом сыпался каскад разрывов, вокруг все вымирало, съеживалось, любая работа затихала. Проходило пять минут, дым от разрывов улетал, и снова тянулся кабель, летела земля, глухо пела струна колючей проволоки. Андрей остановился за углом дома и торопливо выхлебал остатки плохо проваренной крупы.

– Оголодал, тезка? – послышался рядом голос.

Андрей заметил знакомое лицо. Приземистая, полноватая зенитчица насмешливо смотрела на него.

– Загорел, смотрю, на солнышке? – шутила она, разглядывая желтые подпалины на его форме, сквозные прожиги от искр, слипшиеся волосы на висках и затылке, вздувшиеся пузыри на ушах.

Он с досадой оглядел себя, в голове пронеслось: нашла над чем издеваться. Захотелось тоже чем-то уколоть ее, ответить дерзостью. Черные брови ее утонули под козырьком каски, на плече – запаянная жестянка с патронами.

– Отсыпь маленько, а то надорвешься. Да и отощал я патронами.

– Кажется, в другом месте отощал, – она подошла вплотную и потрепала его за щеку.

– Ты так… не шути, – поймал Андрей руку девушки. – Я два дня без пайка, а все ж без женской ласки – дольше. Берегись…

– Вы, солдаты, только грозитесь. До дела у вас не доходит, – она поглядела отважно, без баловства.

– То ли чудится мне с недосыпа, то ли вправду ты заигрываешь, – на секунду растерялся Андрей.

– Чего заигрываю – в лоб говорю. – Не моргнув глазом все так же твердо смотрела девушка.

Андрей вконец растерялся. На помощь пришла другая зенитчица:

– Ада! Язык не вспотел с разговору? Догоняй живо.

– Опять мешают, не дают поболтать, – нашелся Андрей, изобразив досаду, и указал в сторону «компаньонки».

Ада заметила его напряжение, надежду на скорое избавление от ее прямых предложений. Отвернулась, хотела скорее уйти, но в голове ее стучало: «Нет, все же скажу ему». Она резко крутанулась на пятках, придавленная тяжелой коробкой, чуть не потеряла равновесие:

– Ну запомни, Анджей, если в третий раз встретимся – ты от меня не уйдешь.

Солдат остолбенел, сознание помутилось от вороха мыслей.

Неужели она напрямую об этом? Вот я лопух, хоть бы ответил ей. Надо было помощь предложить, коробку донести. Не по-рыцарски вышло. Башка не варит, заторможенный я сегодня. Это все от недосыпа. Сейчас найду тихое место, завалюсь и дреману.

Ада думала об ином. Ей было стыдно за себя, за свои прямые предложения. Она видела, что чуть не половина ее батальона ведет себя так же, а то и хлеще. В первые дни это ее пугало, потом война все плотнее накидывала свою удавку, пережимая молодые девичьи жизни, и непорочные девушки все чаще с презрением плевали на день вчерашний, на вбитые в головы заветы. От этого, казалось, война чуть ослабляла затянутый узел. Подруги Ады били весомыми аргументами, как пулями от крупного калибра, по всем «нерушимым» устоям:

– Нам девичество теперь хранить ни к чему. Каждый день убить могут. А зачем оно на том свете? Это дело пока живой нужно, не для гроба беречь. А если и выживешь – все равно прокаженная, скажут: на фронте была, среди мужиков терлась и хочешь сказать, что целая осталась? Не смеши!

И Ада быстро свыклась с этой директивой. Но многих девчат все равно не понимала, особенно тех, что были неразборчивы. Она уже отшивала и собственного командира, и смельчаков из соседнего мужского зенитного батальона. Ждала паренька по сердцу. Этот «тезка» вроде был ничего. Ей даже показалось, что она полюбила его в тот момент, когда насадила ему на пыльную голову выбитую об ладонь пилотку. В эти три дня между боями она не раз вспоминала его. С сожалением думала, что в огромном Городе, населенном мужчинами, кочующими между правым и левым берегом, между этим миром и тем, вряд ли удастся снова встретить Андрея.

Сегодня, прежде чем окликнуть его, она минуту смотрела на то, как он хлебает кашу через край, успокаивала свое выпрыгивающее сердце. Это не было страстью или похотью, ведь она еще не познала мужчину. Здесь что-то новое, чего с ней не было, когда она, взявшись за руку с Витей, гуляла по Крещатику, сидела в полумраке на последнем ряду кинотеатра и даже когда целовалась с ним на лавочке, укромно спрятанной за кустами сирени.

Заметка шестая

Иной час для крепости настал – мятежный, «бунташный». Война разинская и сюда докатилась. Брат Степана – Фрол – шел от устьев хоперских вверх по Дону и впереди себя отряды рассылал. Восставшие в Острогожске воеводу местного «посадили в воду» и еще с десяток его приближенных. Народ по округе власть к рукам прибирал: Ольшанск замутился, следом Землянск. Крепостной воевода Бухвостов грамоту в Москву послал, дескать, завтра и нас людишки в речке утопят, мера для смирности нужна. В столице смекнули и денег на стрелецкое жалование дали. Стрельцы крепостные таких щедрот сколько лет не видали, сразу в поход на мятежные городишки подпоясались. А из Москвы еще усиление – четыре сотни солдат. Башни и стены крепостные снова стали ремонтировать, валы подновлять, тайный ход к реке расчистили и бревнами укрепили.

Решил Фрол Разин воеводу на испуг брать: мол, не старайся, забирай войско и иди к Москве, а здесь наша земля – казачья. Послал рыбака местного – Акимку Севастьянова – в Город. Акимка до губного старосты дойти не успел, засел в кабаке, стал деньгу транжирить, что на дорогу дадена была. Там его и взяли. Нашли грамоту для воеводы. Судили недолго. Отрубленную руку, с тою грамотою намертво зажатой, над въездными воротами прибили.

Фрол с тремя тысячами восставших тем часом к Городу шел, на щит брать намерился. Навстречу ему царевы войска поспешали. Сошлись под Коротояком. Воевода Бухвостов над разбитыми восставшими жестокую расправу учинил. Неотпетые висельники скользили вниз по Дону на многие версты, к родным казачьим местам. Плоты с ними прибивались к берегу, и там, где были жители этих берегов, висельников снимали, предавали земле.

19

Ночь близилась к концу. Беспокойная, для многих остатняя. В темноте было слышно, как правый высокий берег тоже готовится к грядущему дню: там позвякивал шанцевый инструмент, вжикали пилы, стучали топоры. За деревьями прибрежного перелеска, в корпусах института кололи камень, дырявили стены под бойницы и амбразуры, всю ночь не стихала возня. С вечера постреливали на эти звуки, ближе к полуночи приказали огонь не открывать. Шла работа на железнодорожных мостах. Сверху рельсов саперы укладывали сколоченные из досок щиты, по ним утром пустят грузовики с зенитками и пехотным десантом.

Левый берег затих, но огрызались стволы с правого берега, тревожили задремавшую советскую сторону. Солдаты ворочались, тихо проклиная врага. Были такие, кому близкая атака и редкие выстрелы не тревожили сон. Чернявый, медведеподобный Виталя храпел на всю речную пойму. Солдаты чертыхались, ядовито зудел Рожок:

– На его выхлоп немец садит. Думает: это мы новый миномет прогреваем, неизвестной модели. Вот совесть у человека, а?

Виталя особенно пронзительно всхрапнул, на полсекунды проснулся и, перекатившись на другой бок, уже во сне пробормотал:

– Проклятые комары…

Снова завелся Рожок:

– Комары ему не угодили. Да они, бедняги, сами не знают, какими тебя словами проклинать. Ты на вдохе их по пригоршне втягиваешь. Они об зубы твои головенки себе поразбили. Все нёбо у тебя ими залеплено. А те, которые на выдохе вылетают из пасти, товарищей уберегают: «Не летите, братцы, к той горе, там сквозняком засасывает». Рыком своим всю орду комариную на нас разогнал.

В темноте шлепали ладони по лицам и рукам, вспыхивали короткие смешки. Иные вспоминали, как пару дней назад на марше Рожок ходил к речушке за водой для отделения и подбросил во фляжку Виталию жирную пиявку. Делал это на показуху: одернул ближайших, махнул украдкой дальним. Виталя ухватил любезно протянутую фляжку, стал жадно пить, тугой кадык ходил под кожей. Некоторые даже ощутили, как пиявка комом прошла по глотке Виталия. Он оторвал губы от фляжки, почмокал губами, пробормотал: «Какая-то гадость попалась» – и принялся дальше пить. Одного из солдат тогда стошнило.

– Слышь, поэт, почитал бы с полчасика, авось усну под твой гундеж.

Володя не спал, просьбу Рожка слышал, но не откликнулся.

Где-то полушепотом текла монотонная быль:

– У нас в Мещерах перед самой войной дождь из серебряных денег прошел. Смерчем клад из земли достало и над нашим селом вытряхнуло. Учетчик из району приезжал и историк из области. По три рубля за царскую копейку давали…

В полусне прошла короткая июльская ночь. Серели сумерки над левым пологим берегом, выхватывали из темноты линии и очертания, те вырисовывались в предметы и людей. Совсем близко вырастали железные опоры моста. Позади них горбатился поросший лесом бугор правого берега, темный, затаивший в своих укреплениях врага. Спят там или ждут?

Натруженные пальцы гладили в темноте матовый фотографический портретик, вынутый из страниц комсомольского билета. Бледные губы в окоеме жестких усов касались крохотного медного крестика, спрятанного в потайных углах формы, беззвучно шептали молитву.

Обломанный ноготь прощупывал сквозь ткань кармана оловянную фигурку матроса – сын подарил напоследок, крепко обнял своего родителя, прошептал на ухо: «Он тебя защитит, папка… Вы с ним вместе вернетесь…»

В тишине поднимались люди, строились в колонны, слушали последние инструктажи:

– Первая рота, рассаживаемся на эти грузовики. Набиваемся, теснимся, залезаем под зенитки, только девонькам не мешаем выполнять работу. Минометы врежут – сразу заводятся моторы грузовиков. До этого момента строгий режим тишины. Не расходимся. Комиссар еще сказать хочет.

Долетали отдельные, съеденные расстоянием фразы:

– За эти дни вы видели немало… Сегодняшний день на сто лет вперед вам грехи отмолит… за кровь вашу, за стойкость… Три цветущих моста было у Города… Этот мост последней ниточкой связывает два берега. Упустим, не отобьем – потеряем весь Город, а фашист напрямую пойдет… Мы выстоим и докажем… По машинам.

Андрей в волнении теребил хлястик поясного ремня, передвигал антабку на брезентовой лямке карабина. Думал над тем, если в машине с ним окажется Ада, обрадует ли это его. Он не боялся ее прощальных слов, что в его ушах звучали как угроза, скорее не хотел сплоховать в ее присутствии, опростоволоситься: в бою всякое может быть.

Андрей подбежал к машине, опустился на корточки перед четверкой пулеметных стволов. Рядом садились другие бойцы, переговаривались с девушками, подшучивали. Девушки были на правах хозяев, грубовато отвечали:

– Куда вперед лезешь, верста? Ты если и присядешь, так все равно мне весь обзор закроешь. Иди в конец.

Андрей обернулся к заговорившей девушке. Крепкая, высокая, стройная, под стать тому, которого она согнала. Две русые косы кольцами из-под каски. Заметила взгляд Андрея:

– Чего смотришь, узнал, что ли?

– Да нет, та чернявая.

– А зовут как? Иль спросить не успел?

– Адель ее имя.

– Ада, что ли? Через две машины на третью беги – встретишь.

Андрей выглянул через борт, хотел увидеть в сумерках Адель. Стройным рядком вытянулись грузовики, мелькали над кузовами пилотки и каски.

– Чего ж расселся, ухажер?

– Да там и так не протолкнуться, занято все.

– Э-э-э, все вы так: нашкодите, а потом гляделки свои прячете.

Андрей отвернулся от зенитчицы, бросил небрежно через плечо:

– Я нашкодить не успел.

– Гляди – честный, – оценила она. – Обычно наоборот: за коленку подержится, а друзьям порасскажет…

Ротный лейтенант достал из кармана голубенькую тряпочку и привязал ее к штыку, помахал из стороны в сторону, будто маленьким знаменем, тихо и неумело пропел: «Строчит пулеметчик за синий платочек…» Сержант снял с гимнастерки медаль на алой колодке, завернул в кусок бархотки, убрал в карман.

В кузовах сидели долго, стали затекать ноги. Натянутое ожидание боя сменилось первой усталостью. Позади стоявших борт в борт грузовиков послышались команды, цифры ориентиров. Потом глухо блемкнуло – блуп, будто палец вставили в горлышко бутылки и резко выдернули. Остроносая пристрелочная болванка унеслась из минометной трубы к правому берегу, шлепнулась средь деревьев. Левый берег взревел от хлынувшего разнокалиберного огня.

Шофер крутанул ручку внизу капота, и по дрогнувшему кузову Андрей понял, что грузовик завелся, звук мотора потонул в разрывах. С воем, вселявшим в души солдат восторг, над головами полетели оранжевые сполохи. В кузовах загомонили: «Катюша!.. Теперь фашист жидким ходить начнет».

На горбатом правом берегу стали рваться снаряды, выворачивая деревья и брызгая щепой. От этих разрывов, казалось, лопались барабанные перепонки, от дикой пляски сотрясались и оседали окопы.

Канонада не стихла, но командиры дали отмашку грузовикам. Нервно сорвались с мест застоявшиеся ходкие автомобили, плотной колонной втиснулись на мост, заскрипели под колесами доски, устилавшие железнодорожное полотно. Счетверенные пулеметы заводили тупорылыми носами по горбатому склону, хотя огонь открыть было невозможно: стальные узлы мостовых конструкций переплетались аркой, закрывали весь сектор обзора. Грузовики вырвались из тесных мостовых объятий, выскочили на полуостров. Часть из них елочкой разъехалась по обеим сторонам от рельсов, замерла, изготовилась к прикрытию. Правый берег пока молчал, на его изъеденном взрывами боку догорали последние вспышки. Полуостров остался позади, грузовики въезжали на второй мост. Громадина холма с отвесными крутыми стенками наползала сквозь хитросплетенную паутину железных балок и распорок, опутавших мост сверху и с боков. Склон завесился поволокой дыма и черноземной пыли.

Солдаты в кузовах глубже присели, плотнее сжали оружие. Зенитчицы то и дело задирали выше и выше стволы, переводили их на новый прицел. Один из студентов-филологов опустил вспотевшую руку на плечо Володи, прерывистым от волнения голосом выдавил:

– А вот теперь самое время для стихов…

Володя обернул к нему побледневшее лицо: нашел время шутить!

Второй бывший студент поддержал своего собрата:

– Прочти, Володя. Это не для смеху.

Володя зажмурил глаза, опустил лицо ко дну кузова, уперся подбородком себе в грудь, невнятно начал:

Тебе, конечно, вспомнится несмелый

и мешковатый юноша,

когда ты надорвешь конверт

армейский белый

с осьмушкой похоронного листа…

Из заднего ряда полетели голоса:

– Да громче ты, поэт, не слышно нам. За мотором не разобрать ни черта!

Володя распрямил шею, откашлялся и, прочистив горло, грянул смело, отчетливо:

Он был хороший парень и товарищ,

такой наивный, с родинкой у рта.

Но в нем тебе не нравилась одна лишь

для женщины обидная черта:

он был поэт, хотя и малой силы,

но был, любил и за строкой спешил.

И как бы ты ни жгла и не любила –

так, как стихи, тебя он не любил.

И в самый крайний миг перед атакой,

Самим собою жертвуя, любя,

Он за четыре строчки Пастернака

В полубреду отдать бы мог тебя!..

В кузове установилась тишина, только мотор монотонно бормотал на низких оборотах. Ада утерла рукавом выползшую слезинку.

«А может, и Анджей такой? Может, и ему дороги строчки Пастернака? Я же к нему с прямым намеком… Война оскотинила нас: и мужчин, и женщин. Они приходят к нам с одной целью, и мы уже не думаем ни о чем… Любовь мертва… Нет! Войне не победить! И мальчик, что читал стихи, это доказал, и слеза моя… Нас не сломить».

Мост подходил к концу, поволока над холмом постепенно рассеивалась. Из дымно-пыльной завесы прорезались первые вспышки выстрелов. Горбатый склон оживал на глазах, с него все больше и больше стреляли. Трассирующие пули ложились рядом с машинами, высекали искры из мостовых ферм, шлепали в борта грузовиков. Андрей видел, как вспахала землю пулеметная строчка перед колесами их машины, следующая прошила кабину. Брызнуло на капот расколотое ветровое стекло, грузовик дернулся всем телом, будто не шофер, а машина получила смертельную рану, но автомобиль не замер, так же упорно приближался к холму.

Над головой Андрея сновали огненные струи, он видел результат их работы на склоне горы: как высекают они щепу из деревьев, как потрошат и коверкают мешки с землей в чужих укреплениях, как оседают гряды этих мешков под ливнем огня, рушатся, выпускают из себя тряпичные ошметки. Полосовали гору с недальнего тыла, с полуострова, и вражеские орудия одно за другим замолкали.

Грузовик вплотную подъехал к подошве склона, уперся капотом в исковерканный ствол. Машина задрожала, пытаясь свалить дерево, и заглохла. Открылась водительская дверка, из нее выпал прошитый насквозь пулями шофер. Грузовики замирали у подножья холма, здесь была мертвая зона, пулеметы зенитчиц стали бесполезны. На разный лад кричали командиры:

– Вперед, орелики! На гору! Девоньки их выбили! Нам только окопы занять!

На склоне залегли солдаты, они матерились напропалую, тянули оборванное «…а-а-а-а…», кто-то клял все и вся, смешивая и фашиста, и Бога, и мать. Немцы, отступая, забрасывали склон гранатами, отстреливались на бегу. Шальная очередь прошла через Володю. Он оскользнулся, упал без вскрика. Оба студента подскочили к нему, увидели несколько дырок на груди и животе.

– Володька, потерпи, родной! – У одного из филологов потекли слезы. – За нами санитары идут…

– Ребята… я вам наврал… это не мои стихи… дружок… Коля Майоров… он погиб зимой… на Калининском… а я заграбастал…

У раненого горлом пошла кровь, он захрипел и вытянулся в струну. На губах застыла виноватая улыбка.

В окопах впервые добивали раненых: не моргнув глазом, без сожаления и робости. Здесь перемешались чекисты, солдаты стрелкового полка и ополченцы, набранные из местных; пошли неразрывно, разноликой командой. Командиры не давали остановиться, гнали вперед:

– Не стоять! Немец очухается, скинет опять под уклон! К институту!

Люди скользили меж деревьев, отдаленно слышали гул и рокот позади. По мостам подтягивали резервы, толкали вручную маленькие противотанковые пушки, почти неподъемные на отвесных уклонах, наскоро тянули телефонный кабель, бежали с носилками санитары. Где-то справа тоже гремел бой. Там шли в атаку вдоль берега реки, от санатория имени Горького, били вторым дополнительным ударом, не давали опомниться, отвлекали на себя.

Со стороны Города противно загудело. Солдаты приостановили бег, по рядам загуляли команды: «Разбегайся! Ложись где упал! Куда в кучу валитесь?!» Первая четверка «лаптежников» прошла над густыми лесными купами, сбросила бомбы где попало, по кромке леса их груз тоже лег вслепую. К первой четверке присоединились еще несколько, теперь в такой суматохе и не сосчитать, сколько именно.

Метрах в двадцати от Андрея легла бомба, взрывом срезало два дерева. Андрей схватился за шею, выдернул прямую, как игла, щепку. За воротник побежала струйка крови, Андрей пошарил вокруг глазами, увидел подорожник и не удивился находке, залепил небольшую рану.

Грузовики останавливались там, где застал их налет, водители лезли на деревья, подрубали нижние ветки, мешавшие обзору. «Лаптежники» не ждали такого сюрприза, один из них задымил, повернул в сторону Города, грохнулся между институтом и окраинным стадионом «Динамо». Еще неожиданно лупануло с полуострова. Второй самолет желтолапой команды потерял управление, завертелся штопором, воткнулся в землю где-то в широкой левобережной пойме.

С верхушки холма было заметно его падение. Радостно загомонили солдаты:

– Во девчонки дают! Ну бестии! Ну слабый пол! Спасительницы наши…

Самолеты развернуло к полуострову, здесь зенитки стояли открыто, не то что невидимки, бьющие из лесных зарослей. В хвосты и гривы самолетов впились снаряды зениток с грузовиков, оставленных у подножья бугра.

Ада видела, как штурмовик зашел в пике над полуостровом, но развалился в воздухе, попав брюхом под струю, пущенную из американской автоматической пушки. Четвертый самолет закрутился, вращая крыльями, как мельница, шлепнулся посреди леса. Справа послышался возглас:

– Лидухин расчет! Лидуха сбила!

Лида Рябцева была из местных, мстила за порушенный Город.

Оставшиеся самолеты до полуострова не дошли, свернули перепуганными пташками, легли на обратный курс.

За деревьями маячили корпуса института. Первый вуз Города, построенный еще при царе. Добротные кирпичные коробки, полуметровые стены, на крышах овальные слуховые окошки в стиле модерн, купол без креста над главным зданием института – напоминание о бывшей домовой церкви. В глухих стенах пробиты бойницы, на оштукатуренном полотне краснеет обнаженный кирпич свежих пулеметных амбразур. Окна выбиты, забраны мешками с землей, оставлены узкие щели с ноздреватыми трубками стволов с нашлепками пламегасителей. По ту сторону мешков – головы в касках, щиты противотанковых пушек, прищуренные глаза, пулеметные ленты как зубастые полотна двуручных пил. Каждый зубец такой пилы жаждет крови. Между зданий, за кустами палисадников и в других укромных местах, торчат башни вкопанных в землю танков. Подходы к корпусам оплела колючая сетка, за нею тянется гряда земляных брустверов, укрытых свежим дерном.

Лейтенант с платком на штыке бегло осматривал все это в бинокль, выплевывал ругательства:

– За сутки, сволота, всего за сутки окопались.

Подбежал телефонист с катушкой провода и аппаратом. Лейтенант нервно сжал трубку:

– «Берег»! Студгородок превращен в укрепления! Мощный укрепрайон! Удар! Удар из всех калибров!

Из тыла прикатили две сорокапятки, пушкари выставили станины, прилипли к панорамам прицелов. Запыхавшиеся подносчики тянули волоком по земле снарядные ящики. Артиллерийский лейтенант оглядывал в бинокль окрестности, записывал данные карандашом на листке бумаги, лежащем на планшетке.

Сначала засвистело в воздухе, через мгновение донесся звук выстрела с левого берега, а еще через полсекунды тяжелые снаряды разорвались между зданиями. Лейтенант выхватил у чекиста трубку, затараторил цифры ориентиров. Из корпусов брызнуло кирпичной крошкой, осколками, поднялся дым.

Меж деревьями накапливались новые бойцы, разбавляли собой потрепанные ряды чекистов и ополченцев. Чуть вперед выбежала пятерка снайперов, стеганула в окна, из которых торчали пулеметные стволы, вызывая немцев на дуэль. Широко расставив ноги, улеглись бронебойщики; поводив длинноносыми ружьями, пальнули по приземистым стальным башням. Башни ответили. С хрустом повалился подкошенный древесный ствол, накрыл кроной с десяток бойцов, кто-то вскрикнул, придавленный толстой веткой.

Перед стволом своего карабина Андрей разглядел не до конца раскрывшийся желтый бутон. Протянув руку, сорвал его. Рядом раздался голос:

– Без малого шесть.

– Откуда знаешь? – посмотрел на соседа Андрей.

– Одуванчик в это время раскрывается, а спать ложится в три часа дня. Пять минут погрешность, хоть по курантам сверяй.

Скорострельные сорокапятки буравили танковые башни, истыкали уже не одну стену, обвалили пару пулеметных гнезд. С правого фланга прокатилось «ура», там первыми рванули к корпусам. Без команды и окрика, без понукания солдаты вскочили на ноги. Андрей успел сунуть цветок себе в зубы, не разжимая их, сдавленно тянул вместе со всеми: «…а-а-а-а…». В двух шагах от него на штыке трепыхался синенький скромный платочек.

За зеленым травяным бруствером мелькали темные каски. Они утекали вспять, к корпусам, бежали под защиту стен и пулеметных гнезд.

– Наша берет, братцы! – ревел на бегу неуклюжий, как медведь, боец, темный, будто цыган.

Проволока стояла незыблемой стеной, без просвета. Волна пехоты залегла в шаге от нее. Кто-то бывалый или просто находчивый крикнул:

– Срывай чехлы с «дегтяревок»! Они тогда беззубые, осколков не кидают.

С эргэдэшек откручивали и сбивали сетчатые рубашки, голыми кидали их под проволоку. Колючий забор порвало блеснувшим пламенем, полетели в стороны запутанные усы с шипами. Пулеметчик с третьего этажа увидел заминку, стеганул по залегшим рядам. Солдатская масса брызнула к проходам в колючке, наползая один на одного, посыпалась к зданию. Перепрыгивали траншею, иные оскальзывались, падали, спешили по ходам сообщения, догоняли своих. Колыхнулся и упал синенький скромный платочек. Хозяин, привязавший его к штыку, широким размахом облапил землю. Винтовку с платком подхватил ополченец, пожилой, с морщинистым лицом.

Заветные корпуса. Лезли в окна, в проломы от бомб и снарядов. Внутри вспыхивали короткие автоматные очереди, хлопала гранатная перебранка, потом стал раздаваться визг стали, костный хруст, шлепки прикладной накладки во что-то мокрое, зубовный скрежет, всхлип, крик, мат.

Студент-филолог, человек тихий и интеллигентный, нанизав немца на штык, возил еще живое, хрипящее тело по выбеленной стене, мазал ее кровью фрица, царапал штукатурку вышедшим из спины врага кончиком штыка. Его напарник не удивился этому, как и своему выстрелу по раненой, тянущей к себе автомат руке. Проще было попасть в живот раненого, но бывший студент пальнул именно в руку. Враг съежился, отдернул простреленную конечность, будто от горячей плиты, затряс ею, разбрызгивая кровь. Мимо шел Виталя, он раздавил горло раненого своим чоботом сорок седьмого размера.

Андрей пробежал вдоль стены к центральному входу. Над ним стояла статуя с протянутой рукой, только гораздо меньше той, что высилась на главной площади Города. Вход был завален мешками. Вход держали под прицелом, рубанули по мешкам и распахнутым створкам дверей.

– Держи «феньку», – крикнули в самое ухо Андрея.

Он, не оборачиваясь, на ощупь взял овальную гранату. Вслед за ней в дверной проем улетели еще две или три. Разорвало воздух в высоком вестибюле. На горку из мешков вспрыгнул маленький юркий боец, пули из ствола его автомата прочертили вестибюль вдоль и поперек, и он без страха ухнул в задымленный полумрак, как в омут.

Вестибюль вымерший. За иссеченными дверями широкий атриум – двухэтажный зал высотой в дюжину метров, с купольной стеклянной крышей. В ней гулял ветер и сверкали, будто акульи зубы, стекла в выбитых окошках. Зал делился на три сектора: посередине, на заваленном битыми стеклами полу, стояли макеты сельскохозяйственных машин, не эвакуированных вместе с институтом, слева и справа тянулись два ряда колонн, соединенные меж собой невысокой балюстрадой. На высоте второго этажа колонны связывала линия балконов.

Растеклись толпы освободителей по флигелям и соседним корпусам, проникли в подвал головного здания. Из темноты навстречу им раздались крики на русском языке:

– Не стреляйте! Тут мирные!

Разом чиркнули несколько спичек. Свет выхватил лица пожилых мужиков, крепкие фигуры баб. Запыхавшийся сержант Ковалев спросил:

– Вы как здесь?

– Фашисты нас согнали окопы строить, проволоку для них тянуть… Вчера весь день вкалывали, с ночи в подвале нас держат. А эти вот, – подневольные работники показали на женщин, прижимавших к себе детей, – к мосту хотели пройти, на левый берег, да не успели…

– Сидите тут, пока бой не кончился… Вы двое, на охране останьтесь, вдруг какой недобитый захочет здесь утаиться.

Два этажа очистили, взобрались на третий, но тут коридор перегородили рухнувшие от бомбежки балки и потолочные доски, немцы отстреливались из-за завалов, гранаты до них не долетали.

Рожок выдернул из пустой аудитории ошалелого контуженного немца, трепанул его за петельки, показал на баррикаду, заорал в лицо:

– Скажи своим, чтоб сдавались! Ферштейн? Руки вверх – хенде хох! Понимаешь?

Немец посмотрел на орущего Рожка, потряс головой, немного пришел в себя и на глазах стал преображаться. Ушел затравленный и пустой взгляд, глаза осознанно, даже зло впились в русского. Пленный харкнул розовой слюной на штанину Рожка. Перехватив поудобней воротник кителя немца, Рожок подтолкнул немца к пролому в стене, выдернув кольцо, сунул ему за пазуху гранату и вышиб пинком из аудитории. До земли немец немного не долетел, граната взорвалась между вторым и первым этажом.

Андрей только теперь заметил, что в зубах его до сих пор торчало изжеванное дульце хрупкого цветка. Солдат выплюнул его вместе с горькой слюной.

Ополченец со штыком и синим платочком тяжело взошел на лестницу третьего этажа, его мучила одышка. Он присел под окном, прижался спиной к железному радиатору отопления. Снял с двух немецких винтовок штыки, из ботинка мертвого красноармейца вытащил шнурок. Этим шнурком он привязал к прикладу лейтенантской винтовки с обеих сторон по штыку, поднялся на ноги и воткнул свою ношу в деревянный подоконник. Ветерок колыхнул продырявленную пулей синюю ткань с тонкой струйкой впитавшейся крови. Превозмогая одышку, пожилой ополченец прохрипел:

– Четыреста лет жили на этих буграх и будем жить… Никто не спихнет.

20

Черноголовый Виталя оглядывал через окно двор институтского городка, беседовал сам с собой:

– Сотни две их тут полегло, не меньше.

– Нашего брата столько же, – проворчал Рожок.

– Перекур отставить! Чистить оружие по очереди! – проговорил ходивший по коридору сержант Ковалев. – Первое отделение чистит, второе – в боевом охранении, ведет наблюдение. Собрать оружие, патроны. Фляжки с трупов снимайте, в том углу резерв водный организуем, неизвестно, когда тылы к нам подтянут.

Сержант прилип глазами к окулярам бинокля. С третьего этажа было видно округу, но лучше бы наблюдательный пост разместить вон на той площадке под куполом. То крыло главного корпуса они пока не отбили.

Чекисты и пехотинцы вышли на границу СХИ, укрылись за входной группой городка – кирпичной стенкой, увенчанной гипсовыми вазонами. От нее тянулись ряды декоративных кустарников и упирались в центральный вход корпуса, меж ними наскоро рыли окопы, в пересохшей чаше фонтана ладили станковый пулемет.

За пределами входной группы раскинулся пустырь, перерезанный рельсами трамвайных путей. Они ныряли в глубокую впадину, откуда слышался рокот танковых моторов. Справа от рельсов росла небольшая рощица, и она тоже таила в себе неизвестность. Сразу за впадиной, на противоположном бугре, угадывались трибуны стадиона «Динамо», за ним по склону густо стояли домики частного сектора. Слева петляла река, параллельно ей шли железнодорожные пути.

В подвале шептались жители, спрашивали у бывших студентов-филологов, оставленных для охраны, скоро ли можно наружу. Филологи раздали воду из фляжек, терпеливо объясняли, что пока нельзя. В который раз выслушивали жалобы и просьбы, немудреные рассказы о злоключениях и несчастных судьбах. Потом все меньше обращали внимание на эти рассказы, стали переговариваться меж собой:

– Ты знаешь, а мне не жаль этих малюток. Нет, ты неправильно понял! Они просидели два дня в темном аду, но я знаю, что война закалила их. Проклятая война даст нашей стране такое поколение, которому после нее не страшны будут любые невзгоды. Им и нашим женщинам восстанавливать города из пепла. Ведь все мы умрем на этой войне.

– Да, вот только б дожить им до конца войны, только б дожить.

Андрей прилег на сцене в конце атриума, подстелив рассыпанные бумажки и папки. Рядом разлеглись еще с десяток бойцов.

– Весь мир – театр… – расправил кулисную штору один из них. – Вот и мы играем по чьему-то сценарию на подмостках провинциального театра.

– С чего ты взял, что это театр? Мы ж в институте, – ответили ему.

– Этот атриум очень подходит для зрительного зала. Если убрать машины и заставить середину креслами, например. Балконы удобные, с них сцена как на ладони.

– Кто только этот сценарий для нас выдумал? В глаза б его умные посмотреть.

В зал вошел сержант:

– Чего разлеглись? У нас половина окон пустая, рубежи держать некому. Живо на второй этаж.

Самолеты, предвестники скорой атаки, заюлили в небе. Наученные опытом сегодняшнего утра, они не спускались низко, кружили на больших высотах. Покидая атриум, Андрей видел, как проплыл над выбитым куполом штурмовик в обрамлении стеклянных «акульих зубов».

Бомбы посыпались из самолетного подбрюшья, перепахивая двор и аллею. В воздух взлетели разодранные трупы. Мертвый немец крутанул сальто-мортале и тряпичной куклой повис в ветвях покореженной липы. Андрей услышал нараставший гул, заметил, как самолет уже выходит из пике. Все, кто был в коридоре, повалились на пол. Просвистела бомба, угодив под стену корпуса, но взрыва не последовало. Во дворе все рвалось и метало кучи осколков, но Андрей выглянул из окна. Под фундаментом торчало оперение гигантской стрелы – железный стабилизатор бракованной бомбы, которая не взорвалась.

Из лощины и рощицы выскользнули танки. У входной группы лежал бронебойщик, с ним рядом свалился Виталя. Бронебойщик стянул лямки вещевого мешка, рассупонил узел, бросил Витале пустой магазин и сказал:

– У меня второго номера ранило, будешь помогать.

– Танк из такой дудки не проймешь! – махнул рукой Виталя.

– Херня! Ты не знаешь, что это за штука! – не согласился бронебойщик.

– Только если гусенку ему перебить или по щелям…

– Не гуди, парень. С твоим ростом не пристало, – перебил Виталю человек с бронебойным ружьем.

Он некоторое время выжидал, не отрываясь от прицельной рамки, сплюнул на сторону, затем всадил переднему танку в лоб всю обойму. Пять бронебойных патронов вошли кучно в одно место, прожгли броню. Танк задымил.

– Вишь, проняло его! Аж до руды! А ты говоришь…

Виталя радостно сорвал с головы пилотку, впечатал ее в землю. Рядом с первым танком от огня сорокапяток задымил еще один. Потом ответили танки. Выгрызло участок кустарника со стрелковыми ячейками, перевернуло взрывом одну из пушек. Со стадионных окраин врезали из орудийных стволов. Корпус института заволокло дымом.

– Отходим, мужики! В лес… обратно!..

Сложили станины и быстро укатили уцелевшую сорокапятку. Новый напарник Витали взвалил на плечо свою бронебойку. Посыпались с этажей по лестницам пехотинцы и чекисты, полезли через проломы на улицу. Бывшие студенты выбежали из подвала, напоследок крикнули:

– Мы скоро! Мы вас не бросим! Отобьем!

Бабы в подвале заголосили:

– Да когда ж кончится, Господи?! Чья б ни взяла… Лишь бы кончилось…

Вслед за студентами выскочила девушка лет восемнадцати:

– Я с вами!.. Убьют так убьют.

Черный танк опрокинул угловатым корпусом пролет входной группы, гипсовый вазон разлетелся, ударившись об его башню. Меж линиями декоративного кустарника рассыпалась немецкая пехота. Стреляя по стенам и по пустым оконным проемам, немцы подбирались к опустевшим корпусам.

Чекисты с солдатами остановились на исковерканной воронками опушке, залегли; под речной уклон скатываться не спешили. В руках у пожилого ополченца все та же винтовка с грязно-синим платком на штыке. Чистая синь его покрылась копотью.

– Попить бы, – хрипло произнес солдат. – Может, есть у кого?

– Весь резерв наш в углу остался, ведь собрали ж лишку.

– Кончай про воду! Скоро немец в реку спихнет, там и напьетесь.

– Вода – дело поправимое, – сдержанно произнес сержант Ковалев. – Рожок, собери фляжки.

– Только Рожка не посылай, сержант! Мы знаем, какие он подарки в чужие фляжки кидает, – раздались сразу несколько голосов.

Запыхавшийся, осоловелый Виталя значения словам не придал. Сержант обвел глазами подчиненных, задержал на секунду взгляд на Андрее, стал скользить им по лицам дальше, думая, кого бы отправить. Андрей почувствовал на себе этот взгляд и прочитал в нем: ты чекист – элита, тебя посылать не буду, да и прав на то не имею.

– Разрешите мне, товарищ сержант? – поднял руку Андрей.

Ковалев снова взглянул на него, бросил:

– Отдайте ему посуду.

Андрею протянули немецкий ремень с бляхой из белого металла, на нем висели разнокалиберные фляжки: стеклянные, затянутые в брезентовые чехлы, – старого образца, новые алюминиевые, чужие трофейные, была даже одна царская, орленая, с клеймом наружу сквозь продранное зеленое сукно.

День клонился к вечеру, солнце поравнялось с одиноким куполом главного институтского корпуса. Андрей спускался по склону, видел, что, отступая, они ушли от железнодорожного моста. Теперь полуостров и мосты были не напротив них, а значительно выше по течению, севернее. Лес уже поостыл, не дымились воронки. Отчетливо тянуло смрадным запахом: много ль надо трупам на жаре?

Андрей спустился в ложбину, по дну ее бежали железнодорожные пути – от моста к центру Города. Его окликнула постовая из зенитчиц:

– Ну как там, браток?

– Пока держимся.

Андрей перебежал пути, вскарабкался на взгорок, опять пошел под уклон, совсем рядом заблестела река. Солдат обронил по дороге пилотку, сбитую низкой веткой, махнул рукой – потом подберу. Десяти шагов не донес до воды ремень с фляжками, выронил от внезапной слабости и жажды. Упал на живот, опустил лицо в воду, оторвался, фыркнул, снова приник. Пил огромными глотками. Он утер рукавом мокрое лицо, уселся на бережке и только теперь услышал близкие всплески и девичьи голоса.

Над верхушками камышовых зарослей маячили длинноволосые головы и блестевшие от воды плечи. Женщины за неделю боев и неустроенности истосковались по воде, им хлеба не надо – дай постираться и процедуры по женской гигиене исполнить. Плевать, что бой еще не затих, что могут появиться с неба незваные гости. Пока тихо и начальства рядом нет, можно устроить вахтенное купание. Половина расчета у зенитки, половина – в реке.

От их визгливых голосов, брызг и закатных лучей на воде, от утоленной жажды и короткой передышки после боя Андрей преобразился. Подхватив ремень с фляжками, он вышел из-за кустов, буднично заговорил:

– Зря, девоньки, белье по кустам развесили – демаскирует.

Купальщицы зашли по шею в воду, разом загомонили:

– А ну, брысь! Проваливай, сказано ведь. Бесстыжий!

– Да ладно вам, девчат, воды только наберу. Я оттуда, – он кивнул на гору, – из боя.

Девушки стихли, крикнула одна – та, что дежурила у зенитки:

– В другом месте набрать не мог? Сюда тебя вынесло.

– Берег везде в камыше, только тут подход к воде есть, – отшучивался Андрей.

Глаз на торчавшие из воды головы он не поднимал, торопливо раскручивал фляжки и наполнял их, но дело двигалось медленно. К берегу стала выходить одна из зенитчиц, Андрей мельком взглянул на нее. Не успев ничего увидеть, снова уставился на пузырьки воздуха из пары полупустых фляжек. Смелая зенитчица опустилась рядом, сняла с ремня посудину, отвернула крышку, стала помогать.

Теперь Андрей проклинал себя за дерзость, согнул шею, подбородком коснувшись груди. Из воды донесся голос:

– Гляди, гляди, че творит.

– Может, он знакомец ее?

Андрей невольно скосил взгляд: меж увесистых грудей девушки колыхнулись на цепочке крест и железная иконка, они с металлическим звоном поцеловались.

– Опять не узнаешь, тезка? – по буквам произнесла она последнее слово.

Андрей включил все свое самообладание, натянул на лицо беззаботную ухмылку, поднял на девушку взгляд. Она перекинула поток мокрых волос себе за спину, иконка с крестом прилипли к ее левой груди.

– Обещала не отпустить в этот раз, – собрав все свое нахальство, с наигранной веселостью бросил ей Андрей, а у самого сердце опустилось до пяток.

Она молчала, ждала от него слова.

– Вы надолго тут стали? – спросил он.

– Кто ж знает? Пока, сказали, будем мост сторожить.

– Сегодня ночью… как стемнеет… если не убьют меня только… или не перекинут куда – приду на это место, – совсем тихо, будто таясь, а на самом деле оттого, что пропал голос, признался он и протянул ей руку.

Она, глядя на него, поймала руку, тряхнула в ответ. Парень в форме и голая девушка, стоя на коленях, смотрели друг другу в глаза, по-товарищески жали руки, держась на пионерском расстоянии. Сидевшие в воде девчонки и дежурившие у зенитки тихонько прыснули.

Андрей вскочил, стал нанизывать фляжки на ремень. Руки его дрожали, он торопился, вполголоса чертыхался, ни разу не обернулся на сидевшую у берега Аду и через полминуты стал взбираться по склону, треща кустами.

21

В этот день бой гремел не только у студгородка. Был отдельный рывок с севера – в который раз отбили Подгорное. Третий удар пришелся по южной окраине: бросили десант через реку, заняли пятачок у подошвы Шиловского холма. Немец в этом месте шевелился с подозрительной активностью: подтянул танки и артиллерию, саперы стали промерять реку. С Шиловской колокольни левый берег как на ладони. Нельзя показать врагу, что ты сложил лапки, смирился с потерей Города, нельзя было уходить в глухую оборону.

Однако и про нее никто не забывал: левый берег зарывался в землю. Район ВОГРЭС не был исключением. Хоть и понимали, что немцы тут вряд ли полезут, – не для того они ушли отсюда и подорвали за собой мост, – но соблюдать единство рубежей было необходимо. Тянулись меж домами и заводскими постройками ходы сообщений, вырубались рощи, и жиденькая зелень детских парков шла на маскировку орудийных гнезд.

Пятачок земли на правом берегу у подножия Чижовки заняли в тот же июльский вечер, когда последний немец ушел с левого берега и подорвал за собою мост. Скрываясь под обрушенными арками, группа бойцов пересекла реку, продвинулась до середины дамбы, где и окопалась. Саперы перекинули канат с берега на берег, устроили узкий пешеходный мосток, скрытый развалинами моста.

Роман разогнул спину, утер рукавом нижней рубахи пот. Рядом сидел Лямзин, сплевывал шелуху от семечек. Он частенько «обследовал» окрестные брошенные дома, возвращаясь, что-то пережевывал, приносил оттуда мелочи, прятал в свой походный сидор. Роман долго пил из фляжки, а когда оторвал горлышко от губ, Лямзин протянул ему руку:

– Закуси.

Роман подставил обе ладони, из широкой пригоршни Лямзина, как из закрома, хлынул поток подсолнечных семечек. Среди них попадались желтые патроны от ППШ. Роман улыбнулся:

– Об такую закуску зубы сломаешь.

– Ох, виноват, – делано засуетился Лямзин, вылавливая патроны из горки семечек.

На правый берег поглядывали два местных ополченца. Кидая землю, они перебрасывались фразами:

– Вон там, видишь, напротив птицефермы, чуть ниже по течению, вон, где ивняком поросло, я туда ходил купаться.

– Не, я на родной, на Коровий пляж.

Один солдат, прибывший с недавним пополнением, слушал их разговоры, замирал, всматриваясь в правый обрывистый берег. Было заметно, что и он хочет что-то сказать, но пока никого не знает, и говорить в пустоту ему неловко. Он не выдержал, снова глянул за речку, пробормотал, будто о несносной погоде:

– Двенадцать лет на родине не бывал… Как выслали нас, я еще пацаном был. Там, за Городом, на другом берегу Дона, – мой родной хутор. Хозяйство у нас было… Если приведет бог немца прогнать и живым вернуться – буду просить, чтоб вернули нашу семью сюда.

Бойцу, копавшему траншею рядом, было жарко – он и нательную рубаху снял. На плече отливала темной синью татуировка: опершись на ручку топора, сидел палач. Колпак его с прорезью для глаз напоминал шутовскую хвостато-бубенчатую шапку. Позади него вырастала тыльная сторона массивного трона, где, как на стенах привокзального туалета, были оставлены автографы предыдущих служителей петли и топора: «Короля на мыло», «Палача на трон».

Лямзин долго рассматривал игравшую на солнце наколку, оттопырив нижнюю губу, с одобрением сказал:

– Высокохудожественный экспонат. Хоть сейчас под стекло и в музей.

Солдат с татуировкой равнодушно глянул на Лямзина, тихо ответил:

– Не скалься, браток.

– Да я и не думал, – примирительно поднял руку с горстью семечек Лямзин, потом протянул пригоршню:

– Угощайся. Я в сам-деле это, восхищаюсь, так сказать.

Солдат оторвался от работы, пересыпал семечки себе в карман. Лямзин протянул руку:

– Саня.

– Мирон.

– Давно из «санатория»?

– Два года до войны пожил на воле. Как мобилизацию объявили – пошел в первый день, а мне «козью морду» выписали. До зимы мурыжили, думали: брать – не брать; достоин – не достоин. Я даже в обком писал: ну оступился, отбыл срок, добровольно ж прошусь, сколько вы мне будете кровь сворачивать? Сжалились, призвали.

Загрохотало со стороны Шилова, забухали с левого берега тяжелые калибры. Далекий склон выпустил из макушки горсти пепла. Молодняк, только вчера прибывший в Город, живо загомонил, обсуждая шиловскую «диспозицию». Лямзин на правах старожила налетел:

– Копай, ватага! Глазеть после обеда будете.

На Шиловских холмах оседали клубы дыма, изредка ветер доносил стрелковую трескотню. От северных, не видных отсюда мостов тоже погромыхивало, отдаленно ухало. Лямзин чесал за ухом, думал о своем. Ополченцы, изредка поглядывая в его сторону, продолжали прерванный разговор:

– Я его родителей отлично знал. Мы тогда на Заставе жили, а когда меня в шестой класс перевели, отцу квартиру в новом доме дали. Я и самого Андрея Платоновича видел, он к родителям своим в отпуск приезжал. А с отцом его – дедом Платоном – я чуть ли не каждый день во дворе встречался.

– И как, говоришь, у него настоящая фамилия?

– Климентовы они.

– А у меня, брат, в соседнем подъезде поэт московский три года жил. Моя матерь их семейство поджаливала, часто продуктами с ними делилась, они с женой скудно питались. Я ему пару раз в магазин за хлебом бегал. Бывало, мы с матерью приходили генеральную уборку делать, нечасто, раз в полгода где-то. Перед Первомаем тогда, помню, зашел к нему в кабинет, вытрясенную постилку обратно на пол уложил и мельком в тетрадь заглянул, а там стишок новый, даже чернила не высохли. Раз прочитал – на всю жизнь запомнил:

Пусти меня, отдай меня, Воронеж:

Уронишь ты меня иль проворонишь,

Ты выронишь меня или вернешь, –

Воронеж – блажь, Воронеж – ворон, нож.

– А теперь он где, этот поэт, помер?

– Выслали, на север куда-то.

Переступая через лопаты и кучи земли, прошел военный с лейтенантскими петлицами. Хотя военным его можно было назвать с трудом. На вид – лет тридцать, закостенелый неухоженный холостяк. Форма на нем топорщилась, словно с чужого плеча, голенища сапог сбились гармошкой, из-под околыша фуражки на затылке курчавились непокорные волосы, спереди и с боков отсвечивала лысина. Вчера он бродил меж окопов, ставил солдат в картинные позы, они замирали с лопатами в руках, а он отбегал, садился на колено, делал снимки. На этот раз фотоаппарата с ним не было, в руках он вертел книжку, глаза его, укрытые за толстыми линзами вогнутых стекол, радостно пожирали обложку.

Какое счастье найти здесь старинного друга. Знакомые с юности Ильф и Петров. Ты, книга, теперь единственный мой, хоть и бумажный, друг. В месте, где априори не может быть друзей. Кто я для них? Абраша, тыловая крыса, жид. Глаза прицельную мушку не видят? Что ж с того, говорят они. В окошко аппарата ты горазд метиться. Они правы. Когда Родина истекает кровью, даже такие, как я, могут принести пользу. Можно примотать ко мне коктейль Молотова, обвязать для надежности гранатами и бросить на дорогу. Фашистский танк не оставит у себя в тылу живого еврея, непременно раздавит и взлетит на воздух. Вот моя миссия. Но я слоняюсь с «лейкой» по позициям. Я вижу презрение в глазах солдат, да и сам себя презираю. Кому нужны мои постановочные кадры? Кого они способны вдохновить на борьбу? Им место в мусорной корзине, а их печатают, подставляют снизу красивые призывы. Самому от себя тошно… Вот если бы судьба послала мне шанс, один-единственный шанс!.. Умри, но сделай самый лучший, самый правдивый кадр войны!.. Запечатли ее уродливый лик, всю подлость и мерзость… Такой кадр… способный остановить все будущие войны. Я, не колеблясь, умру за такой кадр.

Фотограф присел в тени угольного сарайчика. Огляделся, раскрыл книгу, понюхал корешок. Книжный запах ушел, вместо него книга впитала запах жилища, где она обитала до сегодняшнего утра, пока фотограф не подобрал ее в безлюдной коммуналке. Довоенное издательство, на форзаце портреты обоих авторов, Ильф уже с подписью из двух дат.

А ведь на днях Эренбург писал и о Петрове! В суете я начисто забыл об этом. Милый Евгений Петрович. Война уничтожила еще одну светлую голову. Ты ценил юмор в литературе и сам любил выкинуть номер. Однажды попытался пошутить даже над Богом. Не поверил бы в эту историю, если бы сам не видел ту фотографию. Как она попала в нашу редакцию? Кто теперь вспомнит. А рассказал мне о ней Фридлянд. Видимо, и копия фотографии – его рук дело. Эту карточку прислали Петрову из австралийского Сиднея. У Евгения Петровича была страсть к филателии, и он любил отправлять письма на выдуманные им имена и адреса. Они приходили к нему обратно с пометкой «Адресат отсутствует», а Петров становился обладателем очередной почтовой марки и пополнял коллекцию. Но Евгений Петрович не был бы собой, если бы отправлял пустые письма. Он всегда выдумывал незамысловатые истории и персонажей, справлялся об их здоровье, делах, прочих мелочах. И вот однажды ему из Сиднея пришел ответ. Да-да, не его конверт с привычной надписью об отсутствии адресата, а именно ответ. Самого письма я не видел, но те, кто читали его, передавали, что в письме были ответы на все поставленные Петровым вопросы. Что тетя Пэм здорова, и собака ее тоже, и даже любовник тети Пэм желает здравствовать. Что часто вспоминают дни, когда Евгений Петрович гостил у них, как они вместе ездили на рыбалку и весело проводили время.

Все это можно было списать на цепь случайных совпадений, если бы не фото. На нем Евгений Петрович стоял рядом с незнакомцем. Если учесть, что эту «шутку» с Петровым разыграл Бог, то на фото был именно Он. Как выглядел? Ничем не примечательное лицо, буквально настолько, что оно стерлось из памяти. Был бы на моем месте сам Петров, он, как бывший милиционер, составил бы словесный портрет, я же бессилен.

Евгений Петрович смотрел на дату отправления письма и вспоминал, что он делал в это время. Как мог попасть он на фото, где позади него и незнакомца бились о берег волны Тихого океана, виднелось бунгало с крышей из пальмовых листьев? Кто-то из домашних напомнил ошарашенному Петрову, что год назад (а именно тогда было отправлено письмо) он пластом лежал на больничной койке между жизнью и смертью. В конце письма далекий незнакомый австралиец с нетерпением ждал Евгения Петровича в гости. Кажется, теперь он его дождался.

Фотограф с лейтенантскими петлицами открыл страницу и, не глядя в текст, прочитал первую строчку по памяти: «В уездном городе N…»

Роман кромсал кусок свежего дерна. Лопата звякнула об железо. Он разрезал травяной пласт, наружу показался затянутый белыми корешками зажим для пионерского галстука. Роман улыбнулся нежданному привету из детства, стер с зажима землю. На свет проступил горящий костер с тремя языками пламени. Подошел один из новичков, рассмотрел зажим в руках Романа.

– У нас в школе целый скандал из-за этой штуки произошел, – поделился он. – Я как раз в комсомол вступал, меня уже не коснулось.

Новичок аккуратно взял у Романа зажим и, перевернув его вверх ногами, продолжил объяснять:

– Какой-то умник в этом перевернутом виде узрел подпись злодейской оппозиции. Приглядитесь: три языка пламени образуют прописную букву «Т», что значит «троцкистская». Повернем зажим боком, эти же языки пламени оказываются буквой «З» – «зиновьевская». А если смотреть на рисунок прямо, то получится «Ш» – «шайка». Слухи по школе поползли, потом за пределы нашего города вырвались, вместе с детьми уже и взрослые стали всерьез присматриваться.

Со стороны набегали слушатели.

– Это что, – включился в разговор еще один посвященный в тайну, – у нас в школе не такие «костры» видели. Может, помните, раньше спички были, на коробках горящую головешку рисовали. В тот же год, когда про зажимы байка пошла, и на этих коробках Троцкого рассмотрели. Его тоже «вверх ногами» надо было перевернуть, и языки пламени тогда были похожи на острую бородку, нос и завиток волос. Ну вылитый Троцкий в профиль.

– И все в один год, – заметил кто-то из толпы, – этикетку на спичках переделали, зажимы в траву выбросили.

– …и запылали костры инквизиции, – добавил кто-то совсем тихо.

Раздался резкий лямзинский окрик:

– Обе-е-ед! Ватага, становись на обед. Чего встал? Готовь кашеметы, ватага.

Лямзин ходил вдоль очереди к полевому котлу, выдергивал за рукав солдат из старого полкового состава, тихо говорил украдкой, подмаргивал, показывал на угол дома. Роман получил свою порцию на раздаче, зашел за указанный Лямзиным угол. В укромном месте поместилась затянутая диким виноградом беседка, в ней стол, заваленный яствами, Лямзин «подорвал» сегодня богатый подвальчик. Стояла откупоренная склянка повидла, нетронутая банка помидоров в томате и гвоздь программы – ополовиненная банка огурцов, где в рассоле плавала, как поплавок на реке, бутылка водки.

– А? Каков натюрморт? – хвалился Лямзин. – В старшины меня выбирайте – горя знать не будете.

– Да если б от нашего слова зависело, Саня, – потирая руки, сказал Опорков.

Сальников ухватил бутылку за короткое горлышко, дернул из банки, вышиб ударом о донце сургучовую пробку, вместе с ней пролилось не больше трех капель, набитой рукой разлил по кружкам. Опорков заглянул на дно, проверил содержимое чужих посудин и с одобрением выдал:

– Глаз-алмаз.

Встали, сдвинули кружки. «За победу!» – произнес каждый на свой лад: кто тихо и чувственно, кто с бравадой, громогласно. Набросились на еду. Заливали кашу томатом из банки, закусывали помидорами; толстым слоем ложилось повидло на хлебный кусок.

Отломив ветку груши, Опорков сыто рыгнул и взялся выстругивать зубочистку.

– После такого обеда поспать бы, – ковырнул он веточкой меж зубов, встал из-за стола, расправил большими пальцами ремень на животе.

Роман снова стал стаскивать через голову гимнастерку, готовясь к жаркой работе. У штабеля наваленных досок сидел молоденький боец, клеймил свой новый, только что опорожненный котелок. Уперев колесико зажигалки в бок котелка, он прокатывал его по белому металлу, выводя неровные буквы: Собкалов Федя. Роман, увидев в его руке знакомую вещь, спросил:

– Откуда «вдовушка», Федор?

Тот улыбнулся, раскрыл руку: ты не ошибся, это она – «вдовушка». Немецкая бензиновая зажигалка, прозванная так солдатами за безотказность: даже немного подмоченная, она никогда не капризничала. Роман взял ее:

– Точно такая. И штамп на боку, и хомуток вот здесь под шнурку.

– Брательник старший подарил, – ответил Федор. – Он по весне без руки явился, а меня забирали как раз, малеха не разминулись с ним – на станции встретились. Мать сразу за двоими плакала. Глянет на братана – лицом аж засветится, потом на меня – опять бледнеет. Он мне «вдовушку» напоследок отдал, на удачу.

– У меня тоже была, – любовно вертя в руках зажигалку, признался Роман, – да посеял в окопе. Или слямзил кто.

Федор улыбнулся, наверняка наслышанный о том, кто такой Лямзин.

Не чуя, что о нем идет речь, Лямзин с видом начальника прохаживался среди жующих:

– Заканчивай прием пищи, становись на работу.

Он встал рядом с азиатским узкоглазым бойцом, выразительно заглянул в его нетронутый котелок. Азиат сидел, сложив ноги по-турецки, жмурился на солнце, шептал молитву или вспоминал далекий дом.

– Ты чего, мой юный друг? Диверсию мне решил устроить? Голодный солдат – плохой солдат.

Азиат открыл глаза, губы шевельнулись на бесстрастном желтом лице:

– Каша свиной сало заправлен – нельзя.

Лямзин мило улыбнулся:

– Чучмекской кухни захотелось? Не жди, харя, не подвезут.

Щелки глаз у азиата хищно вытянулись:

– Я не чучмек! Каракалпак есть!

– Ты чумазая масса есть, – стал терпеливо объяснять Лямзин. – Вы все для меня чучмеки завоеванные. Ты вчера из пустыни вышел, тебя русский стоя писать научил. Пока мы не пришли, ты по-бабьи, на корточках, ссал.

Каракалпак вскочил, Лямзин отвесил ему звонкую оплеуху. Присев на корточки перед распластанным телом, он продолжил:

– Что, харя, с земли удобней тебе разговаривать? Мы в пустыню твою пришли, дороги, библиотеки, театры тебе построили, а ты, свинья, брыкаешься, не хочешь из чучмека цивилизованным становиться.

Каракалпак сплюнул на землю кровь, затараторил, мешая свою и чужую речь:

– Омар Хайям слышал? Тамерлан слышал? Самарканд был? Бухара был? У нас сивилизаций длинней!

К Лямзину подскочили Роман и Опорков:

– Саня, не трогай его. Водка, что ль, в голову ударила?

Лямзин рвался из их крепких рук:

– У кого длинней? Слышали, братва? Сам же выводит…

Каракалпака подняли набежавшие земляки, такие же маленькие, черноволосые, узкоглазые. Отряхивали пыль, стали успокаивать. Лямзина уводили, а он все возмущался:

– В Крыму мне попался один такой. Повели нас на экскурсию, на развалины смотреть. Колонны там мраморные, храмы, обсерватория даже. Говорю: «Эх, какие ж наши предки молодцы, в давние времена и уже так соображали». А он, экскурсовод хренов, морда татарская, мне: «Это все древние греки строили!» Ну не дурак? Античность какую-то приплел. Откуда в Крыму греки? Славянский замок это, а не полис. Тоже чуть не до драки с ним.

На северо-западе, в районе невидных Отрожских мостов, опять загрохотало.

22

Ночь провели в заново отбитых корпусах студгородка. От мостов подошли свежие зенитные батареи с мужским составом. Пулеметы резанули по окнам и щелям корпусов, зенитными орудиями выманили и пробуравили еще два танка, остальных разогнали плотным огнем, выстелили дворы института своими и чужими трупами. На этот раз в студгородке не застряли, рванули дальше, через пустырь к Березовой роще, минули ее, скатились в распадок, густо заросший деревьями. Это оказался Парк культуры и отдыха имени Лазаря Кагановича.

Замерли на бегу лошади, верблюды и зебры на круглой карусели. Не тронула пока пуля и осколок фанерных торговых палаток, качелей-лодочек, веранды для танцев и оркестровой раковины, не опалило взрывом крохотный декоративный штакетник, не завалило землей газонную травку и посыпанные песком прогулочные дорожки. Целым стоял павильон с вывесками «Главхладопром» и «Эскимо», не нарушена геометрия цветников, художественные рельефы, выложенные из темно-зеленого дерна.

Скрытый в глубокой лощине парк не пострадал от многодневных бомбежек, он сохранил свое очарование. Пролетевшие сквозь него солдаты ничего не замечали. Они укрывались за круглыми барабанами омертвевших каруселей, за толстыми стволами деревьев, за афишными тумбами и посылали во врага взаимные автоматные очереди.

Из-под горы бил тонкий родник и мирно стекала струйка в забранный камнем прудик, шепот родника потонул в перестрелке. На краю прудка, опершись на пятиметровое весло и уложив свободную руку на бок, изящно стояла девушка-атлетка, без всякого намека на купальник. У входа в открытый Зеленый театр восседала пара белоснежных вождей, облаченных в полувоенные френчи. Оба с открытыми фолиантами на коленях, они смотрели в глаза друг другу и в мирном споре обсуждали прочитанное. Их невысокий постамент и гипсовые тела отныне просто укрытие, а не предмет искусства.

Рывок от студгородка к парку был отчаянный, на пределе человеческих сил. Из кварталов частного сектора и недр стадионных трибун выползла для немцев подмога. Она обратила чекистов и пехотинцев вспять, однако разбилась о защиту институтских корпусов, снова очистить от русских студгородок не удалось. Заночевали в корпусах, уставшие солдаты валились вдоль стен.

Был среди них один, его в эту ночь не брала усталость. Только стало темнеть – он ушел с позиций. Повод нашелся легко: в тыл непрерывно шли санитарные пары с носилками. Ухватив мокрые от пота и грязи ручки, солдат ушел к мостам, где мелькали белизной и напитывались кровью бинты перевязочных пунктов, где сновали грузовики-летучки. Оттуда он не сразу вернулся к студгородку, свернул в известном ему направлении, пошел в полной тьме покрытого лесом холма, ведомый наитием и верой в провидение. Только оно и вывело его к заветной батарее, а еще ориентир – мелькавшая по левую руку река и свет отражаемых в ней ракет. По дороге он набредал на других зенитчиц, спрашивал Аду, ему отвечали, что таких нет, иногда указывали, куда свернуть. Она поджидала его, немного отошла от зенитки, углубившись в лес, и заметила первой:

– Неужели пришел?

– Обещал ведь, – запыхавшись, но не от ходьбы, произнес он.

– Гляжу – не убили, – как можно циничнее сказала она, а у самой сердце защемило от жалости.

– Плохо метились, – уловил он ее игру и почувствовал, что дыхание его уже не скачет так бешено.

Она старалась приглядеться к нему, мрак поглотил все линии, спрятал его лицо. Ей казалось, что он наверняка изменился за этот день: возмужал, покрылся копотью и легкая проседь вылезла на смену его опаленным волосам, чуть огрубел или стал хладнокровным голос.

– Надолго отпустили?

– Сам ушел… до утра.

– Так и будем тут стоять?

– Зачем же? Давай к реке пойдем.

Она в темноте обхватила обеими руками его правую ладонь, пошла вниз по склону, скорее ведя его, чем следуя за ним. Под двумя парами сапог зашуршал многолетний ковер опавшей листвы.

– Повеселитесь там, любовнички! – не удержался кто-то из подруг Ады.

– Не завидуй! – бросила Ада в ответ.

«А точно ли это любовь? – размышляла по дороге Ада. – Что я знаю о ней? Может, это просто влечение, которое существует у кошек и собак? Иисус-Мария, наставьте меня! Укажите путь! Ай, уже поздно, разве свернешь теперь? Кажется, я и сама за эти три года стала немножечко русская: они всегда рубят сплеча, не оглядываясь… Была не была…»

Когда он появился сегодня, она спряталась в воде вместе со всеми, хоть и узнала его. Потом посмотрела на его нахальный вид и определила: если и живет в нем тонкая душа, готовая продать полмира за четыре строчки Пастернака, то она уживается с рубахой-парнем, способным на шалость и отчаянный поступок, а потому Ада вышла на берег и приняла его вызов.

Андрей все же вырвался вперед, он обходил кусты, пригибался, предупреждал ее, где не успевал – ловил лицом низкие ветки, наклонял их или уводил в сторону. Они спустились к реке. Здесь было светлее: кроны деревьев не закрывали бледно моргавшие звезды. Выстреливали ракеты, поигрывая отражением на спокойном полотне воды. Вдали Город мрачно смотрел на них своей нависшей окраиной, все еще попыхивал смрадным чадом.

– Гляди, за теми камышами ваш пляжик.

– Похож.

– Слушай, я схожу окунусь, уже неделю в баню не водили. Да и сегодня где меня только не носило.

Она молча кивнула. Андрей быстро разделся, зашел по грудь и принялся отчаянно тереть подмышки, шею, лицо. За яростным плеском не сразу расслышал, что Ада тоже в воде. Когда понял это – замер. Она подошла сзади, пропустила свои руки у него под локтями, обхватила его и прижалась всем телом.

– Ты знаешь, а хорошо, что этот первый раз для нас обоих – первый.

– Почему? У меня было уже.

– Глупый мой ослик, – улыбнулась она, запустила пальцы в опаленные волосы на его затылке.

…Обнявшись, они лежали на своих простеленных гимнастерках. Теперь и ракеты сверкали по-иному, и вода в реке текла совсем не как раньше.

– Анджей, что будет завтра? Меня, наверное, скоро отправят в тыл – рожать.

– Вот и хорошо, живой останешься.

– А ты? Я ведь потеряю тебя.

– Почта полевая работает, свяжемся.

– Куда писать тебе? Ты же не вечно будешь здесь.

– Давай условимся: запишешь мой московский адрес, а я – твой довоенный. После войны отыщем друг друга.

– Если выживем… Мне ведь тоже еще воевать, месяца четыре, наверное, пока не заметят.

– Иди сразу докладывай, просись к женскому доктору.

– А вдруг я окажусь пустой, подумают – нарочно выдумала, чтоб с фронта сбежать. Ты говоришь: «Встретимся после войны», – а если война кончится не так, как нам хочется? Если немец останется на всей той земле, что теперь занял?

– Шалишь, родная. Не будет так. Мы его уже тормознули, а скоро и назад завернем, я это сегодня понял: немец тоже драпать умеет.

– Хорошо бы так… Диктуй свой адрес.

– Я запишу.

– Нет, диктуй, я запомню.

Андрей назвал улицу, дом и подъезд.

– Теперь ты свой.

– Не стоит, Анджей. Мой дом топчет враг, неизвестно, уцелел ли. Нет смысла писать тебе адрес, дом уже стерт с лица земли, как и этот Город. Не ищи меня там. Когда я приеду в родной город и не найду следов родителей, я не смогу там жить, я покину это место.

– Давай тогда здесь друг друга найдем! Город нас соединил, пусть судьбой нашей станет.

– Жить здесь я бы не хотела, одни развалины. Его и за двадцать лет не отстроить…

– Ты про это пока не думай. Вернемся сюда, найдем друг дружку, а Город станет нашей новой родиной. В нем любовь родилась… А может, и жизнь новая, – Андрей погладил ее по животу.

…Теперь он смотрел на мутный рассвет, вспоминал минувшую ночь. Глаза его с проступившими красными прожилками были воспалены от бессонницы, впрочем как и у остальных, поспавших два-три часа. Но еще в них был живой счастливый блеск, веселые искорки и надежда.

Всю ночь шла подготовка, не стихала работа: уносили раненых, подтягивали свежие полки, технику, провода, амуницию. В разбитых корпусах оборудовали перевязочные пункты, штабы и узлы связи, посты наблюдения на верхних этажах. Слабо колыхало ночным ветерком кусочек грязно-синей ткани: скромный платочек снова оказался на подоконнике третьего этажа, чтоб больше не спускаться.

Меж строившихся пехотных колонн прошла рота танков, на башнях было выведено краской: «Дзержинец». Над открытым люком головной машины, где рядом с надписью была нарисована звезда Героя, мелькнуло лицо в шлемофоне. Сержант Ковалев пригляделся. Танкист тоже заметил сержанта с медалью на груди, его пристальный взгляд. Оба встретились глазами, разом радостно закричали:

– Михалыч!

– Не верю, старик, не верю! Быть не может!

Распахнул объятия сержант Ковалев, танкист гаркнул в утробу танка, остановив его, вылез из люка наружу. Бывшие однополчане цокнулись грудь о грудь, проклюнулись крохотные слезы.

– Давно здесь, Витек?

– Да второй день уж. А под Город нас седьмого числа перекинули. Вчера с утра до темной ночи воевали. Может, слышал?

– Нет, мы только ночью прибыли. С разгрузки – сразу сюда.

– Выходит, сейчас вместе пойдем?

– Выходит – так. Рука об руку, – танкист не мог распрощаться с ладонью сержанта, хлопал друга по плечу.

Из башенного люка высунулся радист:

– Торопят нас, командир. Спрашивают, почему задержка. На исходных ждут.

– Ну прощай, Витек, – снова обнял танкист сержанта.

– До встречи, Михалыч! Мы теперь с твоими танками их через весь Город погоним, к самому Дону, и там перетопим к едреной матери!

Танкист угнездился в башне, махнул на прощанье. Ковалев отсалютовал в ответ сжатым кулаком «¡No pasarán!», обернулся к своему наполовину уцелевшему взводу:

– Андрюха Серебряков, друг с Финской.

Сержант проводил глазами головную машину, вспомнил, что в Зимнюю войну о Серебрякове на фронте ходили легенды. Он мог водить танк задом наперед и скорости не сбавлять, утащил с поля боя три подбитых танка под самым носом у финнов и сам был однажды подбит, сутки отбивался из обездвиженного танка, а ночью починил танк и ушел к своим.

Серебряков захлопнул над головою стальную крышку. Через триплекс падала узкая полоска света, танкист поймал в нее вытащенную из нагрудного кармана фотографию: кроха-дочурка, знакомое с младенчества лицо жены. Они жили на соседних улицах, знали друг друга со времен, когда начали ходить. Поначалу дружили, потом он служил в церкви алтарником, и не проходило дня, чтобы, возвращаясь из храма, на него не налетала соседская язва на пару со своей сестрой. «Поп, пономарь, расстрига чертов!» – сыпали они обидные слова, сами до конца не зная, о чем говорят. Он их не трогал, а девочек это бесило, они хватали палки, швыряли ему в спину, продолжали ругать. Заступаться приходилось матери: «Это что ж за обезьянки такие противные, опять моего сыночка трогают?» «Обезьянья» любовь с годами переродилась в настоящую, но по старой памяти, бывало, назовет он ее «приматом» и она ему, припомнив, «пономаря» навесит. Танкист губами коснулся фотографии, приложил ее ко лбу, убрал в левый нагрудный карман.

С рассветом снова рванули на штурм. Вдоль Задонского шоссе шли свежие пехотные батальоны, напрямик через Березовую рощу шагали потрепанные стрелки и ополченцы, а колонны чекистов передвигались по трамвайной линии, по ложбине рельсового полотна, по берегу реки. Они выбили немецкое охранение, укрытое в железнодорожной будке, просочились в горловину широкого оврага, а из нее открылся голый фланг парка культуры и отдыха.

Андрей видел, как из будки вдоль насыпи удирала горстка врагов, потом она бесследно исчезла. Чекисты разглядели темную дыру водосточной трубы, проложенной под насыпью рельсовой дороги. Оттуда закричали на русском языке женщины:

– Не стреляйте, сыночки! Они нами прикрылись…

Ротный присел в двух шагах от трубы, дико ощерившись, крикнул:

– Скажите им: если не выйдут – гранатами закидаем! Никого не пожалеем!

– Да как же мы скажем, сыночек? Помилуй… с нами детки…

– Объясните там!.. Втолкуйте! Не сдадутся – всем капут!..

В трубе поднялся жалобный детский рев, заголосили бабы. Стрекотал чей-то настойчивый женский голос сквозь плач, молил, почти требовал. Из сырого мрака раздался голос:

– Выходят они, выходят!.. Согласные сдаться!

Полетели на землю карабины с раскаленными стволами, вслед за ними показались испуганные лица, задранные вверх дрожавшие руки.

– Все? – спросил ротный у крайнего немца.

Тот кивнул.

– Купился, дешевка, – процедил ротный.

Он подхватил с земли трофейное оружие, полез в подсумок к ближайшему пленному, вставил в оружие новую обойму. По одному стал разворачивать спиной к себе, рубить прикладом в поджилки, а когда немцы падали на колени, ротный простреливал их затылки. Он отворачивался от размозженных голов, бросал взгляды на выползавших из трубы детей, нервный тик перекашивал его лицо.

Детишек и баб принимали на руки, укладывали на траву, помогали разминать затекшие руки и поясницы, расспрашивали:

– Откуда здесь? Как попали?

За всех отвечал скрюченный старик:

– С ночи держали, паразиты. Мы все с ближних домов, не спросивши посогнали нас. Хотели расправу чинить, а потом решили щитом нас выставить, да не успели из трубы выгнать. Марию только пристрелили. Там она…

Ротный утер взмокшее лицо, размазав по нему две алые крапины, сплюнул чужую кровь, попавшую ему на губы, оглядел своих бойцов.

– Ты с ручником и ты с автоматом, – указал он двоим, – пролезете насквозь, залягте на той стороне, будете прикрывать нас огнем, а мы через насыпь пойдем.

Пара чекистов скрылась в трубе. Андрей взбежал на покрытую гравием насыпь, свалился между двумя рельсовыми парами, огляделся. Впереди был виден знакомый со вчерашнего вечера парк, лежавший в седловине двух бугров, справа на взлобке холма торчали пеньки и покалеченные деревья иссеченной Березовой рощи, чуть наискосок и налево – на противоположном бугре – высились трибуны стадиона «Динамо». Оттуда лупил бешеный ливень пуль, зажавший остатки стрелков и ополченцев среди обтрепанных зарослей и поваленных стволов рощи.

Ротный скомандовал хриплым сорванным голосом:

– Поднимайсь! В атаку!

Андрей сбежал вниз по насыпи, на ходу стреляя из карабина. Немцы удара во фланг не ждали, откатились с окраины парка вглубь. Андрей привалился плечом к деревянному столбу, расстрелял с колена всю обойму. Звякнула пуля над головой, прорвав еще одну дырку в раструбе репродуктора, похожего на цветок. Уже показался за деревьями пруд, мелькнуло белое тело статуи в полтора человеческих роста. Лопасть весла в руке у девушки откололась, из покатого бедра вырвало кусок гипса.

Засевшая в Березовой роще пехота почуяла в немцах слабину, скатилась под уклон, прижалась к парку. Как и вчера, из стадионных трибун стеганули из пулеметов. От птицефермы и овощехранилища ударила огневая поддержка, неведомо из какой балки полетели мины на головы чекистов и пехотинцев. На холме, в начале широкой ложбины, приютившей парк, высились корпуса детской областной больницы. Ее тоже превратили в крепость, и теперь садили из нее из стрелковых и орудийных стволов. Зажатая на подступах к парку атаковавшая волна угодила в кромсающую вилку. Чекисты убрались за рельсовую насыпь, пехотинцы отходили обратно в Березовую рощу, танки пятились.

Двое бывших студентов на шинели тащили раненого. Обгоняя их, резвым шагом поднималась в гору девушка, одетая в гражданское. На плечах она несла щуплого бойца. Один из филологов всмотрелся в ее низко склоненное лицо, сказал своему напарнику:

– А ведь это та самая, что выбежала вчера вслед за нами из подвала.

– Должно быть, спортсменка, – веско заметил второй, хотя и не видел лица девушки, зато заметил обтрепанный грязный подол ее юбки и носки сапог раненого, пахавшие за собой землю.

– Дробненький солдатик попался, вроде нашего Рожка, а втащи такого на бугор, – устало отдувался несостоявшийся филолог, провожая взглядом уходившую девушку.

За ночь она отнесла к мосту не меньше десятка бредивших раненых, но это было в паре с кем-то, заслугой она такое не считала. Чего не скажешь про сегодня – третья ходка от передовой к перевязочному пункту. Первый раненый был самым мощным, но и сила у нее в тот раз была нерастраченная. Второй оказался намного легче, но капризный: ерзал на ее спине, поначалу скулил, потом орать начал. Она морщилась, жалела его, заметила, как от придушенного плача трясется ее подбородок и дрожат колени. Разозлилась на себя, на него крикнула:

– Не стыдно тебе выть? Думаешь, мне легко?

Раненый всхлипнул, скрипнул зубами у нее над ухом:

– Разреши, сестренка, хоть петь буду… мне так легче…

Она дала добро. Раненый затянул неожиданно хорошо поставленным голосом:

Я гармонщика любила,

приглашала ночевать.

Ставь гармошку на окошку,

Сам садись вечеровать.

Буравили воздух, сновали под ногами и впивались в землю свинцовые пули, будто шмели. Совсем рядом нестерпимо орал неведомый раненый, за ним еще не пришли. Слова старинной песни затихали над ухом девушки и снова прорывались сквозь шум. Зачем он запел именно эту, сиротливую, горькую, бабью, песню?

Дроля спит, а я дивлюсь,

да подойти к нему боюсь.

Я насмелюсь да подойду к нему,

Я на белую грудь подую.

Темп песни был рваный из-за раны бойца или из-за замысловатости стародавнего слога. Перед глазами санитарки плыла неведомая далекая прародительница песни, одинокая, еще не старая и жалкая до боли женщина. Песня разрывала сердце девушки, выжимала слезы и рождала мысли: «Что делает, ирод проклятый… уж лучше б стонал».

Дролечка, жанись-жанись,

Приду на вечериночку твою.

Трою по полу пройду,

не выроню слезиночку.

Она оступалась, роняла его, он вскрикивал, голос подводил раненого, срывался на фальцет и снова выравнивался, выводил уверенно. Рот девушки выжигала жажда, глотая слезы, она говорила, тяжело дыша:

– Прости меня, братик… Больше не буду… Я теперь каждую кочечку разгляжу, каждую луночку… Как поешь ты, милый… Одно удовольствие… Я и тяжести не чую…

И снова падала через десяток шагов, и снова думала: «За малым не угробили такого голоса… Подохну тут, но его донесу».

Она неосторожно свалила его со спины внутри здания, на перевязочном, сама рухнула рядом. Фельдшер, затягивая жгут на бедре раненого, изредка посматривал на нее. Девушка приоткрыла глаза, попыталась сплюнуть, у нее не вышло – во рту было сухо. Раненый снял ремень с фляжкой:

– Забирай, родная, тебе нужней.

Она отвинтила крышку, кивком поблагодарила, отхлебнула. В здание ударил снаряд, с потолка посыпалась штукатурка. Рядом спросил глухой постаревший голос:

– Сестричка, Ильич стоит еще? Когда несли меня, не успел заметить…

Санитарка разомкнула веки, поискала глазами спросившего. Из-под промокшего бинта, укутавшего всю голову, глаз было не разглядеть. Она слабо улыбнулась:

– Ильич живой.

– Тогда и с нами ничего не сделается, – прогудел голос из-под бинта.

Девушка опять отпила из фляжки и хотела встать, но фельдшер грубо впечатал ее обратно в пол:

– Отдохни. А то обратно ног не доволочешь.

Девушка сделала еще одну попытку, фельдшер на этот раз ее не трогал, тихо сказал:

– Не будешь слушаться – на левый берег отправлю. Ты, юбка гражданская, вообще не должна тут находиться.

Он успел оценить работу добровольной помощницы, уже знал, что она отучилась в стенах этого института целый год. Ей известен здесь каждый закоулок, ведь это она, Первокурсница, натаскала из подвалов и кладовок общежития матрацев для раненых, одеял и подушек, она нашла комнату кастелянши и приволокла стопку простыней, которые располосовали на бинты.

С облегчением Первокурсница привалилась к посеченной пулями стене и провалилась в забытье. Вновь очнулась от пения. Гремел голос «ее» раненого. Девушка открыла глаза, фельдшер ковырялся в его развороченном бедре, выискивая осколок. Песня дрожала, срывалась на полуслове, исполнитель кривил лицо.

– Что, солдат, щекотно? – по старой привычке, заведенной еще с мирного времени, отвлекал фельдшер «больного».

– Да нет, фальшивых нот… просто… с детства не люблю…

Полчаса с тех пор минуло. Первокурсница успела отдохнуть, вновь спустилась к передовой и подхватила первого попавшегося, еще не убитого, своего третьего за это утро – молчаливую бледную пушинку. Он хоть и был легким, но почему-то сползал с ее спины. Девушка в очередной раз встряхнула его, удобно переложив на загривок, мельком взглянула назад. Сквозь побитую рощу отходили бойцы. Справа, по дну лощины, на исходную откатывались чекисты, укрывались за на-сыпью.

Андрей понимал, что за рельсы ему не перебежать, пулеметные строчки ложились все ближе. Он бы не вспомнил о трубе, на счастье, она мелькнула перед залитыми потом, разъеденными бессонницей глазами. Андрей в прыжке вытянул руки вперед и с разбегу ухнул в темное кольцо трубы. Она скрыла его наполовину, ноги торчали на улице, солдат отчаянно заерзал коленями и локтями. Под брюхом его чавкала не просыхавшая в сыром мраке жижа, позади об насыпь шлепались пули, а он, поднимая гулкое эхо в бетонном цилиндре, бормотал вслух:

– Вчера ты мне не попалась… и на том спасибо. Угодил бы в тебя – и к Адельке уже не суйся… в таком-то виде – куда ж? Хорош бы я был жених, нечего сказать.

Заметка шестая

Вскоре царь молодой, нервно глазами стрелявший, крикнул: «Не засиделся ль ты, народ, в медвежьем углу своем?» – да и принялся во все стороны окна рубить. Сначала к югу бросился. Забрал стрельцов с Города, к своим московским полкам присовокупил и на Азов ушел. К зиме вернулся с поредевшими полками в Город. Другая жизнь завертелась. Город с холмов к реке перекочевал, на верфи. Царь народу из России плотницкого нагнал, людей работных, мастеровых, дворцов для сановников своих понастроил, адмиралтейство завел, сосну окрест вырубил, канатов наплел, парусов наткал, пушек, ядер, якорей отлил. Весною посадил войско на флот новорожденный и Азов взял на щит. Город с той поры преобразился. Если б не царь-новатор, быть бы Городу средь других уездных или заштатных, а так в центр губернский выбился.

Граница от Города ушла, а вместе с нею и война. Два века минуло, пока Город снова на военный лад переобулся. В Первую германскую, когда империя рухнула и границы не стало, враг шел и никто его не беспокоил ни выстрелом, ни окриком. Не до того было. Власть делили меж собой люди русские. В пределы губернские немец пожаловал, Россошь на три дня занял, Кантемировку – на полгода, железную дорогу на юг перерезал, но до Города не добрался. Через год только, когда ушел немец своей волей, Город стрельбу на своих улицах услышал и мат пехотный. Мешалась здесь тогда ругань разноязыкая: венгерская красногвардейская с китайской красноармейской, французская аристократическая с польской золотопогонной, с чеченской, дагестанской и кубанской добровольческой.

Город отвоевали, и забыл он о взрывах на коротких двадцать три года.

23

Дни перестали быть днями. Теперь день наступал, когда садилось солнце. Тогда подвал оживал, женщины разбредались в поисках еды, тайком ходили к реке, по пути поили чужих солдат с оружием, на третий или четвертый заход приносили воду в свое убежище. Наступал световой день, и подвал вымирал, все ложились спать. Через неделю такой жизни на телах обитателей подвала завелись насекомые, дети стали мучиться животами.

В одну из ночей тетка Надежда заметила на заборах объявления – листки с приказом об эвакуации. Внизу приказа четко значилось: «За неповиновение – расстрел!» Тетка Надежда сорвала листок с забора. Вернувшись в подвал, показала его:

– Готовьтесь в дорогу.

Обитатели подвала загомонили:

– Что ж это будет? Выселяют – а зачем? Может, Город собираются оставить?

– Не зря ж гремит в Отрожке. Да и тут, под боком – в Шилово.

– Наладят их скоро, вот они и гонят население. Затаиться надо, переждать, из подвала не выходить.

– Воды на два дня запасено. Картоху варить больше не будем, сырой похрумаем. На капусте ранней продержимся.

Наступившее утро обрушило замыслы. Ляда в подвал с грохотом отворилась, грубый голос на чужом языке требовал подняться. Всем скопом полезли наверх.

На улицах скапливались ручейки гражданских, сливались в длинные потоки. По лицам людей определяли, кто как из них прожил оккупационные дни. Вот эти, покрытые гарью, тоже ютились где-то в подвале или сарайчике, готовили на костре, света божьего не видели. Вон та дама, в халате на голое тело, наверняка выдернута из уцелевшего дома, она даже поварешку от растерянности не выпустила, так и идет, сжимая ее. Времени на сборы совсем не давали, шли в домашних тапочках, в плохонькой одежде, без скарба и вещей, толкали инвалидное кресло или вели под руку больного старика. Мелькали в детских руках наскоро прихваченные игрушки.

Толпу прогнали мимо Митрофаньевского монастыря, завернули к главной городской площади. С параллельных и боковых улиц вливались новые людские реки, безрадостно встречались друзья и знакомые, передавались в толпе слухи:

– У нас в школьном дворе всех раненых перестреляли. Их вывезти из госпиталя не успели. И врачиху Мухину вместе с ними.

– В нашем доме соседа убило. На балкон, дурак, вышел покурить, будто майский день ему.

– А в СХИ, рассказывают, днем наши, а ночью – немцы. Если подобраться в сумерки и затаиться, то к утру можно к своим попасть.

– Слушай больше, тебе расскажут. Как до СХИ проберешься? Я вон из дома вышла, да меня вернули тут же.

– А нас ихний переводчик ругать стал. Говорит: вы приказ нарушили, вам десять дней дадено было, чтоб вы Город покинули. И приказ, дескать, на то висел. А как его покинешь, если все путя перекрыты?

Толпы выплывали на площадь. Народу как в Первомай, только без лозунгов, портретов, без картонных голубей над головами. В здании обкома ни одного уцелевшего окна, мотки оборванных проводов по асфальту, скрученные и сбитые в жгуты, обгорелые листы выброшенной на улицу документации. Кольцовский сквер проредили первые могильные кресты с именами, написанными готическими буквами. Робко притулились они к подножью мраморного бюста.

Монумент вождю по-прежнему стоял на площади, и рука его все так же указывала верную дорогу, но на запястье этой удобно выброшенной вперед руки висела веревка с петлей. В петле болтался труп женщины. Удобная вышла виселица, высоченная – казненную из любого угла площади видать.

Петли с трупами были развешаны на балконах ближайших домов, на фонарных столбах, окаймлявших площадь. На одном столбе увидели старика с подстриженной седой бородкой, в толпе загомонили:

– Гляди, это Бучкури?

– Девчонки, там Бучкури, я узнала его.

– Не похож.

– Да точно – он.

Застывшие глаза знаменитого в Городе художника смотрели в небо. Они видели многое перед смертью, и, быть может, пожилой творец написал бы лучшее свое полотно, если бы пережил эти дни.

На краю площади, взобравшись на кузов грузовика, в жестяной рупор кричал офицер с выбритыми висками. Слова гасли над переполненной площадью, падали в толпу, кое-что долетало и до задних рядов:

– Вы все подлежите эвакуация… Вы отправиться на вольный поселение… Там сможете работать для новый свободный Россия и великий Германия…

Плехановская между оперным театром и угловым домом с башенкой была перекрыта проволочными рогатками, стоявшими на обочине транспортерами. Беженцев развернули по Кирова, направили к 9-му Января. Люди тревожились:

– Чего нас путляют, чего напрямик не ведут?

– Вишь, на площади специально собрали, чтоб объявление сделать, уразумели чтоб зараз.

– Памятником оскверненным в глаза тыкнули. Смотрите, мол, на своего вождя: палач он, а не спаситель.

– Кто на памятник смотрел, а я лично – на кладбище в сквере. Погоди, немчура, наши вам еще покажут.

– Уже показали. Засели на левом берегу и постреливают, а нас фашист в рабство гонит.

– Ругать мы все горазды. Чего ж не пошел в ополчение? Сидел бы сейчас, постреливал.

– У меня диабет. Я и ружья-то никогда в руках не держал.

Возле сквера, разбитого на месте Владимирского собора, улица раздваивалась, поток растекался рогаткой, из толпы здесь кого-то выхватывали. Тетка Надежда заметила, что увели в сторону курчавого рахитичного студента, черноволосую женщину с девочкой, едва живую старуху. Медленно потекла толпа по улице, перешла железнодорожную ветку, близко замелькали городские окраины. Справа, в районе аэропорта, ипподрома и Коминтерновского кладбища, с ленцой бухали пушки, долетали звуки перестрелки.

Тетка Надежда сначала услышала детское хныканье, потом разглядела ребенка.

– Чего ты, милая? Потерялась?

Девчушка лет семи растирала по лицу слезы:

– Я сначала сандалик потеряла, вернулась за ним и от мамы отстала. Теперь сандалик ищу, а потом маму буду искать.

Тетка Надежда взяла ребенка на руки:

– Где ж его найдешь в такой суматохе, и дороги от людей не видно. Пойдем лучше маму найдем.

– Надюха, куда ты? Не отставай, – окликнули ее свои, подвальные.

Женщина ничего не ответила, подбросила девочку на руках, приподняла повыше.

– Ну что, видишь маму? В чем она одета была? Какой на ней платок?

– Платка не было у нее.

– А волосы хоть какие?

– Как у вас, тетя. Она еще Степу, братика, несет.

Тетка Надежда всматривалась в море шевелившихся голов, отыскивала простоволосые, указывала на них, девочка отрицательно качала головой. Подошла добровольная помощница, девушка лет двадцати, видно, заметила, как обессилела тетка Надежда, перехватила ребенка.

Вышли за Город, тут конвоиров прибавилось: с боков обступили немцы в новенькой, непотрепанной форме, на груди их болтались жестяные таблички на цепочках. Были тут и русские мужики в пиджаках и кепках, с белыми повязками на рукавах и черными буквами на тех повязках. Пошел чес и сортировка. Крепких баб с подрощенными детьми отправляли по Семилукской дороге – к Дону, в глубину оккупированной земли, туда, где нужно убирать посеянный русским крестьянином хлеб, где зимой надо будет вручную чистить от снега километры военных дорог. Стариков, квелых баб и малолеток заворачивали к городским окраинам – к Песчаному логу. Был еще один пункт отсеивания – туда отбирали девушек и молодых женщин посимпатичнее.

Рябой полицай ухватил за рукав новую спутницу тетки Надежды, бросил:

– Отдай ребенка ей, со мной пойдешь.

Девушка прижала к себе девчушку, отрицательно завертела головой.

– Иди, дуреха, выживешь, – уже тише и ласковей произнес рябой. – Смазливых в бардак офицерский забирают.

– Лучше сдохну! – прошипела девушка.

Полицай все еще не отпускал ее рукав, гаденько улыбался.

– Ну смотри, смазливая, там ведь еще один стоит из ихних, он четко отбор ведет.

– Не твоя печаль, – вырвалась из его цепкой руки девушка.

Он тут же поймал ее снова, с размаху заехал в лицо кулаком. Удар никак не был рассчитан на слабый пол. Девушка повалилась на землю, тетка Надежда подхватила зарыдавшего ребенка. Подняв голову, девушка со стоном схватилась за виски. Под левым глазом у нее за секунду набрякло, из лопнувшей кожи сочилась кровь. Рябой остался доволен:

– Вот тебе пропуск на тот свет.

Избитая встала на ноги, сдернула с головы косынку, обмотала напухший глаз, поклонилась в пояс полицаю:

– Спасибо, родной, выручил… защитничек… собаки б тебя ели.

Тетка Надежда опустила ребенка на землю, крепко стиснула детскую ручонку, свободной рукой взяла под локоть девушку, повела за собой. Та шла, втянув голову в плечи, мелко дрожала, но не плакала.

В каждой местности, познавшей врага, есть своя Хатынь, в каждом городе – свой Бабий Яр. В этом Городе имя ему – Песчаный лог.

24

Чернел силуэт подорванного танка, распустивший по земле гусеницу, как нерадивый солдат обмотку…

Вспоротый матрас, расколотая икона, немецкая каска, напяленная на руль детского трехколесного велосипеда.

Илья Шатуновский. Очень хотелось жить

Северная окраина Города потонула в бесконечных боях. Не проходило дня без атак. Немцев выбили из птицефермы, овощехранилища, Архиерейской рощи и Ботанического сада. День ушел на очистку кирпичного завода. Между штабелями готового кирпича и сушильных рядов, в производственных ямах и карьере доходило до рукопашной. В балке нашли минометную батарею и выкосили ею роту врага, наступавшего через картофельное поле.

Дрались в парке меж оврагов и лощин, распадались на звенья, попадали в окружение, занимали круговые очаги, дожидались помощи. Научились воевать мелкими группами, не чувствуя локтя соседа, полюбили отчаянно рисковать. Не раз отбивали стадионные трибуны, поднимались наверх, шли по бугру к пединституту, увязали в лабиринтах частного сектора, в хитросплетениях переулков бывшей Троицкой слободы, разбивались о стойкую крепость, сделанную из монолитной бетонной больницы. Ее заняли на несколько часов. В палатах на больничных койках лежали дострелянные врагом советские раненые солдаты, а в подвале спрятались сотни четыре гражданского населения вперемешку с ходячими больными. На свет выносили немногих выживших, обессилевших и обезвоженных, бредивших, сошедших с ума. Их отправляли в сторону студгородка. Немногие из них шли своим ходом, не веря в то, что все еще живы. Эти уцелевшие рассказали, как немцы выгонять их не стали и расстреливать тоже. Каждый день уводили из подвала нескольких, первых попавшихся, неважно – женщин или детей, и приносили обратно квелых, еле живых. Приходившие в сознание успевали рассказать, что наверху из них выкачивали кровь. Мертвых в подвале на третий день было больше, чем живых.

Снова покидали стадион, оставляли кварталы частного сектора, но зато твердо держали парк культуры и отдыха, Пионерскую горку, Березовую рощу. К братской могиле в парке каждый день добавлялись новые холмики. Пара посеченных пулями гипсовых вождей все так же неукротимо смотрела в сторону стадионных трибун. От девушки с веслом остались лишь голые ступни, из которых торчал скелет каркасной проволоки.

Андрей утратил счет атакам и суткам. В конце каждого из прожитых дней он думал: «Ну завтра-то не может повториться то же самое». И каждый раз обманывался. В дремучий колтун сбились события, Андрей утратил их очертания. Он пытался запоминать, поначалу слушал рассказы о подвигах, что передавались из уст в уста, или читал о них в свежих листовках. Схоронили Вавилова, а через два дня (или в этот же день, но часом позже) был убит лейтенант Бовкун. Оба умерли одинаковой смертью: подорвали себя вместе с пулеметными дзотами. Вавилова Андрей видел еще живым, вместе шли в атаку на стадион. Неприметный девятнадцатилетний парень, он много повоевал за эти дни, погасил пулеметную точку в первый день боев за студгородок, уложил с десяток немцев.

Много говорили о «крепости Назарова» – стойком доме, который обороняла горстка бойцов под командой сержанта. Все они погибли, их выжгли из подвалов огнеметами. Вечером из окружения пробился одинокий солдат, он конвоировал двух ошарашенных пленных. Они с ужасом посматривали на полутруп с ожогом во все тело. Это был сержант Михаил Назаров. Он умер через несколько минут, и его хоронили в километре от фронта. Рядом копали новые могилы, в карманы павших бойцов клали именные ложки, кружки, расчески, совали в окостеневшие руки котелки – все это вместо табличек с фамилиями, которые некому и некогда было изготовить.

Андрей чувствовал, что теряет рассудок, сходит с ума. Оборачивался в сторону товарищей, видел, что они еще держатся, и сам стискивал зубы. Сил придавала Адель. В затишье она выплывала из раскаленного воздуха, из пороховой дымной поволоки, обретала формы. Становилось немного легче. Возникали мысли о новой встрече с ней, хотя бы мимолетной, на расстоянии, в которой нет возможности коснуться руки, а есть только миг, чтоб посмотреть в глаза.

Добрые мысли омрачались невеселыми новостями по «солдатскому радио»: погибла отважная уроженка Города – зенитчица Лида. Она успела записать на личный счет второй самолет и этим распалила себя, не покинула пулемет, не убежала в укрытие. Прямым попаданием ее разметало на части. В ручки опрокинутого оружия намертво вцепились ее девичьи ладони с узкими пальцами, только их и удалось похоронить.

Как там Адель? Жива ли еще?..

Доставалось в эти дни уцелевшим мостам. Враг надеялся овладеть переправами, раз сохранял их, не бомбил в первые дни, когда близко подошел к ним. С потерей студгородка и бесконечными упорными боями надежды рухнули, а разведка с воздуха докладывала в германские штабы, что по мостам, вроде как не предназначенным для автотранспорта, идут в Город танки, артиллерийские тягачи, грузовики с припасами. Перед мостами была выстроена плотная завеса зенитного огня, но самолеты с крестами на крылах все же пытались оборвать последнюю цепочку жизни упорного Города. Не проходило дня без налетов.

Адель готова была поклясться, что она опять подранила стервятника. Он заходил точно на мост, но его шатнуло, он сбился с курса, и бомба угодила в реку. Железная рама моста загудела под градом осколков. С противным гудением штурмовик зашел в пике над зениткой Адель.

– Не дрейфь, девки, он промажет! – крикнула наводчица.

Расчет остался на местах, автоматическая пушка непримиримо чохала в небо, переспорила самолет, перепугала его. Бомба грохнулась под берегом, окатив всех водой и потоками донной тины. Адель крутила маховики, в ней кипела злоба. По лицу стекали болотного цвета капли, на зубах скрипел песок, за воротником шевелилось нечто липкое, холодно-противное. «Только бы не змея. Пусть хоть лягушка, но только не ужик», – думала она, продолжая крутить маховики. Не было секунды, чтоб полезть за воротник, чтоб смахнуть с уха нависшую водоросль.

Войти во второе пике самолету не дали. Вместе с соседним расчетом взяли его в вилку, отломали крыло, заставили вынужденно присесть брюхом на кроны деревьев. Зенитчицы вскочили с мест, стиснулись в кольцо, облапили друг друга, стали визжать и клять сбитого:

– Трижды тебя выгнуть! Дважды провернуть!

– Присел голубок нежданно-негаданно!

– За Лидку тебе, мразь!

Напарница полезла за воротник к Адель:

– Ада, с уловом тебя! – показала она пестрого окуня и хлестнула им Аду по лицу. – Чтоб к вечеру уха была, рыбачка ты наша.

Самолеты убрались. На смену им из городских глубин прилетели дальнобойные снаряды. Тут зенитчицам работа была одна: сидеть на своих местах и болеть за наших. Девушки не сводили глаз с моста, суеверно плевались при отчетливом свисте снаряда, точь-в-точь как в мирной студенческой жизни, когда на соревнованиях по стрельбе мелкашку в руки брал парень из команды соперников и они своими плевками «нагоняли» ветер на его пулю, сбивали ее с точного курса, заставляя лететь мимо мишени. Пока ни один снаряд не попадал по мосту.

С левого берега опять поползла колонна грузовиков. Машины отставали, держали между собой дистанцию в сотню метров. Залетный «слепыш» лег в выверенную цель, на удачу немецкого пушкаря снаряд поразил грузовик. Горящие доски брызнули из кузова, застряли в опорах и перекладинах мостовых ферм. Девушкам не было видно из своего укрытия, как плавились пакеты толовых шашек, заложенных в первые дни боев, когда саперами минировался этот третий мост, как огненная жижа взрывчатки потекла на ящики с аммоналом. Они только видели дежуривших чекистов из охраны моста, что бросились к развешанному на перекладинах горящему фейерверку. К ним спешили саперы, они стали резать проволоку и веревки крепежа, рубить пылавшие ящики, обрушивать их в воду, коверкать деревянный настил, успевший загореться. С правого берега несся пустой грузовичок, он взял на буксир обездвиженную машину, выволок ее с моста. Часа через полтора по жизненно важной магистрали снова пошел грузовой караван.

Адель вышла из укрытия, умыла в реке лицо. Сдернув пилотку, простирнула ее и повесила на куст. Оглядела себя, с досадой соскребла шлепок грязи с рукава. С формой как с пилоткой не получится, не так просто.

Нашла о чем грустить! Форма у нее грязная. Что теперь с формой у Андрея? Цела ли еще? Не продырявлена?..

Андрей проскочил по коридору только что отбитого пединститута, выбрался через провал окна во внутренний двор. Врага нигде не было, но частный сектор притаился и ничего хорошего не обещал. Двор был изрыт траншеями, на брустверах кипами валялись книги из студенческой библиотеки. Андрей спрыгнул в окоп, под сапогом затрещала грудная клетка мертвого немца. Солдат стянул с плеч лямки тяжелого вещмешка, прислонил к стене окопа автомат. Теперь не то, что раньше: карабин, полученный Андреем в густых сумерках первых дней обороны, давно затерялся, вместо него выдали скорострельную штуку с круглым диском. Перед каждой атакой в изобилии снабжали карманной артиллерией: по пять-шесть противопехотных «дегтяревок» вперемешку с «феньками», бутылку коктейля горючей жидкости, противотанковый ворошиловский килограмм, патронов – сколько унести сможешь.

Андрей взял из стопки верхнюю книгу, растрепанную осколком, заляпанную подсохшей бурой жидкостью, возможно брызнувшей вон из этого, что с проломленной грудиной лежит сейчас под ногами. Подул в изрезанные железом страницы, прочитал попавший на глаза стих:

Гонец, скачи во весь опор

Через леса, поля,

Пока не въедешь ты во двор

Дункана-короля.

Спроси в конюшне у людей,

Кого король-отец

Из двух прекрасных дочерей

Готовит под венец.

Коль темный локон под фатой,

Ко мне стрелой лети.

А если локон золотой,

Не торопись в пути.

В канатной лавке раздобудь

Веревку для меня

И поезжай в обратный путь,

Не горячи коня.

Имя автора уцелело не полностью: Генрих Г…, остальное было вырвано прошедшим через текст осколком. Андрей захлопнул книгу.

Были раньше и у них философия, наука, искусство и стихотворные школы… Нет, никуда не сойду отсюда. Все гранаты израсходую, все диски выбью, с голыми руками останусь. Пусть меня тут и засыплют, на пару с этим пришельцем. Но к Аде их не пущу.

Он долго смотрел на притихшие дома, потом картинка поплыла, он клюнул носом, каска его звякнула об уложенный на бруствере автомат. Андрей потряс головой, разгреб ворох книг в поисках чего-то интересного, лишь бы отогнать дрему. В руки попалась газетная труба с готическим шрифтом, перетянутая типографским шнурком, целая, не рваная, не замятая. Андрей сунул ее за пазуху. Позади него зазвенело, забряцало.

– Жратву, что ли, несут? – Андрей обернулся к соседу по окопу, но сам уже видел, что это не доставщики пищи: их было слишком много. Они заполняли окопы, и впереди их летела весть:

– Сменщики прибыли, отводят нас.

– В студгородок, на отдых?

– Ротный говорит, вроде как насовсем.

Андрей услышал это и не улыбнулся:

– Как это?

– На переформирование. В Отрожке эшелон стоит, ночью тронемся. Ты что, не рад?

– Рад, конечно, – слабая улыбка застыла на лице Андрея, тихо переходя в виноватую.

Он рванул на поиски ротного. На щеках командира еще глубже пролегли морщины, седины тоже добавилось, или это была побелка с потолка.

– Разрешите отлучиться, товарищ старшлейтнант? – приложил вытянутые пальцы к каске Андрей.

– Куда тебе? – равнодушно отозвался командир.

– Да так, по личному, можно сказать.

– Далеко, надолго?

– Черт его знает, неделю назад они возле моста стояли, а теперь…

Андрей внезапно понял, что не сможет сказать Аде ни слова, не сможет посмотреть ей в глаза и объявить свою новость. Они уезжают. Адель и сотни ее подруг – остаются.

– Хотя… нет необходимости… передумал я, в общем.

Ротный остановился, посмотрел на Андрея:

– Ты не контуженный, солдат? В рассудке?

– Да, все нормально. – Андрей козырнул и обогнал командира.

В низине парка их встретила непонятная делегация. Бойцы были свежие, побритые, в бывалой, но заштопанной и выстиранной форме. Возглавлял делегацию старший лейтенант из разведотдела, Даниленко была его фамилия. Он тихо говорил своим подопечным, водил рукой по склонам и со стороны был похож на экскурсовода. Слышались его отдельные фразы:

– Теперь не студгородок, а роща и парк – наши ближайшие тылы, фронт уполз туда – за стадион, закрепился на склоне. Там, впереди, передовая. Попробуем туда подняться, пока затишье.

Андрей вспомнил о скрутке трофейных газет у себя за пазухой, проходя мимо Даниленко, протянул их ему:

– Это вам, товарищ командир. Может, что-то ценное немцы пишут, ну или для самосада сгодится.

Даниленко схватил протянутые газеты, перевернул скрутку, зачем-то заглянул внутрь, как в подзорную трубу, мимоходом поблагодарил.

Остатки сводного полка подошли к мостам, встали сбоку у рельсов, пропуская караван грузовиков. В середине моста поблескивала сварка, грохала кувалда в проклепанную ферму, накручивал короткий лом стальную проволоку, скрепляя поврежденные снарядом мостовые опоры. Шагах в пятидесяти от колонны чекистов под развесистым деревом стояла полуторка, к ней по одному подходили зенитчицы, принимали груз на плечо, звонко переговаривались. Впервые Андрей заметил Аду прежде, чем она его. Ее кольнули острым словом, она на ходу ответила, потом развернулась, отгородив лицо фанерной коробкой на своем плече. Андрей видел хвостовую машину каравана, вот-вот колонна сводного полка НКВД должна была ступить на мост.

Сказать ей? Сама судьба на моей стороне… Ада меня не увидела. И я ее больше не увижу… Есть шанс попрощаться и упустить его! Эх, да что тут мямлить!

Бросив короткое «Я на секунду, товарищ старшлейтнант», Андрей сорвался с места, брызнув из-под сапог песком. Он подбежал к ней, рывком сбросил коробку на траву, обнял изо всех сил. Кто-то из девчат ахнул, кто-то тихо проронил: «Давешний ходок. Пошли, девки, нечего глазеть».

– Опять в самоволку? – оторвалась от Андрея Ада.

– Нет. – Он смотрел в ее глаза. – Теперь надолго прощаемся – увозят нас. Совсем. В Отрожке эшелон ждет.

Она в отчаянии закусила губу, смахнула указательными пальцами с ресниц набежавшую влагу.

– Это хорошо. Поживешь еще, пока переформирование, а после неизвестно куда пошлют, может, мост охранять или заключенных, – в голосе ее не было упрека или зависти, Ада искренне радовалась за него.

– Ты прости меня… – Он хотел добавить еще что-то, но она замотала головой, закрыла его губы своей ладошкой.

– Ни о чем не жалею… нет, об одном, может, если… что одна ночь нам выпала только. Да, только об этом… Ты не хорони меня, хотя бы в сердце у себя… не хорони…

Андрей чувствовал, что запас выдержки кончается, уже и слова ее до него доходили с трудом: что значит, не хорони в сердце? Сохранить память о ней она просит или наоборот – похоронить ее и забыть.

– Уговор наш помнишь? – заторопился он. – Война кончится, и тут встречаемся. Главпочтамт, до востребования.

Адель кивала и роняла слезы. Он нашел в ее нагрудном кармане красноармейскую книжку, там же лежал огрызок карандаша. На развороте задней обложки быстро записал.

– Адрес мой, мать там живет, она-то уж никуда не денется. От нее узнаешь, если что…

– Ну что ты сделал? Документ ведь все-таки, – заругалась она на него, но он понял: ругань – по поводу его мрачных мыслей.

– Чуть не забыл. – Он полез в свой нагрудный карман, достал найденное на пляже нехитрое девичье колечко. – Подарок вот тебе приготовил… случайно…

– Похоже на предложение, – ахнула Адель.

– Можешь считать, что так. – Андрей попытался окольцевать ее безымянный палец, но оловянный обруч не налезал, возможно, свалился он когда-то с детской руки. Адель улыбнулась, накрутила подарок на свой мизинец.

Она несколько раз порывисто поцеловала его, он неуклюже провел рукой по ее щеке, тряхнул за плечи, развернулся, как на плацу, взбежал на зашнурованный рельсами мост. Его сапоги загремели по дощатым настилам полотна. Искры и сварочная окалина сыпались на каску, плечи, спину.

25

Роман попал в число делегатов, как и большинство стариков из их роты. Здесь были Сальников, Опорков и, конечно же, Лямзин. Их привезли сюда, в район боев, для получения хотя бы теоретического опыта. Тут они узнавали о тактике уличного боя, знакомились с наработанными навыками, следили, подмечали, говорили с местными бойцами.

– Пройдем наверх, товарищи, там и газетки распакуем, – взмахнул рукой Даниленко, будто приглашал проследовать в соседний зал обширного музея.

На столбе скрипнул качаемый ветром репродуктор, похожий на бутон колокольчика. Изрытая земля, ступни неизвестной статуи на постаменте возле крохотного пруда. Кому-то все это было давно знакомо, успело приесться, Роман же видел впервые, наблюдал, гадал о том, как выглядело все здесь до боев. Показались развалины стадионных трибун. Кованые ворота со знаменитой на весь Союз эмблемой – «Динамо». Над входной группой – чудом уцелевшие гипсовые фигуры, в них с трудом узнаются футболист и теннисистка.

Делегация спустилась на дно неглубокой канавы, перелезла через бетонные завалы, углубилась в сеть окопов. Они разделились на пары, рассыпались по разным участкам. Роман остался с Сальниковым и Даниленко. Они подошли к переднему краю, перездоровались за руку с сидящими в траншее бойцами.

– Далеко до немца? – спросил Роман.

– Затихни, послушай.

Траншея замерла. На соседних участках постреливали, а здесь, напротив себя, Роман разобрал, как за бруствером звенит металл котелков и кружек, стучит каблуком о каблук сбивающий с обуви грязь немец, даже слышался говор, только речь не разобрать. Местный обитатель траншеи всадил лопатку в грунт до самого заступа, приложил ухо к концу черенка, прислушался.

– Как в телефонной трубке слыхать, – прошептал он. – Землю подкапывают, заглубляются. А вот кол вбили. Разгрузка у них идет, ящики на землю кидают, боезапас подвезли, не иначе. Или мешки с песком.

Роман задерживал взгляд на лицах: щетинистых, покрытых пороховой копотью и черноземным прахом, с бороздами складок, морщин. Город выковал этим людям другие лица. В уличных боях родился новый солдат – закаленный, стойкий, как лом, вбитый в горную породу.

– Ну что, ребятки, шуганем немчуру? – простецки спросил командир штурмовой группы.

Молча рассыпались по горлу окопа. Роман заметил, как пожилой солдат хладнокровно привязывает к своим щиколоткам петли из телефонных проводов, просит товарищей:

– Если убьют, так вы не бросайте, браты. Уж сделайте милость, приволоките за петли до дому. Хочу схороненным быть как обычай требует.

Даниленко торопливо повел делегатов в тыл, пока не началась атака. Они спустились в парк, присели на бревнах в ложбине. Сюда принесли термосы с горячей пищей, и солдаты с передка ходили небольшими группами обедать. Даниленко развернул трофейные газеты, пробежал глазами заголовок:

– Политинформацию заодно вам донесу, пока желудки греете.

– Чего там? – спросил плотный боец с короткой шеей.

Даниленко стал читать, делая паузы в трудных местах перевода:

– Так, посмотрим, что тут Геббельс им о нас пишет: «С первых дней июля, когда немецкие моторизованные части приблизились к значительному советскому Городу, название его стало эмблемой – как для фронта, так и для Родины – особенно ожесточенных боев. Для офицеров, унтер-офицеров и рядовых, которые участвовали в боях при взятии Города, в большом оборонительном бою в северо-западной части или многочисленных боях на северной окраине, в университетском квартале, у больницы, на берегу реки, навсегда останутся в памяти бои за Город».

– Ты гляди, как уважительно. Видать, и фашисту несладко: особенно, говорит, ожесточенных боев, – сказал один из солдат.

– Дальше нас уже не хвалят, больше себя, – перебил его Даниленко. – Вот тут: «Сравнительно большое количество Железных крестов, которыми фюрер наградил защитников этого участка фронта, большое количество уничтоженных вражеских танков и других уничтоженных или завоеванных военных материалов, бесконечная колонна пленных и списки павших большевиков говорят выразительным языком».

– Ну, не сбрешешь – красиво истории не расскажешь, на то они и Геббельсы.

– А вот здесь опять про наши заслуги: «В этих боях погиб не один немецкий товарищ. Кресты немецких могил стоят повсюду, где требовались жертвы: посреди разрушенного города, между сгоревшими фасадами домов и баррикадами, перед фабриками, в зеленых насаждениях, на улицах и на берегу Дона. И многие немецкие солдаты вернулись из этих боев ранеными».

– От це дило! – расправил усы высушенный боями украинец. – Ще не так мы це мисто хрестамы засием.

Даниленко надолго умолк, явно пропуская неудобоваримые участки текста, затем процитировал:

– «Большевики твердо решили прорвать этот участок фронта и взять обратно Город. Когда все попытки потерпели неудачу, Сталин издал особый однодневный приказ всем командирам, комиссарам и воинским частям фронта. Но этот приказ, который имел большое политическое значение для Советского Союза, не мог поколебать немецкую защиту. Мировая пресса, в основном в тех странах, которые считали борьбу на востоке спасением от нападения немцев на Англию, с некоторого времени стала скептически относиться к военным сообщениям из Москвы».

Даниленко перевел дух, отхлебнул едва теплого чая из протянутого котелка, продолжил:

– Новый заголовок: «ПРОГУЛКА ПО РАЗВАЛИНАМ. Трамваи остановились там, где они были покинуты во время бегства, и ветер гуляет сквозь разбитые окна. Всюду лежат дохлые лошади, над ними целый рой жадных мух. Специфический запах трупов преследует на всем пути, но постепенно нос и глаза привыкают к этим симптомам города-привидения. С восточной стороны Красная площадь граничит с подобием народного парка, в котором большевики выставили остатки разбитого немецкого истребителя, чтобы скрасить этим свои поражения. Теперь здесь находится кладбище одного немецкого полка. Тихое, спокойное место, где героические защитники города нашли свой последний покой».

А вот тут прямо про нашу местность: «Больница превратилась в крепость. Поле, на которое вышла наша пехота, обстреливалось оттуда ураганным огнем из орудий, гранатометов и пулеметов. Положение становилось критическим, казалось, что наступление сорвется. Тогда немецкая ударная часть зашла в тыл больницы. Поддерживаемый огнеметом, целый батальон велосипедистов неожиданно заехал во фланг большевикам. Товарищи по ту сторону больницы неожиданно увидели длинные шипящие змеи огнеметов».

– Точно, про нас брешет! Чего там дальше? Пишет, как мы их тут настелили?

– Нет, – пробегая статью глазами, ответил Даниленко, – дальше снова низкая ложь, которую я даже переводить не хочу.

Даниленко закрыл газету, развернул тонкий журнал на скрепках:

– О, здесь даже с фотографией.

Снимок был сделан откуда-то из глубин Города. На переднем плане были уцелевшие дома, нетронутые уличными боями, по горизонту плыли шлейфы дыма и, затуманенная, проглядывала башня с куполом на главном институтском корпусе.

Бойцы гадали:

– Это где ж он засел? Километрах в трех от нас. Ближе подходить забоялся, писака.

Даниленко дождался, пока журнал прошел по рукам, снова впился глазами в текст:

– Тоже статейка: «Огромное облако пыли, смешанное с пороховым дымом и пеплом горевших деревень, поднималось в небо. Этот дым еще долго висел в неподвижном июльском воздухе. Коричневая дымка пеленой тянулась на запад до самого горизонта, сопровождая немецкие части. Пришел наконец…», черт возьми, как это перевести? «Мот Пульк» какой-то. «Неудержимый мастодонт», что ли? А может – «материализованная кара»?

На бугре каскадом разорвались гранаты, началась бешеная перестрелка. Солдат соскреб по стенкам котелка остатки каши, выдал незамысловатое:

– Пошли наши орелики.

К автоматной трескотне скоро примешался минометный вой, хлопанье взрывов. Удобную лощину минула четверка санитаров. Отделение допило чай и тоже ушло к позициям. С бугра скатился первый раненый. Морща лицо, он придерживал наскоро замотанную руку. Дальше несли кого-то на растянутой плащ-палатке. Тело раненого провисло в ней, как в гамаке, качалось на ходу, скрытое зеленым полотном. Наружу торчали только сапоги с петлями из телефонного провода.

Чуть поодаль, ближе к пруду, вели одинокого пленного: руки заведены за спину и скручены, вид сытый, не испуганный, идет с достоинством. Роман не почувствовал, как звереет. Он набросился на немца. Его оттаскивали за ворот, даже придушили немного, а он все тыкал пленного носом в кучу битого гипса у пьедестала с голыми ступнями и приговаривал:

– Кто это сделал?! Кто?.. Это?.. Сделал?..

Руки Романа наконец выпустили жертву. Из наплывшего тумана проступали лица солдат, стали различимы голоса. Сальников тряс его за грудки, высказывал с укоризной:

– Ты что? Он же ответить тебе даже не может! Что ты, Лямзин, что ли?

Пленный, стоя на коленях, сплевывал текшую из носа кровь. Роману вспомнился он сам в «прощальных» объятиях матери. Губы его задрожали, он прикрыл лицо рукавом. В набежавшей тьме снова проявился скорбный взгляд пожилого бойца, черно-белая растиражированная фотография с порушенным Городом. Роман убрал рукав от покрасневших, но сухих глаз, выразительно сказал:

– Нет, он может мне ответить. Может. Мастерком, шпателем, лопатой. Не мне он ответит. Городу этому. Вот такие, как он, будут отвечать.

Пленного повели дальше. Сальников помог Роману подняться, как всегда что-то примирительно бормоча. Роман не слышал его, думал: «В каждом из нас сидит Лямзин, скрытый до поры».

26

Мы в низине, а фрицы на взлобке.

И у них элеватор – все как на ладони.

Лейтенант говорит: когда наступление будет, нас штрафниками заменят.

Коли отсюда идти, Савур-могила, черный гроб.

Юрий Нагибин. Война с черного хода

Весь остаток июля и половину августа в междуречье Дона и одноименной с Городом реки не стихали бои. Огнем проредило рощи Малую и Фигурную, высекло подчистую рощу Сердце – факелами пылали ее сосны. Мало живого уцелело в рощах Молот и Звезда, в Колбасном логу. Место между Семилукской дорогой, селом Подгорное и Задонским шоссе получило название Горячий треугольник. В его северо-западном углу торчала плоская высота, окрещенная Курганом мужества. Среди пустынной равнины любая складка местности принимала жизненную важность, и курган свое имя заслужил законно.

Как могли использовали рощу Длинную – узенькую посадку шириной в двадцать метров. Под каждым уцелевшим кустом ютился окопчик, скопление деревьев позволяло оборудовать медицинский пункт или укрыть резервную группу. Роща тянулась лишь на полкилометра, но для напиравших немцев оказалась зубастой. Узкий зеленый островок выдерживал в сутки по нескольку обстрелов, и все же там оставались живые.

На нейтральной полосе, с южной окраины Подгорного, был виден невысокий сруб в четыре звена. Там бил ключ, прозванный обитателями окопов Родником жизни. Средь выжженной боями и летней жарой степи он влил силы не в одно раненое тело, но и взамен забрал не меньше людских душ. Ползали к роднику только по ночам, дорога к нему, открытому четырем ветрам, была выстелена трупами.

Не единожды случались чудеса. Во фронтовой газете появилась непридуманная статейка: «При занятии рощи Фигурная частями 107-й стрелковой дивизии был обнаружен подбитый танк КВ-322 из 180-й бригады, в котором находился тов. Тарабан. Он пробыл в осажденном танке в расположении войск противника с 24.07.42 по 12.08.42 г. Имея в танке 4 рыбины, одну банку консервов и около килограмма хлеба, тов. Тарабан мужественно и стойко, как подобает истинному воину, переносил все трудности в течение двадцати суток».

Перерезала надвое линия фронта новый городской аэродром. Взлетная полоса не давала сблизиться с врагом. Навстречу друг другу ночами поползли узкие ходы сообщения, располосовавшие взлетное поле. Во тьме устраивались гранатные дуэли, свежие окопы превращались в могилы. Со стороны Коминтерновского кладбища вели перекрестный огонь немецкие пулеметы, скрытые в дзотах из каменных могильных плит. Августовский день начался встречным боем, не стихавшим до вечерней зари. Изможденный солдат исписал карандашом обрывок бумаги, затолкал в стреляную гильзу и спрятал в ствол своего исковерканного оружия. Через годы тот ствол был найден в земле, и даже буквы на записке не стерло время: «Было 16 человек. Танки все лезут. Патроны кончились. Осталось три человека. Костя тяжело ранен, скоро умрет. Все. За нас отомстите. Летвачев Н. Е.».

Детская больница на короткий срок перешла в руки советской стороны. Вернее, даже не весь больничный корпус, а только часть помещений, куда прорвалась группа бойцов с лейтенантом Вольмановым. Остальных наступавших немцы рассеяли и отогнали прочь. Вольманов и два десятка солдат забаррикадировались в кабинете, откуда окна выходили на три стороны света. Они открыли огонь по внутреннему двору больничного комплекса, по соседним корпусам, вытянули у врага немало крови. Их жгли огнеметами, расстреливали из противотанковых пушек, не раз предлагали сдаться. Ни один не вышел с поднятыми руками, ни один не попал полумертвым и беспамятным в плен.

В районе ипподрома снова был повторен подвиг Вавилова и Бовкуна: парторг Абызов рванул вместе с собой пулеметное укрепление. Погиб прославленный командир танковой роты младший лейтенант Серебряков. Перед смертью он намолотил столько врага, что хватило бы еще на одно звание Героя.

Немцы на две недели задержали перевод моторизованных и механических дивизий на юг, в сторону Волги, где приостановилось наступление, где явно не хватало колес и гусениц. С немцев в Городе обильно снимали стружку, сбивали спесь. Меж городских руин гибла кадровая, закаленная в боях армия вермахта. Пополнения поступали вовремя, но качество немецкого солдата оставляло желать лучшего. Вместо погибших и искалеченных волков приходили щенята.

Уже не за горами был Сталинград, превзошедший по накалу все существовавшие до этого войны. Сталинград, чье имя заслуженно узнал весь свет. Но до волжской твердыни уличные бои гремели в этом Городе, он предтеча сталинградскому упорству и ловкости.

Весь месяц клокотал Шиловский плацдарм. Чижовка, за редкими днями, все это время дремала. Таких боев, как на северной окраине, здесь не было, но каждые три-четыре дня в Чижовку уходила разведгруппа, наводила шорох, иногда приносила языка. На исходе июля случился рывок и крупный бой. Ночью на дамбе тихо скопился полк плюс сводный батальон. Перед рассветом они атаковали, отбили участок Лоска и соседней улицы. На этом крохотном плацдарме умещалось шестнадцать домов, которые немцы утюжили днем и ночью с высоты окрестных холмов, ровняли с землей, хотели заставить убраться обратно за реку.

На левом берегу в корпусах потухшей ВОГРЭС были оборудованы посты. Самая знаковая работа велась в реке. Ночами пойму наводняла человеческая масса, она шевелилась, собирала раскиданные взрывом бетонные куски моста, стаскивала их к берегу, опускала в воду. На дне вырастала узкая полоска гати, шириною не больше пролета танковых гусениц, скрытая от немецкого самолета-разведчика метровым потоком воды. В ход шли не только остатки взорванного моста – разбирались окрестные дома, дорожный булыжник. Подводный бетонно-кирпичный язык медленно полз по дну реки к Чижовке. Гать миновала середину реки, дальше шло мелководье, да и берег был близко, с него могли заметить подготовку подводной переправы.

Этим вечером Роман видел саперов, уползавших к реке. Они несли с собой высокие вешки: танкистам нужны ориентиры, чтобы не соскочить с гати и не утонуть в реке.

Днем приходил Куцыгин, политрук от местных ополченцев. Про него было слышно, что он воевал еще в гражданскую, в июле был среди тех, кто отбивал корпуса СХИ. Он выступал перед батальоном с пламенной речью, где фразы и призывы были общими, газетными, хоть и сказанными от сердца. Лишь в конце он сбавил голос, сказал по-простому:

– Запомните, сыны: каждый из вас – умелый боец, большая сила. Штурмовая группа – колоссальная сила. Взвод – беспомощная толпа. Рота – бестолковое стадо. Батальон – скотина, пущенная на убой. Кто был из вас на правом берегу? В студгородке, парке Кагановича, стадионе. Там вы видели, что такое штурмовая группа. Не бойтесь оторваться от соседа, не бойтесь остаться в одиночестве. Воюйте без оглядки, помощь придет. Только не дайте им высунуть носа, прижмите к земле, чем сможете… хоть каменюкой.

Солдаты расходились на отдых. В полуподвале, оборудованном под солдатское жилище, у прыгавшего лампового пламени сидели допоздна, вели пустопорожнюю болтовню. Над газетой склонился Федя Собкалов, он внимательно читал, потом полез в карман за листиком и карандашом, стал переписывать столбцы стихов.

– Что пишешь, Федор? – спросил Роман.

Солдат смущенно улыбнулся. Сальников заглянул ему через плечо, прищурившись, прочел вслух:

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: – Повезло.

Лямзин, ковырнув ножом грязь под ногтем:

– Не-е, то не наша музыка. Ты, малый, эти песни брось. Вот что заучивать надо, чуть было не скурил, да прочитал вовремя. – И он достал из кисета обрывок газеты.

Сальников и тут поспел, развернул аккуратно оглоданную полоску тонкой бумаги:

Если ты фашисту с ружьем

Не желаешь навек отдать

Дом, где жил ты, жену и мать,

Все, что родиной мы зовем, –

Знай: никто ее не спасет,

Если ты ее не спасешь;

Знай: никто его не убьет,

Если ты его не убьешь.

Лямзин обвел всех довольным взглядом:

– Вот это стихи. Не то что твое соплежуйство.

– Один и тот же автор, – заключил Сальников, возвращая газетную вырезку хозяину.

Ночь прошла как обычно: в слепых перестрелках, в огнях осветительных ракет. Солдаты вставали с помятыми лицами, торопливо умывались, полоскали на ходу рот, набирали до краев фляжки – на том берегу водички не поднесут. Кормежка перед атакой не полагалась. Скрытно шли в пойму, выстраивались на берегу. Меж укреплений зарокотали танковые моторы.

– Пошла настройка оркестра! – забавлялся Лямзин или просто хорохорился, ведь и его била дрожь прохладного утра.

Игру подхватил Опорков:

– Сейчас вы прослушаете сюиту из оперы Ивана Жопина. Музыка Глинки, слова – его жинки, песня «Как влупил бычок по огороду».

– Больше похоже на «Не ходи под окнами, не колупай замазку», – дал дельный совет бывший зэк Мирон.

Танковый гул нарастал. Чижовка наверняка проснулась, притаилась, смотрела сверху вниз злобно, выжидающе. В ушах привычно раздавался короткий свист перед разрывом, холм за рекой окрасился огненными цветками. Вспахало видавшую виды Чижовку на новый манер. Из глубины сибирских руд добытые, на кухнях уральских котлов испеченные, в жерла тульских стволов уложенные, летели по небу «сахарные пряники» для гостей. В полную мощь рыкнули моторы танков, выстегнули из сопел прогоревший полупрозрачный дух. На малых оборотах, с выключенными фарами выезжали по одному на подводную дамбу, следили за тонкими прутиками вешек, торчащих из воды.

Активная война снова вернулась к ВОГРЭС, захлестнула, понесла с собой и этот погибший мост. По трем переправам, по трем скорбным дорогам уходили защитники Города: в поднебесье, в госпитали, а уцелевшие на мосту – в полыхавшую битву.

Роман, рассекая сапогами воду, напористо вошел в реку. Она вздрогнула под первыми гостинцами, пущенными с Чижовки, а Роману подумалось: от его каблука. С каждой секундой гостинцы все ближе прижимались к гати, нащупывали ее в темноте. Роман согнулся под тяжестью поднятой взрывом волны, накинул подол гимнастерки на капризный затвор своей «светки», заранее зная, что это не сильно ее убережет. Он не оборачивался, но знал, что следом шагает горстка испуганных галчат – солдат его группы, над кем он, как старожил этого Города, поставлен главным. У них было несколько дней, за которые он едва запомнил их фамилии, а обучить чему-то не успел.

Первый снаряд встретился с гатью, угодил в колонну пехоты, когда танки уже расползались по правому берегу. Раненые барахтались по обе стороны от узкой подводной дамбы, пытались нащупать ступней ушедшую опору. Роман бежал на вспышки танковых орудий, ноги проваливались, застревали меж обломков и камней дамбы, «светка» была искупана с головы до ног.

Через десяток шагов и этой зыбкой платформы не стало, Роман провалился под воду с головой. Он выпрямил ноги, толкнул от себя дно, скачками стал приближаться к берегу. Ночь поблекла, наступали робкие сумерки. Первым, кого увидел Роман на берегу, был притаившийся за кустом Мирон. Он выискивал цель, сосредоточенно щурился, спуская курок. В движениях никакой суеты, выверенный расчет. Рядом с ним сидел фотограф, его взгляд провожал бойцов, брал в фокус сновавшую на фоне прояснявшегося неба тень, каждый раз он опаздывал нажать на кнопку спуска затвора фотоаппарата и начинал вновь.

Из ближайших домов, не замолкая, полыхали пулеметные костры. Их уничтожали танковыми гусеницами, гасили из пушек. Прибрежная полоска покрылась частоколом минометных разрывов, с макушки холма ударила противотанковая пушка, замер и запылал первый танк. Роман вскочил, выписывая зигзаги и петли, добежал до полуразваленных домов. Среди чужих лиц рассмотрел Лямзина с Опорковым, внезапно вспомнил о своих солдатах. Все это время его группа жалась сзади, теперь она была располовинена огнем, растеряна по дороге. Роман понимал, что должен командовать солдатами, должен вести их, а они ничего не понимали, послушно брели следом.

– Смотри, как его расчавучило! – показал Опорков на смятый гусеницей пулемет.

Что стало с его хозяином, Роман глядеть не решился.

– Знатная труба, сгодилась бы в хозяйстве, давно обзавестись мечтаю, – в тон Опоркову гомонил Лямзин.

– Давай вон там посмотрим, может, уцелел, – показал Опорков на другой дом, от которого остался только фундамент с узкой бойницей.

Втроем, со своими ватагами, они обежали укрытие с тыла, открылся проход под фундамент, высотой не больше метра. Лямзин на всякий случай пустил внутрь автоматную очередь. В подвале лежал нестарый немец, худой и жилистый. Лямзин подошел к нему и запнулся. Подняв с пола звякнувшую цепь, он задрал вверх ногу немца, прикованную к железной трубе подвала.

– А еще про нас листовки пишут, – выразительно глянул Лямзин на цепь. – Бей, говорит, жида-большевика, он вам в спину стреляет. Европейская нация, культурный народ. Людей на цепок, не хуже кобеля, сажают.

Опорков подергал намертво привинченный к доске пулемет:

– Утрись, Саня, и этот мимо твоего хозяйства.

– С паршивой овцы хоть шерсти клок, – сказал Лямзин, вычищая карманы немца.

В сторону полетел цветастый платок, опорожненная фляжка. Из внутреннего кармана Лямзин достал бумажник, глянул на фотографию, без интереса отбросил. Роман сидел возле входа, переводил дух, потянувшись, достал карточку. На него смотрела девушка лет двадцати и пожилая женщина с нарисованными губами. Роман перевернул фото, прочитал немецкие буквы, тут же перевел:

– «Дорогому Вилли от сестры и мамы».

– Языкам обучен? – удивился Лямзин.

– Да тут же школьные слова: «муттер», «швестер».

– А я вон какую нашел, – похвастался Опорков сдернутой со стены интимной фотографией.

– Неужто жинка его? – вытаращил глаза Лямзин. – Это ж как она к фотографу пошла? Чужому мужику себя показала. Да я б за такую карточку с фронта дезертировал, только б ей напоследок в глаза посмотреть.

– А может, он, как увидел, так сам себе пулю в лоб и пустил? – предположил Роман. – Не видно, куда убитый?

В их убежище ворвался незнакомый командир:

– Вы что, на курорте?! Чего расселись? Там наши помирают!..

Перепуганный молодняк не уместился внутрь подвала, жался около фундамента.

– Не шуми, родной, – примирительно оборвал его Лямзин. – Уже идем – видишь? На секунду привстали, сердце чуть успокоить: вылетает, как неродное, в сам-деле.

Роман вышел из подвала, навстречу ему в упор щелкнул затвор фотоаппарата, липко, как плевок. Он разглядел глаза, укрытые за толстыми линзами очков, укора в них не было, но Романа передернуло.

– Ну если эта ворона слепая сюда добралась, быть немцу битым! – вслух прокричал Лямзин.

Поправив каску, он скрылся за развалинами. Заборы и мелкие хозпостройки немец выжег еще в июле, деревья и кустарник вырублены, обзор к реке должен быть чистым. Солдаты поднимали клубы пепла, падали в сажу, перекатывались, перемазанные как черти. Лямзин заметил, как умело бил из пулемета чумазый каракалпак.

– Кажись, мой крестничек! – проговорил он после короткой автоматной очереди. – А может, и ошибся я: они все на одну рожу.

Каракалпак вскочил, перекатил пулемет на цельнометаллических колесах, снова улегся, поливая свинцом огрызавшиеся огнем склоны. Лямзин перебегал, кувыркался в кирпичных руинах, экономно добивая автоматный диск, услышал, что пулемет молчит. Поискал глазами своего «крестника». У заглохшего пулемета растянулось маленькое, перепачканное сажей тело, узкие глаза перед смертью расширились, больше не раздражали Лямзина своей непохожестью на нормальные глаза. Сашка Лямзин выругался, с горечью простонал:

– Парень… как же тебя угораздило?

Два других каракалпака выставили из своего неглубокого укрытия ампуломет. Стеклянные сферы, пущенные «шайтан-трубой», с легким плюханьем полетели одна за другой. Средь немецких позиций распустились шесть огненных цветков. Седьмой шар угодил если не в саму пулеметную щель, то лопнул близко с нею – наружу выпрыгнули люди-факелы, горевшие белым фосфорным огнем, который даже земля не в силах потушить. От вопящих фигур кинулись прочь еще не охваченные пламенем, подхлестнутые страхом соседи. Огненный меч Архистратига гнал врагов вспять.

Роман видел это орудийное укрытие. В мощных стенах старой церкви укрылась ненавистная пушка. Она обездвижила второй танк, опрокинула нашу сорокапятку, едва успевшую вступить с ней в дуэль. Наверняка ее снаряд разорвал в клочья фотографа. Пушку надежно прикрывали пулеметы, растыканные на куполе, колокольне, соседских домах. Их с трудом выбивали снайперы или умелые гранатометчики, но прислуга у замолчавшего было пулемета быстро менялась, снова прижимала штурмовые группы к земле. Нужны были танки. Напуганные спрятанной в церкви пушкой, они теперь были укрыты под бугром, в мертвой зоне. Роман медленно полз, его замечали, по нему стреляли, теряли из виду, снова находили. Пуля пробила левое предплечье, рука ослабла, но еще шевелилась, на нее пока можно было опереться. Вторая пуля чиркнула по каске. Перед носом, в пяти метрах от его головы, разорвалась граната. Осколок цокнул по каске, она смягчила удар. Правый глаз теперь ничего не видел, его заливало кровью. С каждым новым повреждением Роман только распалялся, злость нарастала.

Он бросил одну гранату, она угодила в стену. Вторая не долетела. Роман прополз еще десяток шагов. Третья шла хорошо, упала перед самой амбразурой, не разорвалась, скатилась обратно под уклон и на полдороге рванула. Боезапас весь вышел. Роман поводил глазами. В шаге от его руки из-под груды кирпича торчала нога в серо-зеленой штанине, из короткого голенища показалась немецкая граната на деревянной ручке. Находка, может быть, и улетела бы удачно, если б не пуля, пробившая левую руку в новом месте. Роман снова чуть не подорвал сам себя. Воевать было нечем, не осталось ни сил, ни заряда.

А смерти покорной от меня ты, гад, все равно не дождешься…

Что-то давило в бок. Роман полез рукой к поясу, достал заветную гранату с памятной царапиной. Заговоренный талисман, табу на растрату.

Ты меня уже один раз выручала, и теперь не подведи.

Роман зацепил кольцо за торчавший из земли штырь, рванул на себя гранату, с подскоком бросил и зарылся носом в битый кирпич. Куда попало и как взорвалось граната – не видел, слышал только, как пулеметный дождь разбирал по камешку его утлое укрытие. Звенели по каске обломки пуль и кирпичная крошка, пробивая гимнастерку, вонзались в кожу. На бугре загрохотали тяжелые КВ, позади злее огрызнулись стволы сотоварищей. Роман облегченно выдохнул, здоровой рукой достал из кармана перевязочный пакет, наскоро перемотал две дырки в руке.

Чижовка не заканчивалась церковью. Гремело с высоты водонапорной башни, из розариума, превращенной в крепость трехэтажной школы. Все еще лупили из стволов, они образовывали в цепях атакующих проплешины, пробивали броню танков.

Зря ты подумал, что можешь залечь, затаиться, дождаться, когда придут другие и доделают твою работу. И раны твои филонить права не дают. Ты ничем не лучше тех, кто сейчас кровью исходит.

Роман побежал к церкви. Из провала в стене еще курился дымок от заветной гранаты. Прибежали еще два бойца. Один показывал влево, торопливо объяснял:

– Танки… из ложка лезут. Да вон, через лощину…

– Надо встренуть, – скупо бросил второй.

Они протиснулись через пролом в закругленной алтарной стене. У орудия вповалку лежала посеченная прислуга. Был лишь один уцелевший, он тряс контуженной головой. Сквозь входы в фанерном иконостасе светился проем окованных железом входных дверей.

Втроем молча собирали пушку, разворачивали, катили через церковь к выходу. Пушка выскочила на паперть, раскинула станины. Роман встал у замка, щелкнул задвижкой, открывать-закрывать ее можно и однорукому. Он обвел глазами пылавшую Чижовку. Отсюда не видать порушенный очаг, давно бывший родным, но верилось, что табличка с номером и дядькиной фамилией все еще висит на столбе. Вспомнились давно забытые названия: Ремесленная гора, Большая Стрелецкая, Пушкарская, Вылоск. Первородные прозвища со времен основателей Города. Их исчезнувшие могилы теперь сотрясались под землей. Триста пятьдесят лет они держали своими костями эти склоны, не давали им оплыть. Тени забытых предков снова вышли на поле боя.

Наводчиком к пушке сел человек не случайный: со второго снаряда лезший по лощине танк пыхнул черным жаром, юзом пополз на уклон, уперся в бетонное колодезное кольцо. Был еще один выстрел, а может, два или три, Роман не успел запомнить.

После вспышки и грохота он приоткрыл глаза, теперь они оба были залиты кровью. Сквозь пелену он все же видел кусок утреннего неба и одинокое облако на нем. В голове билась одна лишь мысль: «Я все еще жив… я все еще… я все… я…»

27

Почерневший от старости столб. На ржавой скобе, вбитой в его верхушку, сверкал керамический колпачок, на нем, раскачиваясь, поскрипывал обрывок провода. Колпачок сливался с белой пеленой, и казалось, провод висел в воздухе, сам по себе. В небе появилась четверка «илов».

Оплывшей свечой торчал из сугробов Город. В нагромождениях и обломках с трудом узнавались очертания, кварталы, отдельные здания. Высохшим скелетом стоял Одинокий Монах – колокольня Митрофаньевского монастыря. Остальные безглавые церкви утонули в развалинах и снегах, обезличились. В бинокль было видно, что Петровский сквер изрезан траншеями, а памятник императору-флотоводцу исчез – сиротливо стоял гранитный постамент. Ни одной живой души – снег и камни. Хребты обгорелых зданий обратились в необитаемые скалы. Бело-черное безмолвие. Пустыня. Безжизненная Арктика.

Костя уговаривал ребят из боевого охранения:

– Да, мужики, клянусь: это мой родной Город, я в нем вырос. Я разведчиком все лето был, пять раз на правый берег плавал… и четыре раза вернулся без приключений.

– А на последний что ж случилось? – спросил старший.

Костя отодвинул на сторону шарф, задрал подбородок. Оголилась незарубцованная лунка пулевого ранения. Солдаты подошли ближе, стали рассматривать шею. Костя распахнул ворот полушубка, на свитере серебром блеснула медалька.

– И зачем ты туда прешься? – кивнул старший в сторону реки.

– Забрать кое-чего надо, с лета лежит.

– А до весны подождать или до ночи хотя бы?

– Ночью, боюсь, не найду. И вещь капризная, весны ждать не может.

Старший побарабанил по прикладу автомата, глянул на одного из своих солдат:

– Никитенко, снимай маскхалат. Кожухов, сгоняй в землянку за «тестом».

Пока Костя переодевался в белый костюм, старший все приговаривал:

– Ну не весны б ждал, а самую малость. Немец до весны тут не останется, скоро турнем.

Костя не спорил, молча улыбался, соглашаясь, кивал. Из убежища принесли миску размельченного в муку мела, развели его с водой, этой болтушкой покрасили лица Косте и сопровождавшему его солдату.

– Где мины растянуты, помнишь? – спросил старший у своего солдата.

– Обижаешь, – сказал солдат так, будто и впрямь обиделся.

Поползли гуськом, Костя замыкающим. В его памяти возродился оскал того немецкого офицера, его глаза, в секунду изменившиеся. До этого мига он водил стволом пистолета перед носом Кости, но во взгляде не доставало этой последней, убийственной решительности, чтобы выстрелить… и вдруг она появилась! Костя не успел испугаться, лишь увидел замершую мушку пистолета, закрывшую глаз целившегося немца. Последовал удар пули в шею и падение. В воздухе Костю развернуло, он упал лицом вниз. Дно ямы, на край которой поставил его немец перед тем, как выстрелить, было усеяно битым кирпичом. Подойдя к яме, немец свалил в нее носком сапога увесистый осколок кирпича. В Костю он не попал. Парнишка не потерял сознание, чувствовал, как заливает горло кровь, но затих, не шевелился. К офицеру подошел еще один немец, вдвоем они долго стояли, разглядывали свежий труп, никак не уходили. Или Косте казалось, что они долго болтают. Наконец они ушли, и только тогда Костя понял, насколько ослаб. Он долго выползал из ямы. Сколько шел задворками по безлюдному Городу, перебегал улицы, пересекал открытые площадки, он и сам бы не ответил. Кровь запеклась, больше не сочилась из отверстия в шее. В полубреду переплыл он реку, набрел на пост. Рана на шее долго зарастала, он не мог пить, глотать, говорить. На госпитальной койке иногда вспоминал солдата, которому помог перейти вброд реку.

Снежная пелена укрыла все складки берега, спрятала ориентиры. Торчал невысокий куст вербняка, обрывок колючей проволоки, оплетенный высохшим диким вьюнком.

«Кажется, здесь он тогда ее бросил, напротив бывшего Акатова монастыря. Снег глубокий, может, на этот раз и не найду», – думал он.

– Чего ищем-то? – обернувшись, спросил провожавший его боец.

– Вешка должна быть. Каркас такой, пирамидка из дощечек.

– Вон та, что ли?

Костя хотел обрадоваться, но про себя подумал: «Мало ли по берегу таких колпаков?» – а вслух ответил:

– Сейчас проверим.

Он подполз к вешке, подрыл снег, просунул руку в варежке, нащупал что-то. На свет вынул завернутый в холстину прямоугольник. Костя размотал шнурок с кистью, развернул тряпицу. Открылся подрамник с полотном. Красок осенняя влага не задела: южная летняя ночь, угол соломенной стрехи и аккуратное окошко с круглыми стеклышками, незамысловатая деревенская роспись по ставню, тонкая шея колодезного журавля разрезала усыпанное звездами небо.

Солдат подполз ближе:

– Я в киножурнале видел, когда немца от Москвы отогнали, вот так же доски над памятником разбивали, наружу его выпуская.

– В последний день войны снимут последний саркофаг с памятника… С Новым годом, – протянул Костя солдату картину.

Солдат изменился в лице:

– Да ну брось, твоя она.

Пулеметная трескотня нарушила тишину на Чижовских холмах: в небо улетела строчка красно-зеленых трассеров, по дуге прошлись две осветительные ракеты, блеклые в дневном свете. Костя, отвыкнувший от стрельбы, вжал голову в плечи.

Солдат улыбнулся:

– То наши балуются. Празднуют, салюты пускают. Ты еще не видел, что ночью было. С «Котовского», бронепоезда нашего, минут двадцать «его» поздравляли, засыпали подарками.

Роман пустил в воздух третью ракету, задрав голову, проследил за полетом.

– С Новым годом! – кричали Лямзин, Опорков, Мирон, добряк Сальников и еще многие новые бойцы, Роман их пока не знал.

Этим утром он вернулся из госпиталя. Не многим везет после излечения попасть в свою часть. Роман случайно увидел в госпитальном коридоре своего политрука, уговорил его походатайствовать перед больничным начальством, чтоб выпустили на недельку раньше, чтоб прямо сейчас ехать с политруком на позиции. Они протряслись всю новогоднюю ночь в полуторке, под промороженным брезентом, но это был самый счастливый Новый год в жизни Романа. Его встретили как родного, обнимали, хлопали по спине, с уважением разглядывали медаль на груди. Тут же появился НЗ с водкой. Весело трещали щепки в железной печурке, искрой играла одинокая нитка мишуры на маленькой декоративной елке, с прошлых праздников прилипшая к синей искусственной хвое. Елку нашли в разрушенном доме, нарядили крохотными гильзами от пистолетных патронов, на макушку водрузили звезду от солдатской шапки.

Фляжку растянули на три тоста. Подняли не чокаясь: за Федю Собкалова, за политрука Куцыгина, за санитарку Аню Скоробогатько, за каракалпаков и узбеков, за украинцев и грузин. Бегло рассказали Роману о сентябрьских боях, о том, как слились в конце концов Шиловский и Чижовский плацдармы и теперь никакая сила не спихнет их обратно за реку. Чижовка за два месяца боев поглотила полнокровную дивизию – пятнадцать тысяч душ.

Потом Лямзин предложил пальнуть еще – отметить праздник. За дверями землянки покалывал мягкий морозец, падал редкий снег в безветренном воздухе. Роман понимал, что праздничный салют не только ради Нового года, но и в его честь. Немецкая сторона молчала.

Меж присыпанных снегом холмиков – порушенных жилищ – мелькнула рыже-белая спина кота. Солдаты радостно загомонили:

– О, немчура обратно диверсанта засылает!

– Не бреши, наш это Диверсант, он у немцев тушенку ворует.

– От двух хозяев столуется, паразит. Вишь, какой гладкий.

– Давай, Диверсант, пообгрызи им там все провода.

– Лучше носы этим гадам оглодай.

– Скоро не Диверсант – собаки худые глодать их будут.

Кот не был одичалым, терся о сапоги, охотно шел на руки, его передавали от солдата к солдату, трепали за ухом.

Лямзин хлопнул Романа по плечу:

– Ну, пошли до полковой канцелярии прогуляемся, на довольствие тебя ставить надо.

– Погоди, Саня. Дай, пока я птица вольная, по Чижовке пройду.

Лямзин поднял брови:

– Гулять надумал? Это тебе не проспект Горького.

– Ему надо, – взглянув на Романа, сказал Сальников.

– Да я почти местный здесь, не бойся, не заблужусь, – напоследок ответил Роман.

Он пошел в сторону дядькиного дома, наверняка его отбили в сентябрьских боях. Снег в этой части Города был красный от кирпичной пыли, с въевшимися клочьями сажи. Торчала разрушенная двухэтажка, похожая на учебный макет в натуральную величину для изучения студентом-строителем – коммуналка в разрезе. Цветастый коврик на стене, портрет молодого Джугашвили, полотняный абажур с бахромой.

Роману попадались солдаты, курившие у землянок. Они иногда бросали на него редкие взгляды, вели свои разговоры:

– Что там в Сталинграде?

– Держится немчик пока.

– А куда ему из кольца деваться.

– Подохнет, измором возьмем.

– Богучар освободили, Кантемировку, Миллерово.

– Скоро и тут начнется.

Минометчики вскрывали свежий ящик боезапаса. Среди красных остромордых «морковок» снарядов лежал гостинец от далекой уральской укладчицы – кисет мягкой ткани с вышитым посланием: «Отомсти за погибшего брата, солдат!». Внутри, помимо табака, нашлось письмо, минометчики тут же читали его: «Я бывшая студентка Харьковского института, теперь – рабочая на заводе. Нынче вдали я от родного города, от места, где остались пожилые родители и много знакомых. Вы, солдаты, близко к нему. Слышите ли вы стон моей изнывающей Родины?»

– Молодец, девка, до костей пробирает…

На приступочке у заваленного строительным мусором подвала стояли немолодые командиры, курили, спорили:

– Слышал? Новый орден ввели – Александра Невского.

– Для начсостава награда, как «Суворов» с «Кутузовым».

– Уже и вручить успели, комбат какой-то на Дону семь танков поджег, во фронтовой тиражке портрет печатали.

– Я читал, что профиль Невского с актера Черкасова чеканили.

– Ты себе размер ордена представляешь? А портрет князя на нем? Да наряди в бороду тебя и на орден нарисуй – даже под лупой от Черкасова-Невского не отличишь.

Роман шел по наитию, память и ориентиры были в этом Городе бесполезны. Мешанина из камней, черепицы, досок и снега. Телеграфные столбы покосились, стояли заваленными влево-вправо. Землетрясение, вызванное людьми, расшатало их, как стариковские зубы. Снег повсюду ржаво-красный. Многие месяцы кружила над Городом алая метель. Напоенный кровью Город отрыгнул ее, она вылезла наружу сквозь снег.

Посреди двора стояла утонувшая в сугробе лавочка, к единственному дереву прилепилась квадратная афиша. Роман подошел к ней. Из довоенных объявлений не уцелело ни одного, лишь отдельные буквы на окаменелых кусках клея. Шелестел обрывок листовки с орлом, взгроможденным на свастику. Роман перевел взгляд на дерево. В стволе сидела пара крупных осколков, кое-где была отщелкнута кора, висела перебитая иссохшая ветка. Над кромкой снега виднелась вмятина в коре – давний подживший шрам. Роман нагнулся, ощупал руками ствол, осторожно провел по вдавленному колечку, опоясавшему все дерево, в одном месте нашел следы от железного долота, перерубавшего трос.

Солдат выпрямился, грустная улыбка замерла на его лице. Он похлопал по дереву, провел пальцами по его огрубевшим шагреневым складкам, беззвучно прошептал:

– Старина… ты справился…

С неба сыпался свежий, чистый снег, укрывая следы кровавой метели.

Октябрь 2019 г. – февраль 2020 г.

Примечания

1

Самозарядная винтовка Токарева (СВТ).

Content

Михаил Калашников
Расплавленный рубеж

1

2

3

Заметка первая

4

5

6

Заметка вторая

7

8

9

Заметка третья

10

11

12

Заметка четвертая

13

14

15

Заметка пятая

16

17

18

Заметка шестая

19

20

21

22

Заметка шестая

23

24

25

26

27

Примечания