Анна и Сергей Литвиновы

Колесницы судьбы

© Литвинова А.В., Литвинов С.В., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Варя Кононова, весна и лето 2022 года

В госпитале Варя написала рапорт об отставке.

Полковник Петренко вышел из комы раньше ее и приступил к службе. Он, словно заботливый папочка, раз в неделю навещал Варю. В один из визитов она и подсунула ему рапорт. Он спросил:

– Долго думала?

– Долго.

– Данилов знает?

– А он тут при чем вообще?

– Чем дальше по жизни заниматься думаешь?

– Найду чем.

Она злилась на полковника и почти не скрывала этого.

Она не могла его простить.

Притом что всегда его любила.

Любовью платонической, почти дочерней.

Но тем горше обида.

Хотя расставаться с Петренко было грустно. Чтобы жалость не проникла в сердце, она мысленно распаляла себя: «Главное в нем то, что он – чекист. А значит, профессиональный провокатор. Он долго и умело скрывал свою личину – под маской заботливого, любящего начальника. Чуть не доброго дядюшки. А во время последнего задания расчехлился. Врал нам с Даниловым напропалую. Шантажировал нас. Давил. И все для того, чтобы мы выполнили боевую задачу. Ему ничего не важно, ни наши чувства, ни наши жизни, – лишь бы мы осуществили операцию. Да, целью ее были счастье и благополучие страны. И он мечтал избавить нас от нынешнего неблаговидного сегодня. Но зачем ради успеха дела врать? Обманывать самых близких людей (как полковник не раз утверждал): меня, Данилова? Неужели мы не пошли бы за ним без этого вранья?»

Петренко сидел рядом с ее койкой на стуле, посматривал исподлобья. Чувствовал переменившееся Варино отношение. Потом оставил на тумбочке три апельсина, по-старомодному принесенные в дипломате, вздохнул, бережно уложил в кейс листочек с рапортом и вышел из палаты.

Мобильный телефон или планшет ей до сих пор выдавали всего на час, под расписку, для связи с близкими – и никакого Интернета. Поэтому спустя три дня она позвонила полковнику по городскому, с поста старшей медсестры. Петренко буднично проговорил: «Рапорт твой подписали».

На следующей день Варю перевели в общий корпус, в двухместную палату, – проходить диспансеризацию, обязательную перед увольнением.

А однажды Петренко явился в госпиталь с огромным букетом цветом. Договорился, видимо, с начальником, и для них двоих открыли конференц-зал. Варя спросила зачем – полковник отшутился, а тем временем сноровисто достал из портфеля бутылку наилучшей водки, два граненых стакана (!) и нарезку колбасы. Накрыл с мужицкой грубой грацией полированный стол для заседаний.

А потом зачитал два секретных приказа.

Первым из них капитану Кононовой Варваре Игоревне за проявленные мужество и героизм при выполнении особого задания присваивалось внеочередное звание майора. А во втором – она награждалась орденом Мужества.

Варя не могла сдержать слез.

А потом, когда они с полковником обмыли орден в стакане с водкой, Варя разнюнилась:

– Да разве я достойна таких наград!

– Варя, – строго сказал ей Петренко, – отставить слезы! Тебя ведь взаправду убивали тогда – в июле пятьдесят девятого, в даниловском «москвичонке», под городом Калининым. Ты заслужила.

Прошел месяц

Варю выписали в конце июня.

Она приехала к себе домой на Новослободскую на такси. Замок с трудом открылся – закоснел, заржавел за три года неиспользования.

В квартире оказалось полно пыли. Перед отбытием в прошлое она здесь прибралась. Но все равно что-то недосмотрела. Бросила, уезжая, недочитанную книжку у кровати. Не вымыла утреннюю чашку кофе – спешила! Не прибрала пижамку, кинутую на кресло. Все побурело от времени, на пальце, чего ни коснись, оставался лохматый след.

На потолке в кухне появились протечки – видать, кто-то из соседей их залил. На подоконнике остались следы высохшей лужицы – ветер с дождем некогда пробили оконное уплотнение, оставили свой отпечаток – пластиковые окна они с Даниловым поставить не удосужились.

Варя распахнула окно. Пусть не по-летнему холодно – но пускай скорей выдует из квартиры застоявшуюся затхлость. Бросилась в комнаты: раскрывать плотные гардины, растворять фрамуги.

И вдруг – звонок в дверь. Да не простой, а троекратный! Такой родной, привычный! Свой! Она бросилась к входной двери, не стала ни в глазок смотреть, ни переспрашивать кто – щелкнула замком, увидела на пороге Алексея и бросилась к нему в объятия. Покрыла поцелуями бесконечно родное лицо. Он приподнял ее, внес внутрь.

– Тише, Лешенька, тише, не геройствуй! Тебя после комы выписали!

Потом в постели она шептала ему:

– Небось привык ко мне молоденькой? Двадцатилетней?

– А ты? Помнишь в моей роли того юнца? Ответственного работника ЦК партии на красном «Москвиче»?[1]

– Боже! Я так рада, что мы вернулись! Я на это и не надеялась!

– И я очень рад видеть и чувствовать тебя прежнюю. Я так скучал по тебе, – с чувством проговорил он. – И знаешь что? Я тут понял одну вещь. И уверился в ней. Нам с тобой надо…

– …срочно убраться в квартире? – лукаво закончила за него Варя.

– Нет. Хотя и это тоже… Но главное – нам надо пожениться.

* * *

Варя сладко потянулась.

Впервые за двадцать лет никуда не надо спешить утром.

Не думать мучительно, засыпая, о рабочих проблемах.

Не вздрагивать среди ночи от внезапных звонков – ведь по уставу службы она не должна была выключать свой служебный телефон НИКОГДА.

Жить спокойной, размеренной жизнью гражданского человека. В свои сорок (с небольшим хвостиком) получать неплохую (в сравнении со штатскими) военную пенсию.

Да-да, ей слегка за сорок.

Секретные агенты выходят на пенсию рано. Как балерины.

«Мамочка моя и до этого возраста не дожила. А я так и не выяснила, почему она погибла. Кто или что ее погубило. И не отомстила за нее. За нее и за отца.

Значит, то, чем я занималась двадцать лет, пошло прахом? Я не добилась главного? Или мне еще повезет? Теперь, лишившись повседневных обязанностей и рутины, я смогу выйти на след тех, кто погубил родителей?»

Варя всегда знала: ту стародавнюю тему не бросит, не оставит.

Она будет искать, бороться и биться.

Чтобы понять и НЕ простить.

Понять, кто погубил папу и маму. И воздать им по заслугам.

Девушка вылезла из кровати. Было странно, что Данилов уходит на работу раньше ее. Во времена, что они жили вместе, он обыкновенно нежился в кровати, когда она тряслась в метро или мчалась на машине в штаб-квартиру комиссии на окраине столицы. Теперь он по утрам тихонько варил себе кофе и уезжал, покуда она спала.

Можно ли считать, что Данилов сделал ей предложение? Или ляпнул в порыве чувств после страстной любви и разлуки?

Больше он ее замуж не звал. Возможно, готовился сделать предложение в официальной обстановке, как положено: на коленях и с кольцом? Или думает замять его? Но это дудки: Варя гордиться не станет, сама напомнит.

Теперь последний формальный барьер, мешающий их браку, пал. Она больше не сотрудник комиссии.

Комиссии, у которой Данилов находился в разработке и которая, как ни странно, некогда познакомила их: ее, двадцатидвухлетнего лейтенанта, и его – экстрасенса, испуганного вдруг проявившимся у него необыкновенным даром.

То, что они последние несколько лет жили вместе, распорядком службы строго запрещалось. Но Петренко на непорядок смотрел сквозь пальцы. И если его дергал по этому поводу глава комиссии Козел Винторогий Марголин (а он наверняка дергал), полковник Варвару перед начальником отстаивал.

Но теперь Варя – больше не их. Она – ничья. Может распоряжаться своими чувствами как заблагорассудится.

«Значит, я выйду за Данилова».

Варя накинула халатик и пошлепала на кухню.

В квартире они навели порядок сами, не доверяя никому. Вдвоем, переодевшись в старье и вооружившись арсеналом губок, тряпок, швабр и моющих средств, которые накупили в гипермаркете, мыли, драили и проветривали три дня напролет.

Теперь на кухне царила чистота. А Алеша открылся ей с новой стороны: чистюля и аккуратист.

Наверное, он и раньше таким был – да только за ежедневным верчением на службе, когда то и дело приходилось спасать мир, она не замечала этого. А теперь могла посвятить себя Данилову целиком.

Варя сварила кофе.

«А еще у меня появилась возможность и время выполнить предназначение каждого живого организма. Фу, звучит ужасно. Канцелярщина, как в комиссии отчет пишешь. Проще говоря, я ведь и родить теперь могу».

При мысли, что маленькое существо в какой-то момент поселится прямо в ней, под сердцем, а потом явится на свет и будет рядом: смешно чмокать, потягиваться и пускать пузыри, а потом расти, умнеть и хорошеть, – при одной этой мысли на душе становилось тепло и радостно.

«Малыш продолжит историю фамилии. И я оставлю в будущем ребенке частичку себя. И погибших мамы с папой. И бабушек. И Данилова…»

С Даниловым, конечно, сложно. И боязно. Вдруг сын или дочка станет таким, как он?

Алеша, конечно, прекрасен: умный, тонкий, красивый, интеллигентный. Но вдруг ребенок унаследует его талант? Или (как он сам всерьез считает) изъян?

Вдруг дети тоже станут экстрасенсами? Смогут читать мысли? Прорицать будущее? Ведь это тяжелейший груз (Леша правильно говорит!): быть не таким, как все.

Люди со сверхталантом и необычным, искристым даром – они всегда (ей ли ни знать по роду службы!) становятся мишенями. К ним приковано самое пристальное внимание, притом далеко не благосклонное. Им требуются огромные силы, чтобы управлять своим талантом и смирять его.

А потом, получится ли? Не потому, что возраст. Теперь наука далеко продвинулась. Одно ЭКО чего стоит. Но было ведь в ее жизни такое – о чем никто не знает, даже Данилов. (А вот Петренко ведает!) То, что, может, навсегда перечеркнуло ее способность завести потомство.

Не только в сугубо физиологическом, медицинском смысле, но и выше – в ментальном, духовном.

И как оно всё будет? Получится ли забеременеть?

Они всегда с Алешей предохранялись. Но случалось: раз, или два, или три любили друг дружку без защиты. Не очень точно просчитанные критические дни. Забытые в спешке таблетки. Не купленный вовремя презерватив.

И – ничего. Пока ничего.

Значит, она теперь, после того случая, не может?

Конечно, сейчас любая болезнь лечится. Есть ЭКО, суррогатное материнство…

Но как проверить, способна или нет? А главное – имеет ли право после всего, что было?

Во всяком случае, рассказать Данилову ту историю она не готова.

Несмотря на все, что они вместе пережили. Да и сможет ли когда-нибудь ему открыться? Надо ли?

Имеется, конечно, искушение, как в омут головой, взять и попробовать. А там, глядишь, судьба сама вырулит. Но лучше – для начала подумать, все взвесить.

Пока, если честно, ей и без наследников хорошо. Кофе по утрам с конфеткой, блаженное ничегонеделанье.

«В конце концов, у меня есть время и силы, чтобы построить новую, теперь цивильную и совершенно несекретную карьеру. До нормальной, не военной пенсии, почти двадцать лет».

За те два десятилетия, что она служила в КОМКОНе, Варя сделала о-го-го сколько. Столицу спасла от разрушения. И (без ложной скромности!) дважды – весь мир. В третий раз спасти его не удалось.

Теперь можно выбрать себе задачи скромнее. Сколотить нормальный бизнес. Или хотя бы деньжат поднять. Потому что служба в комиссии была скорее служением.

В КОМКОНе большинство пахали за идею. Получали негусто. Палат каменных с тех доходов точно не наживешь.

А у них с Даниловым – дыра на прорехе. Осталась от ее родителей развалюха по Горьковскому направлению, в которую они лет пять не заглядывали. И эта старая родительская квартира на Новослободской давно ремонта требует.

Вот, значит, сколько у нее возможных направлений. Бизнес – раз. Материнство – два. Месть за родителей – три.

Да ведь современные женщины разные свои стези легко соединяют! И действуют по всем трем направлениям: работа, потомство и семейные проблемы.

Но этим Варя займется завтра.

А пока отдыхала.

Наслаждалась покоем.

Вспоминала былое.

И свои битвы. Собственную войну, о которой она, согласно подписке, никому не могла рассказать.

Пожизненно.

Двадцать один год назад

Когда Варя вспоминала те деньки, они ей представлялись почему-то солнечными и безоблачными. Хотя и тучи тогда наверняка налетали, и метели. И дожди шли. Но, может, солнце в ту пору светило – если сравнивать с нынешними временами, когда сплошной мрак кругом? А может, она просто была совсем молодой? Потому и жизнь представлялась солнечной, ясной да погожей?

Последний курс ВМК, зима, февраль. Бабушка жива, а у Вари последние месяцы студенческой вольности – впереди защита, распределение.

Деньжат тогда не хватало, поэтому визит в кафе был праздником. Даже кофейком полакомиться с пирожным, не говоря о том, чтоб поесть или коктейль выпить.

Да и подходящих кафе в столице немного, чтобы без штанов не остаться и удовольствие получить.

В то заведение они собрались с Верой Погодиной днем: выпить малость, поесть и поболтать. Заранее наметили, сговорились. Потом, когда встретились, оказалось, что Верунчик укладочку по такому случаю соорудила – будто на свидание собралась.

Как оно называлось, то местечко? Его давно не существует. В самом центре находилось, в районе Патриков, – сейчас там сплошь модные заведения. А двадцать лет назад встречались разные: и дорогущие, и шалманы низкопробные, и средние по качеству. То кафе было из подходящих для студенток: недорого, вкусно и не отравят.

На Малой Бронной оно стояло, на углу со Спиридоньевским переулком. С тех пор на Патриарших все заведения сменились, да не по одному разу.

Название у кафе было стремным. Интерьер тоже не чета нынешним, над которыми модные дизайнеры работают: твердые неудобные седалища, простые струганые столы. Зато мясо готовили божественно. И коктейли бармен смешивал – будь здоров.

Вера неподалеку жила и заранее заглянула, столик заказала. Как он звался, тот ресторанчик? Какое-то странное название… Не слишком аппетитное… Может, из-за неправильного именования они в итоге и разорились…

Точно, называлось местечко «Тривия». «Тривия», подумать только! Что бы это значило? Почти как «травильня»… Или «трава», «требуха»… Тогда Варя не озаботилась, а теперь и не спросишь, почему такое наименование.

Кононова (нынче, в июне двадцать второго) от нечего делать загрузила в интернет-поиске: «Тривия». И нашелся ответ. Подумать только, второе имя римской Дианы.

Тривия – божество охоты, ночи, подземного царства.

А она и не знала.

Ладно, ничего постыдного. Она ведь не гуманитарий, как Данилов, а твердый и уверенный математик.

Другой вопрос, куда кафе делось, бесполезно задавать. И что стало с тем красавчиком-барменом, который все на Варю поглядывал, но подойти так и не решился, и с тем официантом, который…

Да, подавальщик принес горячее, расставил перед ними тарелки, пожелал приятного аппетита, а потом вдруг, р-раз, протянул Кононовой конверт. И проговорил таинственно: «Вам просили передать…»

Грешным делом, она подумала, что послание от красавчика-бармена, но что за странный способ знакомства: записочкой, словно они семиклассники! Письмо? Бумажное? Серьезно? Кононова оглянулась на стойку – но парень глазами ее не ел, а, напротив, отвернулся и копался со своими бутылками.

– Что за послание? – хихикнула Верунчик (в них уже плескалось по коктейлю). – От кого письмо? Любовное признание? Открывай, посмотрим!

Но что-то Варе подсказало: показывать письмо Вере не следует. Она сунула депешу в сумочку и переспросила у подруги о ее любовных делах: разговор о личном – самый верный способ переключить внимание собеседника.

Но пакет осмотрела, конечно. Стандартный конверт, старого образца, советских времен: не длинный, как на Западе (и как стали к началу двадцать первого века использовать у нас), а почти квадратный. Адреса нет, марки тоже. Заклеен.

«Бред какой-то, – подумалось, помнится, ей. – Двадцать первое столетие на дворе. Какие могут быть бумажные письма?! Все электронные посылают! Или эсэмэски».

Любопытство стало сжигать изнутри – но распечатывать конверт в присутствии Верки Кононова не торопилась. Когда покончили с горячим (и со вторым коктейлем), сказала: «Извини, Верунчик, с желудком непорядок, я в туалет…»

Только в тесной и неудобной кабинке раскрыла депешу. Получилось неаккуратно, клоками, но что поделаешь.

В конверте оказался сложенный вчетверо листок. А на нем – как в детективном, блин, старом фильме – наклеены слова и буквы, вырезанные из газеты! Но содержание такое, что Варю бросило одновременно в жар и в холод.

«Я знаю, почему ОНИ погибли. Приходи завтра в 23.00 в церковь в Вешняках».

Слово «ОНИ» вырезано из заголовка, поэтому раза в три больше остального текста.

Совершенно понятно, что оно здесь – главное. Они погибли.

Кто подразумевается под словом «они»? О чьей смерти она думала тогда, несмотря на то что минуло почти десять лет? Разумеется, это означало – мамочка с папочкой, которые разбились в конце лета 1993 года на машине и с гибелью которых Варя до сих пор не могла примириться. Все время думала: хотя дело давно закрыто, все совсем не так просто с их смертью.

Может, письмо чья-то злая и глупая шутка? Но кому понадобилось столь пошло, мерзко, оскорбительно шутить? Или это странное совпадение, ошибка? Письмо предназначалось не ей, а какому-нибудь бандитскому авторитету? Попало к ней случайно?

Варя вышла из туалета в растерянной задумчивости. Или задумчивой растерянности. Но и тогда при всякой непонятке (как выражались в те времена) она предпочитала не рефлексировать (как изъяснялась ее интеллигентная бабушка) или сопли жевать (как говорили гораздо менее воспитанные сокурсники).

Действие в ее характере традиционно опережало размышление. (За что впоследствии Петренко неоднократно Кононову корил-порицал.)

Вот и сейчас она не планировала и не загадывала, что будет делать. Но тут как раз из кухни выбежал давешний официант. Попытался проскользнуть бочком мимо нее.

В закутке у туалета их из зала видно не было, и Варя, неожиданно для себя, тормознула подавальщика.

– А ну, стой!

Тот покорно повиновался. Они оказались лицом к лицу – притом Варя, сто семьдесят восемь сантиметров плюс каблуки, смотрела на худенького парнишку-официанта если не сверху вниз, то по меньшей мере вровень. И возрастом он тоже был ей впору: двадцать с небольшим, максимум двадцать пять. А уж ручищи ее и плечи (кандидат в мастера по академической гребле!) смотрелись внушительней, чем у субтильного полового.

– Ты мне сейчас письмецо в конверте всучил.

– Ну.

– Откуда оно у тебя?

– Просили передать.

– Кто?

– Один мужик. Заходил незадолго до вас.

– Что за мужик? Ты его знаешь?

– Нет. Первый раз видел.

– Какой из себя?

– Мужчина и мужчина, – дернул плечиком официантом.

– Ты давай толком рассказывай, – ласково молвила девушка, а сама как бы невзначай погладила парня по щеке. Но потом опустила руку ниже, к худенькой шейке, и чуть-чуть ее, вроде бы дружески, прижала. – Сколько лет мужику? Из каких краев родом на вид? Какой акцент? Что собой представляет? Бандит, мент, работяга, интеллигент?

Мимо них в направлении удобств проследовали две фифы, сидевшие за соседним столиком. Увидели картинку: мощная дева зажимает в угол официанта – фыркнули, хихикнули, скрылись в сортире.

– Рассказывай давай толком! – поторопила Кононова.

– Ну мужик такой, лет тридцати, может, тридцати пяти. Чуть ниже меня. – Подавальщик нервно хихикнул. – И тебя, значит. Шибздик. Но одет цивильно. Пальто, костюм, галстук. Говорит правильно, без акцента. Интеллигент, похоже. Не бандит, точно.

– Может, мент?

– Может, и мент. Но в штатском.

– И что он сказал?

– Попросил передать письмо.

– Письмо… А кому? Как он объяснил? Как ты понял, что послание мне предназначается? Он фамилию мою сказал?

– Сегодня, говорит, зайдет к вам такая девушка. Ну, и тебя описал.

– Описал? Как?

Парнишка слегка покраснел.

– Большая такая, говорит, мощная молодая девушка. С большой грудью. – Краска сделалась гуще. – Студентка. Лет двадцати. С подругой.

– А если б тут другая мощная оказалась?

– Он мне фамилию вашу назвал.

– И какая у меня фамилия?

– Кононова.

– Правильно. Но ты у меня ее не спросил.

– Дак я вас опознал, поэтому не сомневался.

– И ты вот так невзначай согласился мне письмо передать? А если там споры сибирской язвы?

Тогда, двадцать лет назад, это было чрезвычайно горячей темой. Террористы в Америке их по почте журналистам и политикам рассылали.

– Не похож он был ни на какого террориста… Скорее…

– Что?

– Вот правильно, на мента смахивал. Взгляд у него был такой… острый.

– Вот, – удовлетворенно вздохнула Варвара, – теперь ты, парень, наконец вырулил на путь признательных показаний. И деятельного сотрудничества со следствием.

– А вы что, тоже из органов?

– Как тебе сказать…

Тут из «комнаты отдыха» выползли давешние фифы, снова обстреляли Варю с подавальщиком усмешливыми взглядами и скрылись в зале.

– Одно не могу понять… – протянула Кононова. – Зачем ты письмо взял от мужика? Мало ли что в нем? Шантаж, угрозы. Запросто ведь загреметь можешь за соучастие.

– А там что на самом деле?

– Вот не твоего ума дело. В прокуратуре теперь отвечать будешь.

– Ты серьезно?

Немного жалко его стало, и Варя махнула рукой:

– Ладно, живи. Но я все равно удивляюсь, почему ты так покорно письмо вызвался передавать.

– Он мне денег дал. Двести рублей.

Двадцать один год назад это выглядело изрядной суммой – как сейчас две тысячи, наверное.

– Тогда это все меняет, – усмехнулась Варя. И добавила: – Давай кофе нам принеси. И счет.

Когда вернулась к столику, в запале от разговора с половым, на нерве, напустилась на подругу:

– Кому ты говорила, что мы сегодня здесь с тобой встречаемся?

От напористого тона Верочка вздрогнула и губки поджала:

– Никому. А что?

Варвара поняла, что перегнула палку и примирительно протянула:

– Да видишь, какое-то мне странное послание передали. А кто знал, что мы с тобой именно сюда собираемся?

– А что в письме-то?

– Ой, долго рассказывать. Очень, очень личное. Но не про любовь.

– Но я никому не говорила. Мама только знала.

– Да, и у меня бабушка.

– И еще в ресторане. Я ведь столик заказывала.

– И говорила им, что именно со мной придешь?

– Нет, конечно.

– В том-то и дело.

А тут и официант явился, с кофе и счетом.

В итоге мирные девичьи посиделки оказались подпорченными.

Варя неотступно думала, кому и зачем потребовалось ворошить былое.

Она не могла не признаться себе: прошлое, затянувшееся было тиной забвения, оказалось разбередить чрезвычайно просто. Она снова принялась лить слезы по маме с папой, вспоминать их последние дни, думать, случайна ли гибель.

И, разумеется, назавтра в ночь отправилась, куда ее зазывал неизвестный: к церкви Успения Богородицы в Вешняках.

Два десятилетия назад Варя ездила на «шестерке». Конечно, далеко не иномарка. Но откуда у двадцатилетней студентки деньги на заморский автомобиль!

А на советский подержанный автопром сама заработала, в стройотряде прошлым летом. И водить выучилась и экзамены в ГАИ сдала.

Бабушка вздыхала-кручинилась, а потом ключи от отцовского пустующего гаража дала, где раньше его «Волга» стояла. Ту отцовскую «Волгу» в аварии насмерть покалечили, и она в семью не вернулась, отправилась в металлолом.

Бабуля не раз заводила речь: дескать, давай бокс продадим – «новые русские» хорошие деньги обещают. Центр все-таки. Но Варя сопротивлялась изо всех сил: нет, и все тут. И вот пригодился.

На каких только машинах с тех пор не разъезжала Варвара! И билась на «десятке» с подпорченными тормозами на Михайловском перевале, и по Манхэттену рассекала на арендованной «японке», и по невадской пустыне гоняла на «Крайслере». А все равно ту «шестерочку», словно первую любовь, забыть не могла. Очень капризная, своенравная машинка была, но по-своему верная. Самая любимая.

Назавтра в десять вечера Варя вывела «Жигули» цвета беж из гаража.

Алексей Данилов.

Наши дни (лето 2022)

После нескольких лет искусственной комы к своему собственному телу Данилову пришлось долго привыкать.

Десятки дней массажей, физиотерапии, рефлексотерапии. Лечебная физкультура. Акупунктура. Занятия с психотерапевтом.

Но самой большой наградой в новом теле оказалось восстановление прежних сверхспособностей.

С непривычки это ошеломляло.

«Вау, я, оказывается, умею читать мысли! Мне подвластно внушение. Я могу влиять на людей, не применяя слова, невидимой силой собственной личности».

С одной стороны, это было восхитительно. С другой – совсем непривычно. И думалось об огромной ответственности, которую незримо возлагала на него Судьба или Бог вместе с даром. В дополнение к нему. Так сказать, в нагрузку.

Обычно он никогда не применял сверхспособности для того, чтобы добиваться личных целей. А тут удержаться не мог: внушал и лечащему врачу, и завотделением, и начальнику госпиталя, что его надобно выписать как можно скорей.

Его и отправили домой – одновременно с Варварой. Хотя не должны были так скоро. Все-таки он в коме провел на полгода дольше, чем она. Наверное, сказался его мысленный посыл, адресованный больничному начальству: «Выпишите меня скорей!»

И какой прекрасной оказалась их первая после огромного перерыва встреча с Варей: своей, родной, любимой, привычной.

Оказавшись в прошлом, в чужом теле, он никогда не думал, что сможет когда-нибудь со своей возлюбленной снова увидеться. Но потом случилось первое чудо, и она последовала в 1958 год вслед за ним.

Но и тогда он был уверен, что не суждено им вернуться в свое время, в собственные тела. И вот произошло второе чудо: они возвратились.

Следовало отдаваться прежней жизни, как ни трудно. Искать хлеб насущный. Возвращаться к работе.

Алексей позвонил помощнику Сименсу, и тот восстановил часы и дни приема.

Данилова слишком долго не было в Москве. Его слава за эти годы потускнела. Имя позабылось.

Да и столько всего произошло! Кто-то из былых клиентов уехал. Кто-то скончался. А иные нашли себе новых помощников, советчиков и кумиров.

Но все равно клиентура понемногу восстанавливалась. Рост шел чуть не каждый день. Пациентов становилось все больше и больше.

Хорошо объяснимо: наступили смутные времена. Как никогда люди нуждались в понимании, утешении, совете. Хоть кого-нибудь: врача, священнослужителя, экстрасенса.

Многих, кто приходил к нему в полном раздрае, Алексей просил дозволения просканировать. А когда получал разрешение и видел, что творится у пациента в душе, мысленно хватался за голову. Внутри большинства царила ужасная каша, тяжелая мешанина. И непонимание того, что происходит, неверие в то, что творится.

Уврачевать это было страшно тяжело. Данилов видел только один возможный путь: с помощью правды. Но ужас заключался в том, что она выглядела настолько шокирующей, что ни реципиенты, ни даже его собственный мозг не хотели ее воспринимать. И принимать.

Поэтому приходилось идти во врачевании очень бережно, нежно отлепляя, фигурально выражаясь, пластыри, которые люди сами себе накладывали на обожженные души, менять их на новые, профессиональные повязки, по капле восстанавливать их веру в себя и надежду на будущее. Он ясно видел: горькая, тяжелая, но – ПРАВДА восхитительным образом действовала на людей, когда они внутренне соглашались ее принять. Они распрямлялись, становились ясней и тверже, а все их соматические боли, на которые жаловались, вдруг чудесным образом испарялись.

Варя.

Двадцать один год назад

Тогда возле Успенской церкви в Вешняках не построили еще шумящую днем и ночью автотрассу – северо-восточную хорду. Было здесь тихо и покойно. А в одиннадцать вечера и подавно.

Варя, ориентируясь по карте – никаких навигаторов тогда и близко не существовало, – свернула к храму с улицы Красный Казанец и припарковалась, не доезжая до входа метров тридцать.

Здание, где отправляли культ, в ту пору никак не подсвечивалось, и оно каменной громадой белело за ночной оградой.

Варя достала из бардачка фонарик – он всегда был при ней в «шестерке», на всякий случай.

Глухо, тихо, ни одного человека вокруг.

Как и положено старинной церкви, при ней имелось кладбище.

За прозрачной металлической решеткой, увенчанной пиками, темнели кресты и надгробья.

Вход на территорию оказался заперт. Калитка закрыта. Изнутри висел замок. Створки связаны цепью.

Чего и следовало ожидать. И никого поблизости. Ни единого человека. Лишь издалека долетает шорох шин – редкие машины несутся по путепроводу над железной дорогой рязанского направления, выруливают на улицу Юности. Где-то вдалеке раздался свисток электрички.

Нервы вдруг напряглись до предела. Да полно, что может случиться? Подъедет машина? Подойдет человек? Кто-то выйдет из церкви? А может, это ловушка? Ее сейчас схватят, похитят, умертвят, разберут на органы?

Все может быть – в пустынном месте на окраине, в двух шагах от Кусковского парка.

Варя включила фонарик, посветила туда, сюда. Луч выхватил заледенелую дорожку, кучи убранного снега. Скользнул за ограду церкви. И вдруг…

Среди могил блеснуло что-то странное. Варя навела луч, пригляделась.

За оградой, неподалеку от нее, близ первого ряда могил на снегу лежал удивительный предмет.

Там чернела моделька автомобиля.

Один в один та самая новая «Волга», которая была у отца. В которой они с мамой разбились.

Игрушечная модель, что валялась на снегу у могилы, тоже оказалась сплющена, измята, изломана. Так же, как машина родителей.

Это не могло быть совпадением.

Недолго думая Варя подошла к ограде и руками в перчатках схватилась за железные рейки. Подтянулась, забросила ногу на верхнюю железную планку.

Она дружила со спортом. Была чемпионкой Москвы и кандидатом в мастера по академической гребле. Даже при ее росте под сто восемьдесят и весе чуть за семьдесят перелезть через забор в человеческий рост труда не составило. Девушка легко спрыгнула в снег – туда, где начиналась территория церкви, на кладбище.

Она подошла к раскуроченной, скособоченной модели машины.

Оказалось, что игрушка лежит не на снегу или на земле. Под ней – жестяная коробка из-под иностранного печенья. Коробка перетянута полоской скотча там, где открывается крышка.

И вдруг – со стороны церкви свистки, яркий свет фонаря. Крик: «А ну, стой на месте!»

Варвара моментально перекинула на противоположную сторону ограды и коробку, и изуродованную копию «Волги». Затем сама подтянулась на руках и стала перебрасывать тело через пики церковной решетки. Сзади она видела колеблющийся свет и слышала тяжелые шаги бегущего человека.

Она задела рукавом пику ограды. Затрещала раздираемая ткань куртки. Варя свалилась по другую сторону от решетки. Быстро подхватила коробку, израненную копию «Волги» и кинулась к своей машине.

Преследователь подбежал к внутренней стороне ограды. Луч его фонаря нашел убегающую фигуру девушки. «Стой! – прокричал человек. – Я вызываю милицию!»

Останавливаться Варвара не стала. Открыла свою «шестерочку», забросила на пассажирское сиденье коробку и раскуроченную модель, завела движок и резко газанула.

Где-то в тишине ночного города запела милицейская сирена. «Успокойся, это не за мной», – шепнула себе девушка. Но все равно помчалась подальше от церковной ограды.

«Интересно, запомнил ли сторож номер машины? А даже если и так, что он докажет? И какое я, спрашивается, преступление совершила? Перелезла через ограду кладбища? Смешно!»

Ею овладела эйфория. На высокой скорости она пронеслась по улице Юности, вдоль Кусковского парка. Навстречу ей и вправду попалась милицейская машина с включенной сиреной и проблесковыми маячками. Сердце упало, но авто правоохранителей не стало останавливаться и тормозить ее «шестерку» – просквозило мимо.

Миновав путепровод через другую железку, курского направления, Варя свернула под мост и тормознула на парковке у заправки. Там было светло, то и дело подъезжали машины, шоферы выходили, вставляли раздаточные пистолеты в баки, шли к стекляшке платить. Было совсем не страшно.

Из набора инструментов в багажнике Варя достала перочинный нож. Покойный отец говаривал – он воспитывал свою единственную дочку как мальчишку: «Перочинный нож никогда не помешает. Иногда может даже спасти». А когда она переспрашивала: «От чего?», папаня лукаво улыбался: «Например, от жажды. Открыть при случае бутылку лимонада».

Теперь благодаря ножику Кононова разрезала скотч и распаковала коробку.

В ней оказались две фотографии. Точнее, ксерокопии фото, напечатанные на стандартных листах писчей бумаги формата А4.

На одном – фото отца. На другом – матери.

Обе фотки выглядели словно официальные. Лица родителей строгие, безулыбчивые. Наверное, взяты откуда-то из документов. Например, из личного дела.

Папа – в парадной форме, но в полковничьей, не генеральской. Строго смотрит в объектив. Молодой, красивый, ни единого седого волоса. Университетский значок-«поплавок», несколько медалей. Наверное, конец восьмидесятых или начало девяностых. Папе лет сорок пять.

И мамочка – совсем юная, но столь же официальная. Деловой костюм джерси, белая блузка. Строго смотрит в объектив.

Очень похоже, что оба фото откуда-то из отдела кадров. Варя ни тот ни другой снимок никогда раньше не видела.

«Со мной кто-то играет. Он знает, что случилось с моими родителями».

Кроме двух фотографий, больше в коробке из-под печенья ничего не оказалось.

Она перевернула оба листа.

На одном – папином – оказалось что-то написано, меленько, еле заметным карандашиком. Варя включила лампочку под потолком машины. И в самом деле ряд цифр.

010.215.180.0615

Тринадцать цифр на одном лишь папином фото – и все. На мамином – никаких пометок.

Кононова уложила оба листка обратно в коробку, закрыла ее и не спеша поехала к себе домой – в квартиру на Краснопролетарской, где ждала ее бабушка.

Ехала и думала: что это могло значить? Ведь это, наверное, шифр? Значит, человек, который подсунул ей письмо с вырезанными из газеты строчками, продолжает с ней играть?

Бабушка, конечно, не спала – ждала непутевую внучку, которая усвистала на ночь глядя на машине.

Коробку с фото Варя домой не потащила, оставила в авто в гараже. Нечего бабушку пугать да расстраивать. Как-нибудь сама, без ее участия, разберется.

Она успокоила бабулю – зашла в комнату, пожелала спокойной ночи. Бабушка лежала в кровати в белой ночной сорочке, под одеялом, и по давней привычке гладила себя ладонями по лбу и щекам – массировала от ненужных морщин. Девушка поцеловала ее, на минуту прижалась. От бабушки пахло ночным кремом.

На кухне Варя заварила себе чаю, положила три ложки сахару. Глюкоза должна помочь умственной деятельности – с весом тогда, двадцать лет назад, она еще не боролась.

Пошла в свою комнату, села за компьютер. Чего-чего, а простору в генеральской квартире на Краснопролетарской улице хватало. С шести лет, как они сюда переехали, у Вари имелась собственная комната и личный письменный стол.

А на первом курсе бабушка ей комп подарила. Как потом выяснилось, продала свои фамильные бриллианты и приобрела новейший «пентиум»: «Как ты будешь своей высшей кибернетике учиться без персональной вычислительной машины!»

Почему-то в тот момент Варя не сомневалась, что сумеет шифр разгадать. Случайно, что ли, ей читали курсы криптографии и криптологии!

Прежде всего Варя забила все тринадцать цифр с точками в интернетовский поисковик.

«По вашему запросу ничего не найдено», – меланхолически отвечала машина.

Может, номер телефона? Это обычно семь цифр, по-новому, с префиксом, десять. А тут их тринадцать, несчастливое число. Но вдруг первые три цифры – код страны?

А может быть, это номер кредитной карточки?

Тогда никаких кредиток у Вари не имелось, да и ни у кого в ее окружении. Но все-таки она знала: на карте – шестнадцать цифр. Или, в крайнем случае, двенадцать.

А здесь – тринадцать.

И все-таки: номер телефона? Вместе с кодом страны? Варя разделила цифры, если б то был телефон. Получилось:

010.215.180.0615

Значит, код страны – 010? Или, допустим, 10?

Варя нашла в Сети программу, которая определяла по номеру, откуда родом тот или иной номер. Записывала ряд цифр так и эдак: и с кодом страны «010», и просто «10», и вовсе отбрасывала первые три. Все равно программа выдавала «Ошибка, номер не найден».

Буквы из вчерашнего письма оказались вырезаны из газеты и наклеены на листочек – очень олдскульно! И этот шифр тоже должен оказаться древним.

А что, если цифрами подменили буквы? Какая по счету цифра – такая и буква по порядку в алфавите.

Варя по-новому разбила числа:

01.02.15.18.00.6.15.

Немного смущали два нуля посредине, но ладно, попробуем. Получалось: 01 – это А, 02 – Б, 15 – Н…

В итоге вышло: АБНРЕН.

Абракадабра какая-то. Полный абнрен.

Может, наоборот прочесть? Тоже ерунда получается: НЕРНБА.

Звучит как название речки где-нибудь в Карелии. Или в Абхазии.

На всякий случай проверила по поисковику и «абнрен», и «нернба» – ничего не нашлось.

Зато сразу вспомнились байдарочные походы: на Большой Зеленчук, на Катунь. Интересно, в этом году получится?

«Не отвлекайся!» – одернула саму себя.

Попробовала заменить цифру на букву под соответствующим порядковым номером, но в английском алфавите. Вышло ABORFO

Явно нет в языке Шекспира подобного слова!

Варя на всякий случай забила словечко в поисковик – и надо же, нашлось совпадение! Если продолжить ABOR FO, то отыскалось «Abor Formation», или, как всезнайка Википедия немедленно подсказала, формация, состоящая из базальта и вулканических пород и находящаяся в районе Сьянг в Индии.

Ну и что ей делать с этим знанием? Поехать туда и рыть шурфы в поисках золота? Ха-ха-ха.

Может, наоборот прочитать?

OFROBA

Тоже ерунда получается.

Полная «офроба». И «абнрен».

Кононова залпом допила остывший чай.

Нужно придумать что-то еще.

Ясно, что полного, внятного сообщения в этих цифрах содержаться не может – слишком маленький объем информации. Только новая подсказка, намек, куда ей двигаться дальше.

Может, это координаты места, где спрятана следующая записка, уводящая к очередной подсказке?

Но если зашифрованы координаты, тогда разбивать цифры следует иначе.

010,2151; 80,06157

Первая группа чисел – широта, вторая – долгота.

В Интернете и программа нашлась соответствующая: поиск по карте точных мест исходя из географических координат. Варя забила в поисковик: 10.2151 северной широты, 80.06157 восточной долготы – наше полушарие.

И, удивительно, снова ее почти в Индию унесло! Точнее, в Индийский океан, чуть севернее Цейлона.

И что теперь? Поехать туда и нырять? Нет, полная чушь получается.

Тут взор ее упал на предыдущую разбивку, где она группировала цифры по две.

Начинался тот ряд чисел с шести: 01.02.15.

Боже! Да это ведь завтрашнее число! Только записанное наоборот!

01 – текущий год, две тысячи первый.

02 – месяц, февраль.

15 – завтрашнее число, то есть уже сегодняшнее, ведь третий час ночи.

Значит, и дальше понятно. Раз сначала написан год, затем месяц, а после дата, то следом должно идти – время!

Вот и оно! 1800 – совершенно точно, часы и минуты. Восемнадцать ноль-ноль!

«Значит, мне назначают встречу? Но где?»

В самом конце значилось: 615. Но что может быть под номером «615»?

«Ну конечно! Это аудитория! В нашем корпусе есть шестьсот пятнадцатая! И как раз без пяти шесть, в 17.55, кончается пятая пара, очень легко и просто, где б ты в корпусе ни был, дойти на шестой этаж в шестьсот пятнадцатую и оказаться там ровно в предписанные восемнадцать ноль-ноль!»

Варя вся вспыхнула.

«Значит, это шутит какой-то идиот из универа? Решил так затейливо мне свидание назначить?! Мерзавец! Ну я ему покажу! Я ему устрою!»

Но потом подумалось: «А откуда тогда взялись мамино и папино официальное фото? Даже у меня их нет! Да как вообще кто-то в вузе может знать о родителях? Я никому про них не рассказывала, тем более в подробностях! Пару раз сухо обмолвилась, и то самым близким, когда выспрашивали: погибли, и все. А про разбитую машину вообще никто не знает, ни Верка, ни кто-либо иной! Что тогда значит этот шифр и загадка?»

Варя легла спать, но сон долго не шел. Ворочалась с боку на бок, думала, правильно ли она разгадала шифр и что вся эта игра значит. В одном не сомневалась: назавтра в шестьсот пятнадцатую аудиторию к шести часам вечера точно пойдет.

* * *

Сейчас Варя человека, который ждал ее тогда в шестьсот пятнадцатой аудитории, узнала б из тысячи. Да что там! Из миллиона.

Это был не кто иной, как Петренко. Тот самый, с кем съеден с тех пор не один пуд соли. Пережито множество приключений и радостных побед. Но и огорчений, проигрышей тоже случилось немало.

И обижал он ее неоднократно. А она его подводила.

Тогда, в феврале две тысячи первого, он ей показался совсем взрослым, хотя было ему в ту пору немногим за тридцать. Но ей-то, ей – недавно минуло двадцать!

Последний курс ВМК. Распределение.

И вот в шестьсот пятнадцатой аудитории стоит мужчина, слегка опершись на угол парты – красивый, с тонкими чертами лица, одетый в гражданское, в костюмчике с водолазкой. Росту в нем примерно как в ней, но это потому, что Кононова без каблуков, надела кроссовки, ведь вечером тренировка – ОФП в спортклубе. Стоило ей впоследствии явиться на службу на каблуках, Петренко сразу становился на полголовы ниже.

Мужик тогда назвал ее по имени и предложил переговорить.

– Какого черта вообще?! – возмутилась она.

Варя была реально возмущена.

– Что за игры?! Я вам девочка, что ли, ночью по кладбищам ездить? И ваши шифры разгадывать?!

А мужик делает лицо кирпичом и, когда она выдыхается, молвит, не обращая никакого внимания на ее гневные инвективы:

– Я здесь, Варвара Игоревна, для того, чтобы предложить вам работу мечты.

– А откуда вы знаете, какая у меня мечта?

– Оттуда – от такого предложения никто не отказывается. Но ведь и не каждому подобное предлагают, ох, далеко не каждому! – Сделав паузу, он добавил внушительно, чуть не по слогам: – А вот мы вам – да.

– «Мы» – это кто?

Хоть и старше ее был незнакомец, чувствовала себя с ним Кононова тогда совершенно расковано – это она хорошо помнила даже через двадцать с лишком лет.

Проигнорировав ее вопрос, Петренко поинтересовался:

– Вы американский сериал «Секретные материалы» смотрели?

– «Икс-файлс»? Про агентов Скалли и Малдера да летающие тарелки? Видела парочку серий.

– А как вы думаете, в нашей стране имеется подобная служба? Которая занимается аналогичными мероприятиями?

– Инопланетян ищет? – хмыкнула студентка.

– Не только. Изучает все загадочное, сверхъестественное: телепатию, телекинез, экстрасенсорику и прочая, прочая. Включая инопланетян, да.

– А все, что вы перечислили, – оно существует? Телепатия, телекинез?

– Даже в большей степени, чем вы можете себе представить. А если согласитесь работать с нами и получите допуск, узнаете все в подробностях.

– И вы предлагаете мне с этими загадочными явлениями бороться? Или их изучать?

– И то и другое. В случае необходимости – бороться. В случае возможности – изучать.

Варя на секунду задумалась. Мужик не производил впечатление сумасшедшего или шутника: «Сюрприз! Вас снимает скрытая камера!» Все выглядело более чем серьезно. И глаза у собеседника были, что называется, суровыми: так глядят всякие спецслужбисты – менты, кагэбешники, военные. Правильно давешний официант из кафе «Тривия» сказал: по взгляду чувак, что письмо передавал, на мента смахивает.

Потом, спустя пару месяцев службы, она и сама так научилась, главное – смотреть человеку не в глаза, а в точку посреди лба.

– У меня и без вас прекрасное распределение, – открестилась Варвара. – Не думаю, что вы сможете его перешибить.

– По деньгам действительно вряд ли мы кого-то сможем, как вы выражаетесь, перешибить. Но у нас есть и другие плюшки, помимо действительно очень интересной работы. Например, наши сотрудники имеют свободный доступ к архивам любых ведомств по всей стране. В том числе и самых засекреченных: Минобороны, ФСБ, милиции, прокуратуры.

– Ну и зачем это мне?

– Вы сможете наконец отыскать, кто и почему погубил ваших родителей.

Наконец он открылся. Значит, все, что с ней происходило в последние дни – письмо, переданное официантом, коробка с фотографиями за оградой церкви, шифровка, – все было частью игры этого человека.

– Так, значит, признаетесь? Вы это все делали! С кладбищем, коробкой, фотографиями! Проверяли меня?

Петренко изобразил полное непонимание.

– Вы о чем это?

– О письме со строчками из газеты, о разбитой автомодели среди могил!

– Не понимаю, о чем вы говорите.

Впоследствии, в каких бы прекрасных отношениях они с Петренко ни находились, он никогда ей так и не признался: все, что с ней творилось, было его игрой и ее испытанием. А она ни капли не сомневалась, что за этим стоит он (или его начальники).

Недаром церковь Успения в Вешняках расположена, как оказалось впоследствии, в двух шагах от штаб-квартиры комиссии. «Халтурщик Петренко, – думала она, – поленился подкинуть коробку и разбитую «Волгу» в другое, более далекое и романтичное место!»

Да, именно ради того, чтобы отыскать убийц родителей, Варвара некогда пошла служить в комиссию.

* * *

Место службы у Вари оказалось легендированным. Никто – ни бабушка, ни близкие родственники, ни тем более друзья – не должны были знать, чем она на самом деле занимается. Для всех она трудилась в компьютерной фирмочке «Ритм-21»: решала задачи, писала программы.

– Зачем такая конспирация? – спрашивала она у Петренко.

– Само существование нашей комиссии составляет предмет гостайны, – пожимал он плечами. – Меньше люди знают – крепче спят.

Потом выяснилось, что есть еще одно объяснение работы под прикрытием: на случай особого периода (сиречь войны) сотрудникам комиссии полагалось действовать как диверсантам на территории главного противника (то есть США и стран НАТО). А для того им следовало туда инфильтровываться.

Но, как известно, офицерам российских спецслужб западники визы всегда давали неохотно. А простым программистам – пожалуйста.

Это и для службы удобно: Варя некогда американскую визу получала и ездила в невадскую пустыню, когда расследовала дело об избиении футбольного центрфорварда Сырцова. А потом в Нью-Йорк и на берега штата Массачусетс – когда за олигархом Корюкиным охотилась.

Но, несмотря на прикрытие, в самой штаб-квартире КОМКОНа Варя, конечно, бывала часто.

А вот военную форму надевала всего несколько раз – буквально на пальцах одной руки можно пересчитать. На первых порах, например, когда присягу принимала и для личного дела фотографировалась.

Форма ей шла – бравый такой, румяный лейтенант, из серии «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». А может, ручищей своей сожмет ворога за шею и кислород ему перекроет. Или, хм, с любимым затеет игру с применением наручников.

Даже жаль, что никому нельзя те фоточки показать.

Когда она начала работать, первым делом спросила у Петренко: как подступиться к поискам виновных в смерти родителей? И почему его самого (или КОМКОН) этот инцидент, случившийся почти десять лет назад, интересует? А если такой интерес у комиссии имеется, почему они сами смерть Кононовых не расследуют?

Начальник (тогда он был не полковником, а всего лишь капитаном) ответил ей откровенно. Ну или ей показалось, что звучал его голос искренне.

– Как по мне, само по себе дело о смерти ваших родителей – загадочное и странное. Да и занимался ваш батюшка такими делами, что находились на переднем крае науки, причем не только военной.

– А над чем именно он работал?

– Знаете ли, Варвара Игоревна, – тогда они еще были на «вы», – по какому принципу режим, то есть секретность, организован? – ушел от прямого ответа Сергей Александрович. – Отсеков на корабле или в подводной лодке. Ты служишь в назначенном тебе месте и в курсе только тех дел, каковые надобно знать по службе. Что творится за переборкой, в соседнем помещении, не видишь и понятия не имеешь. Знаете ли, к примеру, что в ОКБ-1 у Королева Сергея Павловича в самом начале шестидесятых существовал отдел, который проектировал ни много ни мало – марсианский корабль? Но его сотрудники молчали себе в тряпочку и не болтали. Поэтому для всех это стало абсолютной новостью, когда срок секретности вышел. Вот и я тоже ни капли не осведомлен, чем конкретно ваш папенька занимался. Но я исхожу из наименования института, в котором Кононов Игорь Павлович был начальником. А открытое именование его – Институт прикладных психологических исследований Министерства обороны, сначала СССР, до девяносто первого года, а в дальнейшем – России. А какими такими прикладными психологическими исследованиями может заниматься доктор медицинских наук, как ваш отец? Или кандидат меднаук, как ваша маменька? Вопросы, думаю, риторические. Кстати, закрытое название ИППИ было, как я знаю, таким: «Институт ментального программирования».

– Почему же ваша комиссия смерть моих родителей сама не расследовала?

– Приказа не было, – пожал плечами Петренко. – У нас в службе дисциплина военная: все по приказу.

– А сейчас почему взялись?

– Мы и не взялись. Это вы, Варвара Игоревна, возьметесь, потому что у вас имеется свой, личный интерес.

– А что с отцовским институтом стало? После гибели моих родителей?

– Вскоре после смерти вашего батюшки он был, согласно приказу министра обороны, закрыт и расформирован.

– Вот как! А его архивы?

– Уничтожены.

– Варварство какое-то… – пробормотала Варя. – Или диверсия.

– Что вы хотите! Девяностые! Тогда вон огромный проект «Буран», вместе с ракетой «Энергия», над которым вся страна трудилась, погубили, и то никто не вякнул.

– А меня к делу о смерти родителей допустят?

– У вас будет серьезное оружие: допуск всюду. К любым документам, любого уровня секретности, в любом ведомстве нашей страны. Образно говоря, вы (как и я, и другие наши сотрудники) теперь в любой отсек вхожи, и любой секретчик обязан вам поставлять информацию. Комиссия наша за этот допуск и осведомленность долго и небезуспешно боролась, начиная с момента создания, в самом начале шестидесятых. Поэтому вперед, Варвара Игоревна, и с песней. Но считаю своим долгом предупредить, что делом о гибели ваших родителей вы станете заниматься в свободное от непосредственных служебных обязанностей время. В порядке личной инициативы.

«Хорошо Петренко устроился! – подумалось, помнится, ей тогда. – Нашел интересанта, который важную (почему-то) для него тему станет разрабатывать. Да еще в свободное время».

Но потом поразмыслила и решила: «Но мне-то это нужнее и важнее, чем Петренко».

В первый же день, свободный от посещения штаб-квартиры комиссии (и обустройства фирмы-прикрытия «Ритм-21»), Варя отправилась в архив главной военной прокуратуры.

Дело было летом две тысячи первого года. Тогда она начала работать там, где говорить нельзя. И занималась тем, о чем никому не рассказать.

Петренко произвел на нее неизгладимое впечатление, поведав, чем занимается комиссия. Более всего, помнится, на нее подействовали истории о Посещениях, которые, как оказалось, и в самом деле случались.

Кто мог тогда знать, что пройдет десяток лет, и ей самой придется бороться с чужими в тундре посреди Яранского края![2]

А пока она стала вести тихую жизнь канцелярской крысы.

Острый бумажный запах сотен папок в архиве. (Дело о гибели родителей было не оцифровано.) Скрипучий стул и видавший виды стол, на котором она листала папку. Печать на лицевой стороне: ПРИОСТАНОВЛЕНО.

Но вот ведь история! Сейчас, в двадцать втором году, она помнила тот стол и стул, запах бумаг, допотопные лампы дневного света над потолком… Помнила и заголовки бумаг, что присутствовали в деле: протокол осмотра места происшествия… схема ДТП… показания очевидцев… протоколы экспертиз… Но за двадцать один год напрочь выветрилось из памяти, что в тех документах было написано. Все детали стерлись. Осталась память лишь в самых общих чертах.

Возможно, тогда, два десятилетия назад, она мысленно зажмуривалась, не желала воспринимать то, что написано в бумагах. Это было слишком больно: все-таки речь шла не о безликих и незнакомых «потерпевших», а о любимых папочке и мамочке. И разбито в клочья оказалось не постороннее «транспортное средство», а родная «волжанка», на которой они так часто всей семьей ездили и с которой было многое связано.

Посмотреть бы эти документы сейчас, в двадцать втором! Только кто теперь ее к ним допустит!

Варя – в отставке. У нее больше нет полномочий. Не только неограниченных, как тогда у сотрудника комиссии, – вообще никаких.

Да и что она может сделать сейчас?

Леша пришел с работы. Щелкнул замок, хлопнула дверь. Варя вышла его встречать. Выглядел он усталым – так всегда бывало, но теперь это замечалось сильнее, чем раньше. Морщинка на лбу залегла, под глазами тени, лицо бледное.

Не так много они совместно прожили. Не больше года перед тем, как Алеша сорвался в прошлое – а Варя последовала за ним. Но в то спокойное время бок о бок сумели наработать правильные (как оба считали) принципы общежития.

Равенство в домашних делах, например. Кто раньше придет, тот и ужин быстренько варганит. А если совсем устал или невмоготу – пиццу заказывает или другую еду. И никто ни к кому не пристает с расспросами, как прошел день. Особенно с порога, к усталому человеку.

У Кононовой на службе вообще все секретное. Данилов, в свою очередь, не считал этичным о своих клиентах рассказывать.

Но теперь ситуация переменилась. Варя больше не служит. Времени свободного много, поэтому может порадовать возлюбленного вкусненьким.

В этот раз приготовила болгарское национальное блюдо «чушка берек», то есть перец, фаршированный брынзой. И, как заведено было, не бросилась к партнеру с порога с рассказами/вопросами: мол, как прошел твой день, а вот я!.. А я делала/думала то-то и то-то и так далее…

Нет, дала Алеше спокойно поужинать, прийти в себя.

Они откупорили бутылку вина – белое сухое не совсем подходило, к брынзе больше красное пристало – зато локальное, под болгарское блюдо хорошо зашел болгарский же геверцтраминер. Да и потом, жара, лето – белое лучше освежает.

Лишь потом, когда разгладилась хмуринка на лбу Алеши и бледность с чела немного отступила, румянец привычный заиграл, Варя стала делиться наболевшим.

Посетовала: никак не может вспомнить то, что успела нарыть о смерти родителей в начале нулевых, когда только-только служить в комиссию пришла. Да и вообще, не зряшный ли труд – пытаться почти через тридцать лет после их смерти заново разыскивать возможных погубителей мамы и папы? Да и существовали ли они, те душегубы?

– Дело небесполезное, – рассудительно отозвался Данилов, – коль скоро ты взялась за него. Разве не заметила: все, что ты начинаешь, обязательно до конца доводишь? Только каким в этом случае конец будет, кто скажет! Может, и не виноват никто в их смерти, ты ведь это допускаешь? Или найдешь душегуба, а он, упс, сумел избежать земной юрисдикции и пребывает в аду, в котле варится. Тридцать лет, знаешь ли, срок немалый.

– Но я ничегошеньки не помню из того, что выяснила двадцать лет назад. Адрес, где была, представляешь, в голове остался: архив главной военной прокуратуры, переулок Хользунова, четырнадцать. Помню, как ехала туда не на машине, а на метро, до «Фрунзенской», потом пешком. Здание тоже – старый особняк за новым желтым забором. Обложка дела прям перед глазами стоит, а что там внутри было – ничего, как отрезало.

– Хочешь, я тебя загипнотизирую, все и вспомнишь?

– А ты и гипнотизировать умеешь?

– Спрашиваешь! А как иначе я заставил тебя со мной жить?

– Ах ты жулик! – рассмеялась она и шутейно двинула в плечо своей не самой легкой ручкой.

Он, так же играя, перехватил ее и взял на прием.

– Тише, медведь, вино расплещешь. – Она обозначила контрприем.

Кончилась эта игра, как почти во все вечера после их возвращения, в постели.

Когда они только начали встречаться, еще на первом свидании Данилов со всею серьезностью ей сказал: «Ты знаешь, кто я и какие у меня способности. Так вот, обещаю, Варя, и всеми святыми клянусь, что никогда не стану использовать свой дар против тебя. Точнее, даже так: никогда не возьмусь читать, рассматривать твои мысли, вызнавать, что у тебя на уме. Пожалуйста, будь уверена: я никогда не буду вынюхивать, пользуясь своими умениями, про тебя что-то потаенное. Воспринимай меня так, как всех других мужчин (и женщин) вокруг. Даже если ты сама меня попросишь себя просканировать – откажусь. Лучше направлю на консультацию к хорошему врачу-специалисту, у меня знакомых много».

Варя ему верила – не могла не верить. Но все равно опасалась. И ей бы очень не хотелось, к примеру, чтоб Алеша однажды разузнал, что с нею произошло той весной, когда они познакомились… О тех ее встречах… О той любви и ужасной драме…

Поэтому даже сейчас, когда ей требовалась его помощь, она понадеялась, что Данилов насчет гипноза просто сболтнул и не вернется к этой мысли, не станет настаивать.

Назавтра у партнера был выходной. Он всегда старался хотя бы один день в неделю, понедельник, расслабиться: в субботу и в воскресенье у него на приеме, наоборот, самый лом народу.

В качестве алаверды Варе ко вчерашнему «чушке берек» Данилов встал пораньше, с утра нажарил сырников. Кофе принес в постель.

А потом напомнил о своем вчерашнем предложении.

– Ты же обещал, – попыталась отбиться она, – что никогда не станешь в моих мозгах копаться.

– Так сейчас ни в коем случае не «копаться»! – искренне изумился партнер. – Я не стану тебя зондировать, просвечивать. Наоборот, помогу вспомнить нечто, тобою утраченное.

– А если я такое припомню, что сама хотела забыть?

– Кому от этого худо будет?

– Мне.

– Тогда, уверяю тебя, ты не станешь этого вспоминать.

Короче говоря, убедил, уболтал.

Усадил Варвару на старинный отцовский кожаный диван советского образца. Принес пуфик, чтобы ноги вытянуть. Пледом прикрыл. Запахнул шторы и затворил окна, чтоб поменьше доносилось городского шума. Сел напротив.

Даже не стал никаких пассов руками делать или заставлять на шарик металлический смотреть, просто отсчитал от десяти до нуля – она и улетела.

Сначала ей привиделось то самое дело, чернильный штамп на обложке: ПРИОСТАНОВЛЕНО. Но теперь вспомнилось, что внутри. Успевшие пожелтеть листы – качество писчей бумаги в 1993-м было неважным. Вот схема ДТП, тщательно вырисованная с линейкой на тетрадном листе в клетку… Протокол осмотра места происшествия, протокол опроса свидетеля, протокол патологоанатомической экспертизы… Фотографии – ужасные: искореженной машины, тело отца, тело мамы… Наверное, именно эти кадры она подсознательно хотела вычеркнуть из памяти… И в итоге забыла вообще все.

А теперь, в июле двадцать второго, ей стали видны перед внутренним взором мельчайшие завитки шариковой ручки в быстрой и грамотной скорописи дознавателя, инспектора ДПС ГАИ УМВД по Московской области старшего лейтенанта милиции Плачкина Г.М. (согласно протоколу): «20 августа 1993 года примерно в 20.45 (время установлено со слов свидетеля, гр-на Капустяна М.Ф.) водитель т/с ГАЗ-3102 госномер 48–07 МОС, следуя по автодороге между населенными пунктами Пучково и Пафнутьево, не справился с управлением, допустив выезд с автодорожного полотна и последующее столкновение с неподвижным препятствием… ОСМОТРОМ УСТАНОВЛЕНО: проезжая часть горизонтальная, без уклона… состояние покрытия сухое… дорожное покрытие для двух направлений шириной 6,7 метра. На проезжей части нанесена дорожная разметка, к проезжей части примыкает обочина, за обочиной лесная зона с отдельно стоящими высокими деревьями…» А вот дальше то, что ей тогда, в начале нулевых, показалось самым существенным: «Положение рычагов ручного тормоза и переключения передач: 4-я передача… Рабочей тормозной системы: без видимых отклонений… Состояние видимости: не ограничено…» И вот – основное! – «следов экстренного торможения не обнаружено».

И дальше – схема ДТП: дорога изгибается примерно под углом градусов шестьдесят. На обочине нарисован знак: впереди крутой поворот. А отцовская машина будто продолжила движение по прямой, не заметив его. И на расстоянии метров десяти от центра дороги влетела в отдельно стоящую сосну…

В какой-то миг (наверное, Алеша с его сверхспособностями и впрямь волшебник) Варя словно увидела все происшедшее тогда. Будто воспарила надо всем: летней дорогой девяносто третьего года, папкой с пожелтевшими страницами, знакомой и любимой «волжанкой». Разглядела тот самый момент: машина жмет на высокой скорости, наверное, километров сто, а то и больше – отец всегда любил быструю езду, упивался ею. Но вот время тормозить, не случайно знак на обочине «Крутой поворот», однако авто несется дальше… Вот сейчас! Тут еще не поздно! Надо нажать на тормоз! Отжать сцепление, перебросить на третью передачу! Но нет! «Волга» летит дальше. Не вписывается в поворот. Выскакивает на обочину. И через секунду на всей своей ужасной скорости – более ста! – ударяется в сосну.

Что там было с ними, с мамой, с отцом? Наверное, Алеша щадит ее. А может, Варино собственное подсознание не пропускает внутрь себя эти картины: как отца бросило вперед, на руль, а тяжелый движок, остановленный в своем движении деревом, стал вминаться в салон – в ее папу и маму.

Но она не видела и того, что произошло внутри машины в минуты, предшествующие катастрофе. Почему отец не тормозил? Что с ним случилось? Потерял сознание? Мгновенный инфаркт, инсульт? Заснул за рулем? Фатально отвлекся?

А может, кто-то испортил тормоза?

Или снайпер, засевший где-нибудь на обочине, выстрелил в водителя?

Или его отравили?

Но если имелся злой умысел, почему экспертизы, которые последовали, не нашли его следов?

Она тогда читала: вот специализированная экспертиза транспортного средства, вот патолого-анатомическая… Даже промелькнула мысль: а может, Петренко науськал ее на это дело, чтобы она, проглядев протоколы исследования собственных родителей, не боялась и не стремалась в работе больше ничего?

Но главное – это она помнила безо всякого гипноза – никаких посторонних воздействий на отца или на машину экспертизы не обнаружили.

Оказалась в полной исправности тормозная система.

В теле водителя не нашлось ни пули, ни алкоголя, ни иных токсических веществ.

Просто ни с того ни с сего, необъяснимо, машина ГАЗ-3102, номер 48–07 МОС, вдруг вылетает с подмосковной дороги между поселками Пучково и Пафнутьево.

И ведь она тогда, поздней весной две тысячи первого года, с экспертом встречалась, который в августе девяносто третьего вскрытие родителей проводил. И сейчас, под гипнотическим воздействием Алеши, вспомнила тот самый день.

Эксперт к две тысячи первому году успел выйти в отставку. Проживал на даче, куда Варю и пригласил.

Дача находилась бог знает где, за Черноголовкой, чуть не под Киржачом. По дороге туда у Вари сломалась машина – в старой «шестере» со стотысячным пробегом то и дело что-то отказывало. В тот раз она сцепила зубы, сама открыла капот, и…

«Можешь себе представить, Данилов, я определила, в чем дело, – говорю же, меня папа как мальчика воспитывал и разбираться в технике учил! Слетела крышка трамблера. Боже ты мой, я еще помню такую древность, как трамблер. И про карбюратор тоже! Мне самой удалось тогда устранить неисправность! Это был первый лимузин, мной исправленный! И последний, наверно. Потом иномарки начались. А в тот раз винтик, которым крышка крепилась к устройству, куда-то улетел, и я приспособила вместо него канцелярскую скрепку! От какого-то договора для своего «Ритма-21». Представляешь, Данилов, я сама, своими руками, машину починила!»

– Я тоже красную «копейку» сам в молодости чинил. И «москвичок» ремонтировал – тот, на котором в прошлом ездил, морковного цвета. Не отвлекайся.

Варя, воодушевленная, доехала тогда до эксперта, но опоздала часа на два. Сотовый телефон в ту пору у нее появился, но сломалась она в чертовой дыре, где мобильник не брал, а потом, когда наконец починилась и поехала, стыдно стало звонить. Ее и не ждали, наверное.

День был субботним, и эксперт по такому случаю успел принять рюмку-другую. От него отчетливо попахивало.

Варю тоже приглашали разделить застолье. Эксперт – а ему за шестьдесят было – немедленно сделал на нее стойку. Тогда на Варю мужчины в возрасте страсть как западали. Да и молодые тоже. Впрочем, сейчас она тоже не страдала от отсутствия внимания. Но нынче немного укатали крутые горки, а тогда она была юна, свежа, кровь с молоком, здоровьем так и дышало ее крепкое тело.

Эксперт оказался (как сейчас под воздействием Данилова вспоминается) в целом неплох: статный, голубоглазый. Портила его седая эспаньолка – когда-то, видимо, ухоженная, но к пенсии запущенная, а также красное лицо регулярно пьющего человека и масленый взгляд опытного ходока.

Глаз его при виде Вари немедленно загорелся, даром что седой и морщинистый товарищ, в дедушки Кононовой годился. Слава богу, жена его оказалась дома, ревниво за супругом с террасы посматривала, то и дело на крыльцо выходила, беседу их прерывала явно надуманными хозяйственными вопросами.

Звали эксперта, такое странное оказалось сочетание имени-отчества, Аркадий Евстафьевич, фамилия Самодуров. А кличку Варя ему про себя дала (воспользовавшись методом Петренко, с которым тот ее успел познакомить) Устарелый Ловелас.

«Сколько всего вспоминается с Алешиной помощью!»

Самодуров, невзирая на явную мужскую заинтересованность (а может, и благодаря ей, чтоб значимость свою показать), потребовал у визитерши удостоверение. Варя достала то, где она значилась лейтенантом ФСБ. Бывший эксперт внимательно изучил его, чуть не обнюхал. И только потом стал рассказывать.

Разместились они во дворе, под яблоней, за врытым в землю столиком с двумя лавочками, друг напротив друга.

– Значит, вы Кононова? – спросил Устарелый Ловелас, цепким глазом лицо и фигуру девушки осматривая (и особенно задерживаясь на богатой груди). – Родственница тех, кто пострадал в тот день?

– А вы помните фамилии погибших? – поразилась она. – Да, я дочь.

– Не каждый день в автоаварии гибнет генерал-майор. Что конкретно вас интересует?

– Все. А главное: имелись ли признаки, что на водителя… на моего отца кто-то или что-то перед смертью воздействовал, в результате чего он совершил ДТП?

– В случае если бы мы отыскали следы подобного воздействия, – внушительно проговорил эксперт, – дело переквалифицировали бы по статье «Убийство». Но так как подобного не произошло, следует сделать вывод, что ничего подозрительного мы в результате вскрытия не обнаружили.

– А что вы искали?

– А все мы искали. Следы токсинов в организме, алкоголя. Входное отверстие пули. Ничего подобного или другого настораживающего мы не обнаружили.

– Может, с папой случился внезапный инфаркт? Или инсульт?

– Нет. Вскрытие показало: никаких признаков инфаркта или инсульта. Насколько возможно судить, покойный в момент гибели был плюс-минус здоров.

– Как вы объяснили произошедшее? Для себя самого?

– Мы даже исследовали, – не отвечая на Варин поспешный вопрос, продолжал вещать Аркадий Евстафьевич, – не случилось ли ослепление водителя солнцем? Но оказалось, нет, солнце стояло в другой стороне.

– Может, через зеркало ослепило?

– И это проверяли. Нет.

– Так почему их машина слетела с дороги?

– По статистике, – продолжал величественно разливаться отставник, – причины около десяти процентов дорожно-транспортных происшествий со смертельным исходом объяснить невозможно. К примеру, в салон автомобиля залетела пчела или оса и ужалила водителя. Или просто попала ему в глаз. Вот вам и причина.

– А вы увидели свежий укус на теле водителя? – быстро переспросила девушка. – Или след от удара насекомого о роговицу глаза?

– Нет, но я говорю для примера. Возможно ведь тривиальное: водитель заснул за рулем. Или просто невнимательность. Фатально отвлекся. Может случиться подобное? Ехал вечером, в пятницу, после напряженной рабочей недели, со службы на дачу. Вот и результат.

На крыльцо в очередной раз выглянула жена: полненькая низкорослая дама в старинном кримпленовом брючном костюме по моде семидесятых годов минувшего века. Перебила:

– Аркаша! Сифон все равно течет.

– Нина! Я ведь сказал, посмотрю, – не оглядываясь на супругу, отмахнулся отставной эксперт и продолжил вещать, адресуясь к Варе.

Все-таки она тогда совсем молоденькой была, приучилась за школьные и университетские годы слушать старших – и в самом буквальном смысле, то есть не перебивать их. А тут перед ней сидел настоящий аксакал и разливался:

– Бывает, что водитель совершает за рулем совершенно непостижимые поступки. К примеру – я тоже в тот раз выступал в качестве эксперта, потому что дело, увы, завершилось смертельным исходом, – водитель выезжает со второстепенной дороги на главную, где движение одностороннее, но едет не направо, в попутном направлении, как положено, а налево, сразу по встречной, и буквально сталкивается с фурой лоб в лоб. Или другой случай: товарищ, как сейчас помню, на «Пежо» неожиданно на автодороге из правого ряда сначала перестраивается влево, потом уверенно пересекает двойную сплошную, пытается развернуться через поток встречного движения – и тоже погибает под колесами тяжело груженного грузовика. «Есть многое в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам»[3], – закончил он высокопарной цитатой, а потом заговорщически наклонился к девушке и, понизив голос, быстро-быстро проговорил, выдыхая алкогольные пары: – Я вам о множестве необычных случаев из практики смогу рассказать и показать интереснейшие места в Москве и Подмосковье, если вы только согласитесь со мной встретиться, к примеру, завтра вечером?

– Идите, Аркадий Евстафьевич, – с легчайшей усмешливостью отбрила девушка, – вас супруга ждет, сифон чинить.

«Вот так, Алеша, у нас и закончилась та встреча. Вдобавок я договорилась о встрече с экспертом, который оценивал техническое состояние папиного автомобиля. Но произошло непредвиденное. Нас, меня и Петренко, вызвал Марголин, подпольная кличка Козел Винторогий. Он тогда был замначальника комиссии и полковником, большая для меня шишка, да и для Петренко, который в ту пору носил капитанские погоны, тоже. И сказал, строго сверля меня глазами:

– Вы чем занимаетесь, используя документы оперативного сотрудника?

– Выполняю задания капитана Петренко.

– А еще?

– Работаю в фирме прикрытия «Ритм-21».

– И только?

Петренко незаметно сделал ей знак: мол, признавайся.

Варя выдохнула:

– Пытаюсь расследовать смерть своих родителей. Они погибли в автокатастрофе в августе девяносто третьего года.

– Кто вам поручил заниматься этим?

– Никто. Это моя собственная инициатива.

– Официально в каком состоянии находится дело об их гибели?

– Оно приостановлено производством в главной военной прокуратуре.

– У вас появились новые данные, которые дали бы основания для возобновления производства?

– Никак нет.

– Ну так и чего вы лезете, Варвара, как вас, Игоревна? – начал возвышать голос и краснеть лицом Козел Винторогий. – Что нос суете в совершенно не относящиеся к вам материи?! Почему вы, без году неделя в комиссии, сразу начинаете с того, что злоупотребляете своим служебным положением?! Почему не сидите на попе ровно? Я строго запрещаю вам в дальнейшем касаться этого дела, поняли меня?!

«А когда я, почти в слезах, выскочила из его кабинета и мы с Петренко шли по коридору назад в отдел – он тоже выглядел смущенным, я это заметила, – он сказал мне: «Придется, Варя, все бросить».

– Даже странно, – сказал тогда Петренко, – откуда Марголин узнал о твоем интересе и почему его это так взбесило. Но ничего не поделаешь, приказ начальника – закон для подчиненного. Придется нам дело о гибели твоих родителей оставить. Если он вдруг узнает, что ты им все равно занимаешься, последствия могут быть самыми плачевными, вплоть до увольнения из рядов с позором.

«Вот так я и бросила тогда заниматься смертью мамочки и папочки. А потом меня послали на юг, в Абрикосовку и Суджук, расследовать дело о нападении гигантских ос, я уехала, там закрутилась. А потом другое, третье… Да не только в том дело! Марголин в комиссии оставался и почти все время являлся нашим с Петренко начальником, и я никак не могла поперек него пойти».

– Сейчас ты свободный человек, – сказал Данилов – сегодня, в июле двадцать второго года. – И никто, никакой Марголин, не сможет тебе помешать.

– Так ведь сколько времени с тех пор прошло, почти тридцать лет, – вздохнула Кононова.

– Как пелось в советской песне из моего детства: «Ничто на земле не проходит бесследно»[4]. Я верю в тебя, Варвара Игоревна! И знаешь, по-моему, пора рассмотреть тебе семейный архив, старые фотки, записи.

– Думаешь?

– Я уверен. И побывать на месте происшествия. А также там, где твои мама с отцом служили. И на дачу вашу старую наконец проехаться – вдруг там какие-то заметки остались.

– Гениально, Ватсон, – пробормотала Варя. – Тем более что все три точки в одних краях: и бывшая работа родителей, и дача, и место ДТП. Они ведь в тот день, когда разбились, со службы ехали к нам с бабушкой в дачный домик. А мы их ждали – да так и не дождались.

На глазах у Вари выступили слезы. Алеша подошел к ней и нежно обнял.

Они немедленно собрались и отправились в гараж за машиной. Тем более что давно собирались навестить старую родительскую дачу. А два других места – и то, где отец с мамой работали, и то, где погибли, – находились по пути, если небольшой крюк сделать.

Мать с отцом служили в Первушино. Это название постоянно в их разговорах возникало. И бабушка тоже подхватывала, и маленькая Варя.

«Мы едем в Первушино».

«Из Первушино – сразу на дачу».

«В Первушино я завтра не поеду, есть дела в Москве…»

Отец всегда мотался сам за рулем. Хотя по штату ему (Варя, когда выросла, задним числом стала понимать) полагалась «Волга» персональная, с личным шофером. Но отец манкировал.

Может, когда б не держал фасон, не рулил самостоятельно, а ездил, как все начальники, с водителем – живой бы остался?

Хотя если его хотели погубить – а Варе почему-то казалось, что это так, – подобрались бы иным манером.

Данилов тоже любил водить. Сели в машину, построили маршрут. Выходило неподалеку друг от друга: сперва, километрах в пятнадцати от Кольцевой – Первушино. Потом – Варя вспомнила по протоколам – место, где папа с мамой погибли: еще километров двадцать вглубь области. И наконец, самая дальняя точка: дача, где они лет пять не бывали.

По понедельникам Данилов, как он любил говорить, перезаряжал батарейки. Пронестись на машине в понятие «перезарядка» входило. Вдобавок в первый день недели движение всегда свободнее: народ опасается за руль садиться после пьяных выходных.

Они быстро домчали до Первушино.

Варя хорошо помнила из детства, как выглядел «объект»: надо свернуть с шоссе на асфальтовую дорогу через лес, и километров через пять уткнешься в бетонный забор и проходную. А там, за оградой, виднеется корпус института. Внутрь ее никогда не брали. Но к проходной они подъезжали – мама, бывало, за рулем, подвозила на «Волге» отца, а потом они с Варей ехали по своим делам.

И вот теперь, в две тысячи двадцать втором году, они с Даниловым несутся по той дороге-аппендиксу, отходящей от основной трассы, и Варя радуется, какое полотно ровное да свежая разметочка. А потом упираются – нет, не в бетонный забор и проходную, охраняемую солдатиками. Да – забор имеется, есть и КПП. Только совсем иное все, не военное, никакого отношения к Министерству обороны не имеющее.

Ограда новая, металлическая. Резные ворота настежь распахнуты. За ними – шлагбаум, а дальше виднеется ряд разнокалиберных домов – особняки, двух-, трехэтажные – и участки, на которых, в соответствии с планами ландшафтных дизайнеров, произрастают туи, сосны да карликовые березы. А по верху кованых ворот – кованая щегольская надпись с вензелями: «Коттеджный поселок Первушино».

Они припарковались на площадке у ворот, вышли размять ноги.

– Все переменилось до неузнаваемости… – пробормотала Варя.

– Может, в том и цель была? – предположил Данилов. – Погубить твоего отца, директора, чтобы институт, беззащитный без него, прикрыть. А затем землю под ним прихватизировать, коттеджей настроить?

Кононова отрицательно помотала головой.

– Я приезжала сюда, когда в универе училась. В конце девяностых, лет через семь после папиной гибели… Здесь полное запустение царило. Заброшенный корпус, все ободрано, даже рамы с окон поснимали, двери утащили, косяки отодрали. Разбитая плитка, и ни единого следа, чем институт занимался: ни колбочки, ни пробирочки, ни какого-нибудь документика. С приватизацией земли подсуетились сильно позже.

– Поедем дальше.

Данилов распахнул перед ней пассажирскую дверцу.

Минут через двадцать навигатор привел их к точке, где закончился земной путь Вариных родителей. Она никогда на этом месте не бывала и теперь нашла его только потому, что благодаря Данилову вспомнила давешний протокол и описание, где случилось ДТП.

Остановились на обочине. Несомненно, то самое место. Дорога делает крутой поворот направо. Теперь обочина ограждена металлическим барьером, по нему тянутся отражающие катафоты и красные значки, обозначающие крутой поворот. Неизвестно, то ли после катастрофы облагородили трассу, то ли дошел до нее черед по программе улучшения автодорог.

Поле вдоль трассы заросло беспорядочным подлеском. Сосны, стоявшие за ним, равнодушно-печально помахивали ветвями. Варе показалось, что на одной из них она даже видит следы когда-то врезавшегося в нее автомобиля. Глаза ее наполнились слезами.

– Ах, Варька, что ж ты душу себе бередишь! – воскликнул Алеша, почувствовавший ее настроение. Он ласково обнял ее и потрепал по плечу.

– Поехали дальше, – сказала она сквозь комок в горле и утерла слезы.

Данилов усадил ее, устроился за рулем. Резко нажал на газ, сорвался от обочины.

– Скажи, – спросил он деловитым тоном, стараясь отвлечь подругу от печальных размышлений, – тогда, в две тысячи первом году, тебе запретили вести расследование о смерти родителей вышестоящие начальники, правильно?

– Так точно, – вздохнула девушка.

– А потом? Ты забросила это дело?

Ей почудился упрек в его словах, и Варя попыталась если не оправдаться, то объясниться:

– Понимаешь, я военнослужащая была. Подобные разыскания должна с начальством согласовывать. И я несколько раз спрашивала. Петренко обычно, с промежутком в два-три года примерно. «Можно?» И мне всякий раз отвечали, категорически: «Нет».

Алексей подумал, что это заставляет заподозрить неладное, но озвучивать свою мысль не стал. Перевел разговор:

– А откуда у родителей взялась та дача, куда мы едем?

– Наверное, отцу по работе дали. Он все-таки генерал был и начальник.

– А вокруг там кто проживает? На соседних участках? Его сослуживцы? Я к тому, может, они с папенькой твоим работали? Что-то про него помнят, знают?

– Хороший вопрос, Данилов! Вот только я совсем не уверена, что они дачи от института получали. Не припомню, чтобы отец с соседями водился и кто-то из них у нас в доме бывал. В городскую квартиру институтские приходили, неоднократно… Но спросить надо, конечно.

– А как дачный кооператив называется?

– Не «За здоровый мозг», – фыркнула Кононова, – как можно подумать из названия отцовского института. Просто и скромно: «Пятилетка».

Вскоре подрулили к искомому забору.

Все на участке, доставшемся Варе в наследство, пребывало в запустении. Сорная трава по пояс. Опавшие и никем не прибранные груши. Бессмысленно наливающиеся зрелым соком яблоки. Заросшие кусты выродившейся смородины.

Одна радость: участок огромный, просторный – двадцать пять соток. Посреди – старый дом, построенный в давние советские времена, при нехватке всего и вся. (Генералов дефициты тоже касались, как всех граждан, только в меньшей степени.) Огромная веранда из самодельных переплетов, выкрашенная желтой краской, уже изрядно облупившейся. Варя помнила отголоски из детства: не смогли достать зеленой краски или хотя бы синей, как хотели, вот и окрасили желтым. Родители совсем неумелыми были по части дефицитного. Получали венгерских мороженых кур и гречку в «академических» заказах, и то хорошо.

В кухоньке – печка-буржуйка да меблировка из старой квартиры. Разномастные чашки, тарелки. Матушка небольшая любительница была вести хозяйство, да и бабушка тоже.

Две крохотные комнаты. В одной обычно в течение всего лета помещалась бабуля. В ней даже сохранился, кажется, ее запах.

Во второй на огромной продавленной тахте (тоже из старой московской квартиры) спали, когда приезжали, отец-генерал и мама. Когда их не стало, комната пустовала, сюда укладывали припозднившихся Вариных гостей.

А сама она любила почивать на веранде. Оттуда так прикольно было в окно вылезать, когда бабушка уснет, и отправляться покурить куда-нибудь к бане, а то и вовсе мчаться на свидание с курсантом мореходки Ленчиком.

И все покрыто толстенным, чуть не в палец, слоем пыли.

– Слава богу, пока мы с тобой в эмпиреях витали, дачу твою лихие люди не разграбили.

– За ней присматривают. Надо, кстати, зайти, спасибо сказать.

– Заодно узнай, нет ли здесь сослуживцев отца-матери. А я пока посмотрю: может, найдутся какие-то записи интересные, документы. Авторизируешь меня на поиски?

– Конечно. У меня от тебя тайн нет.

Хотя имелся у нее от него, конечно, один большой секрет.

Но о нем никаких документальных свидетельств не сохранилось. Только ее память.

Данилов стал рыться в бумажных богатствах. В самой большой, «родительской» комнате имелся старый книжный шкаф. В нем несколько случайных книг и бесконечные ряды журналов – перестроечное богатство: «Новый мир», «Иностранка», «Знамя». Года всё самые лакомые: восемьдесят седьмой, восемьдесят восьмой, восемьдесят девятый. К девяносто первому подборки истончились, в девяносто втором исчезли вовсе: наступали лихие времена, не до чтения стало генеральской семье, одна мысль – выжить.

Но ни рукописных листочков, ни документов. Да и сомнительно, чтобы начальник секретного института Минобороны какие-то записи в частном порядке вел.

Варя позвонила тем временем в соседскую калитку. Раздался лай двух собак, и ей отворила дама лет семидесяти с седым ежиком на голове. Присмотрелась, близоруко щурясь, пропела:

– Батюшки-святы! Варюшка! Да ты ли это?

– Я, я, тетя Лина. Вот, подарочек вам привезла.

Данилов как знал: надоумил с утра захватить коробку конфет, которая валялась в числе подарков, принесенных Петренко в госпиталь.

– Сколько ж времени я тебя не видела! Лет пять? Семь?

– Да я, тетя Лина, за границей работала, в Америке, – легко соврала девушка. – Спасибо, что за дачкой нашей приглядывали. Теперь, надеюсь, мы здесь чаще бывать будем.

– Да ты у нас замуж не вышла ль?

– Пока нет, тетя Лина. Но парень имеется.

– Из наших? Или американца привезла?

– Из наших, из наших. – И подумала мельком: «Хотя он такой бывает загадочный, что, может, с американцем проще было бы. Но спросила соседку о другом, о том, о чем Данилов надоумливал: – А есть ли тут, на дачах, кто-нибудь, кто с моими родителями работал?

– С родителями? Мы точно нет. А зачем вдруг тебе?

– Да вот, воспоминания о них собираю, – снова приврала девушка. – Может, издам когда-нибудь за свой счет.

– Мы с ними только как соседи контактировали. Да у нас в товариществе вряд ли кто был из их института. У нас ведь кооператив от завода имени Войкова, образовался в сорок шестом году, сразу после войны. И участок, ваш который, принадлежал Огольяновым. А потом, когда он умер, дочка его родителям твоим продала. Но это в семидесятые было или в начале восьмидесятых, до перестройки.

– А я думала, отцу от Министерства обороны участок дали.

– О нет, к военным наше товарищество никогда никакого отношения не имело.

Вот и ушла Варя от соседки несолоно хлебавши – правда, рассыпавшись в благодарностях, что та за участком присматривает.

А в домике ее встретил торжествующий Данилов.

– Смотри, Варвара, что я нашел!

Он протянул огромную, одиннадцатого формата, девяностошестистраничную тетрадь в дерматиновом переплете.

– Что это?

– По-моему, дневник твоего папеньки.

– Да ты что!

– Валялся в стопке газет рядом с буржуйкой, для растопки. Хотя смотри: тут недвусмысленное указание.

На черную обложку тетради оказался наклеен рисунок: веселенький красный костерок, категорически перечеркнутый двумя запретными прямыми крест-накрест. То есть ясное указание: в печке не жечь!

Варя схватила тетрадь, распахнула на первой же пожелтелой странице и увидела до боли знакомый почерк отца: красивые, мелкие, ровные чернильные буковки человека, учившегося чистописанию в те баснословные времена, когда ученики обмакивали тонкие перышки в чернильницу и тренировали нажимы и росчерки.

– Ух ты!

Она взахлеб прочитала самое первое:

«3 сентября 1968 года. Сегодня произошло событие, которое, возможно, окажет непосредственное и весьма существенное влияние на мою дальнейшую судьбу, и далеко не в лучшую сторону…»

Вот это да! Шестьдесят восьмой год. Папочке – двадцать два. Тогда он, кажется, не работал в институте. Был студентом? Или аспирантом?

Она оторвалась от начала, пролистала всю тетрадь. Та оказалась заполнена примерно на три четверти. Мелькали записи разными чернилами, разной длины. Ближе к концу идеальный почерк родителя ощутимо испортился.

Почти все заметки датированы. Но года мелькают самые разные. 1972, 1973, потом 1978, 1981, 1985… Папочка, судя по всему, вел свой журнал крайне нерегулярно.

Она заглянула в самый конец – последняя запись от июля 1993 года – не август, когда папа погиб, а на месяц раньше. Значит, намеков о том, что его погубило, ждать не приходится?

Последние строчки, написанные в июле девяносто третьего, гласили: «Был на приеме в МО. (Министерство обороны, смекнула Варя.) На самом (возможном для меня) верху. Что ж, увы, увы. Боюсь, ничего хорошего наш институт не ждет. Нам в итоге не выделили ни-че-го. Нечем платить зарплату сотрудникам, кормить-поить контингент, не выделили даже ни единого одноразового шприца для инъекций. Впрочем, препаратов для них нам тоже не выделили. Как и банального спирту – протирать испытуемым место укола».

И тут записки обрывались навсегда. До гибели папы оставался месяц.

Сразу мелькнула мысль: «А вдруг папочкина смерть – самоубийство? Доведенный до отчаяния крахом дела своей жизни, отец решил самостоятельно свести с нею счеты? Но при этом он что же, забрал с собой мамулю? И бросил на произвол судьбы маленькую меня? Нет, нет и нет! Папа так поступить не мог».

Данилов смотрел с мягкой улыбкой, как Варя накинулась на отцовскую тетрадь. Она оторвалась от нее, воскликнула:

– Лешик, ты гений! – И принялась целовать партнера.

В итоге они не стали заниматься дачей, наводить тут порядок. «Дом подождет! – наложила вердикт Варвара. – Ждал пять лет и еще потерпит». Очень Кононовой не терпелось взяться за отцовский дневник.

Только чайник с чашками отмыла. Они выпили цейлонского с бутербродами, которые Варя предусмотрительно захватила, и помчались назад в Москву.

– Я одного не могу понять, – спросил по дороге задумчивый Данилов. – Дневник пролежал в стопке газет почти тридцать лет! Почему вы с бабушкой его не отыскали за это время?!

– Да ничего удивительного. Бабушка дачу, как и вообще жизнь деревенскую, не слишком жаловала. Когда я маленькая была, она сюда по обязанности таскалась, чтобы ребенок, как говорится, на воздухе летом был. А потом, когда родителей не стало, мы с бабулей на дачу ездить перестали. Она была городская до мозга костей, а мне эти места слишком о родителях напоминали да об их смерти. Приезжали раза два-три за сезон, по обязанности: проверить, как все тут, не разграбили? Обычно когда маму с папой на кладбище навещали – в принципе, по дороге. А осенью-зимой вообще ни разу не бывали, поэтому печку не топили.

– А когда ты студенткой стала, почему одна или с друзьями не ездила? Милое дело – пустая дача для гульбы!

– А я ведь не гуленой была. Росла скорее ботанического склада. И компании у меня особой не имелось. Пара подружек, и все.

– А молодые люди? – лукаво переспросил Алеша. Чуть не впервые с тех пор, как они начали встречаться, заговорил о тех, кто был с нею раньше.

Варя нахмурилась. Ей не слишком приятно было вспоминать своих бывших. Но в голосе возлюбленного не слышалась ревность или досада, разве что искреннее любопытство. И она раздумчиво пояснила:

– Парней у меня немного водилось. Раз-два да обчелся. И в голову не приходило их на свою старую дачу тащить. Как-то неприятно было, стыдновато: там ведь сначала прибраться как следует надо или вовсе ремонт сделать, а потом гостей водить. Мне всегда хотелось более праздничной обстановки, с мальчиками тоже. Да и они были местами для встреч обеспечены… – Сразу в голове мелькнул образ: роскошная квартира на Патриарших, высокие потолки и вид на пруд, роскошный сексодром с черными простынями и зеркалом на потолке и ее партнер – бесстыдный, голый, красивый. Она мотнула головой, и непрошеное воспоминание исчезло. Варя закруглила разговор: – Вот так и простояла наша дача тридцать лет практически невостребованная.

– А бабушка твоя? – вопросил возлюбленный и заключил лукаво: – Это та самая, которую я знаю по прошлому? Да очень близко?[5]

– Нет! Та – по маминой линии, Семугова. Она очень деловая была, карьеру всю дорогу строила.

– Это я помню, – усмехнулся Данилов.

– А жили мы, – продолжила Варя, – с папиной мамой, бабушкой Настей: Кононовой Анастасией Ивановной. Она меня, в сущности, и воспитывала, и холила. Да и не стало ее совсем недавно, в двенадцатом году.

Совместное уединение в машине способствует семейным разговорам – психологи советуют именно в такой диспозиции отношения выяснять. Вот и у Вари с Даниловым беседа по дороге в Москву получилась спокойной и задушевной.

Навстречу, в область, пухли и полнились вечерние пробки, а они в противоположном направлении летели в центр, как звезды.

А дома Варя уединилась в спальне и принялась читать отцовские заметки подряд, с начала до конца. И самые первые записи оказались драматичнейшими! После преамбулы о «событии, которое повернет мою судьбу, возможно, в худшую сторону» третьего сентября шестьдесят восьмого года отец написал: «После происшедшего сегодня Илья Александрович сказал, что «я сам себе непоправимо испортил жизнь» и «подписал приговор». И добавил, что за последствия он не ручается, но они окажутся для меня очень и очень печальными. Дай бог, заметил, чтобы все обошлось отчислением из аспирантуры и исключением из комсомола, а не тюремным сроком. Но по порядку. На кафедре сегодня проводили открытое партийно-комсомольское собрание. Тема: оказание интернациональной помощи братскому чехословацкому народу».

Варя оторвалась от чтения, открыла телефон и запросила поисковик, чтобы освежить память. Так и есть: двадцать первого августа шестьдесят восьмого года советские войска вторглись в Чехословакию – Брежневу и другим верным ленинцам показались подозрительными реформы, которые стало проводить руководство этой социалистической страны.

Как раз 21 августа произошло вторжение, первого сентября начался учебный год, съехались студенты и аспиранты. Значит, третьего настало время советским учащимся высшей школы откликнуться на событие, поставить галочку. Это и отец прекрасно понимал:

«Обычное протокольное мероприятие, лишь бы отчитаться перед парткомом и райкомом. Один за другим на кафедру выходили назначенные ораторы: замзавкафедрой Борис Исаакович Зорянов (сам завкафедрой решил не мараться, увильнул от выступления, но в президиуме, как положено, сидел). Потом пошли речи в поддержку, по старшинству: секретарь партбюро, председатель профкома, секретарь комитета комсомола – мерзейший Вова Мочков. По бумажке они бубнили примерно идентичный текст, передранный из передовиц «Правды». В их речах мелькали: «угроза социалистическому строю», «контрреволюционные силы», «сговор со враждебными социализму внешними врагами». Но страны Варшавского договора и Советский Союз проявили бдительность и дальновидность и, вуаля, «в полном соответствии с правом на индивидуальную и коллективную оборону оказали интернациональную помощь братскому чехословацкому народу». Выступавшие отдолдонили свое, собрание благополучно катилось к запланированному финишу, но тут секретарь партбюро убогий доцент Паршиков дежурно вопросил, имеются ли у собравшихся вопросы. И тут… Не знаю, какая шлея попала мне под хвост, видит ведь бог, я не собирался ничего квакать, планировал отсидеться, как обычно, да и побежать спокойно домой, но… Прекрасная… (имя замарано чернилами) на меня так, что ли, подействовала? Перед ней захотелось выставиться? Или просто отказали вдруг тормоза, как бывает у человека после литра выпитого, – но я, разумеется, ни грамма в рот перед собранием не брал, только сейчас оскоромился – глубокой ночью, дома, наедине с дневником… Короче, я встал и задал свой вопрос – который, если честно, звучал достаточно риторически, а потому, наверное, мог быть засчитан в худшем случае как отдельное провокационное выступление. Итак, я поднял руку и, когда мне дали слово, поднялся и сказал (передаю в кратком изложении). Не могу понять, промолвил я, зачем нам, могучему Советскому Союзу, понадобилось вводить войска в Чехословакию? У нас что, мало своих дел здесь, на Родине? И почему мы должны быть каждой бочке затычкой? (Прямо так я не выразился, попытался сформулировать более пристойно, но смысл такой.) Неужели чехословацкие товарищи сами, без нашей помощи, не могли разобраться со своей собственной страной?

…(замарано), надо отдать ей должное (она сидела рядом), на протяжении моей речи пыталась меня утихомирить, дергала за полу пиджака, старалась усадить на место и всячески шипела.

Спич мой имел определенный эффект. Народ заволновался, зашумел, стал на меня оглядываться. Но сразу, как я умолк, немедленно вскочил секретарь парткома Паршиков и высказался в том смысле, что мы целиком и полностью отметаем выступление молодого товарища Кононова как идейно незрелое и непродуманное. «Зарубежные силы, – цитирую почти дословно, – из подрывных центров стран НАТО пытались вырвать из славной семьи социалистических народов любимую дочь, братскую Чехословакию. И будьте уверены: если бы коммунисты Советского Союза и здоровые силы стран Варшавского договора не проявили бдительность и принципиальность, уже сегодня танки бундесвера и других стран агрессивного блока НАТО стояли в километре от наших границ, непосредственно угрожая Львову и Киеву. И если вы, Кононов, этого не понимаете, надо сидеть и не вякать!»

После того как я получил от него сию «достойную отповедь», он предложил голосовать за принятие резолюции – разумеется, с горячим одобрением ввода войск на территорию Чехословакии. Голосовали «за», я чуть промедлил поднять руку, но получил от … удар по ребрам такой силы, что немедленно потянул вверх свою длань».

Как интересно, подумала Варя, кто эта замаранная впоследствии в дневнике особа? Вряд ли она может быть моей мамочкой, той в шестьдесят восьмом лет семь исполнилось, подобных крох на кафедральные собрания явно не приглашали.

«А потом, – продолжала читать Варя, – когда собрание закончилось, я, не говоря ни с кем, отправился к выходу из корпуса – но тут меня нагоняет, вся запыхавшаяся, секретарша завкафедрой Людмила Евгеньевна и сообщает, что он немедленно требует к себе в кабинет. Возвращаюсь, вхожу. Милейший завкафедрой доктор наук Ильинский Илья Степанович встречает меня почти ласково, усаживает. И высказывает, с видом глубокой озабоченности, как раз то, о чем я написал в первых строках своих записок. Добавляет полушепотом, картинно обернувшись по сторонам: «Счастьем будет, если никто из участников нынешнего благородного собрания не настучит о вашем опрометчивом выступлении в партком, райком и другие инстанции. Если сверху давить не будут, я вас постараюсь прикрыть, вы мне глубоко симпатичны как человек и будущий ученый. И я не сомневаюсь, что перед вами – большое будущее, если только оно из-за вашего глупейшего поведения не оборвется на самом первом такте».

И вот теперь глубокой ночью сижу я (чего греха таить) на кухне нашей с мамой кооперативной квартиры и записываю, рыдая и обмакивая слезами, эти строки. И в самом деле: зачем я, дурак, вылезал?»

На следующий день последовала не менее интересная запись:

«4 сентября. Сегодня получил жестокий нагоняй от… (все та же замаранная впоследствии дама, оставшаяся неизвестной). Она заявила мне, что я: а) невоздержанный дурак; б) остолоп; в) политически незрелый тип. И добавила: если моя выходка будет иметь последствия и меня действительно погонят (а ведь могут!) из аспирантуры и исключат из славных рядов ВЛКСМ, то она немедленно со мной расстанется и свою дальнейшую судьбу со столь аморальным прохиндеем связывать не станет. «Я не декабристка, – с пафосом проговорила она, – и за тобой ни в какую Сибирь на стройки народного хозяйства не поеду!» Но тут мне показалось, что она пугает, потому что, кажется, любит и, наверное, в беде не бросит – а может, наоборот, возлюбит еще крепче. Короче говоря, я поцеловал ее, а потом мы пошли в кинотеатр «Победа» на новый фильм «Золотой теленок» (по Ильфу-Петрову), который, честно говоря, показался мне совсем не смешным – может, из-за положения, в котором я по собственной милости оказался.

5 сентября. Ситуация вокруг моего «выпада» развивается явно в сторону ухудшения. Сегодня встретил Мочков (комсомольский секретарь), отвел в сторонку покурить и, не глядя на меня, произнес, что ему дали команду (кто – он не ответил, несмотря на мой прямой вопрос) готовить кафедральное комсомольское собрание по моему «персональному делу» с «решительным осуждением». «Я бы на твоем месте, – сказал он – подготовил покаянную речь». – «А что мне будет?» – напрямую спросил я. Но он начал юлить, дескать, все зависит от того, как проголосуют комсомольцы – как будто решений по «персоналкам» не готовят и не принимают заранее. Но, может, пока еще ничего не решено? Я смогу отделаться, скажем, строгим выговорешником. Хотя… Говорят, тех семерых, кто вышел на Красную площадь протестовать против ввода войск, посадят. Но я же, с другой стороны, ни на какую площадь не выходил?»

Варя посмотрела в Интернете, что отец имеет в виду. История была ей в общих чертах известна: 25 августа 1968 года семь человек – Богораз, Делоне, Бабицкий, Литвинов и другие развернули близ Лобного места плакаты с осуждением вторжения СССР в Чехословакию. Через несколько минут их избили и задержали. Впоследствии двоих посадили в спецпсихбольницу, а остальным дали два-три года лишения свободы или отправили в ссылку.

Понятно, почему выходка отца получила резонанс.

«6 сентября. История с моей «вылазкой» на собрании имела удивительное развитие. Сегодня в коридоре института, когда я шел в столовую после разговоров с моим научным руководителем (и завкафедрой) Ильинским – о том, что я натворил, он ни слова больше не говорил, только о моей будущей диссертации, что само по себе внушало осторожный, но оптимизм… Так вот, иду я по коридору – навстречу какой-то мужик. Лет сорока, в галстучке, в костюмчике, незнакомый. Улыбается: «Можно с вами потолковать?» У меня все упало. Ну, думаю, кранты. Арестовывать пришли. Хотя… поодиночке, наверное, не приходят? «А вы кто?» – спрашиваю. Отвечает: «А я ваш будущий работодатель. Возможный». Я – ему: «Я вообще-то в аспирантуре учусь и уходить из нее не собираюсь». А он, с иезуитской такой улыбочкой: «Может, вас отсюда попросят?» Я промолчал, хотя интересно стало, откуда он про то, что у нас на кафедре творится, прознал. Короче, сели мы с ним на подоконник на «сачкодроме», он достал из кармана пиджачка сигареты «Кэмел», угостил меня и рассказал: так, мол, и так, «являюсь руководителем закрытого почтового ящика, который, как он выразился, «работает по нашей тематике». Он лично познакомился с моими трудами, впечатлился и предлагает, чтобы я перешел в его научный институт. «Что за институт?» – спрашиваю. «Его открытое наименование, – говорит, – Институт прикладных психологических проблем. А закрытое (он понизил голос) – Институт ментального программирования. Мы, – говорит, – занимаемся тем, что на службу Родине стараемся поставить…».

Тут две строки в папином тексте оказались тщательно замараны его рукой – поэтому, что там хотел поставить на службу Родине незнакомец, Варя увидеть так и не сумела. Стала дальше читать.

«…Главный противник, – продолжил мой собеседник, – ведет исследования в данном направлении. К примеру, проводились опыты: один из контактеров, находясь на борту подводной лодки «Поларис» в трех тысячах миль, мысленно передавал информацию реципиенту, который пребывал на военной базе в Небраске, причем в бронированной капсуле. Полного успеха и уверенного приема добиться испытуемым не удалось, но угадывать последовательность из двух карт реципиенту удавалось с вероятностью выше одной второй, что было бы, если «приемник» не умел принять сигналы «индуктора».

Или, привел другой пример мужик, под воздействием наркотического вещества (он сказал название, но я забыл какое, аббревиатура из трех букв) удавалось заставлять испытуемых – а в их качестве выступали американские морские пехотинцы – совершать вещи, которые были совершенно для них неприемлемы в обыденной жизни, например насиловать женщин или наносить самим себе серьезные увечья.

Нам, сказал незнакомец, то есть Советскому Союзу, следует достойно ответить на вызовы, с которыми выступает американская военщина (он так и выразился, как в газете). Поэтому под эгидой Министерства обороны создан соответствующий институт, в который он меня, как одного из перспективных молодых товарищей, приглашает работать.

«Придете сначала на позицию младшего научного сотрудника, но я не сомневаюсь, что не пройдет и года, как вы станет с.н.с. – то есть сотрудником старшим. А учиться в аспирантуре сможете заочно и, я не сомневаюсь, года через два-три защититесь, по закрытой тематике. Да, придется, конечно, надеть погоны – для начала лейтенантские, но должность, которую я вам предлагаю, сразу завотделением, то есть майорская, так что дорастете до нее ускоренно, лет за пять. И денежное содержание, конечно, не чета аспирантской стипендии. Для начала будете получать, со всеми надбавками, двести сорок рублей».

Меня сумма, конечно, впечатлила – как и все перспективы, товарищем обрисованные. Однако, чтобы быть честным, я принялся рассказывать о своем афронте на собрании. Он меня перебил: «Не трудитесь. Я все знаю и обещаю, что сумею уладить историю. Вы никак не пострадаете. Если, конечно, подадите заявление о переводе на заочное и уйдете из аспирантуры в мой институт. А если вдруг не согласитесь – тогда, извините, помочь вам ничем не смогу».

«Неужели в секретный институт, «почтовый ящик», возьмут человека, который, как я, способен на собрании сказать не то, что надо, а то, что думает?» – вслух усомнился я.

Он пожал плечами. «Мы наводили справки: вы, по сути своей, не болтун. А если политику партии вдруг не одобряете, трепаться об этом напропалую, здесь и там, все-таки не будете. Один раз, как говорится, не унитаз. Попутал вас бес – так вы же искренне раскаиваетесь и больше не будете?» – спросил он жизнерадостно. Я закивал.

«Вот и чудненько! Подавайте заявление о переводе на заочку».

Так, в один день, снова переменилась моя судьба».

Записи, относящиеся к сентябрю шестьдесят восьмого, размещались на двух первых листах широкоформатной тетради. Дальше несколько страниц оказалось вырвано – сколько именно, понять было сложно. Две, три, четыре, восемь? Что там писал отец – гадать бессмысленно.

Зато к тем, начальным записям, сбоку оказался аккуратно приклеен листок, с пометкой, отмеченной гораздо более поздней датой: 08 сентября 1984 года. Да! Спустя 16 лет отец и даты стал писать по-военному, с ноликом перед первой цифрой, как в армии положено, чтобы не создавалось разночтений и не было искуса приписать к цифре единичку или двойку.

Далее – немного другим, более размашистым и небрежным почерком (но, безусловно, по-прежнему хорошо знакомым отцовским), и не чернильной авторучкой, как в самом начале, а шариковой – написано было следующее: «Теперь, когда я вошел в должность директора института, мне доподлинно открылась интрига, благодаря которой достославный Сан Саныч Горбунов (ныне покойный) заполучил меня тогда на службу. Оказывается, моему тогдашнему выступлению на собрании против ввода войск предшествовало следующее: один из оперативных сотрудников института в тот день подлил мне в чай, который я, ничтоже сумняшеся, распивал в столовой, препарат (тщательно зачеркнуто). Этот…(снова вымарано) является нейролептиком. В малых дозах он, напротив, растормаживает нервную систему и блокирует сдерживающие центры. Под его воздействием испытуемый становится более общительным, храбрым, безрассудным. Таким образом, институт тогда и препарат … испытал (в полевых условиях), и меня на службу заполучил. Правда, остается непроясненным вопрос: что было бы, если б я в результате воздействия не на собрании стал выступать, а, к примеру, побежал через переполненную транспортом улицу Горького или выпрыгнул из окна?»

Данилов, увидев, как Варя увлечена тетрадью, взялся сам готовить ужин. Спроворил сибас на гриле, провонял рыбой весь дом. Пожарил картошки, открыл бутылочку белого, позвал ее.

Но у Вари расслабиться не получилось. Быстро, по-военному, срубала свою порцию. Принюхалась: что за притча! Несмотря на то что Алеша вытяжку включил и окно распахнул – все равно костром воняет!

Партнер пояснил: «Под Рязанью горят леса. Гарь до центра Москвы добралась».

– Фу, господи, мало нам других напастей!

Варя поблагодарила за ужин, чмокнула Лешу и убежала читать дневник дальше. Устроилась теперь в кабинете, чтобы Данилову ночью светом не докучать.

В итоге штудировала отцовский журнал до пяти утра. Разумеется, она не ждала, что в нем найдется прямое указание на то, кто и почему убил папу. Но все-таки надеялась увидеть хоть какие-то намеки. Прочитать чьи-то фамилии – недругов, друзей или сослуживцев отца. Однако многие записи оказались лапидарными: дата и две-три строчки, и все. На месяцы, а то и на годы отец бросал записывать – но потом все же возвращался.

Какие-то страницы оказались заполнены простым перечислением городов, где отец побывал. Все в пределах СССР, папа с мамой были строго невыездными. К примеру, на одной из страниц шел заголовок: «Поездки-1985», а ниже перечень: Киев, Вильнюс, Таллин, Ленинск (Байконур), Евпатория, Капустин Яр, Ленинград, Горький – Арзамас-16, Челябинск – Челябинск-40, Переславль-Залесский. И это все, больше ничего за целый год.

Или отцом вдруг овладевал приступ хозяйственности (или скаредности), и в 1991 году кропотливо перечислялись крупные покупки с указанием цен: «Магнитофон – 420 руб., телевизор – 1760, мягкая мебель – 5460, пуховик – 2500, видеомаг – 4000…» Это было мило: пресловутая мягкая мебель до сих пор украшала гостиную. И она хорошо помнила и видеомагнитофон тот, и телевизор – они с бабушкой их смотрели чуть не до конца нулевых, пока Варя сама не стала более-менее зарабатывать и не сменила на проигрыватель дивиди-дисков и плоский экран. Но все равно обидно было, что в тот год – для страны, как говорится, судьбоносный, с путчем и сменой политического режима – этот сухой перечень цифр у отца оказался единственной записью.

И про дела семейные папа практически ничего не сообщал. Нашлась только запись от августа 1978 года: «В Юрмале сделал Леночке предложение. Юная, свежая, красивая! Конечно, она сказала да!»

«Какое самомнение со стороны отца!» – подумалось Варе. Она, разумеется, знала, со слов родителей и из рассказов бабушки, историю их романа, закончившегося в итоге свадьбой. Мамочка, юная второкурсница, влюбилась в отца, взрослого холостого мужчину за тридцать, который приходил из закрытого «ящика» вести у них семинары по прикладной психологии. Папаша ее сразу отметил и принялся, в нарушение этических норм, за девушкой ухаживать. Сначала они сходили в кино, потом – в кафе-мороженое «Космос», а потом, как говорится, все завертелось.

Жаль только, никакого отображения в отцовских записках любовная история не получила. Нашлось лишь лапидарное: «16 декабря 1978 года – свадьба, ресторан «Берлин».

И про нее саму, Варю, которую папочка вроде бы так любил и баловал, в итоге всего две записи. Точнее, полторы: сначала от 1979 года, красными чернилами: «Леночка в положении». А потом, в 1980-м: «Леночка родила. Девочка!!! Богатырша! 54 см, 3850. Будет по требованию Лены в честь ее мамы Варей».

Ну отец! Ну сухарь!

По делу, кто и почему мог желать отцовской смерти, тоже на первый взгляд мало что нашлось. Почти все имена сотрудников института оказались зашифрованы инициалами или от фамилий оставлены по две-три буквы, словно в криминальной хронике: О. О-ва, П. А-ов, К. О-ой и так далее.

О том, чем занимался институт, тоже говорилось глухо и неопределенно – да и странно иначе, в условиях совершенно секретной работы. Но все же что-то проскальзывало, о чем-то можно было догадаться.

И совсем глухой ночью – точнее, когда за плотными гардинами отцовского кабинета сперва рассвело, а потом засияло раннее августовское солнце – Варя догадалась, что надо делать.

Она решила к дневнику подойти как к компьютерной программе. Собрать блок-схему: последовательно расположить записи по каждой научной теме, которую отец упоминал. Их было несколько: «проект № 15», «проект № 107», «проект № 318»…

Вот, к примеру, какие записи относились к «проекту № 15» – самая роскошная, конечно, нашлась в 1982 году:

«10 ноября. Сегодня утром во сне у себя на правительственной даче скоропостижно скончался Брежнев. Об этом, разумеется, пока не сообщали по радио или телевидению, но примерно в 12.15 мне вдруг позвонил по АТС-2 Ф.Б. из «дома два» – мы с Ф.Б. давно знакомы, но совсем не коротко, встречались несколько раз на совещаниях в ЦК и ВПК…»

ВПК – это, скорее всего, военно-промышленная комиссия, а «дом два», Варя знала, эвфемизм штаб-квартиры КГБ, почтовый адрес каковой значился в те годы как «площадь Дзержинского, дом два».

Вот кто такой Ф.Б., оставалось гадать. Может быть, генерал Филипп Бобков? Он в ту пору был, кажется, заместителем председателя КГБ.

«Ф.Б. сказал, что Леонид Ильич умер неожиданно, скоропостижно. Возможно (поведал мне Ф.Б.), генсек хотел бы перед смертью оставить какие-то заветы или дать распоряжения, но теперь партия и народ оказываются в неведении. Может быть (продолжил Ф.Б.), у моего института имеются способы, чтобы поправить ситуацию? Воистину, слухами земля полнится! По долгу службы Ф.Б. не должен был иметь представления о тематике нашего института, но, очевидно, у КГБ имеются свои источники информации. Я правильно (как считаю) воспринял его намек и немедленно связался по «вертушке» со своим непосредственным начальником, министром об. и членом ПБ Д.Ф.У.».

«Член ПБ Д.Ф.У.», смекнула Варя, это не кто иной, как тогдашний министр обороны и член Политбюро Дмитрий Федорович Устинов – высоко же летал в сферах папаня!

«Я предложил использовать в отношении Леонида Ильича препарат, полученный по теме № 15. Как мне показалось, Д.Ф.У. заинтересовался, однако сказал, что сам он подобное решение принять не может и ему нужно согласие Политбюро. Я ответил, что хорошо понимаю, но напомнил: на раздумья у них остается не более двух-трех часов, максимум максиморум шесть. Он сказал, что поторопит товарищей с решением. Однако до 18.00 сего дня он так мне и не перезвонил, а когда я снова набрал министра по «вертушке», трубку снял его адъютант и сказал (очевидно, был он совершенно не в курсе дела), что в ближайшие несколько дней Дм. Фед. принять меня не сможет. Итак, старцы, как всегда в последнее время, оказались не в состоянии принять оперативное решение и потому замели проблему под ковер.

По радио передают минорную классическую музыку, вместо концерта ко Дню милицию запустили художественный фильм про Ленина. Завтра с утра, как сказал мне Ф.Б., о смерти вождя будет официально объявлено.

Жаль! Наглядная демонстрация нашей работы на столь высоком уровне могла бы дать ей новый мощный импульс!»

Помимо этого, ясного и длинного куска, Варя стала отыскивать в журнале другие отцовские записи по «теме № 15» и располагать их в хронологическом порядке. Они, по нарастающей, давали представление о том, чем в институте занимались:

«16 января 1976 года. Первый успех по «теме № 15». Объект открывал глаза, пытался говорить. Пульс и дыхание, к сожалению, нестабильны. Просуществовал 01 час 25 мин.

…

24 февраля 1976 г. К сожалению, неудача за неудачей по «теме № 15». Первый успех не удается не то что развить, но и повторить. Видимо, нужны серьезные корректировки в составе сыворотки.

…

15 апреля 1976 г. Состав с добавлением… (тщательно зачеркнуто) оказался удачным. Испытуемый попытался сорвать манжету кардиомонитора, встать с койки. Бессвязная речь, конвульсии. Просуществовал до момента смерти 02 час. 50 мин.

…

10 сентября 1976 г. Применение электромагнитного поля высокой частоты наряду с совершенствованием состава сыворотки, возможно, принесет настоящий прорыв по «теме № 15», я предчувствую это.

…

07 февраля 1977 г. Настоящий, большой, беспримесный успех по «теме № 15»! Сегодня «мертвяк» просуществовал более восьми часов! Правда, помимо применения спецсыворотки, на него непрерывно воздействовали электромагнитным полем высокой частоты (для чего нашим инженерам, честь им и хвала, пришлось создать и оборудовать специальную камеру). Объект вставал, ходил по камере, внятно и логично отвечал на вопросы и даже принимал пищу. Экспериментаторы (по согласованию со мной) приняли решение отключить электромагнитное поле, и это, видимо, явилось ошибочным решением. Через 45 мин. после отключения поля объект скончался».

Подобного рода записи продолжались еще несколько лет, затем последовал катарсис со смертью Брежнева. Видимо, отец предлагал оживить на какое-то время усопшего генсека – тот мог бы попрощаться со всеми и сделать последние распоряжения, типа политического завещания. Однако (приходилось читать между строк) старцы из Политбюро решили не поправлять природу и поскорей похоронить «верного ленинца» и «неустанного борца за мир во всем мире».

Далее в отцовских записках имелось еще несколько упоминаний о «проекте 15», в основном о неудачах: без воздействия постоянного электромагнитного поля «объекты» не существовали более часа, однако если для их стабилизации применялось СВЧ-излучение, это оказывало необратимое негативное воздействие на организм. Наконец, последовала поистине трагическая запись:

«02 апр. 1984 г. В результате комбинации препаратов… (зачеркнуто) и… (зачеркнуто) удалось создать жизнестойкого кадавра безо всякого воздействия э/магнитного излучения. Спустя 31 мин. после введения препаратов кадавр открыл глаза, произнес несколько нечленораздельных звуков и встал. Экспериментатор, это был Валер. Ник. Хв-в, обратился к нему с предложением выпить воды и пообедать. Однако объект неожиданно впал в ярость. Проявив недюжинную физическую силу, он набросился на В.Н.Х., нанес ему несколько ударов руками по голове, а потом, когда В.Н.Х. упал на пол, кинулся на него сверху и принялся одновременно душить и кусать несчастного экспериментатора за туловище. Группа наблюдения оторопело взирала на происходящее из-за зеркальной стены, и только через минуту, с помощью электрического разрядника, удалось оттащить «объект» от несчастного экспериментатора. В.Н.Х. сильно пострадал, ему оказали первую помощь и немедленно отправили по «Скорой» в госпиталь Бурденко. «Объект» немедленно усыпили».

Позднейшая приписка: «С В.Н.Х., слава богу, все нормально. Сегодня, 27.04.84, его выписали из госпиталя, после майских праздников он приступит к работе».

Потом пару лет в отцовском журнале никаких упоминаний о «проекте № 15» не имелось. И наконец прозвучал финал:

«02 августа 1986 г. Сегодня я был в МО на совещании по нашей тематике у самого С.Л.С.».

Варя знала, что МО в отцовских сокращениях – Министерство обороны. Она залезла в поисковик и выяснила, что С.Л.С., скорее всего, новый министр обороны СССР Сергей Леонидович Соколов, сменивший в 1986 году умершего Устинова.

«…В целом все прошло неплохо, однако среди неприятных известий – полное и безоговорочное закрытие тематики по проекту № 15. Присутствовавший на совещании представитель секретариата ЦК даже высказывался об «опасности» и «бесчеловечности» данных исследований. Что делать! Пришлось покориться. Новая метла, понятно, метет по-новому, и пришедший к власти генсек, видимо, твердыми буквами решил написать на нашем алом знамени: «Ребята, давайте жить дружно!» – обращаясь к Рейгану, Тэтчер и прочим заклятым недругам советского строя. Что ж, я человек военный, и, как бы внутренне ни сопротивлялся данному решению, остается только сказать «есть» и взять под козырек».

Наутро Варя проснулась, когда Данилова и след простыл. Быстро выпила кофе с бутербродом и, даже лица не умыв, снова взялась за тетрадь своего родителя. Она продолжила группировать записи по темам. То, что относилось к тому или иному направлению, выписывала в кратком изложении на отдельный листок.

«Проект 107» означал, по всей вероятности, исследования телепатии и занимал внимание отца с первых дней его службы в институте.

Например, запись, сделанная в феврале 1969 года, одна из первых в дневнике:

«Отправляемся отбирать кандидатов к «проекту 107». Первую группу доверили возглавить мне, вторую возложили на П.А., а третью поручили В.Н.Х.».

Опять упоминается В.Н.Х. – видимо, тот самый, который пострадал от рук забуянившего «мертвяка».

Варя стала выписывать на отдельный листочек всех сотрудников института, которых упоминал по работе отец.

«Мы с А.А.Г. (видимо, тогдашний руководитель института Александр Александрович Горбунов, который вербовал отца) согласовали основные принципы первичного отбора кандидатов. Итак, это должны быть молодые люди, не старше тридцати, имеющие представление о дисциплине: курсанты военных училищ или солдаты-срочники второго года службы. Обязательно (!) – со средним образованием, с высоким уровнем интеллекта, в том числе эмоционального. И конечно, хотелось, чтобы объекты продемонстрировали хотя бы минимальные способности по изучаемой нами теме. Кто куда отправится, мы решили жеребьевкой. Мне достались – вот счастье-то привалило! – Забайкальский, Сибирский, Уральский и Дальневосточный военные округа. П.А., как самому молодому, дали Ленинградский, Московский и Прибалтийский военные округа – ну и слава богу, меньше переездов, лучше условия. В.Н.Х., опытный боец, стойкий к проявлению восточного гостеприимства, отправится на Северный Кавказ и в Среднюю Азию. Загранкомандировок, в ГДР и другие страны народной демократии, нам, естественно, не подписали. А зря! Не случайно военкоматы направляют служить за границу лучший человеческий материал».

Потом прошла пара «пустых» месяцев, следующая запись появилась только 11 апреля 1969 года:

«Ох, сколько же я проехал-пролетел-проплыл-прошагал за истекшее время! Наверное, общий километраж можно обернуть, да не один раз, вокруг экватора. Мерз в неотапливаемых вертолетах и «аннушках», трясся на «козлах» и в вахтовках ГАЗ-66, не одну и не две ночи провел на жестких скамьях аэропортов в ожидании задержанных рейсов. Ни один роман не вместит всего, что довелось мне увидеть! Начал я, конечно, сразу с ошибки. Прибыл в одну из в/ч, расквартированную под Свердловском. Полномочия дали самые широкие, командир части прекрасно меня встретил. Предложил: а вы сами, товарищ лейтенант, предложите личному составу принять участие в ваших исследованиях. И вот вечерняя поверка. Плац. Личный состав части построен повзводно. Холодрыга, далеко за минус двадцать. От дыхания ресницы и меховые части ушанок покрываются инеем. И вот командир полка объявляет: «К нам прибыл из Москвы ученый-исследователь такой-то. Он должен сделать объявление». Я делаю шаг вперед и выкрикиваю: «Благодаря полномочиям от Министерства обороны СССР я набираю добровольцев для проведения исследований и экспериментов. Тех, кто будет отобран, передислоцируют в воинскую часть под Москвой и обеспечат дополнительным питанием на санаторном уровне. За время проведения экспериментов они получат также денежное довольствие в размере двести рублей ежемесячно. Кто хочет принять участие в отборе, два шага вперед!»

Я своим объявлением выпустил джинна из бутылки, потому что все – абсолютно все! – военнослужащие, находившиеся на плацу, сделали эти самые два шага вперед!

Потом пришлось мне самому проводить долгий и кропотливый отбор – как в других воинских частях, безо всякого широковещательного объявления: сначала по анкетам, потом по собеседованиям с командирами, а после и по личным беседам. Хороших ребят, и умных, и толковых, набиралось много. Одно было плохо: способностями по требуемой мне тематике обладали очень и очень немногие. Я даже стал сомневаться, честно говоря, в перспективности дальнейшей работы.

Да, мы встречались вчера с П.А. и В.Н.Х. Они рассказали мне то же самое: в их первичном отборе настоящих талантов негусто.

Что ж! Как говорил товарищ Сталин (правда, по поводу не телепатов, а писателей, но это все равно): «Где я вам других найду! Работайте с теми, кто есть!»

Что ж! Будем работать».

Следующую запись по «теме 107» отец делает в конце июня шестьдесят девятого. Она коротка:

«Из 224 первичных кандидатов выбрали 25. Приступаем».

А в конце августа того же года бесславное:

«Несмотря на все наши усилия подстегнуть способности испытуемых, ни один из двадцати пяти отобранных кандидатов не показал достаточно устойчивых и релевантных результатов, которые твердо выходили бы за рамки статистической погрешности».

Но отец (судя по записям) не сдавался. Он вообще, насколько помнила Варя, был упорным. А государство, несмотря ни на что, продолжало финансировать его исследования. Советский Союз вообще денег на войну не жалел. На новые виды оружия – тем более. Ведь что такое человек, обладающий способностями к телепатии и экстрасенсорике, как не новое оружие!

Но проходят годы и годы – буквально десятилетие с лишком, когда по «теме № 107» случился первый успех.

Идет 1986 год, и отец со сдержанной радостью начинает день за днем записывать.

«Сдвинулись с мертвой точки по «теме 107».

«Появились обнадеживающие результаты».

«Один испытуемый демонстрирует хорошие способности».

«Нет, я бы назвал способности экстраординарными».

«Выдающимися!»

А потом: «Считаю, что можно испытуемого, Ивана Кольцова, выводить на демонстрацию его умений. Результаты таковы: обычный человек, если он не шулер, угадывает масть карты в среднем ровно в пятидесяти процентах случаев – а у И.К. этот показатель превышает 70 процентов! Мы работаем над условиями, которые позволят ему увеличить этот процент! Иногда – что, правда, требует высокого напряжения всех сил у И.К. и приводит к ухудшению его физических кондиций – результат удается довести до 80 и даже 85 процентов. Будем работать дальше!»

И наконец: «Способности И.К. получили самую высокую оценку у госкомиссии! Наконец-то! Наши многолетние труды увенчались успехом!»

А далее: «На ученом совете института произошло обсуждение, каким образом использовать в дальнейшем очевидные недюжинные способности И.К. Возобладало мнение (сразу замечу, что я не вполне разделяю), что его следует испытать в качестве индуктора для передачи информации на дальние расстояния. В.Н.Х. разорялся: «Его применение может иметь потрясающее военное значение. Представьте себе: станет возможным передавать информацию так, что противник не только не сможет ее перехватить, но даже не заметит сам факт передачи! Можно адресовать мысленные шифровки секретным сотрудникам в тылу врага, передавать коды ракетных запусков, приказы атомным субмаринам без их всплытия и прочее!» Мои возражения: для того, чтобы подобная связь работала, надо найти не только индуктора, какового мы отыскали в лице И.К., но и принимающую сторону наделить теми же способностями – если и были приняты во внимание, то остались втуне. Утвердили программу дальнейших экспериментов. Ладно, попробуем. Как говорится, попытка не пытка».

Прошло едва ли не четыре месяца, когда отец вернулся к теме телепатии. В один из дней он вдруг пишет пространно: «То, чего нам удалось добиться, коллеги называют «эффектом Кононова» – в мою честь. Заслужил ли я это, не заслужил – вопрос вторичный, тем более что ввиду полной закрытости нашей тематики имя мое рядом с названием чего бы то ни было – абсолютное табу. Но то, что сей эффект, равно как и экстраординарные способности товарища Кольцова, могут лечь в основу моей докторской диссертации – бесспорно. В чем же заключается «эффект Кононова», если товарищам угодно так его называть? Индукцию со стороны И.К. возможно принимать – причем на огромных расстояниях – и на борту атомной субмарины, которая находится в автономном плавании на стометровой глубине в северных морях, и на станции «Мир» в космосе, на высоте 400 километров над поверхностью планеты. Но если мы просто говорим И.К., а также реципиенту, который находится внутри субмарины или орбитальной станции: одному из вас следует мысленно передать образ, например пикового туза, – эффект случается минимальный. На одну успешную передачу приходится шесть-семь ошибок. Но если мы внушаем индуктору Кольцову, а также тому товарищу, который принимает информацию – не важно где, на подводной лодке или в космосе: сведения, которые передаются, имеют существенное оборонное значение, от того, дойдет ли эта информация или нет, зависит выполнение важного боевого задания или жизни людей… о, тогда совсем другое дело! Сведения передаются и прочитываются верно в двух случаях из трех! Если же и в самом деле заставлять И.К. передавать существенную оперативную информацию (а не картинки игральных карт!) и экспериментаторы вокруг индуктора будут убеждены, что она играет существеннейшую роль, – о, в таком случае результат повышается до восьмидесяти-девяноста процентов!

Если предлагают этот эффект назвать моим именем, я не против. Но я бы поименовал его «парадоксом ответственности» или «воздействием патриотизма», как больше нравится».

Тут раздался телефонный звонок. Варя глянула на определитель. Ого, Петренко. Надо ответить.

– Салют, Варвара Игоревна! – раздался в трубке голос полковника. – Вот, решил проведать тебя, навестить.

– Ой. У меня не убрано. Да и не одета я.

– Поздно. Я еду, через сорок минут буду.

Что оставалось делать? За двадцать лет службы она привыкла слушаться старших – главным образом своего командира. Вот и теперь, хоть и в отставку вышла, не смогла решительно сказать «нет».

Проклиная себя, бросилась в душ, потом волосы укладывать и подкрашиваться. Посуду после завтрака надо в посудомойку убрать.

Дневник спрятала от греха в отцовский сейф в кабинете, ключ в вазу цветного стекла спрятала.

Петренко возник на пороге, как и обещал, ровно через сорок минут – подтянутый, чисто выбритый. Протянул девушке пакет с апельсинами и шоколадку. Сказал:

– Заходить не буду, чтобы тебя не смущать. Лучше пойдем прогуляемся. – И сделал рукой жест: типа, даже стены имеют уши.

Кононова спрятала дары в холодильник, нацепила бейсболку и кроссовки, а телефон, памятуя о петренковских пассах, оставила дома.

На улице было жарко и, очевидно, пахло гарью из рязанских лесов. Бывший начальник твердо взял девушку под руку и повлек в сторону Делегатского парка.

– Не часто вы нас с Алешей своими визитами жалуете, Сергей Александрович, ох, не часто! Чем обязаны?

– Говорю тебе: проведать решил. Посмотреть, как бывшая подчиненная проводит дни заслуженного отдыха.

– У меня все хорошо.

«Не буду ни о чем его спрашивать, – решила Варя. – Если хочет что-то сказать, пусть начинает сам».

Но полковник и не стал ходить вокруг да около:

– Говорят, ты опять за старое дело взялась?

– Кто говорит?

– Ты же знаешь, что на это обычно отвечают люди вроде меня? Стало известно из оперативных источников.

– Установили слежку через телефон?

– Досужие домыслы не комментирую. Лучше подумай сама: а это тебе точно надо?

– Лучше скажите, Сергей Александрович: а зачем вы меня двадцать лет назад раззадоривали этим самым делом – о гибели моих родителей? Почему вам тогда, в две тысячи первом году, вдруг понадобилось расследовать его, но когда я взялась, довольно быстро протрубили отбой? Или вы тогда просто хотели меня в ряды комиссии заманить, а дело о смерти мамы с папой стало приманкой?

– Считать, что вокруг тебя плетут заговоры, – верный признак паранойи, – покачал головой Петренко. – Если тебе нужны объяснения, как двадцать лет назад дело было, изволь. Наша комиссия, естественно, знала о существовании в системе Минобороны института, которым в последние годы командовал твой отец (тогда, заметь, я еще не служил). Насколько знаю, когда его в девяносто четвертом напрочь прикрыли, наши сожалели о том, что перспективные разработки зарезают на корню. Но и вздохнули с облегчением: непонятно, чего от этого ИППИ можно ожидать. Да и как бы не вышли их секретные разработки из-под контроля! А потом первое дело, с которым я в комиссии столкнулся, – было это, если не ошибаюсь, в девяносто девятом году – случилось как раз с выходцем из ИППИ. Был один такой офицер, летчик. Капитан. Жил себе, служил в военном городке. И вдруг «проснулся» – в ментальном смысле. Стал проявлять недюжинные экстрасенсорные способности. В казино миллионы выигрывал, бандитов мысленным карате укладывал… Мы его использовали в качестве живца, чтобы подловить одного агента вражеской спецслужбы… В итоге операция удалась…

– Да? А как его звали, того капитана? – невиннейшим голосом спросила Варвара: забрезжила у нее одна догадка.

– Да зачем тебе?

– Помните, как вы меня на службе дразнили? «Мадмуазель Хочу Все Знать». Да, я такая. Вот и сейчас хочу кое-что проверить.

– Полагаешь, этот человек к гибели твоего отца мог быть причастен? Даю тебе сто процентов гарантии: нет. Тот капитан человеком был болезненно честным и порядочным. Его для смерти твоих родителей вряд ли могли использовать, даже втемную. Капитан Кольцов, Иван Кольцов. Да почему звали? Он и сейчас, насколько я знаю, живой и здоровый. Только фамилию ему немного поменяли: с Кольцова – на Жильцова.

– Вот как! А где он нынче обретается?

– Спрятали мы его тогда, в девяносто девятом. От греха. В дальний гарнизон. Точнее, в ЗАТО – закрытое административно-территориальное образование. Называется Озерковск, или по-старому Свердловск-37. Он до сих пор там, как я знаю, проживает, с супругой своей, Еленой Барышевой, то есть теперь Жильцовой.

«Как странно! – подумалось Варе. – Я как раз сегодня впервые нахожу в записках отца фамилию этого человека – чуть не первого и самого сильного советского экстрасенса. Тут же является Петренко и выдает мне, по доброй воле, безо всякого нажима с моей стороны, историю этого самого капитана – и его сегодняшнее местонахождение».

Словно прочитав ее мысли, Петренко воскликнул:

– И все-таки! Я бы тебе сейчас категорически не посоветовал снова ворошить историю о гибели твоего отца.

– А в чем дело? Что вы, товарищ полковник, по этому поводу знаете?

– Ничего я, Варенька, откровенно говоря, не знаю. Но предчувствую – оперативное чутье, или, попросту говоря, чуйку, у меня ведь никто не отнимал, правда? Можешь ты с этим делом нарваться на серьезнейшие неприятности. Слышишь, Варя? Серьезнейшие.

– И вы затем, чтобы это высказать, ко мне приехали? На шоколад с апельсинами потратились?

– Именно, моя дорогая. Занялась бы ты лучше более человечными и менее опасными вещами. Смотри, какие бутузы. – Они как раз проходили мимо детской площадки, где на канатах, шестах и лесенках висло, ползало и передвигалось не менее шести разновозрастных карапузиков обоего пола. – Приятно посмотреть! Всюду жизнь! Почему бы и вам с Алешей, а?

– Спасибо, Сергей Александрович, – с холодной иронией усмехнулась Варя. – Я подумаю над вашим предложением.

– Ладно, ладно, политбеседу можешь считать законченной. А сейчас пошли в ресторан. Здесь рядом китайский есть. Съедим утку по-пекински. Я угощаю.

* * *

Несмотря на глухие предостережения Петренко, Варя не отступилась. Хотя бы не для поиска погубителей отца и матери, а ради их памяти продолжила штудировать папин журнал.

Назавтра (Данилов ушел на работу) она достала из сейфа отцовские записки. Ее внимание привлекла длинная заметка, датированная 1990 годом.

«институту – 30 лет. По такому случаю прислали поздравления министр обороны Д. Ф. Язов, председатель ВПК[6] И. С. Белоусов. От ЦК, что странно, никаких поздравлений не последовало. В.Н.Хв. по сему поводу обронил вскользь, задумчиво: «На 25-летие института Горбунову орден Красной Звезды дали». Он имел в виду, конечно: «А тебе, неудачнику, ничего». Но я по этому поводу не слишком переживаю. Скорее меня волнует, что по случаю идущей полным ходом тотальной разрядки и «мирного сосу» наши исследования могут прикрыть. И без того наблюдаем яростное наступление со стороны МО на всю нашу тематику, урезание едва ли не всех статей финансирования. Пока министр за нас, мы как-то держимся – а если его вдруг не станет? Ходят глухие слухи, что Горбачев Язовым весьма недоволен и готовит к снятию. Кто придет ему на смену? Будет ли сменщик нас поддерживать?

Словом, не время и не место широко отмечать юбилей. Я помнил, конечно, что по поводу 25-летия института банкет закатывали в «Узбекистане», а 20-летие справляли, кажется, в «Праге». Теперь же я принял решение отмечать собственными силами и в своем кругу. Недоброжелателей и без того хватает: дойдет до министерства, что ИППИ в «столь сложное время» гуляет где-нибудь в «Славянском базаре», совсем наши недруги взбесятся. Словом, выдал я из своих «подкожных» девочкам во главе с Огнёвой финансы, велел взять мою машину и поехать на рынок за покупками, средств не жалеть. Отдельная команда во главе с зав. хозчастью Игорем Г. озаботилась приобретением спиртного – во времена, когда водку стали давать по талонам, важнейшая экспедиция. Слава богу, спирту нашему институту выделяют, как прежде, с лихвой. Отдельные умельцы настаивают прекрасную «сосновку» и «клюковку», их таланты мы тоже применим.

Собрались всем институтом в пятницу в моем кабинете, накрыли дубовый стол для совещаний писчей бумагой, расставили салаты и закусон – вышло роскошно! Гуляли далеко за полночь – сотрудников, и нас с Леночкой в том числе, развозили потом на двух институтских «рафиках» и «Скорой помощи» – шоферам я пообещал за трезвый образ жизни в ту ночь по три увольнения вне очереди.

Развлекали себя сами. Пели, плясали, младшие научные сотрудники из лаборатории Хвата изображали танец маленьких лебедей. Я прочитал стихи, написанные по случаю, и снискал большой успех».

Далее в амбарной тетради оказались заботливо наклеены стихи – некогда сложенные в несколько раз, а затем расправленные. Варя помнила, что папа, как человек разносторонний, стишата по случаю пописывал. Мамочке, к примеру, на ее тридцатилетие. Своей собственной мамочке – то есть Вариной бабушке. И даже Варе, на двенадцать, что ли, лет, зачитывал.

Ах, папа-папочка! Сейчас, в двадцать втором, тебе всего семьдесят шесть было бы. Сколько бы ты еще смог увидеть, написать и сделать, скольким вещам порадоваться!

А теперь остается вместо теплого живого общения перелистывать старые страницы, вспоминать былое. Варя любила, когда отец приходил с работы или после мероприятий чуть подшофе – но случалось это нечасто. Или когда родители устраивали посиделки у них дома – отмечали мамин юбилей, к примеру, – но это случалось еще реже. Подвыпивший папа становился добрым, сажал Варю на одно колено и долго и серьезно с ней разговаривал, словно со взрослой. Но тот юбилей она не помнила, хотя ей было десять, сознательный возраст, – видимо, родители вернулись глубокой ночью, когда она уже спала.

институту – 30 лет!

Значит, всем пора в буфет!

институту – юбилей!

Значит, спирту больше лей!

Танец малых лебедей

Исполняем поскорей!

Выплывай давай, ребята,

Из хозяйства Вэ эН Хвата!

Вы удачами богаты, Не случайно: все вы хваты.

Потому что шеф ваш, Хват,

Получает всё подряд:

Дефицитный химикат

И жене своей наряд!

Он умело руководит ребятами

Экстрасенсами, телепатами,

И поэтому он, Хват,

Сам немного телепат!

Тут, по всей видимости, предполагалось то, что в стенограммах обычно обозначается как «Смех, аплодисменты».

Далее то ли пиитический запал у папани иссяк, то ли времени отделать вирши не хватило – он стал гораздо более лапидарен:

Неустанно землю роет

Замначальника Ставроев,

Получая мощный стимул,

Изучая суггестию,

И внушает днем и ночью

Все, что просишь или хочешь!

Убеждает на раз-два!

…С ним и Оля-голова.

И твердит: «Оружье – слово»,

Наша Оленька Огнёва.

«А ведь это едва ли не единственный документ, – подумалось Варе, – где отец называет своих сотрудников по именам-фамилиям, а не инициалами. Вот, к примеру, Петя Акимов – это тот, который значится с инициалами «П.А.»; Ольга Огнёва – это «О.О.», тоже встречается. Валера Хват – это В.Н.Х., и о нем – что в стихах, даже юбилейных, что в дневниковых записях – отец говорит с сарказмом. Папа в своей поэме даже проговаривается о том, чем его сотрудники занимались: «Руководит ребятами экстрасенсами, телепатами», – все понятно, о чем речь. И «Оленька Огнёва – оружие слово» – явно что-то связанное с колдовством, сглазом, заговорами, шаманизмом».

Шаманизму и колдовству в папиной тетради были посвящены записи со ссылкой на «тему (или проект) № 318». Записки под этой тематикой начинались в 1986 году и ближе к концу тетради шли гуще всех. Но и понятного там было немного. К примеру: «добавили огня в тему № 318» – что сие значит? Или: «Проект № 318. Установлено, что отрицательное воздействие достигается на 30–40 процентов быстрее, чем положительное» – а это что?

Имелись, правда, и более содержательные заметки – например, от 05 марта 1990 года: «Непонятно и необъяснимо, как Ставроев это делает, но его заговоры реально помогают. О.О. (наверное, та самая Оленька Огнева) уговорила меня воспользоваться его услугами – у меня дико разболелся зуб, ехать в Москву на Фрунзенскую, в ведомственную поликлинику к своему стоматологу, совершенно не хотелось, да и времени не было. О.О. чуть не силой привела меня к В.Ф.С. (тот самый Ставроев?) – он практикует только в своей каморке, там всегда зажжен электрический свет, а окна плотно завешены, чтобы ни единого дневного лучика не проникало. По стенам развешаны потусторонние символы: пяти– и шестиконечные звезды, зеркала Венеры, искаженные руны. Горели толстые черные свечи. На спиртовой горелке булькала синяя фосфоресцирующая жидкость. Я бы не удивился, если бы он предложил выпить настоя из пауков или сушеных лягушачьих лапок, а в углу оказалась бы ступа с помелом. Однако вольно же мне ерничать! После того как Ст. усадил меня в кресло, закрыл наглухо глаза темной повязкой, а потом прочитал надо темечком какую-то абракадабру вроде: «Бисмиль араатэ мем лисмисса гассим гиссим галиссим даргоссим самаиаосим ралим», мой несчастный зуб стал болеть гораздо слабее. Потом он дал мне в пробирке ту самую жидкости из колбы, что булькала на горелке, и сказал полоскать один раз в два часа. И в самом деле! Боль в итоге совершенно утихла! Когда я через два дня все-таки вырвался на Фрунзенскую к своему зубному врачу Танечке Е., она нашла, конечно, кариес, прочистила канал, поставила временную пломбу. А когда я вернулся в Первушино и встретил в коридоре института Ставр., он деловито спросил меня: «Лечите? Я вижу: у доктора были? Обезболивание делали?» – «Да». – «Напрасно, я бы вам дал такой заговор, что ничего бы не почувствовали».

А ведь он у нас не один такой, есть еще из молодых да ранних И.С.К. – тот вообще, говорят, творит чудеса».

Судя по всему, слава вышеупомянутого Ставроева росла, и он в масштабах ИППИ стал настоящей звездой, целителем местного масштаба – но однажды его благоденствие прорвалось, и в переносном, и чуть не в прямом смысле. Отцовская запись от 10 марта 1992 года гласила: «Вчера ко мне в кабинет в конце дня прибежала испуганная моя Леночка».

«Мама», – тепло подумала Варя.

«В чем дело?» – «Пете Акимову плохо». – «А что такое?» Оказалось, что П.А. прихватило с приступом острейшей боли в животе. До этого в течение двух дней он перемогал свое плохое самочувствие, не хотел, как сказал, бегать по врачам. Потом обратился за помощью к В.Ф.С. Тот, как у него водится, прочитал некие заклинания, дал выпить порошок – боль утихла. Но на следующий день колики возобновились, да с утроенной силой. Опять отправился к В.Ф.С., и повторилось вчерашнее: заговоры, порошок, болевой синдром стал слабеть. И на третий день – то же самое: резкая боль, вмешательство В.Ф.С., успокоение. До тех пор, пока сегодня, а это были уже четвертые сутки, он наконец не пришел к настоящему врачу, и та поставила ему диагноз: острый аппендицит. П.А. немедленно отправили по «Скорой» в ведомственную больницу, там прооперировали. Я звонил лечащему врачу, и он сказал, что больной находился буквально в шаге от перитонита. Если бы мы промедлили еще хотя бы полчаса – Петьку не спасли бы. И вот что теперь, спрашивается, делать с нашим патентованным знахарем Ставр.?»

Следующая запись гласила: «Объявил В.Ф.С. строгий выговор в приказе и безоговорочно запретил заниматься частной практикой в стенах института. В.Ф.С. стал выкаблучиваться: «И пожалуйста! Уйду от вас, кооператив открою, миллионы буду зарабатывать!» Сказал ему спокойно: «Вы вольнонаемный, поступайте как знаете, удерживать не буду». Да, перестройка и начавшиеся реформы сильно расшатали дисциплинку в стране. Впрочем, порядок в стране и при Брежневе царил далеко не идеальный. Только армия и спецслужбы сохраняли твердость. А сейчас и у нас все начало сыпаться».

Позднейшая приписка (другими чернилами), от апреля 1992 года, гласила: «Никуда Ставроев не ушел. Немудрено: в любом кооперативе или частном предприятии надо работать, а он привык груши околачивать, выезжать за счет своего неземного (во многих смыслах этого слова) таланта. И его прихвостень И.С.К. такой же при нем».

Записи по «проекту № 318» густо шли едва ли не до самых последних дней жизни папы.

В мае – июне 1993 года они следовали чуть ли не ежедневно.

Однако понять, что за исследования отец имел в виду, оказалось решительно невозможно:

«10 мая 1993 г. Набрали контрольную группу по проверке внушаемости».

«11 мая. Предъявили им текст № 1. Сразу же провели опрос. Рост в среднем 18 процентов».

«12 мая. На второй день показатель упал до 9 проц.».

«13 мая. К тексту добавлен видеоряд. Плюс 35».

«14 мая. Второй день. Падение до плюс 18».

«15 мая. Третий день. Плюс 10. Плохо».

«31 мая 1993. Предложили группе «витамины» – на самом деле это… (тщательно зачеркнуто) из лекарственной группы… (зачеркнуто). И вот успех! Воздействие текста с видеорядом: плюс 75!»

«01 июня 1993. И на второй день, при условии продолжении приема «витамина», падение составило всего 11 пунктов – до 64».

«02 июня 1993. День 3. «Витамин» +52 процента».

«07 июня. Другая контрольная группа, иной текст, иной видеоряд. Добавлен «витамин», а также по предложению О.О. (Оленьки Огнёвой, догадалась Варя), втайне от испытуемых, облучение электромагнитным полем частотой… (значение частоты зачеркнуто). Результаты превзошли ожидания! Плюс 93!».

«08 июня. И не слишком сильное падение на второй день: +84».

«09 июня 1993 г. И на третий приемлемо: +72. Будем готовить заявку на изобретение и статью в закрытый журнал. Оленька настаивает включить меня в число соавторов, я возражаю, но, видимо, недостаточно активно, потому что видел черновик статьи за тремя подписями: она, я и Хв. Резко сказал О.О., что категорически возражаю, но она стала убеждать меня, что в таком случае и статья, и изобретение становятся гораздо более проходимыми. Ах, стоит ли думать об этом и о подобных моментах славы (в узких кругах), когда само существование института и все дело моей жизни находится под угрозой!»

На сем заметки отца по этой теме прерывались.

«Видимо, – думалось Варе, – отцовский институт изучал методы ведения психборьбы. То, как усилить воздействие пропагандистской машины на реципиентов. И многое им с этой Огнёвой удалось».

Имелась в записках Игоря Павловича Кононова и еще одна тема. Она не была помечена никаким номером (типа «проект 318»), но несколько раз он о ней сообщал, и эти заметки Варя выделила в отдельный блок. Начиналась история в 1988 году:

«16 мая. Сегодня ко мне заявился В.Н.Хв. (Валерий Николаевич Хват, сообразила Варя). Весь такой предвкушающий, торжествующий. Стал рассказывать. Выясняется, что в рамках темы, которую он ведет, ему удалось обнаружить следующее. (Я сильно огрубляю, его доклад выглядел гораздо более научным, со многими рядами формул и молекулярных связей.) В человеческом мозгу, утверждает Хв., есть особенные нейронные связи, ответственные за морально-этические принципы индивидуума. Своего рода очаги и пути, отвечающие за совесть реципиента. И ему, товарищу Хвату, удалось создать препарат, который подобные пути в мозгу объекта полностью блокирует. То есть, по сути, он предлагал к испытаниям (если огрублять) эликсир бессовестности. К сожалению (продолжил Х.), ввиду полного отсутствия морально-этических категорий среди животных – подопытные крысы или собаки не имеют ни стыда, ни совести! – препарат на них испытать решительно невозможно. Значит, надо ставить опыты на людях – на что Хв. просит моего одобрения. Я велел ему оставить материалы и сказал, что буду думать.

23 мая. Снова приходил Хв., все по тому же поводу. Я спросил, имеется ли у его «эликсира бессовестности» антидот? Иными словами, если мы на стадии испытаний отключим у реципиентов совесть, сможем ли мы снова «включить» ее? «Нет», – отвечал Х. «Что же мы будем делать с этими испытуемыми дальше? – спросил я. – И как они будут жить в социуме?» На что Хв., довольно повышенным тоном, сказал, что подобных субъектов – не соблюдающих никаких моральных принципов – в советском обществе набралось множество и безо всякого препарата, подобный изъян не только не мешает им жить и существовать, но, напротив, способствует их преуспеянию. Я ответил, что не стану и не буду по собственной воле и силами науки множить число подобных мерзавцев. Хв. возразил, что путем подобного эксперимента мы можем создать идеальных солдат: жестоких, безжалостных, не испытывающих моральных мук, если придется убивать. Я отвечал, что он этими словами обрисовал нацистов, карателей, жгущих деревни и расстреливающих мирных жителей. Для наших советских солдат органически присущ гуманизм, и привел в пример статую в Трептов-парке со спасенной девочкой на руках. Мой собеседник возразил, что я, дескать, пытаюсь заблокировать ценное научное направление, которое произведет настоящий прорыв в оборонной тематике. Он мое самодурство так не оставит и найдет на меня управу. Ну-ну, сказал я ему. И сейчас, наедине с дневником, повторяю: ну-ну.

16 июня 1988 г. Вызвали в МО к нашему куратору генерал-полковнику… (зачеркнуто автором). Он в категорическом тоне велел мне «не ставить палок в колеса исследованиям товарища Хвата». А также «обеспечить его эксперименты всем необходимым». Ясное дело, Х. добился приема у генерала и напел ему в уши о необыкновенных перспективах бессовестных солдат. Все мои возражения были отметены генералом в резкой форме: «Разобраться и доложить».

17 июня. Делать нечего, вызвал сегодня Хв. и обсудил с ним постановку эксперимента.

24 июня. Торговались с Х. по поводу количества и состава испытуемых и контрольной группы. Он, естественно, требовал как можно больше, я старался минимизировать количество реципиентов. Сошлись на двенадцати в опытной группе и стольких же в контрольной. Исследования будут проводиться по двойному слепому методу, то есть ни сами испытуемые, ни экспериментаторы не будут ведать, «лекарство» либо плацебо получает доброволец.

18 июля. Две группы, общим числом двадцать четыре человека, набраны среди студентов и аспирантов столичных вузов. Х. проехал по стройотрядам и пообещал по триста рублей каждому за месяц исследований в санаторных условиях. Естественно, от желающих отбоя не было. Со всех взяли подписки по форме, что они предупреждены о последствиях и никаких претензий иметь не будут.

19 июля. Эксперимент Хвата начался».

Потом, сильно позже, имелась скупая отцовская запись, датированная октябрем 1988 года:

«На ученом совете института отчитывался по поводу своего последнего исследования товарищ Хв. Несмотря на то что вертелся он ужом (и пытался подделать результаты опытов, но его благополучно разоблачили), результаты эксперимента признаны неудовлетворительными, дальнейшие работы по данной теме решено полностью прекратить. Из 12 испытуемых у одного после приема препарата Хв. развился анафилактический шок, его едва спасли. Второй на четвертый день после приема «эликсира бессовестности» попытался покончить жизнь самоубийством: оставил записку и выбрался ночью на крышу института. Хорошо, ночной дежурный обнаружил послание «в моей смерти прошу не винить», поднял тревогу и перехватил суицидника, приготовившегося к прыжку, – в итоге того переправили в Бурденко в психосоматическое отделение. (Слава богу, сейчас, после интенсивного лечения, он оправился.) Другие десять испытуемых, согласно тестам, не показали никаких изменений в своем психологическом статусе. И лишь один отчетливо, заметно переменился в ожидаемую (товарищем Х.) сторону. Что ж, слава богу, хватовское «лекарство от порядочности» оказалось пустышкой. На сем история, надеюсь, закрыта».

Однако на следующий день появилась другая запись:

«20 октября 1988 года. Хв. приходил ко мне и просил за своего подопечного – того самого, что показал приемлемую, по мнению Х., реакцию на его «эликсир бессовестности». Он стал упрашивать меня оставить его при институте – в любой должности. Над ним, уговаривал меня Х., требуется постоянное наблюдение, он еще может дать новые, восхитительные результаты. Даже Сент-Экзюпери процитировал: мы, дескать, в ответе за тех, кого приручили. Вдобавок данный товарищ – выпускник биофака и может пригодиться нам в качестве вольнонаемного сотрудника. Разумеется, я был против, о чем сказал Х. со всей прямотой римлянина: зачем мне, спрашивается, гарантированно бессовестный сотрудник? Но Х. уговаривал, упрашивал и грозился, что пойдет «падать в ноги» (его слова) генерал-полковнику… Что ж делать мне, с моим добрым сердцем и покладистым характером! Согласился – под полную ответственность Х. «За все замечания и проступки нового сотрудника равной мерой будете отвечать и вы, – сказал я. – Любой выговор или предупреждение ему будет означать точно такое же взыскание и вам». Нечего делать, Х. на мои условия согласился».

Имелась и еще пара заметок на ту же тему, но датированная сильно позже, мартом 1990 года.

«Сегодня ко мне в кабинет заявился Хв. с полуфантастическим утверждением. Дескать, И.К., тот самый единственный, что показал положительные результаты на испытании «эликсира бессовестности» и до сих пор является сотрудником нашего института, помимо прочего в результате испытаний обрел экстрасенсорные способности. Х. попросил протестировать его согласно протоколу, который мы применяем по теме 107. Я ответил утвердительно – если еще раз будет разоблачен дилетантизм и шарлатанство Х., это зачтется ему в общую копилочку лжи».

И еще, спустя неделю:

«Но оказалось, Х. не врал! И.К. и впрямь овладел экстрасенсорными способностями! Это неопровержимо показали тесты! И вот теперь остается думать: то ли это органически присущие И.К. качества, то ли действительно хватовский эликсир оказывает подобное действие? И бессовестность в самом деле коррелируется с паранормальными возможностями человека?»

«О, – подумалось Варе полушутя, – надо этот пассаж Данилову показать. Хотя более порядочного человека, чем он, вряд ли сыщешь».

Больше, к ее глубокому сожалению, про историю с «элексиром бессовестности», изобретенном товарищем Хватом, и его связь с экстрасенсорными способностями в записках отца ничего не говорилось.

На этом журнал заканчивался.

«Боже мой, – думала Варя, – какими интересными вещами мой папочка занимался! И телепатия, и оживление мертвых, и «черный пиар», и «лекарство от совести»! С моральной точки зрения далеко не все безупречно – но это ж советское время! Ради достижения военного превосходство на многие категории добра и зла закрывали глаза. И как жаль, что все отцовские усилия разрушили в девяностые годы. Неужели нельзя было вырулить с его исследованиями на полезные, мирные рельсы?

И я много интересного, конечно, о любимом папочке узнала – но продвинулась ли хоть на йоту к пониманию причин его смерти? С одной стороны, нет. А с другой – уверилась (непонятно почему), что гибель родителей связана с их службой».

Когда вечером вернулся после приема своих пациентов Данилов, Варя решила с ним посоветоваться.

Не сразу, конечно, бросилась к нему с вопросами, едва появился на пороге. Для начала накормила его, соорудила пасту маринара, сиречь макароны с морепродуктами – креветками, мидиями, осьминожками. Вина доставать не стала: ей требовался быстрый и острый ум Алеши, а не растекшийся-расслабленный.

Рассказала партнеру, что вычитала из отцовской тетради. Высказала свое мнение: смерть родителей связаны с их службой. Спросила, что Данилов думает. Он пожал плечами.

– Девяносто третий год и впрямь бандитский был. Взял кто-то денег в долг, а отдавать нечем – давай заимодавца убьем. Да за один косой взгляд тогда жизни лишали! За пачку сигарет… Или какие-нибудь бандюки на «бэхе» или «девятке» твоим родителям по дороге встретились. Не понравилось им, что отцовская черная «Волга» обогнала – ты ведь рассказывала: папа твой водил быстро, активно. Вот и обиделись, догнали, подставили, столкнули с дороги, а сами умчались… Да могла произойти роковая случайность: камень на дороге или яма в асфальте, которую потом доблестно пропустили места происшествия…

– Значит, думаешь, концов мы не найдем?

– Раз уж ты, Варвара Игоревна, в дело столь глубоко погружаешься, давай помогу тебе. Ведь ты тогда рядом со своими родителями была. Многое невольно слышала, видела – только забыла. Сколько тебе годков тогда, в девяносто третьем, исполнилось? Три?

– Ах ты льстец! Все тринадцать.

– Тем более.

– Но я ровным счетом ничего не помню! У меня все дни вокруг их смерти, что до, что после, – одна сплошная черная дыра. Будто ластиком из головы стерли. Наверное, амнезия из-за стресса по поводу их гибели.

– Я гипнозом владею, помнишь? И коль скоро думаешь, что смерть родителей с работой связана, вопрос: ты-то с коллегами из института знакома? Может, они у вас дома бывали?

– Да, бывали… Какие-то вечеринки случались, кто-то в гости приходил… Но не часто.

– Давай, может быть, ты вспомнишь.

Они отправились в гостиную, Алеша усадил ее на диван, прикрыл ноги пледом. Достал из кармана блестящий металлический шарик.

– Твои ноги становятся теплыми, тяжелыми. Теплая тяжесть, как приятная жидкость, поднимается, и последовательно тяжелеют пальцы обеих ног, щиколотки… икры… внешняя сторона голеней… колени… внешняя поверхность бедер… внутренняя поверхность бедер… Расслабляется и тяжелеет кожа на лбу… брови… Верхние веки… Глазные яблоки…

Варя очень доверяла Алексею и поэтому никак не сопротивлялась его теплому голосу. Дремота постепенно окутывала ее тело.

– Ты отправляешься в те дни, когда тебе было тринадцать. Ты юная девушка, подросток. У тебя длинные и нескладные руки и ноги. Ты живешь с бабушкой на даче. Лето, и каждый день ты ждешь, что мама с папой приедут после работы на своей машине: молодые, любимые, красивые. Ты помнишь, как они пахнут, как выглядят, о чем говорят… Иногда они приезжают, иногда нет, отправляются после работы в Москву. Но ты все равно ждешь их. Они разговаривают с тобой, но ты еще прислушиваешься к их беседам между собой, которые по привычке именуешь «взрослыми». Ты хочешь услышать в них касающееся тебя или нечто интересное, тайное, а может, пикантное, над чем потом размышляешь или даже рассказываешь подружкам. И вот сейчас ты находишься в августе девяносто третьего года, на родительской даче, видишь маму и папу и слышишь их разговор…

Август 1993 года

…И Варя действительно вспомнила тот давний августовский день на родительской даче – точнее, не день, а ночь. Все улеглись, вернее, ее загнали спать, да и пора, время за полночь, бархатная теплая черная летняя ночь со стрекотом кузнечиков разлеглась над подмосковными усадьбами. Варя потушила свет, но ей не спится на своей веранде. И вот она слышит, как тихонько скрипят ступеньки крыльца: сначала по нему спускаются тяжелые шаги – папины, потом следует более легкая мамина поступь. Осторожно, чтобы не разбудить Варю, родители выходят в сад – бабушка, наверное, давно спит в своей светелке, она ложится рано. Варя догадывается, с какой стати родаки вышли из дома поздним вечером: иногда они втайне от нее любят выкурить по сигаретке – обычно когда надо поговорить, обсудить что-то связанное, как правило, с работой. При Варе папа с мамой не курят – считают непедагогичным. Полагают, подают дурной пример. А тайком от нее – пожалуйста, это у них такой ритуал – ничего, что потом от обоих разит табачищем? Чего бы им стараться, она ведь все равно ни за какие плюшки курить не будет – и ведь сдержала давным-давно данное себе обещание!

Так и есть, она угадала правильно, щелкнула зажигалка «Зиппо», ее подарили отцу, – раскуривают. Веранда щелястая, да и стекла в одинарных летних рамах неплотно к дереву прилегают – дымок стал долетать до постели Варвары. Нюх у нее юный, не испорченный курением, поэтому она различает: родители дымят не посконной «Явой» или «Пегасом» – доносится сладковатый дымок виргинского табака, который широко распространился недавно, когда рухнул Советский Союз и капитализм победно зашагал по всем телевизорам, киоскам и магазинам страны. Однако отец (Варя знает) покупает обычно не «Мальборо» и не «Винстон», а что попроще: «Бонд» или «Магну». Он хоть и генерал, и доктор наук, да и мама кандидат, оба работают – а с деньгами в последние времена, как пошли гайдаровские реформы, в семье стало туго. Не успевает папино «денежное довольствие» за вскачь несущейся инфляцией. Отец порой рассказывает с досадой, что многие сотрудники института, даже майоры, подполковники, кандидаты и доктора наук, стали подрабатывать: кто страховым агентом, кто сторожем, третий устанавливает стальные двери, четвертый на рынке продает пуховики или кроссовки. Чтобы подобным стал заниматься папа, генерал и начальник института, разумеется, представить совершенно невозможно! Однако в девяносто третьем году разговоры родительские – как сейчас, за ночной сигареткой – часто идут о деньгах.

– Ты подумала? – спрашивает отец, выдыхая дым. Говорят они вполголоса, но Варе на веранде слышно каждое слово.

– А у тебя есть какие-то сомнения? – так же полушепотом отвечает мама.

– Если честно, то есть, – снова отец. Голос его слегка растерян.

– В чем они заключаются?

– Ты понимаешь, если мы согласимся, то обеспечим себя на всю оставшуюся жизнь! И себя, и Варечку, и маму.

– Это если они выполнят свои обещания. – Голос матери полон скепсиса.

– А ты сомневаешься в том, что они будут точны?

– Еще как! – Мамин голос звучит безапелляционно. – Да я на девяносто девять процентов полагаю, Игоречек, что они нас попросту надуют.

– Мы можем обезопасить себя, – раздумчиво говорит отец. – К примеру, так: на время переходного периода я останусь здесь, в стране, чтобы уладить все формальности. Мы запросим, чтобы всю сумму дали авансом – причем с получением за границей. Ты выезжаешь за кордон, забираешь там деньги и кладешь их на наш счет в банке. А я передаю им здесь все, чего они хотят и просят, – но только когда получу от тебя сигнал, что все в порядке.

– План, конечно, красивый, но мне почему-то кажется, что в итоге не сработает и мы оба окажемся в дураках.

– Почему не рискнуть?

– Но ты ж понимаешь, Игоречек, что это – дорога с односторонним движением и возврата к прошлому и обычной мирной жизни уже не будет?

Голос отца чуть дрогнул.

– Но ради того, чтобы обеспечить тебя, и Варю, и маму… И чтобы вы ни в чем не нуждались, я готов…

– Готов пойти на это? Ради поганых денег? А честное имя? Четверть века беспорочной службы?

– А один миллион долларов наличными? – в тон маме вопрошает отец. – И то, что наша семья никогда больше не будет нуждаться? Тебе не придется больше бегать по рынку, выбирая «ножки Буша» подешевле?

– А ты за какой-то паршивый миллион – хотя бы и долларов – отдашь этим шаромыжникам твою самую любимую технологию?

– Все равно они до нее доберутся. С нами или без нас.

– Так пусть она не достается никому! Разбей ее! Уничтожь! Человечеству еще рано давать ее в руки! Оно не сумеет распорядиться! Тем более у нас в стране. А тем паче сейчас, когда к власти пришли настоящие стервецы и прохиндеи!

– Но ведь и у нас в стране имеются сдержки и ограничения… Независимый парламент, пресса…

– Ты хоть сам слышишь, о чем ты говоришь? – с нескрываемой иронией произносит мама. – Чем тебе сможет помочь твой парламент и твоя пресса?

– В качестве гарантий против дальнейших злоупотреблений можно широко распубликовать и в наших, и в иностранных научных журналах все подходы и результаты.

– Дорогой мой, не забывай: работа велась в «почтовом ящике», закрытом институте, под высшим грифом секретности. Опубликуешь ее – угодишь в тюрьму как изменник Родины. На двадцать пять лет. И меня за собой утащишь.

Сигаретки докурились, дымок перестал идти. Варя тогда (сейчас, через тридцать лет, вспомнила), в ту ночь, лежа на темной веранде, гордилась своими родителями. Они не пошли на грязную сделку, предпочли не брать большие деньги, сохранить свои имена в чистоте.

Но почему!? Почему она напрочь забыла тот давний разговор? Ведь он настолько важен для семьи!

Наверное, думала Варя исподволь в своем сегодняшнем гипнотическом забытьи, потому, что вскоре после той ночной беседы родителей не стало – может, на следующий день? И то ужасное событие выжгло, словно ядерным взрывом, всю ее память?

А тогда папа еще раз переспросил:

– Так что же мне завтра сказать?

Мамин молодой голос звучал решительно:

– Категорически отказать. А потом ликвидировать, к богу в рай, все наработки, да так, чтобы концов никаких не осталось, даже следы нашей работы уничтожить.

– Мы не пожалеем?

– Нет, не пожалеем.

«И они не пожалели, – подумала Варя, просыпаясь, – потому что не успели. Очень скоро их просто не стало».

Наши дни

– Ты вспомнила?

– Да. Все, до словечка.

– Расскажи.

– Нет. Я лучше запишу.

Варя отправилась в отцовский кабинет, который стал ее вотчиной, и как можно более подробно записала все, о чем той ночью говорили мама с папой, включая интонации, паузы, нюансы, – бог его знает, что в итоге окажется важным.

А когда закончила, вернулась к Данилову. Он лежал в спальне, читал что-то в компьютере. Валя заглянула на страницу – научный журнал, по-английски.

– Давай еще повспоминаем? – попросила она.

И вот что ей всегда нравилось в Алексее – нет, не так, за что она его всегда любила, – он немедленно откликался на ее просьбы. Не начинал нудить, как иные парни, что устал, или ему тяжело, или он не в настроении – если Варечка что-то попросила, для него это было святое. В лепешку разобьется, а сделает, что она хочет.

Вот и сейчас: без слов закрыл ноутбук, пошел вслед за ней в гостиную.

– Я хочу, чтобы ты вернул меня в день похорон. Пусть это будет больно, но там наверняка присутствовали многие сотрудники отцовского института. Они говорили: что-то – во всеуслышание, а что-то – между собой, и я тоже могла это слышать.

– Понял. Как ты скажешь. Сделаем.

Усадил на прежнее место, покрыл ноги пледом.

Август 1993 года

В день похорон стояла совершенно ужасная, осенняя погода: низкое небо, пронизывающий ледяной ветер, время от времени срывающийся мелкий, но свирепый дождь. Всем было ясно, что скоро осень. Варя думала: а зачем она вообще, эта осень, нужна ли хоть кому-то, а мне тем более!

Хоронили далеко от Москвы, на Безбородовском кладбище – зато близко и от Первушино, где располагался институт, и от родительской дачи. На аллее славы, с воинскими почестями: несли на подушечках отцовские ордена, и у мамы, хоть она и не была военнообязанной, тоже оказались две медали. Когда в могилы опустили гробы – отделение солдат вскинуло винтовки и трижды выпалило в небеса холостыми.

А до этого произносили какие-то речи – незнакомые люди, трое. Один из них в военной форме, с лампасами и тремя большими звездами на золотых погонах. Варя не запомнила и теперь не могла воспроизвести ничего путного из тех речей. Набор сверкающих, но бессмысленных фраз: «Верные своему долгу ученые… До последнего вздоха служили… Беззаветно и неуклонно… Смерть вырвала из наших рядов…» Тихо плакала бабушка, стоявшая рядом, как и многие женщины, работавшие с отцом.

Одна из них все время держалась рядом, подле бабули и Вари, и как бы присматривала за ними обеими, опекала. Теперь, в гипнотическом сне, девушка вспомнила ее фамилию-имя: та самая Оленька Огнёва, которой отец посвящал шуточные стихи. Она руководила целым направлением в его институте: «проектом номер 318».

Тогда, на взгляд тринадцатилетней Вари, ее окружали одни взрослые. Но кого-то она для себя определяла просто как «дяденек» и «тетенек», а других – как «старых». Те трое, что произносили речи у отверстых могил, были, без сомнения, «старыми». А «тетя» Оля Огнёва – нет. Если глядеть нынешним взглядом выросшего человека, была она тогда довольно молодой – моложе сегодняшней Вари. Запомнились почему-то ее пластиковые серьги, химическая завивка, покрасневший от холода носик и красные от ветра руки. Дождь, хлеставший искоса, попадал ей в глаза и тек по щекам – под глазами у женщины расплывалась тушь. А может, то был не дождь, а слезы.

И папу, и маму в институте любили.

Возможно, у Огнёвой то были первые похороны в жизни, и она пока не знала, что на тризну глаза лучше не красить. А может, не собиралась плакать, да все равно разрыдалась.

Потом все вместе отправились на поминки, на старом советском автобусе «ПАЗ», который пыхтел, хрустел сцеплением и скрипел дверями. Ехали долго, по пути остановились у метро «Щелковская», и кое-кто, не самые близкие, вышли. Осталась Огнёва и другие – в основном мужчины. В автобусе никто ни о чем не говорил, разве что о чем-то совсем житейском – все грустно качались на сиденьях, не глядя друг на друга.

Для поминок заказали ресторан «Центральный» – сейчас его не существует, а тогда он сверкал прямо на Тверской (как недавно стали именовать улицу Горького), неподалеку от «филипповского» гастронома. Высоченные потолки, мраморные колонны, кариатиды. Крахмальные скатерти и белые куверты. Длинные пыльные гардины на окнах.

Интересно, кто оплачивал поминки? У семьи, если судить по тому ночному разговору мамы с папой, денег было негусто. Может, институт раскошелился или Министерство обороны – у нас ведь не привыкли ценить и лелеять живых, зато всегда готовы почитать мертвых.

Во главе стола, словно жених с невестой, помещались две фотографии, мамы и папы, а подле каждой по граненой стопочке, покрытой кусочком черного хлеба. Варя с бабушкой сидели рядом, на краю длинной части стола. Около них разместилась «тетя» Оля Огнёва – продолжала опекать девочку и бабушку.

Напротив сидели мужчины. Все были в штатском, в черных костюмах – по моде тех времен с двубортными пиджаками. Галстуки их, хоть и траурных, темных тонов, притом, как было актуально в начале девяностых, аляповато абстрактно расписаны, отчего походили на стоячую болотистую воду или море, на котором разлилась нефть. Все пили водку и бесперечь курили – тогда совершенно свободно разрешали дымить в ресторанах, и у Вари от этого разболелась голова.

И вот теперь, мысленно рассматривая тех мужиков, вспоминая их реплики на поминках и сопоставляя в уме с записями в отцовском кондуите, Варе наконец-то удалось идентифицировать их.

Высокий красивый человек с проседью, с длинными руками, был подполковник Петр Акимов, папин заместитель.

Краснолицый, выбритый до блеска, элегантный толстяк с залысинами, тоже подполковник, – Валерий Николаевич Хват.

И наконец, красавец лет сорока пяти, с нежным и избалованным лицом денди – тот самый чувак, который вылечил заговором папин зуб, а потом чуть не довел другого сотрудника до перитонита: был он гражданским и носил странно сочетающееся, но запоминающееся имя-отчество Викентий Феликсович, а фамилию при этом – Ставроев.

О чем они говорили между собой, Варя теперь, по происшествии почти тридцати лет, не могла припомнить. Наверное, что-то необязательное, сугубо бытовое. К концу вечера языки их (теперь девушка хорошо могла вспомнить) начали заплетаться. Но при зачине поминальной трапезы друг за другом каждый из них произнес спич в память об Игоре Павловиче и Леночке. Не в пример речам на кладбище, они оказались прочувствованными. И сейчас какие-то слова всплывали в голове Варвары, хотя не очень она помнила, кто из них что произносил.

– Не было бы Игоря Павловича, не было бы и нашего института…

– Генерал Кононов и его верная боевая подруга Леночка оживляли и одухотворяли всю деятельность нашего «ящика»…

– Игорь Павлович ушел от нас во цвете своих лет, на пике интеллекта и творческих способностей…

Но это было обычное поминальное «бла-бла-бла», которое в разных вариациях могло произноситься по поводу смерти любого.

Из важного и, возможно, имеющего значение всплыла только парочка коротких диалогов за столом.

Хлопнув по плечу своего соседа Акимова, толстяк Хват вдруг проговорил, с усмешливой завистью глядя на него сбоку, искоса:

– Теперь, как Игоря Палыча не стало, ты у нас развернешься вовсю – а, Петя?

Тот с брезгливостью стряхнул с себя руку сослуживца и промолвил:

– Никто еще ничего не знает, и никакого решения, кто теперь возглавит институт, не принято. Может, ты, Валерий Николаич? А может, Оля? – Кивок в сторону сидящей напротив Огнёвой. – Или вовсе варяга пришлют?

А в конце вечера, изрядно подвыпив, Викентий Феликсович Ставроев («экстрасенс») вдруг протянул с пьяноватой тоской:

– Эх, что теперь будет с нашим институтом…

Ему горько и жестко ответил подполковник Акимов:

– А его больше не будет.

И как в воду смотрел! Или знал? Не прошло и двух лет, как ИППИ был расформирован, даже архивы уничтожены.

И еще вспомнилось – только теперь, под воздействием даниловского гипноза: Огнёва, явно благоволившая и опекавшая в тот ужасный день Варю и бабушку, с очевидной неприязнью посматривала на поминках на помещавшихся напротив нее мужчин. Припомнилась и пара ее реплик.

«Экстрасенсу» Ставроеву она вроде бы бросила между делом: «Вряд ли кто теперь с тобой будет чаи распивать». Эта загадочная формулировка осталась в голове зарубкой.

А мужчинам, всем троим – Акимову, Хвату и Ставроеву, Огнёва тогда в ресторане сказала: «Что ж, теперь место расчищено, вам, всем троим, есть где развернуться».

Наши дни

Когда Варвара очнулась, нечего вроде и вспомнить было, за исключением деталей, – но иногда все решают именно они. Поэтому она сразу, чтоб не забыть, отправилась в отцовский кабинет и внесла в кондуит всплывшие у нее осколки или мелочи касательно дня родительских похорон:

«Вряд ли кто будет с тобой чаи распивать».

«Института больше не будет».

«Ты, Петя, теперь развернешься вовсю».

«Место расчищено, вам троим есть где развернуться».

Данилов отправился спать в одиночестве, а она долго бродила по огромной, неуютной и требующей ремонта родительской квартире и намечала в уме, что теперь делать.

Самым очевидным представлялось – попытаться найти всех четверых: Акимова, Огнёву, Хвата, Ставроева.

Каждому из них не было в девяносто третьем году и пятидесяти, ни один из них в ее памяти не классифицировался как «старый». Значит, сейчас им точно меньше восьми десятков. Возраст изрядный, но по нынешним временам долголетия довольно бодрый. Значит, люди эти что-то смогут Варе рассказать.

Следственно, надо их найти. Хоть кого-то отыскать.

Но почти тридцать лет минуло! Целая жизнь! Сколько в ней всего произошло! Столько переменилось!

Да живы ли они?

Наутро Варя принялась искать в Интернете следы всех четырех: Акимова, Ставроева, Хвата, Огнёвой.

Самым простым и очевидным было задать фамилии в поисковиках. Акимовых, понятно, в России много; но вот Хваты и Ставроевы, наверное, в Сети гости нечастые. Да и Огнёвых вряд ли избыток.

Ставровых (без «е») во Всемирной паутине нашлось множество – и в «Телеграме», и в «Одноклассниках», и в Википедии: георгиевские кавалеры, майоры, даже эмигрантский поэт и прозаик Перикл Ставров. И среди режиссеров один значился. И фирма с таким названием имелась в Екатеринбурге, занималась распилом и кромлением (что бы это значило?).

А вот с Е, СтавроЕв – вовсе не нашлось ни единого человека.

Ладно, оставим пока. Поищем других.

Валерий Хват отыскался один-единственный. Он окончил в восемьдесят втором году некое ВИТУ, или ЛВВИСКУ, – то есть (Варя полюбопытствовала в поисковике) Ленинградский военный инженерно-технический университет.

Вроде подходил и по возрасту, и по профессии. Правда, учился он в ленинградском вузе на строительном факультете, а сейчас проживал далеко от столицы, в городе Демидове (райцентр в Смоленской области, население шесть тысяч человек).

Но какие только фортели не выкидывает судьба, особенно в последние тридцать лет! Куда только людей не забрасывает! Кто знает: может, тот самый?

Варя немедленно написала Хвату – почти правду: я, дескать, разыскиваю сослуживцев своего отца, и далее вопрос из жизни: работал ли тот на подмосковной станции Первушино в некоем ИППИ?

В ожидании ответа стала шерстить Сеть дальше.

Петров Акимовых, как ожидалось, нашлось немало: виолончелист, каскадер, предприниматель из Челябинска… Чувак из Магнитогорска тридцати семи лет, с закрытым профилем… Но тоже никого, кто подошел бы под нужные критерии.

И Хват, и Акимов в 1993-м, кажется, подполковниками были. А до сего звания минимум к тридцати пяти дослуживаются!

Значит, им скорее шестьдесят пять плюс. Вряд ли столь почтенные особы в Интернете светиться будут! У них вся жизнь в стороне от Всемирной паутины прошла, кто на старости лет начнет ее осваивать? Разве что совсем продвинутые.

На Огнёву у Кононовой совсем не было надежды. Женские фамилии штука вовсе ненадежная. Дамы с каждым браком ее меняют.

Вдобавок насчет редкости фамилии Варя явно обмишурилась. Огнёвых оказалось преогромное количество! Без преувеличения – сотни! И даже с именем Ольга множество. Только в «Одноклассниках» Огнёвых Ольг отыскалось 758 человек!

Кононова взялась сортировать. Если тридцать лет назад дама работала, ей сейчас никак не меньше пятидесяти. Задала ограничение 50+ – и все равно получилось 335 человек в «Одноклассниках»! И во «ВКонтакте» – 197!

Ничего себе! А ведь есть и другие соцсети! Например, всемирная «Книга Лиц». Или «Полиграм».

А может, искомая Ольга Огнёва вовсе не потрудилась нигде зарегистрироваться, и искать ее надо по перепискам, в мессенджерах.

И как теперь быть?! Тупо просматривать все аккаунты подряд? Хорошо, если вдруг на аватарке окажется знакомое лицо! Так ведь сколько народу свои истинные лики скрывает – особенно те особы, кто в возрасте. Да и любая физиономия за тридцать истекших лет могла драматически, неузнаваемо измениться!

Нет, требовалось найти факторы, чтобы отсеять лишних.

Например, вспомнить об искомой гражданке Огнёвой нечто, что ее от однофамилиц отличало.

Блямкнуло уведомление: новое письмо в соцсети. Быстро откликнулся гражданин Хват! Возможно, привлек его Варин аватар. Там она – юная, красивая, веселая – позирует в летнем сарафане со смелым декольте на борту катера на фоне Манхэттена: Данилов щелкнул ее девять лет назад в первый (и пока последний) их совместный мини-отпуск. Не считать ведь за отдых задание, которое они под прикрытием выполняли на заброшенной южной турбазе, когда внедрялись в секту «древлян»![7]

Однако Хват из города Демидова не стал виртуально клеиться к прекрасной незнакомке: сухо известил, что, к сожалению, искомым лицом быть не может. Ни в каком ИППИ он никогда не служил и на станции Первушино не бывал.

Оставалось сосредоточиться на полчищах Огнёвых. Что-то бы вспомнить о той самой милой Оленьке! Или Данилова в очередной раз привлечь?

Но сколько можно при каждом случае к нему бегать!

Может, ей самой удастся себя в транс ввести? Провести с собою сеанс самогипноза?

Кажется, пару раз сослуживцы отца у них дома бывали – в том числе и женщины. За столом сидели, выпивали, закусывали, разговаривали. Наверное, та самая Огнёва была среди них – коль скоро она опекала Варю и бабушку на поминках.

Кононова встала из-за отцовского рабочего стола, размялась, перешла в гостиную. Собирались они здесь: отец раскладывал стол из румынского гарнитура, притаскивал дополнительные стулья и кресла из кабинета и из Вариной комнаты. Мама стелила кипенно-белую твердую скатерть, они с бабушкой расставляли тарелки из парадного сервиза, раскладывали столовое серебро.

Гостиная с тех пор мало переменилось, разве что обои они с бабушкой переклеили и повесили два больших фотографических портрета папы и мамы. А она потом прибавила к ним бабушку.

Когда сходились гости, Варя, если была дома, сидела ушки на макушке: вдруг у взрослых промелькнет что-нибудь интересное, запретное про работу или про любовь. Но мама, отец и его приближенные были людьми тренированными в смысле секретности и никаких тайн в разговоре не выдавали. Поэтому Варе скоро надоедало торчать за общим столом, и она уходила к себе в комнату учить уроки, слушать маг или книжку читать.

Но что-то мелькало, не могло не мелькать! Тем более что (казалось Варе сейчас) она хорошо помнила Огнёву: крупные пластиковые клипсы и прическа по моде тех времен – с химзавивкой, открытыми висками и ушами. Широкие платья или сарафаны с акцентированными плечами, громкий смех и безапелляционные суждения – такой она помнилась, Оленька Огнёва. И, кажется, девушка имела успех среди мужчин – все (кроме папы) так и стремились ей услужить. Только для отца не существовало никого, кроме его Леночки, то есть мамы. Да ведь мамочка и самой молодой среди всех была, к моменту гибели всего тридцать три.

А как мама на Огнёву смотрела? Не ревновала? Не завидовала? Вспомнились вдруг снисходительно-покровительственные взгляды, которые мама на Оленьку бросала, хотя та была явно ее старше. Но почему и за что?

Как и на «сеансах» с Даниловым, Варя уселась на кожаный диван, ноги уложила на пуфик, прикрыла их пледом, откинулась на спинку.

Постаралась мысленно отъехать в прошлое, побывать на одном из «сабантуев» с участием отца и его подчиненных – да, папа называл те сборища на восточный лад. Вызвать в памяти Ольгу Огнёву: как та говорит, жестикулирует, смеется. Вспомнить ее реплики: что она рассказывает? Как отвечает на реплики собеседников?

И сразу вспыхнула картинка.

Тридцать лет назад: сентябрь 1992 года

Наверное, последние годы существования ИППИ (и одновременно первые годы новой России). Девяносто второй? Начало девяносто третьего? На столе – бутылки с водкой «Распутин», гора жареных куриных окорочков, яркого химического цвета безалкогольные напитки в графинах: просто добавь воды!

И вот реплика Огнёвой – Варя услышала ее, будто та произнесла ее прямо под ухом, довольно возмущенно, в ответ на чей-то вопрос:

– Нет, не дают моим родителям автоматом гражданство, только вид на жительство! Формально они там числятся иностранцами!

В ответ голос кого-то из мужчин (Хвата? Акимова? Ставроева?):

– Пусть возвращаются, Россия всех принимает.

И новый сердитый выплеск со стороны Ольги:

– Не хотят они в Россию ехать! У них там квартира, дача. Работа, наконец! Налаженный быт. С какой стати?

– А ты сама? – вопрошает дамочку кто-то из мужчин с подвохом. – Не хочешь к ним туда? Все-таки теперь заграница.

– Да кто ж меня пустит? Из режимного института?

– А вообще? Если б захотела уехать? Могла бы гражданство в итоге получить? Ты ж там родилась?

– Да, родилась. Но это не Америка, и для тамошних властей факт рождения на их нынешней суверенной территории – недостаточное основание для предоставления гражданства.

– Но все-таки, – настаивал кто-то, и вопросы эти, как Варя сейчас чувствовала, звучали провокационно, – ты не хочешь попробовать там обосноваться?

– Не думаю. Не стану даже пытаться.

Варя не сомневалась: разговор тридцать лет назад был и она, натренированная Даниловым, воспроизвела его в памяти слово в слово. Но вот о чем шла речь? Очень похоже, о коллизии после распада Советского Союза, когда отделившиеся от России республики давали (или не давали) жителям гражданство. По тем сложностям, которые Оленька описала, речь шла, скорее всего, о странах Балтии. Но о каком конкретно государстве… Латвии? Эстонии? Литве? А может, разговор, наоборот, о Молдавии или Грузии? И впрямь в темпераментной Огнёвой было что-то восточное.

Надо вспомнить что-то еще из того «сабантуя» тридцатилетней давности!

И вот оно. Сквозь толщу лет пробился к сегодняшней Варваре голос Огнёвой:

– Да мои родители туда сразу после войны приехали! Отец в сорок шестом, мама в сорок седьмом. Там, в Таллине, познакомились, поженились. И я там родилась.

Вот оно! Заветное слово произнесено.

Объект родом из Таллина – наверное, это сильно сузит поиск.

Варя тут же вскочила с дивана, бросилась в кабинет и начала пробивать все соцсети с новыми вводными: Ольга Огнёва, место рождения – Таллин.

По этому принципу и в «Одноклассниках», и во «ВКонтакте» отсеялись все. Ни одной Огнёвой не оказалось родом из эстонской столицы!

А вот в иностранной соцсети «Книга Лиц» одна искомая Огнёва нашлась. Единственная!

Варя открыла аватарку, увеличила.

А что! Очень может быть. По возрасту подходит. С ходу, встретив на улице, Варя ее б, верно, не узнала: множество морщин, сухая кожа. Но если присмотреться, особенно к глазам, – вроде похожа.

Никаких записей, впрочем, в соцсети Огнёва не делала. Ни даты рождения, ни профессии. Кроме места рождения, никакой дополнительной информации не появилось.

Какой-то Василий Темиркулов поздравил ее с днем рождения три года назад, и все.

Варя немедля написала женщине письмо в мессенджере. Почти подлинную правду: я, мол, Варвара Игоревна Кононова, дочка Игоря Павловича, бывшего директора ИППИ. Вы вместе работали, и я вас помню, и на похоронах моих родителей в ресторане «Центральный» на Тверской вы со мной и бабушкой рядом сидели. Хотелось бы встретиться с вами, потолковать о былых временах и о папе. Если я, конечно, не ошиблась и вы – это вы.

Почти сразу сообщение прочли. Потом замигало: «Печатает». Кононова мысленно поторопила: ну же! Да почему эти представители старой школы сообщение не отправят, пока до конца не напишут?! Человек молодой давно б ответил: «Да, это я!» Или: «Нет, вы ошиблись». А дальше б расписывал подробности, в новых сообщениях!

Но вот наконец:

Здравствуй, Варечка! Да, это я! Прекрасно помню тебя и, конечно, очень часто тебя вспоминала, как и папу твоего. Готова обо всем с тобой поговорить. Конечно, лучше бы встретиться лично, но вряд ли получится. Судя по всему, ты в Москве? А я много лет как перебралась в город моего детства – Таллинн. По нынешним временам путешествовать мне трудно, и в Россию я вряд ли когда-нибудь выберусь. Если хочешь, свяжемся с тобой по зуму или скайпу.

Бинго! Наконец она хоть кого-то нашла!

Но говорить по скайпу-зуму… На столь щекотливые темы… Нет, Варя была не готова.

Тщательно все обдумав, она написала:

Уважаемая Ольга Васильевна, я бы предпочла встретиться-поговорить лично. Могу приехать в Эстонию. Не волнуйтесь, я вас не обременю, поселюсь в гостинице или на арендованной квартире. У меня как раз отпуск (слово «пенсия» было бы настораживающим – коль скоро пенсион у столь молодой персоны, значит, она со спецслужбами или армией была связана, не так ли. Встретимся, когда и где вам будет удобно, и побеседуем, если вы не против. Что вам привезти из Москвы?

Варе не раз доводилось по делам службы за границу выезжать, почему-то все больше в Америку. Она город Рино посещала, штат Невада, когда дело футболиста Сырцова вела и его связь с великим голеадором прошлого Эдиком Стрельцовым отслеживала. Потом моталась на встречу с олигархом Корюкиным в Нью-Йорк и окрестности, в штат Коннектикут.

Ее штатовская виза давно кончилась, снова за океан поехать не получилось бы. А вот пятилетний шенген, выданный до экспедиции в прошлое, пока действовал.

Ответ пришел быстро:

Привозить ничего не надо. У нас в Эстонии любая отрада для эмигранта имеется: и черный хлеб, и красная икра, и огурцы соленые. Приезжай налегке, в любое время, как будет удобно. Буду очень рада тебя видеть.

Когда поздно вечером пришел с работы Данилов, Варя накормила его, а потом проворковала:

– А я еду в Эстонию.

– О как! Отдыхать? Или по своему делу нашла кого?

– Нашла.

Кононова кратко рассказала, что ей удалось.

– Какая прелесть! Возьмешь меня с собой?

Варя понимала, что Алеша просто не хочет отпускать ее одну, желает подстраховать, помочь в трудную минуту, но лукаво переспросила:

– Боишься, убегу?

– Вляпаешься куда-нибудь.

– А ты с работы своей сможешь удрать?

– Я сам себе хозяин, как пожелаю, так и сделаю.

* * *

В начале осени светает рано. Седьмого сентября над Москвой, согласно приложению «Погода», солнце восходит в 5.46.

Они с Даниловым запланировали выехать ровно в шесть. Хотелось выскочить из Москвы до утренних пробок. Варя с удовольствием подрыхла бы дополнительных минуток шестьсот – легли-то, собираясь, за полночь. Но привычка к самодисциплине взяла верх: как условились, так и будет.

Загрузили в багажник даниловской машины пару сумок и в 6.07 отчалили.

В самом деле удалось убежать от утреннего трафика – в полседьмого въезжали на платную М11 в Петербург.

Данилов – за что Варвара была ему особо благодарна – всегда самое трудное по жизни брал на себя. Вот и сейчас сел за руль, сказал подруге: «А ты поспи» – и старался (она чувствовала сквозь сон) вести машину бережно, резко не тормозить, не маневрировать.

В итоге окончательно проснулась, когда они обогнули Тверь и снова выезжали на платную трассу. Время шло к девяти, и Варя предложила: «Давай поменяемся?» Но Алеша проговорил участливо: «После, ты еще вздремни». Она снова вытянулась на разложенном переднем сиденье и улетела, хотя иногда сквозь сон чувствовала скорость и как порыкивает автомобиль, ускоряясь во время обгона фур.

Только через два часа проснулась окончательно: десять тридцать. Выйдя в отставку, она обычно в это время только пробуждалась – а тут они на четыреста сорок втором километре от Москвы заливают топливо в опустевший бензобак.

Взяли с собой по большому кофе и хот-догу, и она сменила партнера за рулем.

Как приятно, подумала мимолетно, когда есть рядом такой заботливый и чуткий человек, как Алеша.

На подъезде к Питеру Данилов снова сел за руль.

Низкое безоблачное небо. Пулковская высота слева, а справа и впереди – плоское, как стол, пространство.

Они пролетели по петербургской кольцевой и вскорости выехали на Нарвское шоссе. Здесь их стремительное продвижение к границе явно замедлилось. Двухполосная дорога тянулась через поселки. Впереди тошнили фуры. Обгонять негде, да и опасно.

Неподалеку от Ивангорода заправили полный бак. На территории Евросоюза – если их туда пустят – топливо будет стоит в четыре раза дороже.

Вскорости их остановили на въезде в погранзону. Проверили багажник и загранпаспорта: есть ли виза?

Пятилетний шенген Варя с Даниловым поставили себе давным-давно, еще до пандемии и их собственного путешествия в прошлое. Он скоро истекал, но пока действовал.

Их пропустили.

Навигатор довел по Ивангороду к самой границе.

Оба здесь оказались впервые.

Очередь из машин спускалась по городской улице к реке и мосту.

Отдельно стояли фуры. Параллельный хвост образовали легковушки.

Данилов припарковался последним. Варя вышла из авто и отправилась разведать обстановку. Спросила у ближайшей машины с российскими номерами, в правильную ли очередь встали, – ей отвечали утвердительно.

Перед ними оказалось лимузинов пятнадцать. Номера, вперемешку, русские (с преобладанием питерских), эстонские и украинские.

Очередь не двигалась, погода была хорошей, поэтому многие водители выходили из машин, беседовали друг с другом о том о сем.

Притом, зорко подметила Варя, круги общения не пересекались. «Русские» машины говорили с «русскими», «эстонские» – с «эстонскими» и «украинские» – с «украинскими». Однако вне зависимости от государственной принадлежности все беседовали на «едином, могучем и свободном».

Вдоль дороги, спускавшейся к пограничному мосту, суетились рабочие: обустраивали газон.

На недавно возведенном постаменте возвышался свежепокрашенный танк Т-34, целил пушкой в сторону страны – члена НАТО.

«Решили возвести взамен того, что эстонцы недавно убрали со своей территории, в Нарве», – смекнула Кононова.

Рядом орудовал экскаватор, снося деревянные постройки. Там, судя по уцелевшим вывескам, совсем недавно продавали «зеленые карты» – страховку авто за границей, поили кофе, кормили шаурмой и пирожками. Шалманы, очевидно, мешали виду на танк, и их ликвидировали.

Варя отыскала туалет (на близлежащем рынке), а потом нашла кофе навынос. Вернулась со стаканчиками к Данилову. Тот успел продвинуться на пару машин.

– Представляешь, – молвил он, – я тут эстонское радио поймал на русском. Они закрывают въезд для россиян с любыми визами.

– Прямо сейчас?

– Нет. Через десять дней.

– Мы должны успеть, – улыбнулась она.

Кофе Леша принял с благодарностью, но сказал, что чего-нибудь пожевал бы.

– Сходи купи, – предложила она. – На свой вкус.

Алексей отправился в близлежащий гастроном, она села за руль.

Очередь подошла часа через два. На нашем берегу их дотошно выспрашивали пограничники, куда едут да с какими целями. Таможенники досмотрели чемоданы в багажнике.

Варя подготовила легенду прикрытия. Они, дескать, летят в Испанию, в Марбелью, отдыхать. Самолет убывает завтра утром из Таллинского аэропорта, а пока – вот бронь на одну ночь в гостинице в столице Эстонии.

Возвратные авиабилеты и брони им устроила дружественная фирма, через которую Варя всегда за рубеж ездила.

Милая русская пограничница проштамповала их паспорта.

Они пролетели по мосту через Нарву. С нашей стороны в воде по колено стояли трое рыболовов в дождевиках, с военной выправкой.

На берегу нависал строгий замок с российским флагом. С противоположной стороны виднелся такой же средневековый эстонский.

Эстонская пограничница дотошно проверила паспорта, билеты и брони. Потом закрыла окошечко, пошла куда-то звонить. Сердце у Вари упало. Вдруг ее разоблачили? Узнали, что майор в отставке, служившая в тайной российской спецслужбе? Тогда совершенно точно въезд закроют – по нынешним-то временам!

Но первый и последний предатель в комиссии работал еще до того, как она попала в службу[8].

Эстонская пограничница вернулась с документами, с улыбкой протянула им: «Добро пожаловать!»

Они с трудом могли поверить, что все обошлось и они въехали – в страну Евросоюза и НАТО.

– Инфильтровались, – усмехнулся Данилов. – Так вы говорите в своих кругах?

– Помолчи! – шикнула Варя. – Вдруг они прослушивают?

– Паранойя? – предположил партнер.

– Шутка, – вздохнула она.

Девушка с удовольствием уступила Алексею место за рулем.

Начитавшись автомобильно-туристических форумов, Данилов знал, что в Эстонии нулевая терпимость к нарушениям: написано «ограничение скорости пятьдесят» – надо ехать пятьдесят, не то штраф. Поэтому и в Нарве, и после, на трассе, Кононовой казалось, что они еле тащатся.

Яркое балтийское солнце низко висело над горизонтом, но никак не хотело прятаться, светило прямо в глаза. Козырьки не помогали.

– Если солнце светит в глаз, – усмехнулся Данилов, – мы точно едем на запад.

Трасса оказалась пустынной. Редко-редко нагонял местный водитель, нетерпеливый и осведомленный по части камер видеонаблюдения, быстро обходил их на недозволенной скорости и уносился прочь.

По сторонам дороги было чисто, тихо, красиво. Миновали шахтерский город Кохтла-Ярве. Слева вдалеке возвышались могучие трубы ТЭЦ советской постройки.

Справа блеснуло море. Потом появились огромные белые ветряки, они были расставлены по обе стороны от трассы – современный вклад в энергетику. Иные мельницы лениво вращали гигантскими лопастями, другие были выведены в резерв.

Спустя два часа парочка въехала в Таллин – солнце не успело скрыться за горизонтом.

Отель оказался на берегу. Огромным полукольцом простиралась бухта. Над синим простором белели паруса маленьких спортивных яхт.

Слева вдали возвышались соборы и стены старого города, рядом – небоскребы даунтауна.

Чуть ближе к ним расположился порт, там стоял гигантский круизер, а со стороны моря к причалу подходил паром.

По дороге, идущей вдоль кромки прибоя, к пристани спешили фуры. Кипела жизнь и международная торговля.

Девушка на рецепции гостиницы оказалась белобрыса и мила. Но глаза у нее были грустными и заплаканными.

– Добро пожаловать, – проговорила она на русском с певучим акцентом. – Ваш номер помещается на третьем этаже, отель поднял вам класс обслуживания до «супериор», у вас теперь имеется балкон с видом на море.

– Большое спасибо, – отвечал Данилов. – А почему вы грустите?

– Вы не слышали? Английская королева сегодня умерла, Елизавета Вторая.

– Какая жалость! – вырвалось у Вари.

Они поднялись в номер.

Часы показывали восемь. Солнце не зашло, но висело над горизонтом низко-низко и стало совсем красным. День, начавшийся для них в половине пятого утра в Москве, подходил к концу. Они упали на кровать.

– Надо связаться с Ольгой Васильевной, – проговорила Варя.

Дело для нее всегда было прежде всего, как бы она ни устала.

Она коротко написала Огнёвой: «Я прибыла в Таллин. Давайте увидимся».

Через минуту блямкнул ответ: «Давайте! Завтра в одиннадцать», – и последовала геометка.

Кононова по карте в телефоне проложила маршрут. Оказалось, точка встречи всего в паре километрах от гостиницы.

– Завтра я тебя подстрахую, – сказал Данилов, и не нашлось что ему возразить.

Варя по Сети сдала билеты на завтра в Марбелью и отказалась от брони в гостинице на испанском берегу. Прикрытие сработало, они внутри Евросоюза.

Наутро к месту встречи они с Даниловым отправились пешком – по прекрасной солнечной набережной.

Машин было мало, людей тоже.

По велодорожке проносились цивильно одетые граждане на прокатных самокатах – спешили по делам или на службу. Проезжали накачанные мужики в экипировке на спортивных велосипедах. Пробегали джоггеры в лосинах. Атлетов в Таллине, казалось, больше, чем машин.

С моря задувал ветерок, в сторону горизонта бойко шел многопалубный белый паром.

Маршрут, ведущий к точке, назначенной Огнёвой, удалял парочку от центра.

На набережной на гранитном постаменте возвышался памятник: бронзовый ангел с православным крестом, воздетым в обеих руках. На камне выбита полустертая надпись, писанная в старой русской орфографии: «7 сентября 1893 года на броненосце «Русалка» находились…» – и далее длинный перечень русских имен.

Рядом остановилась бойкая группа молодых на велосипедах. Они спешились, и один, постарше, стал что-то рассказывать по-эстонски.

– Кому этот памятник? – шепотом спросила Варя своего спутника. Алеша всегда все знал лучше ее.

– «Русалка» – российский броненосец, – пояснил Данилов, – шел из Ревеля, то есть Таллина, в Гельсингфорс, то есть Хельсинки. Погиб в результате шторма, никто из команды не выжил. Средства на памятник собирали по всей Российской империи.

– Все-то ты знаешь, – подольстилась Кононова.

– Просто сегодня с утра, – улыбнулся спутник, – полистал путеводитель.

– А я рекогносцировку на местности сделала. Мы встречаемся с гражданкой Огнёвой, как она велела, на заднем дворе музея истории Эстонии. Я пойду на рандеву, а ты посмотри, пожалуйста, не пасет ли нас кто.

– А кого ты опасаешься?

– Да я и не знаю, кого сейчас надо бояться, – вздохнула Варя. – Наших? Эстонцев? Американцев? Короче, если заметишь что-то подозрительнее, сразу напиши мне или позвони.

Не доходя полукилометра до геоточки, они разделились.

Данилов остался прогуливаться перед фасадом музея: двухэтажным особняком в стиле рококо, с пристроенной нелепой готической башней.

Варя, в точном поиске геометки, обошла здание кругом и вступила в небольшой парк. Именно здесь, судя по координатам, располагалось место встречи.

Парк оказался подобием московского «Музеона». Здесь нашли свой последний приют скульптуры советской поры, выведенные из обращения. Тут имелось пяток Лениных – один в полный рост, иные в виде бюстов или просто голов; единственный Сталин в запахнутой шинели с маршальскими погонами; дедушка Калинин с козлиной бородкой; другие деятели – очевидно эстонские коммунисты, которых Варя не сумела распознать. Все скульптуры содержались в идеальном порядке – за исключением одной, советского солдата, у которой оказалась разбита голова.

Возле каждой статуи стояла табличка, на которой памятник был сфотографирован на своем изначальном месте, а рядом – поясняющий текст, по-эстонски и по-английски: где и кому был установлен монумент, когда развенчан и снят.

Народу – ни единого человека, и Варя, пришедшая на десять минут раньше, чтобы осмотреться, в одиночестве побродила между статуй.

Волнение улеглось. Никто их не преследовал. Данилов, дежуривший у фасада, не звонил.

А вот и гости. Огибая здание музея, быстрым шагом по направлению к Кононовой двигалась спортивная фигурка. Женщина, одетая как на пробежку: кроссовки, лосины, облегающая курточка. Очень стройное тело издалека показалось принадлежащим девушке. Но особа приближалась, и Варя разглядела изборожденное многочисленными морщинами лицо.

– Варя? Ты? – подойдя, спросила дама по-русски.

Да, телу ее можно было позавидовать: тонкое, тренированное, не дашь и тридцати, а вот лицо выдавало истинный возраст – за семьдесят. И что-то с детства знакомое почудилось в его выражении. Несомненно, это была Огнёва.

– Боже! Какая ты взрослая стала! – воскликнула дама. – И большая! Совсем не узнать.

Она сняла с плеча рюкзачок, открыла его, достала толстовку и надела. Пояснила:

– Я с пробежки, чтоб не остыть.

Старое лицо раскраснелось, тело дышало жаром, как у человека, только что с удовольствием позанимавшегося спортом.

Варя позавидовала ей: она за суетой все никак не могла возобновить занятия йогой и походы в спортзал.

– Спасибо, что согласились со мной встретиться, Ольга Васильевна.

– Так странно: через тридцать лет – вдруг ты.

– Я не переставала все эти годы думать о смерти родителей. Но теперь поняла, что не могу больше откладывать и должна разобраться. Поможете мне?

– Чем смогу.

Во время разговора Варя поглядывала вокруг – но ни единого человека не появилось на заднем дворе музея, уставленного скульптурами. Одни они тут были, в окружении видных деятелей советского и мирового коммунистического движения.

– Хорошее место, – кивнула на них дама, – на открытом воздухе, да и с вечностью примиряет. Свидетельствует о тщетности бытия. А главное, – засмеялась она, – я живу здесь неподалеку, в Пирите. Пойдем ко мне? Выпьем чаю?

– Нет, давайте лучше поговорим на открытом воздухе.

– О, узнаю дочку своего отца! Игорь Павлович тоже предпочитал важные разговоры вести на природе. А ты что, тоже имеешь отношение к секретной работе? – испытующе глянула Огнёва.

– Да нет, куда мне! Я обычная компьютерщица, – легко соврала Варя.

– Как твоя жизнь сложилась?

– Обычно, – выдохнула девушка заученную легенду. – Окончила МГУ, факультет вычислительной математики и кибернетики, пошла работать в компьютерную фирму, так в ней и служу.

– Замужем? Есть ли дети?

– Детей нет пока. Муж формально тоже не значится, но мы встречаемся. Точнее, живем с одним человеком. – Распространяться о Данилове, а тем более говорить, что он здесь, в Таллине, и знакомить ее с ним она не собиралась.

– А бабушка?

– Скончалась, – вздохнула Варя. – В двенадцатом году, в возрасте девяноста двух лет. Тихо, во сне.

– Прекрасная была старушка.

– Спасибо. Я ее тоже очень любила. А вы? Как все-таки оказались здесь, в Эстонии? – Варю судьба Огнёвой особо не волновала, но надо было проявить вежливую заинтересованность.

– Да я ведь сама отсюда! Изначально мои родители после войны в Таллин распределение получили. Здесь и прожили всю жизнь. Я в шестьдесят седьмом в Москву поступать уехала. Потом распределилась в институт, к твоему отцу, получила подмосковную прописку, вышла замуж, все такое. Потом Союз развалился, и институт наш тоже, а муж мой тогдашний умер. Я захотела было к родителям вернуться, а шалишь, загранпаспорт мне не давали, пока десять лет секретной подписки не истечет. В конце концов срок вышел, и, как пожаловали мне загранник, я сюда приехала. В России меня ничто не держало, кроме «двушки» в хрущобе. А тут успела и родителей на старости лет обиходить, и похоронить, и снова жизнь свою устроить. Хотя мой второй муж совсем не эстонец – тоже русак отпетый, хоть и с паспортом Евросоюза. Сейчас на даче сидит и тарелку телевизионную себе вытребовал поставить, чтобы русские передачи смотреть… Ладно, хватит обо мне. Ты спрашивай, что хотела.

– Скажите, ведь институт, где мама с отцом работали, был секретным, подчиненным Минобороне? – спросила Варя то, что и так знала, – надо было подобраться к интересующей ее теме.

– Да, но срок давности тех секретов вышел. Моя подписка о неразглашении тоже. Поэтому спрашивай, Варвара Игоревна, что тебя интересует.

– А вы лично чем в институте занимались?

– Занимались мы, Варечка, очень интересными вещами. Я не совсем в курсе, что творили другие отделы, – у нас не поощрялась лишняя болтовня. Но моя тема заключалась в изучении глубинного психологического воздействия на человека, как на отдельно взятого индивидуума, так и на большие массы людей. Мы добивались следующего: как заразить человека какой-то идеей? Как внушить ее целой толпе или всей стране? Как сделать их поборниками и деятельными сторонниками некой мысли? Как заставить считать ее своей, любимой, выношенной?

– И что же? Получалось?

– Представь себе!

– Но то, о чем вы говорите, обычная пропаганда? Или пиар, реклама? Что тут можно изучать вообще? И что тут особо секретного может быть?

– Э, Варечка, не скажи!

По ходу разговора они вдвоем, рука об руку, обогнули здание музея. Навстречу им смотреть диковинные памятники шествовала семья с девочкой лет десяти.

Данилов мирно сидел за столиком уличного кафе, раскинутого перед фасадом музея. Перед ним стояла кружка с кофе. Кононова сделала ему неприметный знак: мол, у меня все нормально.

– И как? – переспросила Варя. – Вы что-то открыли в этой сфере?

– У нас большие успехи имелись, по части фоно-семантического анализа. Грубо говоря, в смысле воздействия текста и визуальных образов на подсознание человека. Ты, наверное, и сама обращала внимание: иные страницы читаешь или телепередачу смотришь, а оттуда льется свет, любовь или умиротворение. Но чаще как раз, увы, наоборот: с экрана исходит агрессия, страх, гнев, тревога, отвращение. Мы, Варечка, тогда целую компьютерную программу создали. Ставили задачу: вызвать в реципиенте страх, или агрессию, или любовь. Какие слова и образы следует использовать? В каком порядке? Писали те слова, подбирали те картинки. И добивались результата: гарантированно внушали потребителю нужные чувства. Ну как гарантированно? С эффективностью семьдесят пять – восемьдесят процентов.

– И что? Эти исследования так и остались втуне? Закрылся институт после гибели моего отца и наработки погибли?

Женщина вздохнула. Они спустились по ступенькам у фасада музея и вышли на залитую осенним солнцем набережную. Варя заметила, что Данилов не спеша последовал за ними.

– Я ведь за нашим, российским телевидением отсюда слежу, – проговорила Огнёва. Варя отметила про себя, что она назвала ТВ из Москвы «нашим». – И судя по нему, да и по другим средствам массовой информации, те давние наработки института вовсю используются.

– Как это может быть? Ведь институт, насколько я знаю, закрыли и архив его уничтожили.

– Работал у нас такой сотрудник, Петя Акимов. В последнее время перед гибелью твоих родителей был он подполковником и заместителем Игоря Павловича. Так вот, сразу после закрытия института он и еще пара человек ушли в частный бизнес. Стали работать в фирме «ННН» – помнишь, которая обещала россиянам тысячу процентов годовых.

– Та самая пирамида? Где в рекламе Вася Ласточкин жене то сапоги, то шубу покупал? А потом на дивиденды в Америку ездил?

– Во-во! Насколько я знаю, всю эту рекламу Петя Акимов окормлял. Использовал секретные наработки нашего института. Оттого и настолько сногсшибательным эффект оказался.

Они вернулись на набережную и по пешеходной дорожке не спеша двигались в сторону от центра города, по направлению к Пирите – району и яхтенному порту, построенному к Олимпиаде восьмидесятого года.

Варя вспомнила последний разговор отца с матерью на даче, который Данилову удалось высветить в ее памяти. Кто-то предлагал родителям большие деньги, миллион долларов, за секретные разработки института. Они, судя по всему, отказались их продавать, и тогда… И тогда злодеи их убили? А потом, значит, сумели сговориться с Петром Акимовым? Может, это он постарался родителей умертвить? Или его приближенные?

Она спросила:

– А что с этим Акимовым дальше сталось? Он сейчас жив?

– Нет, Варечка. Его убили. Давно. В сентябре девяносто четвертого, когда пирамида «ННН» грохнулась. Как водилось тогда, застрелили наемные киллеры. Их поймали потом, они сели, но заказчика своего не выдали. Но дело-то Акимова живет!

– Что вы имеете в виду?

По залитой солнцем пешеходной тропе вдоль автодороги они приближались к Пирите. В бухте, огражденной от моря двумя далеко выдающимися молами, замерли на приколе десятки маленьких яхт. Марину венчали олимпийские кольца и полузабытый символ московской Олимпиады в виде стилизованной столичной высотки.

Огнёва помедлила, произнесла раздумчиво:

– Как воздействует текст и визуальный образ – это цветочки. Мы тогда, в восьмидесятых и начальных девяностых, другие способы психвоздействия изучали и немало продвинулись. Сейчас, как мне кажется, наша российская пропаганда успешно те наши наработки взяла на вооружение.

– Что именно? – вопросила заинтригованная Варвара.

– Мы тогда открыли, например, что особенно сильный эффект от пропаганды достигается, когда ее потребители заражены определенным вирусом, типа гриппа.

– Вроде ковида? – ахнула Кононова.

– Именно. Плюс к тому воздействие суггестии возрастает, если потребителей облучать электромагнитным полем определенной частоты. Тогда, в начале девяностых, как ты понимаешь, в массовом масштабе применить эти наработки было никак невозможно. Но мы брали группу испытуемых – добровольцев, как правило курсантов военных училищ, и заражали их разными типами гриппоподобных вирусов. Не опасными, конечно, не смертельными. Вдобавок воздействовали на них электромагнитными полями. В подобной комбинации эффективность пропагандистского воздействия просто зашкаливала. Однако, как ты понимаешь, в начале девяностых проблематично было и с электромагнитным излучением, а с вирусом – тем более. А сейчас все сложилось. И вирус необходимый появился, и вышки сотовой связи повсеместно раскинуты.

– Вы полагаете, они так на нас влияют? – усомнилась Варя.

– А как иначе объяснить?

Варя неприметно обернулась. Данилов шел за ними следом на расстоянии метров ста: индифферентно, спокойно, расслабленно.

Можно было верить Огнёвой или нет – все равно никаких доказательств не существовало и быть не могло. Варя приехала не за этими откровениями, а за наводкой: мог ли кто из отцовского института способствовать гибели родителей? Она повернула разговор.

– А мог тот самый Акимов, чтобы ноу-хау прикарманить и в компанию «ННН» его продать, поспособствовать, чтобы моих родителей убили?

– Мотив у него имелся, что говорить… Но ведь, Варечка, насколько я знаю, никаких следов внешнего воздействия на твоего отца, который за рулем в тот ужасный день был, не нашлось. В него никто не стрелял, его никто не травил. И сердце, и мозг оказались в порядке.

– Но я помню, со дня похорон врезалось… Вы, кажется, Ольга Васильевна, на поминках тогда сказали: «Теперь с вами чай пить надо остерегаться» – или что-то вроде этого?

– Ой, вот ты о чем… Памятливая… То были просто домыслы, подогретые спиртным… Но, с другой стороны, служили у нас в институте мутные люди, и как раз их в день аварии твой отец к себе вызывал, чай с ними распивал…

– Вы намекаете, они?.. Что они могли сделать?

– Ах, что я буду свои подозрения тебе сгружать! Тем более одного из них теперь больше нет на свете, а второй – богатей, олигарх. И лицо, как говорится, приближенное к императору…

– Кто же это?

Не отвечая напрямую на вопрос, собеседница проговорила:

– Где-то во второй половине восьмидесятых в нашем институте стали исследовать тему: как перепрограммировать человека, чтобы лишить его понимания добра и зла; избавить от того, что гитлеровцы называли «химерой совести»; превратить в послушного аморального робота…

Варя чуть не кивнула: мол, знаю из отцовских записок, – но сдержала себя и переспросила:

– И как? Вы производили эти опыты?

– Да, несмотря на то что твой отец изначально был категорически против. Но потом на него из Минобороны надавили, и он все-таки согласился провести исследования… Но я бы не сказала, что они увенчались успехом: в конце концов их прикрыли, но кое-какие результаты мы получили.

– А именно?

После мола и марины они дошли по берегу до огромного жилого комплекса в виде буквы «П», с панорамными окнами до пола, глядящими на море, песчаный берег и сосны.

– Твой отец, Варя, настоял, что испытуемых по этому проекту нельзя использовать втемную. Брали только добровольцев и каждому подробно разъясняли возможные последствия эксперимента. Взяли двенадцать человек, по-моему, и еще двенадцать в контрольную группу. Однако в итоге эксперимент не удался. Почти не удался. Практически ни у кого из подопытных не удалось вызвать устойчивые и долговременные изменения в морально-этической физиономии. Только у двоих. Зато у них – и это стало совершеннейшей неожиданностью! – помимо того, что исчезла совесть и смешались понятия о добре и зле, вдобавок появились свойства, которые мы практически тщетно вызывали в течение многих лет у испытуемых по другой программе. А именно: оба этих типа мало того что лишились морали – обрели отчетливые и сильные экстрасенсорные способности, можешь себе представить!

Миновав жилой комплекс, они углубились в сосновую рощу на берегу. Деревья в песке под воздействием балтийских ветров выросли с причудливыми изгибами. Мимо них вилась асфальтовая тропинка. То и дело собеседниц обгоняли велосипедисты, самокатчики или бегуны. Один даже на лыжероллерах пронесся.

Данилов не спеша шел следом.

Солнце блистало на боках покачивающегося моря.

– Этих двоих, – продолжила Огнёва, – твой, Варя, отец очень мудро решил держать при себе. Не выпускать в большой мир. Он дал им синекуру: хорошие должности и зарплаты в институте, исподволь изучал их, а рабочей отдачи не требовал. В конце концов они ему и отплатили… Только, – спохватилась дама, – это все мои домыслы, у меня нет абсолютно никаких фактов, только ощущения и подозрения…

– Говорите! – воскликнула Варя.

– Мне кажется, они снюхались тогда с Акимовым и ради того, чтобы получить огромные миллионы на сотрудничестве с фирмой «ННН», пошли на преступление. Могли как-то воздействовать на твоего отца с тем, чтобы он в тот вечер потерял управление над автомобилем и разбился… Факт остается фактом: именно с ними двумя твой отец и впрямь пил чай перед тем, как с Леночкой сесть в «Волгу» и отправиться в тот роковой для себя путь. А теперь… Акимов-то, как я говорила, который был их «лицом», погиб. Второй тоже расстался с жизнью – давно и при загадочных обстоятельствах. А третий у вас там, в России, трудится на самых видных постах. Мультимиллионер, а может, миллиардер. Глава мощной финансовой группы.

– Кто он?! – вскричала девушка. – Скажите имя!

– Первый из тех, с кем твой папа в тот вечер чай пил, звался Ставроевым Викентием Феликсовичем. Он погиб, довольно скоро, в девяносто пятом. А второй живет и процветает. И звать его Козлов Иван Степанович.

– Как?! Козлов? – выкрикнула Варя.

Ей показалось, что земля уходит из-под ног.

В то же самое время.

Полковник Петренко. Москва

Разумеется, полномочий полковника Петренко хватало, чтобы установить наблюдение за своей бывшей подчиненной. И никому в этом факте не отчитываться. Равно как и о результатах своего наблюдения.

Однако данные, к сожалению, поступали к нему не в режиме реального времени, а с опозданием.

Он знал, что Кононова через мессенджер контактировала с бывшей сотрудницей ИППИ Ольгой Васильевной Огнёвой, теперь проживающей в Эстонии.

А вчера она в 17.35 вместе со своим партнером Даниловым пересекла российско-эстонскую границу через погранпереход Ивангород – Нарва.

«Что ж, – подумалось полковнику, – это даже к лучшему, если она обо всем узнает сама».

* * *

– Лешенька, поедем поскорей домой!

Из гостиницы они перед встречей с Огнёвой выписались.

Все, что Варя хотела узнать, она у нее выспросила.

Прогулка заняла в общей сложности почти четыре часа. Они прошлись по сосновому бору в Пирите, а потом вернулись в район памятника «Русалка» и Кадриорга. Данилов, как верный паж или сыскарь, сопровождал их все дорогу незамеченным.

– Разве разумно ехать на ночь глядя? – усомнился партнер.

– Нам здесь нечего больше делать.

– Давай хоть пообедаем на дорожку.

Есть Варе не хотелось, но она согласилась перекусить. Мужчины – рабы желудка, они, если голодны, совершенно ни к чему не пригодны. Поэтому они зарулили в первое попавшееся кафе под именем «Менестрель» в новом стильном районе на берегу. Взяли по котелку мидий в сливочном соусе, сели на улице, под ласковым балтийским солнышком. Наверное, было вкусно, но Варя, пребывая в глубокой задумчивости, этого не чувствовала.

Рассчитались наличными евро – как и везде на территории Евросоюза, здесь никакие русские кредитки не действовали. Погрузились в машину.

Данилов сел за руль.

С солнечной набережной они свернули вглубь города. За окном потянулись многоэтажки Ласнамяэ – точь-в-точь наше Бескудниково или Вешняки – Владыкино.

Вскоре они снова выехали на шоссе, ведущее к Нарве/Ивангороду.

«Это хорошо, – подумала Варя, – что мы с Даниловым сейчас в дороге, вдвоем, в машине. Именно так психологи советуют разговаривать о важном. От беседы в салоне авто не спрячешься, не убежишь, не грохнешь дверью».

Она набрала побольше воздуха.

– Знаешь, Лешенька, я давно хотела тебе рассказать… Да все не решалась… А вот теперь время пришло. Отступать мне некуда.

Варя. 21 год назад

Варя мысленно перенеслась в то время, когда она, молодой офицер, лейтенант, познакомилась с Даниловым. Тогда он не был ее возлюбленным, а совсем наоборот – объектом разработки. То есть, по сути, противником или даже врагом.

Она ясно помнила жаркий апрельский день, когда она, без году неделя в КОМКОНе, вдруг обратила внимание, просматривая сводки (тем своим достижением она до сих пор гордилась): в московском дворе по адресу Металлозаводская, дом шесть, вдруг безо всяких видимых причин возгорелась береза. А потом в том самом дворе сорвалась с ручника и передачи старая советская машина Армена Маркаряна (она до сих пор помнила имя!), поехала на ровном месте и сшибла детскую коляску, нанеся тяжелые травмы находившейся в ней девочке.

А затем абсолютно все жители вышеупомянутого дома впали в подобие летаргического сна, из которого вышли лишь через сутки.

Кто-то (кажется, покойный опер из петренковского отдела Вася Буслаев) выдвинул завиральную на первый взгляд гипотезу: проживает, дескать, в сем доме по адресу Металлозаводская, шесть, молодой автор по имени Леша Данилов. И он пишет такие рассказы, которые потом сбываются.

Варвара (даром, что ли, факультет ВМК окончила!) проникла в комп вышеуказанного молодого человека. Обнаружила там несколько файлов в директории «Роман», обыкновенное вроде бы произведение масс-культа, но в нем словно по касательной проявлялись все случившиеся вокруг дома на Металлозаводской вещи: в романе бандитскую машину поджигали и толкали к пропасти, она падала, и от нее загоралось дерево; героев опаивали снотворным, и они засыпали в гостинице… Притом все файлы создавались и, главное, даже завершалась над ними работа раньше, чем столь загадочные дела происходили в действительности[9].

Тогда Петренко велел Варе пробить издательство, которое заключило с молодым человеком контракт на роман.

– Сгоняй-ка, Варя, отыщи того издателя, который Данилову произведение заказал. Прощупай его, прокачай. Может, в нем все дело?

Версия была далеко не приоритетная, проходная. Варвара это тогда сразу поняла – даром что была сотрудником молодым, можно сказать, зеленым и начинающим. Если б версия была в приоритете, ее в одиночку разрабатывать не отправили бы. Послали кого поопытней, да не соло, а непременно с напарником, для подстраховки.

А она потащилась одна.

Отправилась на своей машине. Припарковалась на Тверской. Помнила до сих пор, что сбежала от парковщика: тогда официальных паркингов не было, но в центровых местах тусовались ребята в черных тужурках, то ли кем-то уполномоченные и назначенные, то ли ухари, себе в карман денежку сшибающие. Если хотел оставить авто, а он тебя засекал, то лупил денег согласно собственным аппетитам, обычно десятку в час – что составляло два десятилетия назад изрядную сумму. И вот Варя «шестерку» свою на Тверской бросила, а сама быстро-быстро, пока парковщик не заметил и не нагрянул, заперла лимузин и проворно ускакала вглубь улицы, к Столешникову.

Тогда жара стояла, хоть и апрель, а раскочегарилась весна градусов до двадцати пяти, Варя была в летнем сарафане и босоножках. Несерьезный, летний, пляжный вид.

И пока спускалась по Столешникову переулку к офису, где вроде бы значилась штаб-квартира издательства, что заказало молодому автору авантюрный роман, произошла у нее та судьбоносная встреча, которая навсегда перевернула ее жизнь.

Потом она не раз и не два спрашивала себя: да как она вообще могла?! Практически с ходу, забыв достоинство и гордость? Зачем вообще принимала его ухаживания?!

Но, во-первых, не так уж с ходу. А во-вторых… Ее оправдывало лишь одно: она мгновенно, неудержимо влюбилась. Впала в любовь – как в обморок, в болезнь, в приступ.

Но началось все, когда он, поспешая навстречу по Столешникам вверх к Тверской, довольно внушительно задел ее плечом – настолько сильно, что Варя нет, не упала, девушка она была мощная, высокая, крепкая и плечистая, но отшатнулась, ойкнула, почувствовала боль в плече и воскликнула: «Вот медведь!» А мужик, который ее толкнул, остановился и с чувством глубочайшего раскаяния воскликнул: «Ах, мадемуазель! Простите меня, ради всего святого!»

Да, сцена запомнилась на всю жизнь, потому что диалог звучал для столицы начала двадцать первого века нетипично: и ее вырвавшееся старорежимное «Медведь!», и его «Мадмуазель!» и «Ради всего святого!».

А потом он глубоко, в пояс, поклонился ей – но это выглядело не шутовски, а искренне:

– Что мне сделать, прекрасная девушка, чтобы вы простили меня?

Разумеется, она исподволь оглядела незнакомца и мгновенно составила о нем впечатление. Поняла, что он если не богат, то хорошо обеспечен: часы, дорогие желтые туфли, льняной летний костюм. Не настолько молод, как тогдашняя Варя, лет за тридцать, и голова слегка начала лысеть. Вдобавок он хорошо образован, мил, красив – и, возможно, чужестранец: хоть и правильно говорит по-русски, но с легким странным акцентом, будто не на родном языке. «Прекрасная девушка», к примеру, – так никто, кажется, не выражается?

Но, разумеется, она совершенно не настроена была знакомиться на улице. Не так воспитана покойной мамой и бабушкой. Да и занята – спешила выполнять задание Петренко.

– Ничего мне от вас не надо, – с оттенком досады бросила она – возможно, это прозвучало чрезмерно в сравнении с масштабами их столкновения.

– Я готов угостить вас лучшими блюдами и питием мира! – воскликнул мужчина, в его глазах блистали лукавые чертики, а язык по-прежнему звучал чужеродно, как иностранный.

– Нет-нет, оставьте, я спешу, – скороговоркой повторила Варя и, не глядя на приставалу, продолжила путь вниз по Столешникову.

– Девушка, одна минута! Вы теряете очень много! – призывно выкрикнул вслед мужчина. Он по-прежнему странно, по-иноземному выговаривал слова. Варя не обернулась, а только прибавила шаг. А он все-таки не стал преследовать.

В ту пору уличные приставалы ей прохода не давали, по несколько раз в день подкатывали. Особенно гости с юга старались, привлеченные ее статями. Тогда, на последних курсах вуза и в первый год службы, наблюдался самый пик озабоченных, мечтавших дорваться до прекрасного Вариного тела. Потом ряды их скукожились – но не потому, что она хуже выглядеть стала, совсем наоборот. Просто выучилась отшивать тех, кто мечтал отведать клубнички, на самых дальних подступах. Карьера оперативного работника засекреченной спецслужбы тому немало поспособствовала. Как говорилось в те годы: «Я матом не ругаюсь, я матом смотрю».

Но в тот самый раз – хорошо это помнила – оттого, что знакомство вдруг оборвалось, не успев начаться, она почувствовала легкую досаду – будто что-то упустила, словно та случайная встреча могла стать перспективной или даже судьбоносной.

Сейчас, два десятилетия спустя, в машине, едущей со строго дозволенной скоростью по пустынной трассе Таллин – Нарва, рассказывая Данилову о случившемся, Варя не упомянула тогдашнее свое вдруг вспыхнувшее разочарование тем, что они, не познакомившись, так с тем мужчиной и разошлись.

А потом она нашла искомый дом номер восемь по Большой Дмитровке, где располагалось издательство со странным именем «Первая печать». Там вовсю шел ремонт. В обычном подъезде старомосковского доходного дома половина квартир оказалась распахнута настежь, все было усыпано известкой, звенели болгарки, раздавались гортанные выкрики иностранных рабочих.

– Куклу без ноги там видела? – переспросил Данилов, не отрываясь от дороги.

– Н-нет, – отвечала Варя, – не припомню.

– А при мне валялась, – вздохнул возлюбленный.

Нужная дверь на четвертом этаже оказалась наглухо закрытой: внушительная, очевидно стальная, обитая дерматином. Рядом видеокамера и кнопка домофона. Варя подергала ручку – закрыто. Нажала кнопку звонка – где-то в глубине квартиры раздалось пулюлюканье. Раз, другой, третий – никакого отзыва.

Что оставалось делать Варе? В тот день издательство «Первая печать», заказавшее юному автору Данилову криминально-мистический роман, числилось лишь одной из многочисленных версий – далеко не приоритетной.

Соседняя дверь – всего на площадке было две квартиры, как принято в барских дореволюционных домах – тоже оказалась ухожена и заперта. И за нею никто не отвечал на призывные гудки домофона. Варя спустилась на площадку ниже и выглянула сквозь окно, немытое со времен Советского Союза: пустынный двор, загаженный строительным мусором и ремонтом.

«Отрицательный результат – тоже результат, – помнится, подумала она тогда и пошла прочь. – Наверное, надо будет приехать снова».

После визита в ремонтируемый дом босые пальцы ног оказались в белой пыли. Варя достала платок, послюнила его и стерла известку, а затем через подворотню вышла на Большую Дмитровку.

Когда вернулась на Тверскую к своей машине, ее ждал неприятный сюрприз. Милая ее «шестерочка», в просторечии именуемая «бежкой», напрочь отказалась заводиться. Аккумулятор вроде бы не сел – лихо крутил стартер, но зажигание не схватывалось, мотор немедленно глох. Раз, другой, третий попробовала Варя – все без толку. Вышла из-за руля, беспомощно открыла капот. Она не боялась ковыряться в автомобильном железе, папа, слава богу, кое-чему научил – но ничего подобного ее «тачила» раньше не вытворяла, и девушка понятия не имела, в чем загвоздка. Что барахлит – карбюратор? Трамблер? Свечи?

И тут рядом прозвучал знакомый голос:

– Какая радостная встреча! Это снова вы!

Она подняла глаза от движка: подле стоял давешний приставала, смотрел на нее снизу вверх, слегка улыбаясь. В руках – пакет с логотипом книжного магазина «Москва».

– Вот, купил невзначай, – пояснил он, хоть Варя его ни о чем не спрашивала. – Эдогава Рампо, «Демоны луны».

Последние слова прозвучали набором ничего не значащих звуков, для Кононовой книги всегда имели сугубо утилитарное значение: предназначались для учебы или работы. Мужчина счел нужным вытащить томик и показать обложку, а заодно продемонстрировать свою образованность:

– Этот прозаик, как утверждается, основоположник японского криминального жанра. Но мы не о том ведем разговор! Позвольте помочь вам.

От мужчины приятно пахло дорогим парфюмом. Сейчас, когда она увидела его во второй раз, ворохнулась к нему очевидная приязнь.

– А вы не только в книгах, но и в машинах разбираетесь? – улыбнулась она.

– Какой же мужчина, рожденный в Советском Союзе, не умеет разбираться в машинах! – решительно проговорил он.

Руки его меж тем не имели ни малейшего сходства с кистями автослесаря: их венчали длинные, тонкие, нервные пальцы скрипача или пианиста-виртуоза.

– Садитесь за баранку! – скомандовал незнакомец. – И откройте оконца, буду говорить, что делать!

Варя послушалась. Мужчина зачем-то обошел авто по периметру и сделал то, что порой творила она сама, когда любимая «бежка» вдруг капризничала: попинал по очереди все колеса. Потом нырнул под капот, махнул ей рукой: заводи, мол! Она повернула ключ. Дрррыть, проскрипел мотор, а потом вдруг схватился, заработал! Завибрировал тихо и чисто: тух-тух-тух-тух! Она радостно подбавила газу. Движок заревел. Прогазовала еще и еще. Ее «бежка», вечная ей память, любила сильную руку, перегазовку и высокие обороты.

Тут к ним подскочил парковщик в черной тужурке, обратился к мужчине:

– Оплачиваем парковочку, пожалуйста. – Поябедничал: – Девушка здесь более часа стоит и не платила.

Не торгуясь и не глядя, неизвестный гражданин отдал вымогателю двадцать рублей. Служитель спрятал два червонца в карман и радостно отвалил.

– А ну, заглушите! – скомандовал мужчина.

Варя послушно выключила зажигание.

– Заведите по новой! – повелел он.

И «шестерочка» снова завелась, затарахтела.

– Я потом сообразила, – пояснила Варя, сидя рядом с Даниловым в иномарке, мчащейся по дороге из Таллина в Нарву, – что, конечно, встретились мы с ним второй раз совсем не случайно, как и в первый, впрочем. Он какую-то хитрость применил, чтобы мое авто испортить, а потом «починить»: к примеру, тряпкой выхлопную трубу заткнул. Или он и впрямь колдун.

А тогда, двадцать лет назад, она вылезла из-за руля «бежки», чтобы не выглядеть невежливой и оказаться на прощание с помощником лицом к лицу. «Можно и телефончик ему дать», – промелькнуло.

– Спасибо, – пробормотала Варя.

Незнакомец отвечал весело:

– Как говорят русские люди, спасибо в стакан не разольешь, – опять он уснастил речь народным присловьем, однако оно в его устах прозвучало неестественно, будто был он иностранцем, хотя и говорил без малейшего акцента.

– Хотите получить на бутылку? – сказала Варя почти намеренно оскорбительно: где, спрашивается, такой рафинированный дядька – в желтых штиблетах, с дорогим парфюмом и японским прозаиком под мышкой, и где бутылка?!

– Ах, что там бутылка! Я бы не отказался в знак благодарности, когда бы вы, моя дорогая незнакомая барышня, доставили меня до моего дома. Вы не волнуйтесь, – сразу оговорился он, – я размещаюсь не в Бескудникове или Новых Черемушках, а в определенной близости отсюда, на Пионерских прудах, или, иначе, на Патриарших.

Варя прикинула: никакой угрозы или агрессии от мужика не исходит. Даже если он вдруг сойдет с ума и начнет приставать, она сумеет с ним совладать. Около шести вечера, на улицах полно народу, ярко светит весеннее солнце. Рабочий день, почитай, закончен, она не собиралась сегодня на службу возвращаться – с Петренко согласовала, что после издательства свободна.

– Ладно, поехали, – согласилась Варя. – Куда вам конкретно?

– Я покажу маршрут.

Он забросил на заднее сиденье пакет с японским как-его-бишь-там основоположником детектива, а сам уселся на пассажирское сиденье с нею рядом. И немедленно начал девушку-водителя убалтывать. То есть тогда она, конечно, краем сознания это понимала: расслабляет, уговаривает! Однако ничего лишнего незнакомец не позволял: никаких нескромных намеков или приставаний, касаний руки или троганий коленки – просто интересный, веселый, ироничный рассказ о самом себе.

– Зовут меня, разрешите представиться, очень по-русски, Иваном. Но как только меня не именовали, особенно в последние времена! В Англии почему-то кликали Йеном, в Скандинавии и Польше – Яном, в Болгарии – Ванчо, в Греции – Иоанном. Но больше всего осталось по моему сердцу, как кликала меня покойная матушка: Ванечкой. Можете и вы так называть.

– Вы путешественник? – спросила Варя, ведь надо было поддерживать разговор.

– Я заработал определенное количество денег – здесь, в России, а потом мне удалось благополучно отойти от дел и начать наслаждаться повседневностью. После этого, как поют в старой советской песне… – И он натурально запел, голос его оказался бархатистым баритоном, довольно неплохим и точным. – «Я менял города, я менял имена. Надышался я пылью далеких дорог, был я смел и удачлив, а счастья не знал! И носило меня, как осенний листок!»[10] – пропел он с кабацким надрывом и одновременно как бы этот ресторанный надрыв пародируя. А потом оборвал себя и проговорил серьезно: – Я вернулся на Русь святую, но не потому, что по родным черно-белым березкам соскучился, и не затем, чтобы еще немного миллионов заработать. Стало слегка томительно, не хватает общества. Но почему я все говорю о себе, это невежливо! А кто вы, прекрасная незнакомка?

Варя честно отбарабанила свою легенду, которая на девяносто процентов, кроме работы, была правдой: окончила в этом году вуз, тружусь в компьютерной фирме «Ритм-21».

Они тем временем кружили по центру, повинуясь точным и своевременным командам Ивана: долетели по Тверской до гостиницы «Минск», тогда еще не снесенной, свернули направо в Дегтярный переулок, потом вернулись на Дмитровку, поехали к центру и у Ленкома повернули направо. Затем пересекли Тверскую у Пушкина и по Большой Бронной мимо «Макдоналдса» углубились в переулки Патриарших. Потом седок воскликнул:

– А вот смотрите, прекрасное местечко, паркуемся!

И Варя послушалась его: все-таки незнакомец, она тогда начала это чувствовать, обладал даром убеждения, очевидной гипнотической силой.

В ту пору парковка на Патриарших не стоила диких четырехсот пятидесяти рублей в час – да она, в отличие от Тверской, нисколько там не стоила, и никакие парковщики там не крутились. Потому местечко здесь ценилось и принадлежало тому, кто успел да и съел. В данном случае – Варе.

Она немного обалдела от дороги и постоянного монолога нового знакомца, поэтому под конец перестала разбирать, где они находятся. А когда остановилась, с удивлением увидала, что это тот самый перекресток Спиридоньевского переулка и Малой Бронной, где находится кафе «Тривия», в котором не так давно, в феврале, официант вручил ей письмо от Петренко.

– В знак бесконечной благодарности, – продолжал трещать попутчик, – за то, что вы потратили столь изрядное количество времени на довоз моей скромной персоны к месту жительства, я буду счастлив угостить вас обедом в лежащем поблизости отсюда кафе.

– Это где? В «Тривии», что ли? – фыркнула Варя. У нее будто временно ослабела воля, и после того, как она за рулем покорно слушалась, когда человек рядом говорил ей, куда ехать, ей словно захотелось и дальше подчиняться ему.

– О, вы знаете местные точки общественного питания! – воскликнул Иван. – И это делает вам честь! Но нет, я бы имел смелость пригласить вас в другое, более достойное заведение! Идемте!

Он выскочил из машины, быстро переместился к водительской дверце, с поклоном распахнул ее и подал руку. Варя взглянула на себя в зеркало, поправила прическу, опустила шпенек, запирающий дверцу пассажира. Спутник все ждал ее в полупоклоне. Она взяла с заднего сиденья сумочку и только тогда царственно вышла, словно не из «шестерки»-«Жигулей», а из «Мерседеса».

И дальше, вплоть до самого столика, Иван пальцем не прикоснулся, но вел себя с нею так, словно она была королевой: предупредительно распахивал двери, любезно указывал путь.

Заведение находилось наискосок от «Тривии», Варя о нем знала, но никогда не бывала: слишком пафосно и дорого.

«Подумаешь, обед, – подумала она в тот момент, – это ничего не значит. Денег у мужчины, видно, куры не клюют, почему бы не воспользоваться любезным приглашением? В конце концов, я ему услугу оказала, к дому довезла».

Она не стала задумываться, что пешком от Тверской до Патриарших, пожалуй, дойти быстрее, чем петлять в односторонних переулках – но тогдашний спутник, похоже, сумел сильно ослабить ее волю, поэтому Варя продолжала слушаться его и не подозревала подвоха.

Метрдотель встречал их словно дорогих гостей – самого Ивана он, похоже, хорошо знал и приветствовал как родного. То же самое и официант – им опять-таки оказался мужчина: средних лет, величавый, в бабочке и нитяных перчатках. Он подобострастно наклонился к ее спутнику – тот прошептал ему пару слов, услужающий поклонился и исчез.

В ресторане столики оказались покрыты белоснежными скатертями, кресла удобно обнимали тело и наигрывала мягкая музыка. Посетителей было раз-два и обчелся, сидели в отдалении две величественные богатые парочки.

– Глубокочтимая Варя, – проговорил мужчина, – я взял на себя смелость и заказал те яства и напитки, которые, как представляется по моему скромному мнению, должны особенно угодить вам. Если вдруг я опростоволосился со своим выбором, прошу нисколько не стесняться и говорить мне, мы немедленно исправим любое досадное упущение.

Но еда и питье, заказанные Иваном, оказались очень вкусными – сейчас, двадцать лет спустя, она не помнила, что именно они ели, лишь то, что пили белое сухое, кажется французское. И, помнится, Варя подумала тогда, что ничего вкусней и слаще она в своей жизни до сих пор не ела, разве что в раннем детстве, когда родители водили ее однажды в ресторан «Берлин». И вино – она никогда не думала, что обычное сухое может быть таким вкусным: совсем не кислым и не терпким, а сладким, словно нектар, и приятно пьяным.

«Плевать, – решила, помнится, она, – брошу здесь машину, вернусь домой на метро».

Она как-то разом в один день сумела нарушить все свои принципы и заповеди, которые не успела ей довнушить покойная мама и потом неоднократно впаривала бабушка: усадила в собственную машину мужчину-незнакомца – ошибка номер раз! Согласилась разделить с ним трапезу – два; пила спиртное – три… А потом, потом!.. Варя ведь знала правило «третьего дринка», была далеко не юной лохушкой, падкой на рестораны и дармовое угощение, да и знать не знала до сегодняшнего утра этого мужика! Почему же она согласилась так далеко зайти с ним? Почему смеялась его шуткам? Не отбросила гневно руку, когда он приобнял ее за талию, выходя из ресторана? Почему дала себя поцеловать в лифте, который медленно, щелкая на этажах, полз вверх в его доме на Патриарших? Да почему вообще оказалась с ним в том лифте?! И в той квартире?! Позор, позор, стыд на ее юную, двадцатиоднолетнюю голову!

Но вот то, что она никогда не расскажет Алексею, – Иван был у нее не первым, но он оказался очень опытным любовником, знал, на какие точки и кнопочки надо нажимать, какие зоны в ее теле и сознании активировать. И поэтому ей было так хорошо, как никогда до – и, наверное, лишь несколько раз, с Даниловым, после. Она в тот вечер словно унеслась куда-то в пьяной, одновременно ледяной и очень жаркой метели. И счастье на нее накатывало, охватывало, взрывалось внутри не раз и не два, а словно бесконечным салютом, разнообразным по силе и интенсивности огня и цвета.

Потом она забылась на несколько минут глубочайшим освежающим сном, а когда очнулась, спохватилась: половина одиннадцатого вечера! Бабушка волнуется!

Но Иван оказался тут как тут, рядом, и был настолько мил, так уговаривал ее остаться: «Я покажу тебе квартиру и коллекцию картин, у меня есть для тебя новое угощение. Затопим камин», – и она растеклась и пошла у него на поводу. Позвонила бабушке, наврала, что она сегодня с Веркой, у нее дома (что недалеко от истины, ведь подруга жила поблизости, на Патриках, в коммуналке).

Квартира у незнакомца и впрямь оказалась огромной, барской – наверное, стоила миллионы. Шесть, кажется, комнат – если она правильно посчитала, высокие окна с видом на Патриарший пруд, юная зелень тополей под окнами. Картины, о которых хозяин небрежно говорил: «Это Гриша Брускин… Это Зверев… Кабаков…» Но современные опусы особенного впечатления на нее не произвели – в отличие от огромного полотна, в углу которого было намалевано неизвестное Варе имя: Шишигин. Сама картина представляла собой наглухо загрунтованный черным холст, из которого то здесь, то там били огненно-красные фонтаны огня. А в центре композиции из черноты и гибельных фонтанов проступала радостно ухмыляющаяся маска рогатого чудовища, то ли дьявола, то ли антихриста.

– Вещь называется «Апокалипсис», – пояснил хозяин. – Производит впечатление?

– Ужасное! – Варя со страхом передернула плечами.

– Автор, видать, подобного эффекта и добивался, – усмехнулся Иван. – Но не будем концентрироваться на негативном. Лучше растопим камин.

И в самом деле, так удивительно в московской квартире, в самом центре первопрестольной, в гостиной обнаружить камин, и он будто ждал их обоих, со своими аккуратно сложенными березовыми дровами. Хозяин растопил очаг с первой спички, весело загудел дымок, затрещали полешки. А подле огня распростерта оказалась медвежья шкура, и Иван пригласил Варю на нее присесть, а через минуту явился с ведерком со льдом и блюдом свежей клубники. Из ледяного ведерка высовывалась «Вдова Клико», немедленно явились хрустальные фужеры.

Критическое мышление не отказало Варе напрочь, временами она трезво оглядывало место действия и здраво оценивала обстановку: «А ведь он опытный соблазнитель, прям настоящий ловелас, все у него наготове: и французское шампанское, и клубника, и камин!»

Но критически оценивать саму себя и ситуацию не хотелось – мечталось и дальше погрузиться в бездумный сладкий водоворот опьянения, мужского поклонения и темной страсти.

А потом мужчина взял ее за руки и снова отвел в спальню: искусный свет, черные простыни, зеркала – настоящая обитель греха. И опять она улетела в удивительные места вместе с Иваном.

И сейчас, два десятилетия спустя, все никак не могла понять: загипнотизировал он ее? Или что-то подмешал в еду или напитки? Околдовал?

Но факт, что в той гигантской развратной квартире на Патриарших – вид из панорамных окон прямо на пруд – Варя провела одну из самых необыкновенных ночей в своей жизни.

– Мне завтра обязательно надо быть на службе, ровно в девять, значит, в восемь уйти, – пробормотала она, окончательно засыпая в четвертом часу утра.

Хозяин ее услышал и не подвел: в семь утра разбудил со свежесваренным кофе и теплыми круассанами прямо в постель.

При свете дня и на похмельную голову ситуация все равно показалась ей прекрасной: стройный, уверенный, умный и заботливый мужчина рядом; и его роскошная квартира; и страсть минувшей ночи.

Хозяин не клялся в вечной любви и не звал с ходу замуж – однако деловито молвил: «Я тебе позвоню». И аккуратно записал все ее телефоны: и сотовый, и домашний, и якобы рабочий, в компании «Ритм-21» (где она бывала редко, но ей всегда точно передавали, кто звонил). Настоял, чтобы его номера она тоже записала: и мобильный, и домашний.

Расставаться утром да ехать на работу все равно не хотелось, но для Вари всегда интересы службы и чувство долга стояли на первом месте, потому ровно в восемь она отбыла – хозяин, как верный рыцарь, оделся и проводил ее до угла, где стояла «шестерка»: «Должен я убедиться, что она у тебя не капризничала и как следует завелась!»

«Бежка» не привередничала, Иван в прощальном привете махнул ей рукой.

Когда точно к девяти утра она прибыла – во вчерашней одежде, раскрасневшаяся, с шальными глазами – в штаб-квартиру комиссии на углу улиц Красный Казанец и Юности, Петренко посмотрел на нее довольно скептически, однако ничего не сказал. А она, разумеется, ни ему, ни тем более кому другому не стала рассказывать.

Потом начались самые пиковые дни выслеживания юного Данилова. Все больше и больше ниточек сходились к издательству «Первая печать» – но Варя все равно ничего не подозревала.

Потом в расследовании мелькнуло имя художника Шишигина и заказанное ему полотно на тему Апокалипсиса: Варя вспомнила имя, подпись автора под той ужасной картиной на квартире у Ивана, но опять ничего Петренко не сказала.

Иван ей не звонил, и она этому была если не рада, то испытывала облегчение, что не надо будет врать и рассказывать, как и чем она занята, отбиваться от встречи с ним, на которой тот, конечно, будет настаивать, самонадеянно думала она.

Потом они задержали Данилова – в старом, теперь закрытом аэропорту Шереметьево-один, по прилете из Тель-Авива, и она впервые увидела его, но в ней ничего в тот момент не дрогнуло – как и в нем.

Он тогда был увлечен своей девчонкой, Натальей Нарышкиной, – будущей юной, блин, женой. А она надеялась на развитие отношений с Иваном.

Данилову в аэропорту удалось сбежать от них – таинственным образом, из наглухо закрытой комнаты.

Варя с Петренко искали его. И издателя, возглавлявшего «Первую печать», тоже разыскивали.

А Иван не звонил. Однажды, вовремя вернувшись домой, она набрала его телефоны, но ни один не ответил. Мобильный оказался вне зоны доступа. Домашний отвечал глухими долгими гудками.

Именно Варя выследила тогда и Данилова, и издателя, высказав версию, где они могут быть.

Они помчались на предсказанное ею место с Петренко и другими оперативниками – в наблюдательном фургоне, украшенном рекламными нашлепками стиральных порошков и зубных паст.

Варя хорошо помнила, как сидела тогда в мини-вэне с наглухо затонированными окнами, припаркованном на Пушкинской площади, и в бинокль обозревала место встречи у памятника поэту, которое она сама выследила и установила.

Появился Данилов, его тогдашняя «прихехе» и будущая жена, юная Нарышкина, и это означало, что как минимум половину загадки лейтенант Варвара Кононова отгадала.

Но они все – и Данилов, и девчонка, и неведомые этим двоим оперативники в засаде – ждали тогда другой персоны: таинственного главаря компании «Первая печать», которого Варя ходила выслеживать на Большую Дмитровку. Он появился, и, судя по реакции Данилова, которую Варя наблюдала в бинокль и слышала в направленные микрофоны, оказался тем самым искомым издателем.

А еще – ее мимолетным любовником Иваном, с которым Варя познакомилась на парковке у Столешникова переулка и провела ночь в его квартире на Патриарших.

В тот момент, когда она узнала его (она хорошо это помнила), Варе стало больно дышать, не хватало воздуха, а кровь неудержимо прилила к лицу. «Боже, что делать?! – промелькнуло у нее. – Признаться во всем Петренко? Прямо сейчас, в разгар операции?»

Нет, это было совершенно невозможно.

Через час они благополучно взяли всех троих: Данилова, Нарышкину и руководителя издательства «Первая печать» – Ивана Степановича Козлова.

И успели записать весь их разговор у памятника Пушкину.

По первости всех троих задержанных поместили на конспиративные квартиры в гостинице «Пекин». Варя мысленно молила богов, чтобы Петренко не отправил ее допрашивать Козлова. Но, слава создателю, он не послал ее, и они с ним больше не встретились.

А потом им пришлось отпустить Данилова и девчонку.

Из-за предлога, который нынче кажется совершенно смехотворным: Нарышкина записала тогда на диктофончик их диалог с Козловым на Пушкинской площади и сумела доставить кассету своему папаше, который служил ни больше ни меньше в столичном корпункте «Американского радио».

Подумать только! Где теперь то «Американское радио»! Кто на них внимание обращает! И кто бы сейчас подобной угрозы убоялся!

А тогда, два десятилетия назад, поди ж ты!

Действительно, тех двоих, Данилова и девчонку, комиссии пришлось отпустить.

Но в руках у КОМКОНа оставался Козлов, заваривший кашу. Главный, который должен за все ответить.

Но наутро выяснилось: Козлов с конспиративной квартиры бежал. Он был прикован наручниками к батарее – те валялись на месте. Окна – на самом верхнем этаже – оказались заперты изнутри. То же самое – дверь. Двое курсантов академии ФСБ, которые дежурили у двери, ничего не видели и не слышали.

Козлов пропал, растворился.

Но и после этого Варя ничего о своей связи с Иваном по команде не доложила. Страшно смущалась и боялась.

Сообщила Петренко только об одном: ей, благодаря хакерским способностям, удалось установить адрес, где Козлов проживает в Москве. И она навела оперативников на ту самую, хорошо знакомую ей квартиру на Патриарших.

Внутри, разумеется, никого не оказалось.

Измятые черные простыни в спальне, казалось, хранили запах их тел, аромат любви.

Варя во время обыска отвечала невпопад и часто краснела.

Полотно Шишигина с апокалиптическими нотами изъяли.

На квартире оставили засаду.

Но Козлов больше не появился. И отпечатки пальцев, откатанные на «конспиративке» в «Пекине», ему не принадлежали. И биографию он присвоил чужую. Не было у него в истории ни работы в райкоме партии, ни службы в КГБ, ни миллионов, заработанных у олигарха Шеляринского.

Больше с тех пор в поле зрения комиссии Иван Степанович Козлов не попадал – до того момента, как на прогулочной дорожке в Пирите о нем ни рассказала Ольга Васильевна Огнёва.

Но тогда, двадцать один год назад, Варе все-таки пришлось поведать Петренко об их неформальной встрече с Козловым.

Спустя месяц после той ночи в развратной квартире на Патриках привычные «дни» к ней не пришли.

«Всякое бывает, – попервоначалу решила она. – Столько стрессов, новая служба!»

Календы не появились ни через неделю, ни через две.

Ни о чем таком она не думала, просто потому, что ни с кем не была! Никого у нее не было в ту пору! Кроме Ивана.

А Иван? Он не в счет, потому что, она точно знала, все произошло на третий день после того, как минули предыдущие критические дни – в такой момент никто не беременеет! Плюс она, конечно, положилась на партнера, но все-таки старалась контролировать процесс, и каждый раз (а был, да, далеко не один раз) она хоть краем глаза, но видела, как он вскрывает презерватив, надевает резинку…

Да она чувствовала его в себе и каждый раз ощущала, что он в спасительной оболочке!

Варя купила во второй раз в жизни непривычный тогда тест.

И вот те раз, не поверила глазам: две полоски.

Как это может быть?! Непорочное зачатие!? На третий день после месячных?! В презике?!

Бросилась к врачу – не в поликлинику ФСБ, к которой ее как сотрудника комиссии прикрепили, а к своей привычной гинекологине из районки.

Та огорошила:

– Беременность семь недель.

– Не может быть!

– Многие так говорят. Это у тебя первая беременность, да? Надо рожать. Папаша знает?

– Нет! – залилась слезами Варя.

Что было ей делать? С кем поделиться, посоветоваться? С бабушкой? С подружкой Верой?

Но никому, ни единому человеку на земле не могла она поведать обо всех обстоятельствах: что будущий ребенок происходит от странного, загадочного существа.

Может, и не человека вовсе.

Посоветоваться она могла только с одним человеком. Он в ту пору заменил ей, пожалуй, и папу, и маму.

Именно тогда, после их прогулки по близлежащему парку появилось у них с Петренко обыкновение обсуждать стремные темы, не предназначенные для посторонних ушей, отнюдь не на службе, а прохаживаясь по тропинкам и дорожкам Кусково.

Но как же она краснела тогда, в самую первую с ним прогулку, как коснел ее язык, когда она выговаривала всю историю своего «неслужебного общения» с Иваном Козловым!

Ожидала от Петренко чего угодно: взрыва гнева, выговора, отстранения от службы, увольнения!

Но в итоге Варя навсегда запомнила отповедь, которую дал ей старший и мудрый товарищ.

– Ты сама сейчас поняла, что твой партнер – человек как минимум мутный. Да полно! Человек ли он? Кто вообще? Чего добивается? Откуда взялся? Что за персона? Падший ангел? Люцифер? Инопланетный пришелец? Мы не знаем. И бог весть когда узнаем. А то, что ты носишь в себе его семя, я расцениваю как часть той спецоперации, которую он из каких-то непонятных нам соображений затеял. Я нисколько не сомневаюсь, что он намеренно вышел на тебя, втерся в доверие, соблазнил, заставил забеременеть. Ты сама говоришь, что по всем законам и расчетам в тот день зачать не могла? И он резинку надевал? А все равно! По-моему, Варечка, тут даже не может быть вопроса, оставлять или нет этого ребенка. Конечно, я понимаю, первая беременность и все такое, делать аборт стыдно, больно и против природы человеческой. Но как, спрашивается, в подобной ситуации можно поступить иначе?! Какие могут быть варианты?!

Она заплакала, а он по-отцовски погладил ее по спине и сказал:

– Дам тебе отпуск на неделю. И телефон врача, который мою жену, Оленьку, пользует. Он настоящий кудесник.

Варя все равно не стала делать аборт ни в ведомственной поликлинике, ни у «кудесника», который лечит жену Петренко.

Наскребла тысячи, пошла на платный, под наркозом.

Больно в итоге не было, но паршиво – сколько угодно. Сама эта ситуация вогнала ее в кромешную депрессию, и она не воспользовалась неделей, любезно предоставленной Петренко. Вышла на службу на второй день: хотелось поскорее забыться.

…Они с Даниловым приближались к Нарве.

– С тех пор я больше, Алеша, ни разу не беременела, – закончила Варя еле слышно свой рассказ. – Хотя мы с тобой пару раз проявляли беспечность.

Фабулу в своем повествовании она сохранила в неприкосновенности, только (разумеется) не стала передавать тех восторгов, которые вызвала у нее первая и последняя ночь с Козловым.

– Что страшного! – с деланой беззаботностью отозвался Данилов. – У нас у обоих за плечами длинная и богатая жизнь. Я вон, в отличие от тебя, даже женат был. Другое дело Козлов! Значит, он, согласно Огнёвой, жив, курилка! Да еще и чинов достиг известных!

– По-моему, Лешенька, он страшный человек.

– Да и человек ли? Я после той моей с ним давней встречи в сем факте оченно сомневаюсь.

* * *

В эстонской Нарве перед границей требовалось для начала зарегистрироваться на отдаленной отстойной площадке.

На огромном асфальтированном пространстве за бетонным забором бесприютно ждали своей очереди несколько фур и легковушек.

Выбритый налысо неприятный русскоязычный мужчина выдал им номерок. Потом они выстояли положенный час и долго колесили по Нарве в поисках границы, снова ждали, теперь в более привычной очереди из легковушек…

Никто на границе не спросил, почему они решили так быстро покинуть территорию Эстонии. Уматывают, и бог с ними.

На мосту через реку Нарву, где они снова отстаивались в очереди, у них перестали ловиться западные соцсети, и «Полиграм», и «Книга Лиц».

А из пограничной зоны они выехали, только когда совсем стемнело, а по крыше и стеклам забарабанил дождь.

– Знаешь, Варя, у меня предложение. Давай сейчас немедленно в Москву не поедем на ночь глядя, а переночуем в Питере. Отдохнем, выспимся, прогуляемся по Северной Пальмире, а завтра в Белокаменную двинем.

– Я только за. И вправду устали.

– Давай, садись за руль, я закажу отель.

Гостиницу Данилов забронировал ту, в которой его знали и где они всегда останавливались с Сименсом при поездках в город трех революций: «Гельвецию» на улице Марата. Там ему ласково сказали, что будут ждать.

После Эстонии наши автодороги производили впечатление, будто из широкого, просторного дома попал в узкий, темный и тесный чулан. Машин было раз в пять больше, и неслись они чуть не в два раза быстрее. И вели себя на дороге жестко, резко, непримиримо.

Варя, приспосабливаясь к новым условиям, ехала не спеша – за что ее пару раз подгоняли дальним светом фар или гудками.

Данилов глубоко откинул пассажирское сиденье, запрокинул голову с закрытыми глазами.

– Эй! Ты переживаешь о том, что я рассказала? – осторожно спросила девушка. Темень внутри машины располагала к откровенности.

– Нет. Просто сочувствую: чего тебе довелось пережить. А тот Козлов – я помню свое ощущение от него – настоящая гнида и хамелеон. Он мог быть любым. И легко очаровывал. Поэтому ничего удивительного, что он тебя, девчонку, тогда соблазнил.

– А теперь оказалось, что этого гомункулуса чуть раньше создал мой отец!

– Это если верить твоей Огнёвой. Мне кажется, эта информация, как и любая другая, нуждается в проверке.

Дождь постукивал по крыше, струился по лобовому стеклу. Дворники мерно смахивали капли.

– Меня больше всего в ее рассказе убило другое, – проговорила Кононова, – что Козлов теперь, оказывается, богач и олигарх.

Она догнала фуру, которая занимала всю однополосную дорогу. Брызги из-под ее колес стали заливать лобовое стекло. Впереди, на встречной, не виднелось никаких фар. Разметка прерывистая, значит, обгон разрешен. Сзади вроде тоже никого. Варя бросила машину влево, на встречку. Нажала на газ. Сейчас обгоним!

Данилов, не открывая глаз, благодушно отозвался:

– Эти данные тоже надо проверять.

Но она почти не слышала: неслась по встречной, обходя фуру. И вдруг! Позади машины раздался истошный вой клаксона, истерически замигали дальним светом. Варя глянула в зеркало заднего вида и обмерла: сзади по той же встречке летела «десятка»! Как она могла ее не заметить? Ведь, как положено при обгоне, посмотрела во все зеркала! А потом вдруг сообразила: «десятка» мчалась, словно летучий голландец, с потушенным фарами, и ходовые огни у нее не светили! Потому Варя и не увидела ее!

Любой нормальный водитель на месте того, кто сидел за рулем «десятины», тормознул бы и вернулся на свое место позади фуры, на собственную полосу. Но тот, что сидел в этой машине, оказался, в противовес логике и инстинкту самосохранения, совершенно безбашенным – поддал газу, выскочил еще левее, на встречную обочину, и пошел на двойной обгон! Одним махом обходил и фуру, и Варю по чужой обочине!

Гравий из-под колес машины русской сборки, словно автоматная очередь, забарабанил по двери и лобовому стеклу даниловского авто: та-та-та-та-та! В какой-то момент Варя растерялась. На скорости больше ста километров в час она неслась по встречной полосе бок о бок с длинным траком.

Данилов на сиденье рядом почувствовал, что происходит неладное, резко выпрямился и напрягся, сжав кулаки и вперевшись в дорогу перед собой. Но он ничего не мог сделать! А безудержная «десятка», закончив обгон их машины по встречной обочине, вернулась для начала на встречную полосу прямо перед капотом Вари и из удальства, куража, желая проучить, надавила на тормоз!

Перед лицом девушки ярко вспыхнули красные стоп-сигналы. Нервы не выдержали, она изо всех сил тоже надавила на тормоз: машина завибрировала, ее стало бросать – но в итоге она, не докончив маневр, вернулась, так и не обогнав грузовик, на собственную полосу. «Десятка», благополучно обогнав их всех, фырча, унеслась дальше. А по встречке, где они секундой назад бодались с безудержным водителем, со свистом пронесся встречный грузовик.

– Фу-ты ну-ты! – выдохнул Данилов.

К его чести, он, как и всегда в подобных случаях, не стал ни причитать, ни ругать ее, ни требовать, чтобы она немедленно отдала ему руль. Спросил только: «Ты в порядке?» А когда она ответила утвердительно, придумал, что им обязательно надо перед Питером заправиться, велел заехать на заправку, после сел на водительское кресло сам и больше бразды правления девушке не отдавал.

Около девяти, в темноте, они выехали на питерский КАД, пронеслись по скоростной хорде и съехали на Благодатную. Пролетели по Митрофаньевскому, и с виадука над железкой им показался освещенный купол Исаакия. Свернули на Обводный и еще через двадцать минут парковались на Марата у гостиницы.

Стоянку на улице теперь сделали платной. До восьми утра они могли держать машину даром, но потом требовалось раскошелиться. Не так дорого, как в центре Москвы, но заметно: сотню в час.

Данилову, как постоянному клиенту, в отеле повысили класс номера, налили на ресепшене по бокалу шампанского.

Они приняли душ с дороги, а потом пошли ужинать в ресторан при гостинице. Вкусно поели, распили бутылку красного вина и поднялись в номер совсем разнеженные.

А там Данилов, словно вдохновленный Вариным рассказом о встречах с Козловым, продемонстрировал собственную нежность и удаль. И ей понравилось, потому что в этой ночи не было подводных камней и не оправдавшихся ожиданий. Алексей был свой, любимый и надежный. Варя с удовольствием соскользнула в сон, лежа у него на плече.

Утром Данилов проснулся, когда не было и восьми: хорошо отдохнувший, бодрый, деятельный. Варя мирно спала, ввинтившись в подушки. Молодой человек решил ее не трогать.

«Схожу пройдусь, заплачу за парковку и цветочков для любимой куплю. Пусть непрактично в дальнюю дорогу букет – ну и что? Главное – жест! Обернем мокрым полотенцем, и доедет».

Не помывшись, чтобы не мешать своими хождениями Варе, Алексей тихонько оделся и вышел на улицу. Благодарно погладил свою трудягу-машинку по шильдику, справедливо рассудил, что вряд ли они до двенадцати стартанут в сторону столицы, и оплатил парковку до полудня.

Дошел до раскольничьей церкви, сиречь музей Арктики и Антарктики, и повернул на Кузнечный направо. Навстречу ему от метро бежали, торопились на свои рабочие места невыспавшиеся горожане.

Напротив Кузнечного рынка он выпил чашку кофе в кафетерии. У метро «Владимирская», наискосок от собора, тетеньки торговали цветами и всякой всячиной. У разбитной бабенки купил для Вари букет из девяти огромных белых шаров-хризантем.

– Вы, наверное, на свадьбу берете? – полюбопытствовала торговка.

– Нет, почему вы решили?

– Тогда на сватовство, – заключила продавщица.

«В самом деле! – подумалось ему. – Почему не предложить Варе руку и сердце? Так сказать, оформить наши отношения официально?»

Как часто бывает у мужчин (и, наверное, у женщин тоже), мысль о том, что его любимая принадлежала или могла принадлежать другому, заставляла его думать, что ее следует привязать к себе как можно крепче.

Он развернулся и пошел по Кузнечному в сторону гостиницы – и вдруг! Что за притча?! Навстречу ему шествовал – деловитый, в плаще и шляпе – не кто иной, как бывший кононовский начальник Петренко собственной персоной!

– Сергей Александрович! – подивился Данилов. – Вы ли это? Что здесь делаете?

С Петренко он, разумеется, был знаком давно и коротко, но, как водится, называл старшего товарища на «вы» и по имени-отчеству. Тот именовал его на «ты» и «Алеша».

– Как – что я здесь делаю? – весело отвечал полковник. – Ты забыл, Алеша, что Питер мой родный город? Да не просто родной, а любимый! У меня и квартира туточки имеется. Как раз недавно, с мыслями об отставке, мы с моей Оленькой ее в порядок привели. Так что милости просим в гости! Лиговка, дом тридцать пять.

– Вы серьезно?

– А ты здесь с Варей?

– Куда ж я без Вари! Конечно, с нею!

Они остановились друг напротив друга на узком тротуаре Кузнечного. Народ, двигающийся от метро в сторону Марата, обтекал их.

Тут Петренко приблизил лицо к даниловскому и вполголоса проговорил странное. Если бы Алексей не знал его как совершенно центрального персонажа, служаку, десятикратно проверенного всеми врачами, в том числе и психиатрическими, он бы, наверное, счел, что тот повредился умом и демонстрирует приступ болезненной паранойи.

– Алеша, ты ведь наверняка умеешь это делать. Постарайся, чтобы зловредные силы, вражеские экстрасенсы всякие не смогли засечь нас, нашу встречу и переговоры. Устрой, чтобы мы были под твоей защитой, как в непрозрачном стакане, и никто бы не понял и не догадался, что мы с тобой и с Варей о чем-то снюхиваемся, сговариваемся. Сможешь ведь?

– П-постараюсь, – ошеломленно протянул молодой человек.

– Вот и начинай, прямо сейчас. Прикрой нас своим волшебным полем. И приходите в гости с Варюшей вместе. Лиговка, тридцать пять, квартира номер шестьдесят пять. К одиннадцати доберетесь?

– Пойду Варю будить.

Девушка так и не проснулась, когда он снова оказался в номере, и Алексей нежно поцеловал ее за ушком.

Вручил цветы и подумал, что просьбу Петренко надо выполнять прямо сейчас. Он мысленно соорудил над ними обоими купол, непроницаемый для посторонних эманаций, и сказал, что видел на Кузнечном Петренко: «Зовет нас с тобой в гости! Представляешь, что за случайная встреча!»

– У Петренко ничего случайно не происходит, – посерьезнела Кононова. – Раз зовет, конечно, идем. Из гостиницы пока выписываться не будем. Послушаем сначала, что он скажет.

* * *

Когда они позвонили в дверь, полковник, открыв, прежде всего поднес палец к губам. Потом громко произнес:

– Здравствуйте, Зинаида Семеновна! – А потом показал им руками: телефоны отключить, батарейки из них вынуть!

Данилову хоть и показалась чрезмерной эта неожиданная шпиономания, он даже чуть улыбнулся по этому поводу, но, глядя, как его спутница покорно выключает мобильник и достает из него батарею, последовал ее примеру.

– Ты создал свою «мозговую глушилку»? – шепнул молодому человеку полковник. Тот кивнул.

Старую барскую – а потом советскую коммунальную – квартиру семья Петренко обустроила на минималках. Да и откуда у бессребреника-полковника, служащего в КОМКОНе, особенные средства: взяток он не брал, никого не крышевал, не рэкетировал. Поэтому простенькие обои, скромные двери, краска-побелка.

Квартира помещалась в бельэтаже, на высоком первом этаже доходного дома окнами во двор. Солнце, видимо, никогда не заглядывало в этот жилой колодец. Но высоченные потолки, старый отреставрированный паркет и эркеры все равно производили впечатление.

По анфиладе комнат Петренко проводил их в гостиную. Там с холостяцкой старательностью оказался сервирован чай: пирожные из «Севера» прямо в коробке, фарфоровые голубые чашки с кобальтовой сеткой и монограммой «ЛФЗ» (Ленинградский фарфоровый завод). Гостиная была обставлена старинной – наверное, фамильной – мебелью: венские стулья, сервант красного дерева, дубовый стол. Варя с любопытством осматривалась. Она никогда не бывала в питерской квартире командира – да и в Москве его дом в Жулебино посещала раз-два и обчелся.

Полковник сразу спросил – и оттого Данилову снова показалось, что у него приступ паранойи:

– С вами ничего странного в последние дни не случалось? Неожиданно опасного?

Однако Варя приняла вопрос всерьез:

– Вчера, когда ехали из Ивангорода в Питер, «десятка» шальная чуть в нас не впилилась.

Петренко кивнул.

– Боюсь, это неспроста. Нам всем и дальше придется соблюдать особую осторожность. Силы, с которыми мы вступаем в противоборство, бесчеловечные и объяснению не поддаются. Если только Алеша своим неземным талантом сможет нас защитить.

Данилов глянул на свою спутницу, ожидая, что она, возможно, разулыбается-рассмеется, но Варвара глядела как никогда серьезно. А полковник продолжал:

– Дело, в которое я хочу втянуть вас, мои дорогие юные друзья, довольно скверное. Можно и головы не сносить. Поэтому, если откажетесь, сразу али после зрелого размышления, пенять вам и сетовать не буду. Варя теперь в отставке, и я ни ее, ни тебя, Алеша, ни к чему более принудить не могу. Но, с другой стороны, никаких других кандидатов на выполнение этой миссии на примете не имеется. Так что если не вы – то и никто. Придется отойти в сторонку и тихо жевать свою ежедневную жвачку, пока все вместе не сгинем. Но кто знает? Может, при полном нейтралитете к силам зла и невмешательстве в его поганые дела мы лет пять или десяток, а то и двадцать протянем.

Варя не узнавала полковника – всегда победительный, уверенный в себе и своих действиях, теперь он звучал просительно, если не робко. «И седины у него сколь прибавилось! – против воли подумала она. – Сутулиться начал, а это ему, при совсем не богатырском росте, вовсе не идет».

– Рассказывайте, Сергей Александрович, – мягко улыбнулся Алексей. – Давайте мы сначала все обсудим, а потом совместно решим, как поступим!

– Хочу с вами поговорить, – продолжал Петренко, – о том самом типе: Козлове Иване Степановиче, с коим вы оба встречались нос к носу в Москве двадцать лет назад. Почему-то мне кажется, что вы о нем нечто новенькое узнали.

Варя кивнула и простыми и ясными словами, точно формулируя, поведала своему бывшему командиру, что ей рассказала в Таллине Огнёва: Козлов был одним из испытуемых в отцовском институте, в котором его в результате эксперимента лишили ряда человеческих качеств – совести и сострадания. Взамен у него неожиданно проявились способности к колдовству и ясновидению. И, возможно, именно он был тем самым человеком, который погубил родителей Варвары:

– Перед той поездкой, когда папа разбился, он вызывал к себе в кабинет Козлова и второго испытуемого, что оказался без чести и совести, – Ставроева Викентия Феликсовича. О чем они тогда разговаривали, неизвестно. Но факт остается фактом: через полчаса после того совместного чаепития отец на дороге потерял управление, и они с моей мамой насмерть разбились.

Петренко кивнул с таким видом, словно знал или по меньшей мере предполагал, что так оно было.

– Это двойное убийство вписывается в биографию господина Козлова. Или не противоречит ей. Итак, он в конце восьмидесятых согласился участвовать в секретном эксперименте. А потом, в девяносто третьем, наряду со Ставроевым, стал одним из тех, кто убил своего создателя. Твоего отца, Варвара! Мотив убийства понятен: вскорости после него все трое – Ставроев, Козлов и, главное, их руководитель Петр Акимов – получили доступ к секретным исследованиям доктора наук Игоря Павловича Кононова. Они стали применять эти наработки в мощной рекламной кампании фирмы «ННН», которая задурила голову миллионам россиян. И сами, думаю, при том немало обогатились. Вот только Акимова расстреляли в девяносто четвертом в бандитской разборке. А Ставроев неожиданно погиб позже, в девяносто пятом. Эта история прозвучала, о ней писали, вели независимые журналистские расследования… Ставроев тогда отправился на охоту в хозяйство, где в свое время сам Брежнев кабанчиков стрелял, в Конаковский район Калининской области. Кстати, в мероприятии участвовал его друг и единомышленник Козлов. Средь бела дня на вышке, приготовившись к стрельбе, Ставроев вдруг получает пулю в голову и погибает на месте. Разумеется, вызывают милицию, прокуратуру, начинается следствие… Потом экспертиза показала: пуля была выпущена не из охотничьего оружия, а из снайперской винтовки Драгунова. Нашли и место, откуда стреляли, – лежку снайпера. Наряду с прокуратурой и милицией дело взялись расследовать журналисты – время было вольное… Болтали, вроде бы один московский корреспондент-расследователь тогда снайпера установил и даже разговорил его, тот как раз на Козлова указал – а потом тот газетчик вдруг умер. Ночью в горячей ванне стало плохо с сердцем. Официальное заключение: обширный инфаркт. Пошел понежиться в ванне в пустой квартире, а потом не проснулся. Немного загадочная смерть, не правда ли? Но если мы знаем, как генерал Кононов погиб, а потом был убит Ставроев, и подозреваем, кто за этим стоял, можем предположить, что журналиста убили, разве нет?

Петренко сделал глоток изрядно остывшего чая и продолжил:

– Потом Козлов оказывается на самом гребне волны в году девяносто шестом. Он тогда стал одним из руководителей предвыборного штаба Ельцина. Вы в ту пору совсем юные были, но, возможно, помните: в январе девяносто шестого у будущего президента рейтинг был два-три пункта, а в июне он больше тридцати процентов на выборах набрал и главного соперника-коммуниста победил.

– Как не помнить! – улыбнулся Данилов. – Я тогда в институте в Москве учился. Кампания «Голосуй, или проиграешь», предвыборный тур по России, танцы президента на сцене. У меня майка была с соответствующим слоганом, жареной курицей и цыпленочком, бесплатно раздавали.

– Есть уверенность, – проговорил полковник, – что Козлов и в той рекламной кампании наработки твоего, Варя, отца беззастенчиво применил. Вот и успех такой имел, а вовсе не только потому, что, как говорили, понаехали политические консультанты из Америки, которые Клинтону кампанию делали аналогичную, «Чуз ор луз»[11].

– Но, – заметила Варя, – двадцать лет назад, когда Козлова взяли, мы совсем другое про него знали: он в райкоме комсомола якобы работал, затем в КГБ служил, потом у олигарха Шеляринского подвизался…

– Он похитил и присвоил чужую биографию, – кивнул Петренко. – Теперь это точно известно.

– Он и мне тогда много странного о себе заливал, – сказала, не глядя на Данилова, Варя.

– Да, а ты знаешь, – продолжил Петренко, – мы ведь после его исчезновения двадцать лет назад прямо у нас из-под носа, с конспиративной квартиры в гостинице «Пекин», продолжали по нему работать. Я только тебя, Варвара Игоревна, по понятным причинам к этому расследованию не привлекал и в курс дела не вводил… Но вот что мы в точности тогда выяснили. Помните, конечно, нашего недавнего врага номер один, Елисея Кордубцева?

– Еще б его забыть! – выдохнула Варя. – Буслаев из-за него погиб, мы чуть свои жизни не положили, а в прошлых мирах нас и впрямь из-за Кордубцева убили![12]

– Да, противник был ужасный! Так вот, если вдруг не помните: мать будущего антихриста, Елисея, – Елена вышла замуж за Вячеслава Кордубцева в девяносто втором году. Они долго старались завести первенца, да у них никак ничего не получалось. Родился Елисей только через шесть лет после свадьбы, в январе девяносто восьмого. Так вот, родные и близкие, конечно, молчали, как там дело было. Сама Елена Кордубцева, мамаша, давно на том свете – и, возможно, ее собственный сынок погубил… Но вот бывшим подругам Елены, ее соседкам, сослуживицам и пациенткам (а она врачом в частной клинике работала) на роток не накинешь платок, и они рассказали, – Петренко сделал торжественную паузу, – что аккурат весной девяносто седьмого, за девять месяцев до рождения Елисея, у будущей мамаши его как раз был роман с человеком, облик которого до чрезвычайности походил на господина Козлова! Да наши информаторы его напрямую на фото опознали как любовника Кордубцевой! С ним – несколько свидетелей показали – у нее настоящий роман был.

Варя ахнула.

– Вы понимаете, что это значит, уважаемые товарищи и господа? Может быть, Козлов запрограммирован так, чтобы разносить повсюду свое поганое семя и от него рождались еще более страшные и отвратительные создания, чем он сам? Он устраивает непорочное зачатие – только наоборот? У Господа от Девы Марии рождается сын Божий, Христос. А тут с переменой знака: стараниями Люцифера-отца, или сатаны, от человеческой женщины рождается сын, который затем превосходит по масштабам злодейства своего дьявола-отца.

– То есть вы прямо готовы его припечатать? – скептически проговорил Данилов. – Козлов, мол, враг рода человеческого? Нечистый и лукавый?

– Так ведь факты, милый мой Алеша! Обо всем говорят факты!

Варя не возразила, но подумала, что и в ее случае поведение Козлова укладывается в эту схему.

Если б они с Петренко и Даниловым тогда, двадцать лет назад, Козлова не разоблачили, кто знает, может, и у нее родился бы сыночек, которого она бы, естественно, по-матерински изо всех сил любила – а он оказался бы дьявольским отродьем! Она зябко передернула плечами и спросила:

– А другие подобные случаи известны? Чтобы от Козлова кто-то еще явился на свет?

– Так ведь кто может знать! Он официальных браков ни разу не заключал. Скольких женщин и кого конкретно он в ходе своей «деятельности» сумел обрюхатить, кто расскажет!

– Иногда, – криво усмехнулся Данилов, – по поведению нынешних молодых людей, да и не только молодых, мне кажется, что от Люцифера родились многие!

– Одно могу сказать, – продолжил полковник, – тогда, двадцать лет назад, после того, как Козлов исчез из конспиративной квартиры в гостинице «Пекин», след его в нашей стране простыл. Да и во всем мире он не обнаруживался. А снова (мы это установили) в России он появился десять лет назад, в две тысячи двенадцатом. Как раз когда календарь майя конец света нам предсказывал. И сразу этот господин оказался столь богат и влиятелен, что мы в своей комиссии никак его зацепить не могли. Хотя если бы кто-то поставил своей целью разоблачение и осуждение Козлова, тогда сие еще можно было совершить без труда. К примеру, имел место скандал четырнадцатого года, который очень быстро замяли, – а ведь там господин-товарищ Козлов выступал на первых ролях! В ту пору он со своими дружками, такими же особами без чести и совести, создал публичный дом для бизнесменов и сильных мира сего. Дом терпимости, где можно все. Туда набирали девочек и юных девушек со всей России, из неблагополучных семей, из детских домов. Тех несчастных, кто никому не нужен и кого никто потом не станет искать. В том притоне не только разрешались любые половые извращения, но и можно было удовлетворить самые низменные прихоти. Однажды в результате кровавой оргии одну девочку все-таки насмерть замучили. Чуть ли даже не сам господин Козлов и убил. А дело, как водится, замяли.

– Откуда вы все это узнали? – прошептала Варя.

– Мы, в комиссии, и в ту пору вели за ним тайное наблюдение. Но лично тебя я об этом приказал в известность ни в коем случае не ставить… Козлов без кровавых развлечений никак не мог обходиться. После того как закрылся тот ужасный бордель, он придумал следующее: существует в нашем Управлении лагерей зона строгого режима – в тундре, на самом севере Красноярского края. Козлов вступил в преступный сговор с начальствующими лицами в колонии, и те через свою агентуру среди осужденных подговаривали зэков к побегу. Когда те созревали, подготавливались и наконец бежали из-под стражи, им давали уйти. Охранники не поднимали тревогу, не вызывали спецназ, а приглашали «охотников из Москвы». Те прилетали: на вертолетах, снегоходах. По всем правилам травили людей в ледяной пустыне – расстреливали их с геликоптеров с воздуха, загоняли насмерть, топили в болотах… Но кое-кто из беглецов в итоге уходил от погони, добирался до цивилизации. Таким позволяли в итоге уйти, еще и гордились: мы даем падшим шанс!

– Какая мерзость! – передернула плечами Варя.

– Организатором и вдохновителем тех охот выступал господин-товарищ Козлов. Он же постоянно участвовал в первых рядах «загонщиков»… В нашем досье есть и другие его мерзости, неохота обо всем распространяться. Однако Козлов все это время столь богат и влиятелен был, что к нему не подобраться. А с тех пор он еще и вырос. И он ведь не остановится. Для него, как для главного изверга, врага рода человеческого, основная цель – нас из-ничтожить. Всех людей, все человечество. Тогда, двадцать лет назад, он только примерялся. Полагал, что сможет вызвать апокалипсис тем, что талантливые люди – как ты, Алеша – станут конец света описывать. Не удалось, да и мы в комиссии его спугнули. А теперь он действует просто и прямолинейно. Через него на нашу Родину ползет мгла, мерзость, хтонь! Вы разве не видите, насколько подлости в последнее время больше вокруг стало? Мы с Олечкой, женой моей, после ремонта решили квартирку эту сдать: пусть хоть какая-то копейка капает. И отдали в аренду знакомому, даже родственнику, седьмая вода на киселе. Брали с него немного, только он совсем перестал платить. Олечка моя приехала из Москвы разбираться. Он ей так нагло и заявляет: а вы, говорит, налоги с этих поступлений платите? А не то я и в налоговую полицию настучать могу!.. Слава богу, – полковник нервно хохотнул, – налоги мы с этих сверхдоходов платили, и Олечка с чистым сердцем погнала шантажиста. Казалось бы, мелкая и никак напрямую не связанная с господином Козловым деталь. Но вписывается в русло его устремлений: все самое низменное и гадкое пробудить в людях – прежде всего в русских, в россиянах. А насколько увеличилось в стране количество преступлений! Тех же мелких и крупных краж… Разбиваются самолеты, горят леса – таких пожаров больше десяти лет не было, чтобы в Москве гарь чувствовалась. А почему вдруг метеорит попадает в космический корабль – именно в наш, российский? Больше шестидесяти лет летают на орбите Земли аппараты – а микрометеорит чувствительно повредил корабль именно сейчас, и именно наше устройство. Доказательств нет, ни в какой суд не пойдешь, засмеют, но я больше чем уверен: все это Козлова козни. А его конечная цель – всеобщая война. Уничтожение мира и всего живого. И вот тогда он, сатана, Люцифер, падший ангел, воспарит и сочтет свою великую миссию выполненной.

– Что же вы предлагаете, Сергей Александрович? – тихо проговорил Данилов.

– Уничтожить его. Пока он не уничтожил всех нас.

– Вы хотите, чтобы мы это сделали втроем? – вопросила Варя.

– Нам нужны помощники, и мы их найдем. Но об этом поговорим, когда и если вы согласитесь.

– Как вы хотите с Козловым справиться?

– Методом индивидуального террора. Если мы втроем в прошлом сумели взорвать трех членов президиума ЦК КПСС – Хрущева, Брежнева, Суслова – и одного ни в чем не повинного вице-президента Соединенных Штатов, то почему бы нам бизнюка, пусть и крупного, не грохнуть?

– К тем четверым из прошлого можно по-разному относиться, только никто из них на звание Люцифера не тянул.

– Зато Козлов не официально охраняемое лицо. Он платит частному охранному агентству, оно его и окормляет… Но дело, которое я вам предлагаю, конечно, расстрельное. Если нас возьмут, по статье о терроризме закатают лет на двадцать, а то и на пожизненное. Поэтому я вас, друзья мои, ни уговаривать не буду, ни давить на вас. Давайте вы хорошенько обдумаете мое предложение – только обсуждать между собой станете с соблюдением тех мер предосторожности, о которых я тебя, Алексей, просил. А завтра мы с вами встретимся в Москве, и вы мне скажете, да или нет.

Алексей и Варвара переглянулись.

– Пойду еще чайник поставлю, совсем остыл. А пирожные вы зря не попробовали. Давайте-ка ешьте, здесь «Буше», «Шу» и эклеры, я сегодня с утра на Невском купил.

…Они распрощались с Петренко и договорились встретиться назавтра в Москве – ровно в полдень на «их» с Варей месте в Кусковском парке.

Кононова с Даниловым вышли на Лиговку.

– Давай пройдемся напоследок по Невскому, – предложила девушка.

– Давай.

– Ты что-то бледный.

– Не очень легко держать над нами «крышу» во время разговоров, чтоб не засекли дьявольские силы. Предосторожность не лишняя, Петренко не перестраховывается.

– Но теперь-то ты эту крышу над нами снял?

– Да. Поэтому давай не разглагольствовать по делу.

– Давай. Оставим до завтрашнего полудня.

По шумной привокзальной Лиговке они дошли до Лиговского переулка, свернули налево.

Пушкин грустно стоял в садике на Пушкинской улице, апеллируя к одному из балконов, – по древней легенде, именно там старилась одна из его многочисленных возлюбленных, чуть ли не сама госпожа Керн.

Миновали чебуречную на углу Пушкинской и Невского.

– Главное нам сейчас, – полуюмористически промолвил Алексей, – не есть нигде шаурмы и чебуреков.

– Ты настолько всерьез воспринял предупреждение Петренко? Думаешь, вчерашняя «десятка» на трассе была не случайной?

– Не то чтобы Козлов особым образом это подстраивал. Но он мог почувствовать наш интерес к нему. И ретранслировал свою озабоченность армаде мелких бесов, он ведь их король и предводитель.

– Значит, ты веришь всему?

– Боюсь, моя милая, да.

Невский – прямой, соразмерный и шумный – привычно поразил их воображение. В желтом свете подступающей осени он был виден насквозь, до Адмиралтейства.

Варя на минуту остановилась, привлеченная витриной в дамском магазине. Приблизилась, чтобы получше рассмотреть.

– Не надо, – вдруг сдавленно проговорил Данилов и чуть не силой за руку оттащил ее.

Девушка удивленно обернулось: сроду за ним не водилось подобного обращения! Но не успела сделать пары шагов в сторону, как на то место, где она только что стояла, с грохотом упал громадный кусок карниза. Кирпичи в штукатурке разлетелись по асфальту. Прохожие с воплями отпрянули.

– Пошли отсюда скорее! – воскликнул Данилов. И пока они быстрым шагом двигались по Невскому до перекрестка с Марата, успокаивающим тоном втолковывал Варе: – Питер – город старенький, программа реставрации фасадов далеко не до всех домов добралась. Чуть не каждую неделю случаются обрушения, бывают и смертельные случаи. Поэтому лучше идти по тому краю тротуара, что ближе к дороге.

– Ага, а тут машина на панель вылетит, насмерть собьет.

Они не стали обсуждать: чуть не на голову упавший кирпич – это случайность? Или та борьба, что начали против них бесплотные дьявольские силы? Быстрым шагом дошли по Марата до гостиницы, собрали вещи. Захватили и букет хризантем, купленный Даниловым близ Кузнечного рынка, завернули его во влажные газеты.

Выписались, и им, ми-ми-ми, дали на рецепции провиант в дорогу: пакет маленьких пирожков и банку квашеной капусты.

Со всеми предосторожностями выехали по Марата на Обводный, а спустя полчаса вырулили с Благодатной на платный скоростной диаметр. Еще через двадцать минут понеслись по М11 в сторону столицы.

Оба были сосредоточенны. «Не хватало нам здесь, на скорости сто пятьдесят, – думал Данилов (он был за рулем), – пробитого колеса или фуры с заснувшим водителем!»

Но в тот день бесплотные зловредные силы больше не тронули их. На 442-м километре они заправили машину и подзаправили сами себя. А в семь вечера въезжали во двор их московского дома на Краснопролетарской улице.

Гостиничные пирожки пригодились вечером на ужин. Варя разогрела их в микроволновке. Вдобавок у Данилова оказалась припасена бутылка австрийского рислинга. Пироги и квашеная капуста не очень с ним рифмовались, но, как говорится, чем богаты, тем и рады.

После дороги и под воздействием вина заснули рано, но среди ночи Данилов пробудился. Бродил в одиночестве по огромной квартире Вариного отца. Думал. Значит, покойный несостоявшийся тесть, великий ученый Игорь Павлович Кононов, создал монстра, который для начала убил его самого. Потом искалечил жизнь его дочери Вари. А теперь ведет дело к тому, чтобы уничтожить весь человеческий род.

Данилов пил воду, смотрел с шестого этажа на темный район, прорезаемый бессонными фонарями. Потом, чтобы не мешать любимой, улегся на диване в гостиной, накрылся пледиком. Наконец уснул.

И был ему сон. Приснился Питер, откуда они только что вернулись, – но то место, где в этот раз не побывали. Итак, он увидел себя в Летнем саду, на самом его краю – рядом с Лебяжьей канавкой. Место любимое, знакомое. Впереди – Михайловский замок, позади – Нева. Но при этом во сне ландшафт не совсем такой, как на самом деле. В видении канавка будто ничем от Летнего сада не огорожена, и спуск к ней не пологий, как в жизни, а обрывается разом, круто, и прямо вдоль этого обрыва идет асфальтовая дорожка, по которой прогуливаются люди. И он, Данилов, в одиночестве среди них.

Вдруг навстречу ему идет Козлов. Ровно такой, каким он его запомнил по встречам двадцать лет назад: крайне самодовольный и самоуверенный субъект с ранними залысинами. И сейчас он шествует как чрезвычайно важная персона – самонадеянности и властности в нем прибавилось на порядок, притом его сопровождают многочисленные официальные лица, которые держат себя с ним крайне подобострастно: ни в коем случае не забегают вперед и ловят каждый взгляд и движение. Однако одет Козлов совершенно не так, как подобает важному бизнюку: на нем пляжные тапочки-сланцы и серый спортивный костюм. И вдруг Данилов замечает, что руки его противника спереди скованы наручниками! Точно так, как двадцать лет назад – Алексей мельком видел! – когда комконовцы во главе с Петренко вели его по коридорам «Пекина». И внутри него вспыхивает радость: значит, Козлова разоблачили и без их участия, он задержан, им с Варей совершенно не придется с ним бороться. Данилов во сне испытал дикое облегчение.

Но в то же время странно: сопровождающие Козлова лица обращаются с ним совсем не так, как с арестованным и разоблаченным субъектом! Напротив, обходятся с преувеличенным лизоблюдством.

Козлов останавливается на берегу канавки, движением плеч сбрасывает с себя спортивную куртку. Под ней оказывается черный блестящий гидрокостюм, который туго обтягивает тренированное тело. Свита верноподданнически в несколько рук подхватывает скинутую куртяшку. И тут до Данилова доходит: ведь это просто шоу на публику, демонстрация потрясающих возможностей Козлова! И, словно в подтверждение этой мысли, на первый план выдвигается съемочная группа, которая принимается фотографировать «спортсмена». Руки его по-прежнему в наручниках, но он, не обращая на это внимания, делает шаг к Лебяжьей канавке, а потом плюхается «солдатиком» в темную невскую воду.

И тут – во сне у Данилова – полностью меняется место действия. То, что он секунду назад видел живьем, теперь наблюдает по телевизору, что прикреплен под потолком на кухне у Варвары. И на экране Алексей видит, как Козлов уходит под воду канавки с головой, а через минуту медленно выныривает: сначала показываются обе его сомкнутые кисти, и, о чудо, они больше ничем не связаны, свободны! Потом воздетые руки появляются из воды на всю длину, и наконец сам Козлов победительно высовывается из канавы – словно дельфин или мастер синхронного плавания – чуть не до пояса! Данилов на кухне у Вари испытывает досаду и тяготу: ничего, значит, не решено, и им еще придется бороться!

Параллельно просмотру он решает приготовить себе кофе и включает капсульную кофеварку – на самом деле у Вари такой нет, она стоит в квартире у Данилова на Рижском проезде, но во сне оказалась чудесным образом перенесена сюда, на Краснопролетарскую. Подставляет чашку, включает кнопку приготовления – но кофе не льется. Он понимает, что забыл положить в кофеварку капсулу, но почему-то решает (такое бывает только во сне!), что и так сойдет, без капсулы. Снова нажимает на кнопку приготовления – и вдруг эта кнопка загорается, но не светом сигнального электрического диода, а натурально, открытым пламенем! Затем вспыхивает весь корпус кофеварки! Данилов отшатывается. Вдруг оказывается, что к аппарату приторочен игрушечный плюшевый медвежонок – старый, затертый – из детства Алексея, который всюду путешествует с ним и теперь украшает их с Варей спальню.

Пылает и кофеварка, и медвежонок. Чувствуется жар, Данилов отпрыгивает. Ощущается сильный запах гари – молодой человек понимает, что этот дух прилетел из действительности, и думает: он возник оттого, что продолжают гореть рязанские леса. Потом (параллельным здравым сюжетом, но все равно не просыпаясь) соображает: «Какие могут быть лесные пожары, уже наступил сентябрь, да и вчера вечером ничем в московском воздухе не пахло!» И запах этот, который доносится до Алексея во сне, не походит на дух от горящего дерева: в нем чувствуется отчетливый, отвратный химический привкус.

Кофеварка и медвежонок пылают вовсю, занимается кухонный стол и подвесные ящики. А в телевизоре, не тронутом огнем, победительный Козлов вылезает из воды питерской канавы на борт невесть откуда взявшегося катера и приветственно машет толпе, которая собралась на берегу Летнего сада и радостно приветствует своего повелителя.

Запах горелого становится все отчетливее, во сне Данилов понимает, что происходит беда, и пытается проснуться. Наконец это ему удается, и он обнаруживает себя валяющимся на диване в Вариной гостиной. За окном совершенно рассвело, а в воздухе густо и отчетливо пахнет ядовитой химической гарью. Больше того! Из-за двери, ведущей в коридор и кухню, тянутся серо-синие язычки дыма!

Данилов вскакивает, бросается в сторону пожара. В прихожей дыма очень много, и он настолько едкий, что молодой человек непроизвольно закашливается. Со стороны кухни несет жаром. Он по инерции делает в том направлении несколько шагов – становятся видны багровые отсветы открытого пламени – однако дым настолько ядовит, что Алексей понимает: он вот-вот может задохнуться.

Надо, в полном соответствии с правилами, срочно вызывать пожарных. Но где его телефон? (Квартирный аппарат они давно, еще перед экспедицией в прошлое, отключили за ненадобностью.) Мобильник он оставил на тумбочке в спальне, рядом со спящей Варварой.

Как она там? Спальня, слава богу, дальше от очага пожара, чем гостиная. Зато входная дверь – ближе к огню. Пламя вот-вот отрежет им путь! Как, спрашивается, выбираться? Он бросается в спальню.

Возлюбленная безмятежно спит, зарывшись в подушки. Разрозовелась от сна. Данилов принимается ее тормошить: «Варя, Варя, вставай, несчастье, пожар! Надо уходить!»

– Боже мой! Какой пожар?! Ты шутишь?

– Кто такими вещами шутит!

Девушка мгновенно вскакивает. Спит она голенькая, и, невзирая на пиковую ситуацию, Данилов успевает заметить, насколько она хороша. Настоящая кустодиевская красавица: высокая, сильная, статная! А запах гари, с отвратительными химическими обертонами, отчетливо слышен теперь и в спальне. Данилов хватается за свой телефон на тумбочке, но понимает, что времени звонить пожарным нет: пора уносить ноги.

Варя накидывает халатик на голое тело.

Или, может, остаться здесь? Закупорить щели в двери, вызвать огнеборцев и ждать, пока они приедут и вызволят их?

Но нет, сидеть и ждать у моря погоды, спасут их или не спасут, совершенно не в его характере. Да и не в Варином тоже. Надо бежать! Но сумеют ли они прорваться сквозь завесу дыма, который заполняет коридор и прихожую и становится все гуще?

Чтобы обезопасить себя, Данилов достает из верхнего ящика трюмо две медицинские маски, которые лежат там со времен эпидемии. Потом хватает вазу с цветами – теми самыми, что он купил вчера у Кузнечного рынка и которые благополучно пережили путешествие в Москву. Выкидывает цветочки, а водой обильно поливает обе маски.

– Надень! – командует Варе. – И будем прорываться через дым на корточках, чтоб не наглотаться!

В своей прошлой жизни, учась на журфаке, он для репортажа провел неделю со столичными пожарными и знал, что самая серьезная угроза при этом бедствии – ядовитый дым, от которого многие жертвы угорают, задыхаются, теряют сознание и не могут найти выход из огненной ловушки.

– Варя, и телефоны положи в карманы халата, мой и свой! А теперь глубоко вдохни и старайся вовсе не дышать!

Сам Данилов в трусах и футболке. Он хватает девушку за руку и бросается в гостиную. Дыма там уже полно. Пересекая комнату, он сначала нагибается в три погибели, а потом и вовсе становится на четвереньки. Варя послушно следует его примеру.

В прихожей дыма столько, что ничего не видать, но Данилов помнит, в какой стороне дверь. По-пластунски он ползет к выходу. Останавливается у тумбочки. Протягивает вверх руку. Там ключи и документы на машину. Во мраке от дыма нащупывает их и забирает с собой. Гарь ест глаза, кусает за щеки и щиплет кожу на лице. Воздух в легких кончается, но Данилов понимает: если вдохнет, это конец, это смерть!

Тут со стороны входной двери раздается дикий трезвон: видать, соседи тоже учуяли отвратительный опасный запах и пытаются разбудить их.

Данилов благодарен им: они дают точный маячок, куда ползти. И вот они у двери. Не поднимаясь, полулежа, Данилов, протянув вверх руку, откидывает задвижку. Нажимает на ручку, дверь распахивается.

Они вместе с Варей вываливаются из квартиры, чуть не сбивая соседку в халатике, что жмет и жмет кнопку звонка. Вслед за молодыми людьми из квартиры в распахнутую дверь устремляется на лестничную площадку синий клубок дыма. Данилов поднимается на ноги, тянет за собой одной рукой Варю, другой соседку. Они сбегают по лестнице на площадку этажом ниже. Там распахнуто окно в московскую утреннюю благодать, Данилов высовывается и наконец вдыхает полной грудью.

– Как вы? – лепечет соседка. – Я пожарников вызвала. – Она делает распространенную ошибку: те, кто приезжает на вызов, именуются пожарными, а «пожарниками» на Руси издавна именовали погорельцев.

Таких же несчастных, как они с Варей.

Огнеборцы не заставляют себя ждать. Через минуту Данилов слышит быстро приближающиеся сирены, они останавливаются во дворе. И совсем скоро мимо них по лестнице проносятся брандмейстеры: в огнеупорной одежде, защитных масках с противогазами, с ранцами-огнетушителями за плечами.

Потом кто-то – Данилов даже не замечает кто – накидывает на него и на Варю светоотражающие накидки и уводит вниз по лестнице.

Их осматривает врач, говорит, что до свадьбы все заживет, и спрашивает, не нужно ли успокоительное.

Потом они сидят в «штабном» микроавтобусе противопожарной службы и дают показания дознавателю. Данилов рассказывает, как дело было, и мимолетно думает: «Вот бы они тут все удивились, когда б я вдруг заявил, что в пожаре повинен бизнесмен-миллионщик господин Козлов!»

Данилов в этом ничуть не сомневается, но заявлять подобное во всеуслышание – прямая дорога на консультацию в психдиспансер.

Они с Варей, конечно, спросили, пожарных: в чем причина возгорания?

Огнеборцы сначала надували щеки, говорили, что дознаватели разберутся, установят, расскажут обо всем официально. Но потом шепнули: скорее всего, короткое замыкание в электропроводке на кухне. «Ее ведь с советских времен не меняли, не правда ли»

Наконец им разрешили подняться в квартиру. Запах гари сводил с ума, доводил до полуобморока. Но все-таки это был запах прошлый, побежденный, нестрашный, который с каждой минутой становился пусть слегка, но слабее.

Все окна в комнатах оказались распахнуты настежь. Здоровый московский воздух деятельно мешался с химическими испарениями.

Сильнее всего пострадала кухня. Здесь сгорели занавески, лопнули от жара стекла. По стенам разметались черные языки. Кухонная мебель зияла черными дырами. Весь пол оказался по щиколотку залит водой и пеной. Вода разлилась и в прихожей, и в гостиной. Спальни и кабинет Вариного отца пострадали меньше.

Варя потерянно бродила по комнатам.

С наигранной бодростью, желая поддержать ее, Данилов проговорил:

– Мы все откладывали ремонт в твоей квартире – теперь он стал неизбежен.

Но любимая вдруг ответила невпопад:

– Отцовской тетради нигде нет.

– Ты уверена?

– Угу.

– А где она лежала?

– В верхнем ящике письменного стола, в кабинете.

– А ты не в сейф отцовский ее положила?

– Никак нет.

– И не в спальне в тумбочке? Ты иногда в постели ее читала.

– Нет, нет и нет! Что я, не помню!

Данилов никогда не видел возлюбленную такой. Всегда она по жизни была твердой, уверенной в себе, неколебимой. А тут вдруг расплакалась:

– Ах, Алеша! Во что мы ввязались! Ты смотри, что творится! Давай бросим это! Оставим его в покое! Ведь смотри – он, наверное, все что хочешь с нами сможет сделать! Это ведь только начало, предупреждение! Сначала та «десятка» на ночной дороге, потом камень нам на голову прямо на Невском, теперь пожар! Да он ведь просто уничтожит нас, и чем мы ответить сможем?! Да хорошо, если мы сразу все вместе канем. А если вдруг ты погибнешь, а я останусь? Или ты? Без меня? Как будешь один?

Алексей долго утешал подругу, обнимал, гладил. Она плакала у него на плече.

Когда она наконец успокоилась и умыла лицо в ванной, он твердо сказал:

– Мы ввязались в бой. И если не пойдем дальше, все равно у них на мушке, они сжуют нас и в итоге выплюнут. А если будем бороться – у нас хотя бы есть шанс.

Варя твердо кивнула.

– Не обращай на меня внимания. Просто минутная слабость и истерика. Я сама понимаю, что мы вышли на поединок и нам предстоит идти до конца.

Вдруг соседка снизу заявилась – не та, что звонила в дверь, другая. Старая сухая карга. Вдова генерала армии Шапкина, как шепнула потом Данилову Варя.

Начала разоряться:

– Вы залили мне всю квартиру! Должны заплатить мне за ремонт, сполна! У меня свет в кухне не работает. Паркет в коридоре вздулся! Заплатите за все!

– Вызывайте оценщиков, пусть рассчитывают ущерб, – твердо выговаривала Варя. – Что поделать: пожар, форс-мажор.

– Да я вижу, какие вы здесь мажоры! Пьют, курят в постели – да хорошо, если обычные сигареты!

– Перед вами Варвара Кононова, майор спецслужбы в отставке и орденоносец. Дочь генерал-майора Кононова, героя соцтруда, – страшным шепотом вдруг выговорил Данилов. – Поэтому потрудитесь, я вас прошу, вести себя прилично!

Соседка, гневно шипя, удалилась.

Они вызвали из ДЭЗа мастера, он явился с листами фанеры и наглухо заколотил кухонное окно.

Пока суд да дело, парочка собирала вещи.

Решили покуда переселиться к Данилову на Рижский проезд.

Пожар разбудил их около пяти, поэтому к одиннадцати с неотложными нуждами удалось разобраться, и они успели ко встрече, намеченной вчера с Петренко.

Ровно в двенадцать оба были на южной оконечности парка Кусково, где Варя всегда обычно сходилась с полковником для разговоров тет-а-тет. Тут с недавних пор шумела-грохотала северо-западная хорда, но в самом парке по-прежнему было тихо и безлюдно. Осень чуть тронула желтым листву берез.

Данилов, не дожидаясь просьб со стороны соратников, постарался соорудить над ними невидимую информационную крышу, чтобы Козлов и его присные не проникли в суть их планов.

Они представляли собой органичную троицу: допустим (думали, верно, редкие встречные), парочка влюбленных встречается с отцом одного из них или со старшим братом. Хотя Петренко по документам был всего на семь лет старше Вари, теперь он всегда относился к ней по-отечески. А сейчас, откровенно говоря, на отца и походил: множество морщин залегло на лбу, глаза потускнели, седые нити пролегли в волосах. Последний год непросто дался и ему.

Участники летучего совещания договорились о трех вещах.

Во-первых, следовало получить гораздо больше информации о Козлове: где он живет, как передвигается по Москве, где бывает, что (и кого) любит. Этим собиралась заняться Варвара, с деятельной помощью Петренко.

Во-вторых, надо расширить ряды бойцов. «Втроем мы не справимся!» – убеждал полковник. Эту миссию он брал на себя, но просил в помощь Данилова.

И наконец, решено было по возможности обезопасить самих себя. А для этого – скомпрометировать Козлова в глазах вышестоящих. Чтобы его властительные друзья не принялись мстить тем, кто его обрушит, а, напротив, восприняли крах с удовольствием.

Свои мысли, как перевернуть это, высказал Данилов и предложил пути выполнения. Его соратники сделали кое-какие уточнения и согласились.

Начать действовать постановили сегодня же.

* * *

Данилов с Петренко улетали самим ранним рейсом. Хотелось добраться до места назначения засветло.

Петренко решил доехать до Шереметьева из своего Жулебино на такси.

Данилов предпочел собственную машину, чтобы оставить ее на стоянке в аэропорту. Отчего-то казалось, что на своем авто безопасней.

В пять утра, когда только рассвело, он несся в одиночестве по пустой воскресной столице и думал: «Козлов явно что-то чувствует и стал бороться против нас. Но как работает его невиданная для обычных людей система? Как и когда нападают эти мелкие бесы? Передаются ли им команды с их верха – от Козлова? Или они сами решают, кто угрожает хозяину? И начинают действовать без приказа?»

Алексей старался быть особо внимательным. И если в былые времена, чего греха таить, проскакивал светофоры на желтый или мигающий зеленый, то теперь ехал как паинька. И скорость не превышал.

«И как нам от этих бесов уберечься? Держать невидимую крышу, которая меня защищает? Да, я могу. Но это страшно утомительно – постоянно об этом помнить и думать. И потом, иногда я сплю. И как быть с друзьями? С Варей, с Петренко? Все время думать и прикрывать их тоже? На всех троих, да находящихся в разных местах, меня не хватит. Вовсе не расставаться? Но это глупо и невозможно».

Данилов остановился на многоэтажной парковке возле аэропорта. По переходам налегке, с маленьким чемоданчиком на колесиках, попал в колоссальное здание аэровокзала.

Он не был здесь с начала пандемии, и его поразило, как мало стало людей и реклам, пусто и тихо.

Зарегистрировался на рейс.

С Петренко они договорились встретиться прямо в самолете.

«Отчего-то кажется, – продолжал раздумывать Алексей, – что за рулем машины безопасней, чем в такси. А самолет?.. Замечательная возможность для бесов, чтобы умертвить одновременно и меня, и Петренко. Ткнуть машину с размаху в землю, и дело с концом. А то, что вместе с нами погибнут десятки ни в чем не повинных людей, – подобные мелочи прислужников сатаны не волнуют».

Для защиты от злых бесплотных сил все средства хороши. Он зашел в походную часовню и горячо помолился Спасителю и Николаю-угоднику, покровителю всех путешествующих.

С Петренко они сошлись на посадке. Полковник, как всегда, выглядел подтянутым и строгим. Едва расселились в самолете, сказал: «Я спать» – и в самом деле моментально уснул.

Данилов этой легкости позавидовал. Он и раньше не отличался быстрым соскальзыванием в объятия Морфея, а сейчас, когда над ними навис дамоклов меч, и вовсе страшился заснуть.

Прошедшей ночью даже не ложился. Наконец задремал сидя: часа в три утра на кухонном диванчике. И через минуту, казалось, очнулся.

Вот и сейчас, в самолетном кресле, спать захотелось неудержимо, держать над собой и Петренко шапку-невидимку становилось все тяжелее, и вдруг – он провалился.

Почти сразу явилось видение.

Козлов, в виде огромного, многометрового истукана, стоит, вроде как каменный, но в то же время живой, на пустынном и мертвом берегу дикой реки. Ни людей вокруг, ни зданий, ни растительности. А он возвышается, словно Хеопсова пирамида, голова теряется где-то вверху, в тучах, среди которых бьют мелкие злые молнии. Лик его ужасен, и весь он как Божия гроза.

– Вздумали со мной тягаться?! – громовым голосом ревет он сверху, из поднебесья, и мелкие камушки, потревоженные рыком, сходят мини-лавинами с его громадной фигуры. – Думаете шутки шутить? Да я вас всех в бараний рог!

Голос громовыми раскатами разносится по пустынной местности.

– Но я могу вас помиловать! Есть время отойти в сторонку. Опамятуйтесь! И я все прощу! До завтрашнего утра вам срок, всем троим!

Следует удар молнии. Он страшно гремит, и от него раскалывается земля на берегу мертвой реки.

В панике, в поту Данилов просыпается. Самолет тряхнуло, и Алексей в ужасе, в тяготе возвращается в действительность.

А Петренко рядом похрапывает как ни в чем не бывало, счастливый человек.

Стюардесса со своей тачанкой рядом, протягивает Данилову бутерброд и скороговоркой предлагает:

– Что будете пить? Кофе, чай, воду, сок?

– Кофе давайте, да покрепче.

– Не могу, роднуля, крепость одна на всех. Могу ливануть побольше.

– Давайте.

На подлете к Перми проснулся Петренко. Потянулся с довольным видом. Проговорил:

– По части секретности Советский наш Союз был впереди планеты всей. Но позади здравого смысла. Вот почему, спрашивается, военный городок назывался Свердловск-37, но при этом находился в двухстах двадцати километрах от самого Свердловска? А от Перми – всего в ста?

– Байконур какое-то время имел почтовый адрес Ташкент-четыреста, – усмехнулся Данилов, которому в прошлом пришлось заниматься секретными ракетными делами. – А переброска ракет на Кубу в шестьдесят втором называлась «Операция Анадырь».

– Сплошная «Операция Ы», чтобы никто не догадался.

Аэропорт Перми встретил их ледяным косым дождем. Такси по Интернету они заказывать не стали. Петренко оставил с чемоданами Данилова, а сам пошел договариваться с возчиками лично. По какой-то одному ему ведомой системе выбрал, вернулся с шофером, кивнул на чемоданы: «Едем!»

Водитель безоговорочно подхватил обе поклажи и поспешил к своему авто.

Куда и зачем они едут, Петренко молчал, а Данилов не лез с вопросами.

Быстро вырулили на трассу. Город остался в стороне со своими многоэтажками.

Автодорога оказалась пристойная: ровная, со свежей разметкой. Леса вокруг были желтее, чем в Москве или под Питером: все-таки Урал, суровый край. Дорога взбиралась с холма на холм. Иногда среди лесов вдруг выступал зеленый луг или озеро небесной красы.

Клочковатые тучи низко неслись над пейзажем. Временами срывался мелкий холодный дождь. Тогда немногословный водитель включал дворники, прибавлял тепла в кондиционере.

Когда они, судя по всему, подъезжали, Петренко безапелляционным тоном проинструктировал таксиста:

– Высадишь нас метров за пятьсот от места. Мы отойдем, а ты будешь ждать. Долго. Часа три-четыре. Потом мы вернемся. Отвезешь нас назад в аэропорт. Получишь в итоге три счетчика. Продиктуй свой телефон для связи.

Они свернули с трассы на второстепенную дорогу, тоже прекрасно асфальтированную. Висел «кирпич», но Петренко успокоил:

– Запрет для тех, кто не знает. А ты езжай спокойно.

На заповедной дороге совсем не оказалось никакого движения, ни попутного, ни встречного. Такси неслось по пустой трассе во весь опор. И вдруг – дорогу перегородила полицейская машина. Рядом двое полисменов, оба с укороченными «калашниковыми». Первый служивый решительно поднял руку.

– Тормози, – скомандовал Петренко.

– А куда тут денешься, – проворчал шофер.

«Что бы это могло быть? – пронеслось у Данилова. – Обычный пост, рутинная проверка? Или бесы, насланные Козловым? Или выполняющие не его прямую команду, а заложенную в них программу защищать своего господина? Сейчас возьмут и положат нас из своих автоматов, и водилу заодно».

А с виду люди как люди. Усталые, скучающие, но в то же время упивающиеся своей значительностью.

Первый вразвалочку подошел к авто со стороны переднего пассажира, безошибочно угадав в Петренко главного.

– Куда следуем? – лениво спросил.

– В Озерковск, он же Свердловск-37.

– Разрешение на въезд в город имеется?

Столь же неторопливо Петренко достал из внутреннего кармана красненькое служебное удостоверение. В нем, если верить Варе, содержалась пометка: «проезд/проход всюду», которая давала возможность проникать на любые, самые засекреченные объекты. Сличив фото с лицом Петренко, полисмен равнодушно вернул ксиву хозяину.

Подошел к Данилову:

– Ваши документы.

У Алексея, разумеется, не имелось ни петренковского удостоверения-«вездехода», ни другого разрешения на въезд в закрытую зону. Но он представил себе, что бумага такая в наличии, вот она, у него в руках – и он постарался внушить эту мысль проверяльщику. А сам протянул ему самый обыкновенный общегражданский паспорт.

Тот хмуро перелистал его. «Там есть штамп: разрешен въезд в секретный город», – мысленно уверял полицейского молодой человек. И – сработало. Страж порядка протянул обратно Данилову документ и даже мимоходом козырнул.

Оба полицейских уселись в свою машину. Таксист осторожно объехал ее и помчался дальше.

– Полкилометра до проходной, – наконец сказал он.

– Давай тормози и жди нас здесь.

Водила припарковался на обочине. Данилов и Петренко вышли. Чемоданы они оставили в багажнике.

– Куда мы? – спросил старшего товарища молодой человек.

– На любом, самом наисекретнейшем объекте имеется дыра в заборе.

– А зачем она нам, если у вас пропуск-«вездеход»?

– У тебя ж его нет. И потом, к чему оставлять на проходной следы своего визита?

Они углубились в лес. Еле заметная тропинка удалялась от дороги под углом примерно в сорок пять градусов. Осенний лес вокруг сиял зеленым, желтым, красным. Дождь прекратился, но земля и трава были сырыми. Ландшафт вокруг оказался захламлен сухостоем и старыми упавшими деревьями. Временами приходилось перешагивать или перелезать через рухнувшие стволы. Рука лесника, видать, не касалась этого бора.

Наконец тропинка уперлась в серую бетонную стену и побежала вдоль нее.

– Куда мы идем? – поинтересовался Данилов у Петренко. – Можете мне наконец рассказать?

– Когда-то этот типус, – расщедрился на объяснения полковник, – оказался моим первым делом в рядах комиссии. Почти четверть века с тех пор минуло. Способности этого парня некогда, в восьмидесятые годы прошлого столетия, тоже вызвал к жизни Варин отец – в стенах своего Института прикладных психологических исследований Минобороны. Только он, этот мужик, в противоположность господину-товарищу Козлову, совсем с другим знаком получился – в смысле морали и нравственности. Когда мы в комиссии с ним поладили и наконец взялись исследовать, тесты показали: эмпатия у него зашкаливает. Вдобавок характерны высокое миролюбие, дружелюбие, верность, бескорыстие. Очень хороший человек, одним словом. И такой же, как ты, сильный экстрасенс.

– Комиссия с ним поладила. Звучит угрожающе.

– Потому мы за ним тогда и охотились, чтобы плохие парни его не перехватили и не стали использовать в своих ужасных целях. Спрятали его сюда, в секретный Свердловск-37, сиречь Озерковск, вместе с его возлюбленной. Дали другое имя: был Иван Петрович Кольцов, стал Иван Петрович Жильцов. Я его, впрочем, не забывал, раз в два-три года навещал. И люди из нашей спецлаборатории за ним присматривали[13].

Наконец в бетонном заборе обнаружилась дыра. Ее, видно, неоднократно пытались заделывать: досками, кирпичами, колючей проволокой. Но совсем недавно в ней снова проделали проход.

– Везде, где служат российские солдатики, – удовлетворенно заметил Петренко, – найдется тайный лаз.

Они по очереди протиснулись в дыру.

Несмотря на то что выехали экстремально рано, сказалась дальняя дорога, да плюс два часа разницы во времени, – день над бывшим Свердловском-37, теперь Озерковском, клонился к вечеру.

– Будем надеяться, наш герой не переменил своих привычек, – пробормотал полковник.

Несмотря на то что они проникли на территорию городка, пейзаж не сильно изменился: те же сосны и кустарник, только тропинок стало больше да появились вытоптанные полянки и следы от кострищ. Вскоре, впрочем, сквозь ветви показались жилые дома: стандартные панельные пятиэтажки-хрущобы, каких множество по всей Руси.

Они вышли на окраину городка. Бетонная дорога со множеством выбоин и глубоких луж огибала пятиэтажный микрорайон. На детской площадке резвились младшие школьники. Вдоль разбитой бетонки размещались крашенные в синий многочисленные железные гаражи.

Петренко уверенно ступил на территорию гаражного кооператива. Данилов поспешал за ним. Большинство боксов оказались закрыты, лишь в нескольких за распахнутыми дверями копошились люди. Полковник со знанием дела направил стопы к самому многолюдному собранию.

Внутри бокса, над смотровой ямой, нависал старый «Форд». Двое мужиков под светом ярких ламп копошились под его днищем. Еще трое, как водится, стояли вокруг и деятельно наблюдали.

Петренко подошел к первому наблюдателю и что-то тихо спросил. Тот кивнул: «Здесь!» Громко свистнул и гаркнул:

– Жильцов!

– Аюшки? – откликнулся из-под машины голос.

– Ходь сюды! До тебя пришли.

Из ямы выполз мужик средних лет, в спецовке и грязной кепочке, руки в масле. Щурясь после яркого света, вгляделся в прибывших. Узнал.

– О, Сергей Александрович! Сколько лет, сколько зим!

Лицо его светилось дружелюбием.

Протянул не руку, испачканную маслом, а относительно чистый локоть. Петренко, улыбаясь, потряс его.

Мужчина тут же скомандовал – своему помощнику, а также праздным наблюдателям: «Ко мне пришли, посему сервис на сегодня закрывается».

– Да как же, Иван Петрович, вы ведь обещали, – плаксиво проговорил один, молодой, – судя по всему, хозяин «Форда».

– Обещал посмотреть и поставить диагноз. Диагноз поставлен, задачи определены, за работу возьмемся завтра. Давайте, мужики, не задерживайте добрых и честных людей.

Недовольно супясь, мужчины потянулись к выходу из бокса. За ними полез из ямы помощник.

– Значит, Петрович, я тоже пошел?

– Иди, иди, дорогой, ты больше не нужен.

Судя по всему, хозяин гаража пользовался тут немалым авторитетом.

– Сейчас, я только сполоснусь, – сказал он Петренко. Отошел к верстаку, полил самому себе на руки растворителем, оттер их ветошью. Потом снял с себя спецовку и стал плескаться у рукомойника, щедро поливая водой руки, лицо и шею. Тело у мужчины было белым, не загорелым, со множеством родинок.

Когда он привел себя в порядок и переоделся в чистое, вышел из бокса к Петренко с Даниловым и спросил:

– Пойдем к нам? Ленуся будет очень рада.

– Нет, Петрович, мы здесь инкогнито, – отвечал полковник, – давай тут, на месте, с тобой перемолвимся. Кстати, как Лена?

– Все как прежде. Преподает, репетиторствует. В этом году тринадцать абитуриентов воспитала, – мужчина дружелюбно кивнул на Данилова, – товарищ ведь не из налоговой полиции? Все как один поступили.

– Как дочки?

– Алиска четвертый курс оканчивает, Анфиса на втором.

– В Москву не думают переводиться?

– Да зачем им та Москва! К нам на все каникулы приезжают и на выходные – Екат, считай, рядом.

– Слушай, Петрович, разговор у нас серьезным будет, и лучше, чтобы нас никто не видел. Поэтому давай присядем прямо здесь и ворота от греха прикроем.

Они устроились в боксе на двух лавках подле верстака. Петренко наконец представил Данилова.

– Сотрудник? – уважительно кивнул тот.

– Никак нет. Он твой коллега. Как ты, мысли читает, одним взглядом бандосов обезвреживает. – Сергей Александрович говорил слегка шутейно – такой, видать, стиль утвердился между этими двумя товарищами, которые относились друг к другу с явной симпатией.

– О, я-то давно не практиковал, – обратился мужчина к Данилову. – Мне товарищ полковник запрещает. – От него, казалось исходили волны доброжелательности.

– Ничего, – усмехнулся Петренко, – есть шанс вернуться в большой спорт.

И, посерьезнев, изложил сервисмену их дело. Для начала рассказал о Козлове как о выкормыше того же ИППИ, что и Кольцов. Сказал: «Этот тип нынче высоко вознесся и много бед успел принести. А теперь, если его не остановить, может неисчислимых бедствий натворить. Настоящее исчадье ада».

– Борьба наша с ним никем не санкционирована. Мы действуем на свой страх и риск. Шансы победить, конечно, имеются, но, учитывая все способности Козлова, дело у нас расстрельное. Но лучше, как мы считаем, попытаться и погибнуть, чем потом всем вместе где-нибудь в атомном бомбоубежище задыхаться и сетовать, что духу не хватило поперек пойти.

– Мне какая роль отводится? – вопросил Кольцов-Жильцов.

– Пока вместе с Даниловым страховать нас всех и защищать. Козлов, судя по всему, начал свои подлые выпады.

Полковник рассказал о пожаре в Вариной квартире, о рухнувшем карнизе на Невском, о сумасшедшей «десятке» на трассе Ивангород – Питер.

– А в один прекрасный день мы с тобой выступим против него вместе – согласованно, единым фронтом. Но ты, конечно, можешь отказаться. Мы тебя неволить не можем.

– Ах, полковник, собака ты дикая, – с фамильярностью проговорил хозяин, и Данилов впервые заметил, что хозяин гаража лет на пять старше его спутника. Лоб с широкими залысинами избороздили морщины, рыжеватые волосы на висках тронула седина. Но яркие васильковые глаза глядели молодо и бесстрашно. – Явился и искушаешь! Да неужели ты думаешь, мне все, что сейчас в нашем королевстве происходит, глубоко не противно? Я тут чуть в запой не ушел со всем тем, что вокруг творится, – спасибо, Ленка выходила, водку от меня прятала и штаны, чтоб я в магазин за горючкой не сбежал. И ведь был я в глубочайшей растерянности. Но если ты говоришь, что персонифицированное зло и корень всех бед – Козлов, я готов тебе, Сергей Александрович, поверить. Тем более я пару раз видел его в телике – и впрямь, отвратный тип. Но имеется ли у вас план, господа хорошие, как действовать?

– Планы пока верстаются, – ушел от ответа полковник. – Сейчас первоочередная задача – сберечь самих себя и не погибнуть.

– Ты ведь марксизму-ленинизму когда-то учился, а, товарищ полковник?

– Сдавал, – кивнул тот, – в краснознаменном институте. На излете советской власти.

– Разве тебя коммунисты не учили, что путь индивидуального террора есть негодный и порочный? – лукаво вопросил Кольцов.

– Когда речь идет о терроре против людей – наверное, так оно и есть, святая правда. А если мы выступаем против этого существа, дело наше скорее следует толковать как экзорцизм, или изгнание дьявола… Короче говоря, дорогой мой Иван Петрович, если согласен и готов, давай иди домой, собирай манатки. Я освобождаю тебя от подписки о невыезде из городка и забираю в Москву. Вылет сегодня вечером. Должны успеть.

Пока беседовали и потом ждали, сидя в боксе, когда Кольцов-Жильцов соберется, совсем стемнело.

Данилову хотелось позвонить Варе, выведать, как она, в порядке ли, но знал, что все равно не ответит: она планировала находиться в местах, где мобильник не ловит. С другой стороны, там девушка, скорее всего, и от злобных чар Козлова защищена.

Наконец Иван явился с сумкой.

– Давай я закрою бокс и ключи Жоре, помощнику своему, отнесу. Он и «его фордейшество» завтра доделает.

– Что ты Лене сказал? – спросил полковник.

– Я человек военный, хоть и в отставке, она понимает. Сказал, срочная командировка.

– А про меня?

– Нет, конечно. Ты ж просил.

В темноте дырку в заборе снова использовать не стали. Рискнули выйти через проходную.

– Раз я убываю, никто меня записывать на вахте не будет, – пояснил друзьям Петренко.

К его удостоверению-«вездеходу» солдатик на посту отнесся индифферентно: полковник ФСБ? – ну и ладно. Кольцова выпустили по пропуску из городка. У Данилова снова прошел трюк с обычным паспортом, только сейчас он его едва из кармана достал, лишь уголок показал.

По темной трассе дошлепали до такси. Водитель покорно ждал: спал, откинув кресло.

– Назад, в аэропорт, – скомандовал ему полковник. – И гони, мы на самолет опаздываем.

– У меня один вопрос, – тихо спросил его Данилов. – Зачем мы брали чемоданы?

– Чтобы меньше вызывать вопросов по дороге. И никто ни о чем не догадался, – хохотнул Петренко.

Они успели на последний аэрофлотовский рейс в Москву в 20.20. Данилов с удивлением увидел, что не только им двоим, но и Кольцову-Жильцову выписан билет: значит, Петренко был уверен в успехе своей миссии.

Ничего не ели весь день, поэтому с наслаждением вгрызлись в поганые самолетные бутерброды. Потом Петренко и Кольцов дружно заклевали носом. Данилов, которому, казалось, песок насыпали под веки, все равно спать не мог и с завистью смотрел на друзей.

Прилетели в столицу, с учетом разницы во времени, в половине девятого.

Данилов предложил довезти обоих спутников. Помимо того, что вместе да на своей машине безопасней, было интересно, куда Петренко определит Жильцова-Кольцова.

– Кто б возражал против столь щедрого предложения! – улыбнулся полковник.

Вечером в воскресенье они воткнулись, даже на платной трассе, в сплошную толпу возвращающихся с дач.

Доехали до гостиницы «Пекин», столь памятной по событиям двадцатилетней давности, когда Петренко мурыжил там захваченного Данилова с его тогдашней невестой Наташей Нарышкиной. Козлов в первый раз оказался в руках комиссии, но благополучно ушел. Варвара тогда всецело находилась на стороне Петренко и выполняла его приказы, а он, Данилов, был для нее лишь «объектом разработки».

Кто бы знал, как все переменится за два десятилетия! Козлов по-прежнему останется врагом, но за истекшие времена нальется властностью и силой. А Петренко и Варвара, уверенные охранители, выступят против него в компании экстрасенсов Данилова и Кольцова.

Перед тем как у «Пекина» выйти из машины, Петренко сказал Кольцову:

– Ванечка, подстрахуй, пожалуйста, сегодня Алексея. Он вторую ночь бодрствует. Сооруди над ним «крышу», или как там у вас, экстрасенсов, это называется? Короче, защити его хотя бы на одну ночь от напастей и зла. Пусть парень наконец выспится!

– Сделаем, Сергей Саныч, – солидно прогудел с заднего сиденья Кольцов, будто обещая подремонтировать очередную машину, и протянул руку к шоферскому месту: – Держи краба, Алексей! Будешь нынче спать спокойно, обещаю.

Полуобернувшись, тот пожал ему руку и подумал: «И впрямь, до чего приятный, располагающий к себе, благожелательный человек!»

– Подождешь меня? – глянув искоса, вопросил Петренко, вылезая.

– Куда ж я денусь!

Потом Данилов отвез полковника в Жулебино. Когда вернулся к себе в Москву на Рижский проезд, как раз пробило полночь.

Слава богу, Варя оказалась дома и у нее все было в порядке.

Данилов привез ей сувенир из Перми – успел купить в магазинчике в аэропорту перед посадкой: баночку варенья из хвойных шишек.

Она бросилась к нему в объятия, хотя расстались они только сегодня утром – правда, девятнадцать часов назад.

В эту ночь Данилов спал как убитый – Жильцов-Кольцов сдержал свое слово.

* * *

В то же самое время, когда Данилов и Петренко совершали экспедицию в Озерковск (a.k.a Свердловск-37), Варя нанесла визит на место своей службы – в секретный бункер, где квартировала комиссия.

У отставников КОМКОНа из действующего резерва (а она к таковому оказалась причислена) имелась привилегия: свободный доступ в штаб-квартиру, а также ко всем документам и материалам.

Алешенька забрал с утра машину, поэтому Кононова доехала с близлежащей от его дома платформы Маленковская две остановки до Ярославского вокзала, там перешла на Казанский и на таком же пригородном поезде добралась до Вешняков. В воскресенье народу везде было мало. Столица не спеша просыпалась для выходных удовольствий: Дня города и прочих гуляний.

Варя вышла на Вешняках, протопала мимо церкви. Взгрустнула: казалось, совсем недавно она февральской ночью в поисках отгадок на петренковские загадки перелезала через решетку-ограду. И сколько потом проходила мимо, поспешая в свой таинственный офис, о котором никто ничего не должен знать. А вот и двадцать лет пролетело, она отслужила свое.

В церкви закончилась ранняя литургия, и прихожане не спеша выходили на паперть. Повинуясь внутреннему порыву, Варя совершила непривычное для себя: зашла, против общего людского движения, внутрь. У свечного ящика толпился народ, и она купила несколько свечей, а потом сконфуженно спросила у служительницы, где икона Николая Угодника. Та любезно объяснила. Добавила с улыбкой: «Благообразный мужчина с седой бородой. На Деда Мороза похожий. Не ошибешься».

Варя поставила свечки и, как умела, помолилась святому Николаю и Богородице.

После визита в церковь настроение поднялось, показалось, что она обрела невидимую защиту.

Вспомнилось заодно, что штаб-квартиру комиссии некогда, в самом начале шестидесятых, обустраивали на глубине семидесяти метров не только для того, чтобы от ядерного удара сотрудников уберечь, но и чтобы боевые экстрасенсы главного противника не выведали местных секретов. Оставалось надеяться, что толща земли над головой защитит ее сегодня и от возможного воздействия Козлова.

За высоким забором – неказистое одноэтажное здание.

Румяный охранник-прапорщик проверил Варины документы. Она прошла к лифту, приложила большой палец к сканеру – он благополучно сработал, из списка допущенных, как и обещал полковник, ее не выкинули.

Когда она двадцать один год назад впервые пришла сюда представляться начальству, ее поразило, что лифт идет вниз. Странным тогда казалось, противным человеческой природе: вроде приходишь на службу, по идее, должен подниматься на рабочее место, а ты ухаешь в подземелье. Постепенно и далеко не сразу она привыкла. Теперь, после двухлетнего отсутствия, снова показалось чудно.

Офицеры комиссии сидели по маленьким кабинетикам поодиночке. Петренко предупредил: ее кабинет до сих пор пустует. (Она, помнится, в тот момент спросила: «Нет больше дураков на мою должность вербоваться?» – но тот в ответ промолчал, тридцать лет на секретной службе приучили его не выдавать лишнюю информацию.)

Варя взяла у дежурного офицера ключ от своего – нет, к сожалению, уже не своего – кабинетика.

В коридоре – ковровые дорожки и деревянные двери без номеров или табличек. И никого – воскресенье.

В кабинете минималистичной площадью двенадцать метров – ничего лишнего. Свет мягко струится из фальш-окна, за которым нарисованное небо и чайка. Главное достояние и оружие – компьютер, подключенный к закрытой местной сети. А из нее – основной способ и ценнейшее богатство КОМКОНа! – она может проникнуть едва ли не во все секретные сети страны: тайной полиции, Министерства обороны, главной службы охраны, совета национальной обороны.

И во многих службах имеется информация на Ивана Степановича Козлова.

Она вызвала на экран его личное дело.

Еще при Хрущеве, когда комиссия только создавалась, удалось добиться невиданных для других спецслужб полномочий. С тех пор не раз случались потуги их ограничить: и при Брежневе, и при Горбачеве, и позже, в новой России, – но всякий раз их удавалось отстоять. Сейчас это было на руку Варе и другим заговорщикам – без инфы они попросту не смогли бы ничего совершить.

С официальной фотографии на экране глядел на нее Козлов в костюмчике с галстуком. Да, это был он, ее соблазнитель двадцатилетней давности. Сейчас он сильно постарел: залысины былых времен превратились в полноценно голый череп, лоб избороздили морщины, глаза поблекли и потускнели – однако смотрели твердо и сурово.

Биография представляла собой смесь того, что она некогда читала об объекте в досье комиссии, и того, о чем рассказала ей в Таллине Огнёва. В ней теперь не значились, как два десятилетия назад, сведения о том, что некогда трудился Козлов инструктором райкома комсомола, потом служил в КГБ и был одним из помощников олигарха Шеляринского. Не появилось и сведений, что он выступал в качестве подопытного в экспериментах ИППИ, а потом разыскивался комиссией. Нет, имело место ровненькое, подчищенное, прилизанное жизнеописание: стандартная карьера сильно приподнявшегося бизнесмена.

Варя вздохнула и погрузилась в изучение сегодняшнего дня господина-товарища Козлова.

Спустя двенадцать часов сидения в привычном кресле, три чаепития, семь поглощенных (принесенных с собой) бутербродов и огромное количество сушек, она узнала следующее.

Козлов числился вдовцом – его жена погибла в 2012 году: утонула, купаясь в бурном Черном море. Детей и других родственников у него не имелось. Проживал объект в охраняемом коттеджном поселке Николин Ям, расположенном неподалеку от Рублево-Успенского шоссе. Офис его находился в новом, недавно отреставрированном здании в Китайгородском проезде.

Его сторожила частная компания «Гарпун». Везде и всюду Козлова сопровождал «личник» и еще несколько бодигардов.

Все передвижения по городу он совершал под их неусыпным присмотром. Как положено, сперва по маршруту проходила пара человек в передовом отряде, потом, спустя час, выезжало «тело», или ОЛ, охраняемое лицо. Если Козлов следовал из офиса – садился в лимузин в закрытом охраняемом дворе, впереди шел джип охраны. Когда останавливались на светофоре или в пробке, один из телохранителей обязательно выскакивал, страховал его машину, потом запрыгивал в джип на ходу.

В поселке кавалькада сразу заруливала в подземный гараж особняка Козлова. «Личник», или «первый номер», непременно присутствовал в доме, когда ОЛ находилось там. Сам поселок охранялся, как редко сберегается нынче совершенно секретный объект: четырехметровый забор с колючей проволокой поверху, круглосуточный обход периметра патрулями с собакой.

Когда сам Козлов в Николином Яме отсутствовал, в его особняке оставалось двое телохранителей. Раз в два дня, по четным числам, приходила уборщица, приводила в порядок дом, стирала-гладила. По нечетным являлась повариха, готовила для ОЛ пищу на два дня, раскладывала по порциям – шести подписанным судкам ежедневно. Кажется, прислуга даже не была лично знакома с Козловым – к моменту его появления в доме они всегда оттуда убирались.

Где еще бывал Козлов, кроме дома и службы, – должен же он хоть где-нибудь появляться? Да, бывал: однажды за последний месяц посетил ресторан, вел там переговоры с китайскими партнерами (заведение закрыли для посетителей, две службы охраны, козловская и китайская, прорабатывали место встречи с ночи предыдущего дня). Совсем недавно заезжал в Большой театр: смотрел из ложи балет. Обе поездки, как поняла, изучая документацию, Варя, казались спонтанными: готовиться охранники начали примерно за сутки.

Лишь одно место Козлов посещал более-менее постоянно. Но и то никакой системы в том, когда он туда мог отправиться, не имелось. Однажды заехал на «объект» в 12.15 дня, следуя из поселка на службу. Второй раз наведался, проведя внутри тридцать пять минут, во время рабочего дня. Третий – приехал прямо из офиса, в 23.45, провел внутри всю ночь и в 7.30 утра умчался в своем кортеже на работу. И наконец, четвертый раз (за последний месяц) побывал там вечером, провел два часа, с девяти до одиннадцати вечера: прибыл с той же охраной и убыл в сопровождении телохранителей. Все время нахождения ОЛ внутри его бодигарды оставались или рядом с ним, или на подземной парковке жилого комплекса.

С кем встречался Козлов? Секрет раскрывался просто: его интерес находился в пентхаусе, где в одиночестве проживала двадцатишестилетняя актриса Алла Беклемишева.

Как удалось установить Варе, роман Козлова с Беклемишевой длился чуть менее двух лет. Она служила в Театре на Сретенке, до начала их связи подвизалась на второстепенных ролях и на амплуа «подружка главной героини» в сериалах. Но полтора года назад, вскоре после знакомства с Козловым, изменчивая кинотеатральная фортуна стала ей благоволить: ее пригласили на главную роль в полнометражный фильм (который недавно вышел и стал лидером кинопроката) и в театре прогремела премьера «Гамлета», где девушка исполнила роль Офелии. А сейчас она репетировала Катерину в «Грозе».

Варя посмотрела портфолио девахи: чувственная внешность, спору нет. Артистические кокетливые ужимки. Фотографии весьма откровенны: грудь и попа у актрисы практически отсутствуют – за что там несчастный Козлов держится! – поэтому она щеголяет ножками, оголенными по самое не могу.

Ясно, что актерка – слабое место Козлова. Но Варя не сомневалась, что служба безопасности, которая работает на «охраняемое лицо», держит актриску (если они там не совсем дураки) под неусыпным контролем. Наверняка девчонка находится под плотным наблюдением: читают ее мессенджеры и электронную почту, держат под контролем все контакты.

И все-таки – одна из возможных ниточек.

Варя стала искать доступ к уличным камерам видеонаблюдения, которые могли бы запечатлеть Козлова. Одна таковая оказалась на Китайгородском проезде. Имелось две на въезде в коттеджный поселок Николин Ям. Но те, которые помещались внутри него, оказались настолько закрыты и запаролены, что даже Варе, со всеми ее допусками и хакерскими способностями, не удалось к ним подобраться.

Поинтересовалась жилым комплексом «Купецкий двор» на Ордынке, где имела счастье проживать актриса Алла Беклемишева (кстати, переехала она туда примерно в те времена, как начала сниматься в блокбастере и получила роль в «Гамлете», – полтора года назад, вот привалило счастье человеку!). Там с наблюдением оказалось прекрасно: виден и подъезд, и въезд-выезд из подземного гаража, и даже (с одной камеры на третьем этаже соседнего дома) окна квартиры звездюлины.

Варя откинулась в своем любимом старом кресле – как получила она его у завхоза КОМКОНа лет восемнадцать назад, так и просидела в нем все эти годы. Жаль было расставаться.

Вдруг пришла в голову странная мысль: а что делает Козлов прямо сейчас? Чем занимается? Вечер воскресенья, все добрые люди готовятся к рабочей неделе: кто ванну принимает, кто уроки с подрастающим поколением вымучивает, кто с дачи в столицу рулит, кто не может оторваться от дружеских посиделок и продолжает квасить. А Козлов? Это отродье, биоробот, посланец самых злобных сил?

Ей удалось установить номера обоих авто, на которых он передвигался в последнее время. (Они менялись, но нечасто, раз в три-четыре месяца.) Оба номера, и на «мерсе» Козлова, и на джипе охраны, – блатные, с кодом АМР.

Варя задала поиск. Последний раз оба номера почти одновременно мелькнули в поле зрения дорожной камеры по направлению к Китайгородскому проезду, в 8.15 утра. Значит, невзирая на воскресенье, Козлов перся на службу – трудоголиком заделался, что ли? Или вынашивает свои зловещие планы?

Скорее из озорства, чем из реальной надобности, Варя поставила «флажок», чтобы система известила ее, когда эти два госномера снова возникнут в сети. Встала, сделала два-три шага по тесному кабинетику. Выпить еще чаю или собираться домой?

Интересно, как там Данилов? Когда вернется? Вдруг сегодня? Они договорились, что звонить друг другу не будут – да она и не сможет ответить: здесь, в бункере комиссии, мобильники не ловят.

Вряд ли он обернется за один день. Не буду спешить, решила она и включила электрический чайник. Бутербродов больше не осталось, зато сушек – море.

Вдруг звякнуло оповещение из сети дорожного наблюдения, к которой подключилась Варя. И тут же – еще одно. Она бросилась к монитору.

На схеме Москвы, в самом центре, пульсировали две точки. Они не двигались, стояли на месте. Варя посмотрела где: в Китайгородском проезде.

Объект и сопровождающий его джип, значит, выехали из своего бункера на заднем дворе офиса. Но почему остановились?

Варя вызвала на монитор изображение с камеры: самый центр Москвы, смеркается, но движение не слишком интенсивное – вечер воскресенья. А два лимузина стоят у тротуара: один «Мерседес»-седан, второй джип. Остановка там запрещена, но для таких, с кодом АМР, закон не писан.

Вдруг с заднего сиденья из «мерса» выходит человек. Через камеру его прекрасно видно. На нем костюм-тройка и водолазка. Он разворачивается лицом к видео. Лицо узнаваемо: это Козлов. Он смотрит прямо в объектив, улыбается и машет рукой. Варя, по эту сторону экрана, отшатывается. А Козлов сгоняет улыбку со своего лица. Хищно оскаливается. А потом воздевает правую руку в неприличном жесте, поднимая средний палец и адресует его прямо в камеру – сюда, наблюдающей за ним Варе!

* * *

Со своей бывшей – первой и последней женой Наташей – Данилов отношения поддерживал. Не настолько, чтоб в гости ходить или с Новым годом и с днем рождения поздравлять. Но когда что-то требовалось по делу, друг к другу обращались.

Поэтому, едва они с Петренко и Варварой на памятной прогулке в Кусково решили, что им необходима журналистская поддержка, прежде всего Данилов подумал о ней.

Когда они поженились двадцать с лишним лет назад, Наташа только-только поступила на журфак. Когда официально развелись, она этот «фак» оканчивала. Но с тех пор, за пятнадцать лет, сделала впечатляющую карьеру – причем, в отличие от самого Алексея и десятков его (и ее) однокурсников, – в профессии, в журналистике.

Данилов за ней не то чтобы следил, но знал, что теперь Нарышкина – одна из главных звезд новостного «телеграма», и подписчиков у нее – за миллион. Он иногда по этому поводу нечто вроде гордости испытывал: не он ли свою молодую женушку все три года, пока они действительно были вместе (последние два – числились в браке только номинально), наставлял на путь истинный по части журналистских каверз, и даже заметки за нее порой писал (или правил).

Но, конечно, ума и таланта у Наташки и без его вмешательства хватало. А насчет помощи в карьере – основную протекцию, честно сказать, оказывал дочурке тесть, Максим Петрович, который в былые времена начальником бюро «Американского радио» в Москве числился.

Так или иначе, пробилась Наталья в суровом, непримиримом и злом мире отечественной журналистики.

Но Алексей Наташу за все годы никогда ни о чем не просил. По части просьб она скорее отличалась. И суммарный счет одолжений в ее пользу сухой выходил: четыре или пять – ноль.

В основном когда Данилов практиковать начал, она ему своих подружек/друзей/родственниц подсылала. И он реально им помогал. Все клиентки, организованные бывшей, в итоге страшно счастливы были. Наташка потом ему названивала, горячо благодарила.

Началось все лет пятнадцать назад с… Как ее звали? Агния? Аглая? Что-то достоевское. Девушке, помнится, потребовалось ни больше ни меньше – приворотное зелье. Оказалась она в те времена безумно влюблена в некоего принца (точнее, ей самой так представлялось). Мечта всей ее жизни была – очутиться с ним в одной постели, причем раз и навсегда. И никогда больше чтобы из нее не вылезать.

Данилов сначала побеседовал с клиенткой – он как раз начал практиковать, арендовал офис на «Новокузнецкой» и был чрезвычайно горд сим обстоятельством. Из первичной беседы, впрочем, выяснилось, что дела плохи: девушка говорила об объекте своей любви исключительно с придыханием, он в ее представлении был сосудом всех мыслимых и немыслимых достоинств. Сам же предмет неземной страсти мог, к примеру, попросту не прийти на свидание под смехотворным предлогом: проспал. Или, мучимый вдруг нахлынувшей похотью, требовал от девушки секса прямо на скамейке в оживленном парке (и в итоге получал его).

Данилов, помнится, сказал тогда, что надо настраиваться на длительную совместную работу, и проведет он с ней не менее двадцати сеансов. Эффект обещает только в конце курса, а чтобы не соскочила раньше времени, просит за все визиты деньги оптом, вперед. Она тогда фыркнула, сбежала – но на второй день явилась заплаканная и оплатила курс.

Алексей попросил клиентку познакомить с избранником – привести инкогнито, к примеру, на вечеринку, куда пригласит и его. Она выполнила задание. Данилов понаблюдал «принца» и сделал самые неутешительные выводы. Тот ни в грош не ставил объект – мог, к примеру, в ее присутствии целоваться взасос с другой, а она только смотрела на него овечьим взглядом и глупо хихикала. Он мог бы, конечно, приворотить заказанного – да только знал по опыту, что чары его действуют недолго, от силы полгода, потом придет протрезвление и жизнь Аглаи (или Агнии?) превратится в ад.

И он своевольно взялся за обратный процесс: начал не приворачивать подонка-«принца» к девушке, а, напротив, отворачивать ее от него. Ему, с его способностями, нетрудно оказалось выведать разнообразные гнусности, которые творил по жизни этот предмет горячей любви. К примеру, отнимал пенсию у своей престарелой матери, кричал ей: «Заткнись, старуха!» – и бил по лицу. Или же в школьные годы имел обыкновение мучить котят: однажды распял кошечку, забив гвозди в стенку сарая. Потихоньку, по капле, в течение двадцати положенных сеансов, Данилов вливал эти и подобные истории (в которых не оказалось недостатка) в уши Агнии-Аглаи. А однажды – тут ему и стараться особенно не пришлось – достаточно оказалось просто познакомить «принца» с подружкой заказчицы: несчастная клиентка обнаружила свой предмет в постели подруги.

Короче, девчонка от своей несчастной любви в итоге совершенно исцелилась, вдобавок познакомилась прямо на Новокузнецкой, выходя из офиса Данилова, с прекрасным парнем, умным и верным (он сам от того, что подстроил это нечаянное рандеву, всячески открещивался). Они, кажется, в итоге поженились и до сих пор живут вместе, воспитывают троих сыновей-богатырей.

Похожая история имелась и с другой нарышкинской креатурой – лет десять назад. Та, в ту пору совсем юная, совершенно не ценила себя и имела самооценку ниже плинтуса. Оказывала сексуальные услуги любому скоту по первому требованию и практически ничего не получала взамен, включая собственное удовольствие, потому что ничего у партнеров не просила и не требовала.

За те же двадцать занятий (переменить человека – дело небыстрое, даже для умелого специалиста) Алексею удалось кардинально перестроить сознание девушки в сторону сильного роста собственной ценности. Она (и Наташа) в итоге оказались весьма довольны.

Третьей Данилов попросту помог отыскать потерянную (как ей казалось) фамильную драгоценность: бабушкину брошь с бриллиантами.

И так далее, и так далее… Поэтому, справедливо решил Данилов, у бывшей для него открытый счет, а она девушка разумная, понимает основные принципы сегодняшнего мира: ты – мне, я – тебе. Хотя, конечно, одолжение, о котором он собирался просить, было серьезным и неудобоносимым. Поэтому для начала хотелось дополнительно подкупить Нарышкину. К примеру, сводить в Большой на балет – как он помнил, первая жена дрыгоножество просто обожала.

И после того как они в субботу с Петренко и Варей обсудили, прогуливаясь по Кусково, планы, он, невзирая на цену, купил два билета в Большой – на понедельник. Слава богу, на новую сцену, поэтому оказалось относительно дешево. И сразу позвонил Нарышкиной, пригласил.

– О, Данилов! – почти обрадовалась она.

Обдумала в течение десяти секунд его предложение – он прямо слышал, как колеблются в ее мозгу невидимые весы: «Балет? С бывшим? Так срочно? Как я выгляжу? Успею привести себя в порядок?.. Наверняка ему что-то надо. Интересно узнать что. Да и я обязана ему из-за моих бесконечных протеже. Придется идти».

– А что за вещь?

– Новая постановка. «Чайка».

«Я видела. Но спектакль классный. Не откажусь снова глянуть. Наверное, будет другой состав? Интересно сравнить».

– Ладно, приду.

– В шесть возле колонн?

– В шесть слишком рано, прости, дорогой. Я работаю. Давай в полседьмого. И потом, в тебе сразу видно не театрала. У новой сцены нет колонн. Встретимся на ступеньках.

Варя, разумеется, приревновала – но понимала, что он встречается с бывшей ради дела, поэтому никак его поход не комментировала, лишь скептически поднимала бровь и кривила рот.

Днем в воскресенье им с Петренко удалось смотаться в Пермь и вывезти из Озерковска Кольцова. Ночью Данилов впервые за последнюю неделю нормально выспался – коллега-экстрасенс его прикрывал. Поэтому вечером в понедельник он встречал Нарышкину на ступеньках у новой сцены Большого театра румяным, спокойным, победительным, хорошо одетым.

За двадцать с лишним лет, которые прошли с тех пор, как он влюбился в восемнадцатилетнюю юную журналисточку, Наташа кардинально переменилась, и далеко не в худшую сторону. Тогда была мятущаяся, неуверенная в себе особа с многочисленными прыщиками между лопаток. Теперь перед Алексеем предстала гранд-дама в полном соку: модно одетая, уверенная в себе, со спортивной фигурой и лицом, разглаженным массажами, пилингами и (возможно) филлерами – ни единой морщинки! И тон, который она сразу взяла, был снисходительным:

– Как ты? Живешь по-прежнему со своей программисткой? Как она, программы пишет?

– Варя вышла в отставку.

– Ты спишь с пенсионеркой? Ей что, шестьдесят лет?

– Она моя ровесница, но свое отработала.

– Бедняга! Значит, тебе приходится ишачить за двоих.

– А как ты, как дети? – переменил он тему.

– Коле двенадцать, Тане восемь. Иногда балуются, иногда радуют. Вообще дети большая отрада, несмотря ни на что, – жаль, что ты ее лишен.

– А с кем ты, Наталья, сейчас живешь? – «Я помню, что дети у тебя от разных мужей».

– Пойдем плащи вон в то окошечко сдадим, там всегда народу меньше… Да, я встречаюсь временами, ничего серьезного, для здоровья… Поведешь меня в буфет? Если да, не шикуй, я знаю, ты мальчик широкий, французское шампанское потребуешь, но оно тут тридцать тысяч бутылка. Бери «Абрау», оно в шесть раз дешевле, а если не допьем, попросим сохранить для антракта. И тарталетку с икрой мне возьми – с красной, не черной.

Потом, за шампанским Данилов, как положено, расспросил о родителях – бывшем тесте и теще.

– Они уехали. Максим Петрович по-прежнему в «Американском радио» трудится, но оно, как стало вдруг известно, порочит нашу славную действительность, поэтому с недавних пор в Праге. Маменька за папахеном последовала, как ниточка за иголочкой или декабристка, – но злится, конечно, что от внуков далеко. И пришлось бросить свою обожаемую работу, хотя и там втихаря практикует среди русскоязычных.

Как ни удивительно, современный балет Данилову понравился. Постановщики перенесли действие в советскую действительность, в двадцатый век. Аркадина стала примой-балериной, Тригорин – ее партнером. Треплев с колхозными парубками и Ниной Заречной ставят «Чайку» в современном духе. Следует самосожжение Треплева внутри трактора «Беларусь»… Но отточенные движения балетных придавали действию оттенок совершенства, и даже современная музыка Данилова не раздражала.

В антракте бывшая жена щебетала, сравнивая Лантратова, который танцевал сейчас, и Цвирко, которого она видела в другом составе, и безоговорочно восхищаясь первым.

– Ах, Данилов! – вдруг воскликнула она, перебравши шампанского. – Какой же ты дурак, что меня бросил! Ходили бы с тобой в Большой, детишек растили!

– Я тебя бросил? Не ты ли от меня сбежала к этому, как его…

– Ах, ты Зюкова-Батырева припомнил? Но я ж вернулась! К тебе! И вообще, то было мимолетное увлечение, мог бы простить и забыть!

О деле поговорили, только когда спектакль кончился.

Наташа давным-давно переехала из беспонтового Бескудникова на центровую «Третьяковскую», и Данилов вызвался проводить ее до «Китай-города».

– Буду рада с тобой прогуляться. А там одна остановка, и я дома.

По пути к метро он подробно, ясно и просто изложил звезде новостного «Телеграма» свою идею и просьбу.

Нарышкина с ходу ухватила самую суть. Минуту подумала и решительно резюмировала:

– Я тоже Козлова очень не люблю. С тех пор еще, как он двадцать лет назад над тобой измывался. Но пока он жив и в силе, ни я, ни кто другой подобный материал, как ты понимаешь, ни за что не опубликует. Давай так. Ты мне текст передашь, но на условиях эмбарго. Я его никому не показываю, о нем ни единая душа на свете знать не будет. И если… – Она поправилась: – И как только с ним будет покончено, ты звонишь мне и говоришь: он сдох! Я немедленно нажимаю на кнопочку «опубликовать», и в тот самый миг миллион с лихвой моих подписчиков, да и все прогрессивное человечество, видят на моем канале означенную тобой инфу.

– Идет, – немедленно согласился Данилов. На самом деле он ждал чего-то подобного и ни на что большее не претендовал.

Они дошли до «Китай-города» и разошлись по разным платформам: ей к югу, на «Новокузнецкую», ему – на север, до «ВДНХ», а потом пешочком на Рижский проезд.

– Жду от тебя материал, – напомнила Нарышкина и лукаво спросила: – Не хочешь поцеловать меня на прощание столь же жарко, как в молодости? Помнишь, в Тель-Авиве, в Бат-Яме, ты меня на пляже в первый раз целовал?

– Прости за банальность, но я люблю другую.

– Ну и катись к своей чекистке, – беззлобно молвила она и двинула острым кулачком в плечо.

В тот самый день, в понедельник, Варя с Даниловым словно ролями поменялись – относительно последнего времени.

С утра Алексей отсыпался после поездки в Пермь, а она сызнова отправилась на свое бывшее рабочее место – в штаб-квартиру комиссии, в Вешняках.

Опять ехала с «Маленковской» на электричке, только в этот раз буднично заполненной. Добралась до Ярославского, по длинному и скучному переходу под Комсомольской площадью перешла на Казанский и там до Вешняков, против обычного тока рабочего люда, – удалось в вагоне даже сесть.

Временами ей приходило на ум, что у Данилова, черт возьми, сегодня натуральнейшее свидание, с посещением театра, да не простого, а Большого, и с кем – с бывшей! И хоть для дела эта встреча предназначалась и Варя сама ее санкционировала – все равно временами такая злоба накатывала, что хотелось этой гадине Нарышкиной голову оторвать, а Данилова попросту придушить.

Она гнала от себя эти мысли: «Я ревную?! Боже мой! С каких это пор? Куда меня затащил проклятый Данилов, в какие темные дебри порочных чувств!» Старалась сконцентрироваться на деле – но все равно точило ретивое.

В штаб-квартире комиссии – будний день! – чувствовалось, что народ присутствует, но она ни с кем не виделась, даже с Петренко. Заперлась в своем кабинетике и стала изучать обстановку.

В этот раз Кононова сконцентрировалась на предприятии «Гарпун», которое занималось охраной Козлова.

Кто его «личник», или телохранитель № 1? Какова биография? Имеется ли нечто компрометирующее? Как он связан, кроме служебного долга, с Козловым?

Точно так же она изучила и других бодигардов, охранявших тело. Прокачала по всем параметрам: судимости, приводы (хоть и знала, что таковых в охрану не берут, но вдруг?). Возможные более ранние пересечения с Козловым – их самих или членов семьи? Хоть какой-то компромат? Или, допустим, зацепка: некогда Козлов навредил кому-то из телохранителей или его близким?

Однако ничего в итоге не нашлось.

Тогда Варя взялась за актерку Аллу Николаевну Беклемишеву.

Родилась Беклемишева в 1996 году в городе Тверь. В 2003-м поступила в среднюю школу, каковую окончила в 2014-м. В самом нежном возрасте проявила склонность к актерству: занималась в танцевальной студии, играла в детском народном театре, выступала на школьных вечерах самодеятельности, на городских и областных конкурсах. Дважды оказалась посылаема в Артек – на те смены, где юные театральные таланты отдыхают, развлекаются, набираются ума-разума. Поэтому неудивительно, что девочка сразу после школы отправилась поступать в Москву и с ходу выдержала экзамен в ГИТИС. На старших курсах начала сниматься в сериалах, но дальше эпизодов (один съемочный день, пять тысяч рублей гонорара) не продвинулась.

И вот тут Варю ждала первая удача. В 2019 году желтопрессная газета «XXL» проводила расследование (хоть какие-то журналистские изыскания в стране остались!) о том, как у нас в стране снимают порнофильмы. В статье, выпущенной по итогам изучения темы, говорилось в том числе, что в семнадцатом-восемнадцатом годах в нескольких лентах самого скабрезного содержания снялась старлетка Алла Беклемишева. Самое интересное, что летом 2020 года (после того, как Беклемишева начала встречаться с Козловым!) эта статья исчезла с сайта «XXL» – Варя отыскала ее в кэше.

Она начала разыскивать в интернет-помойках те самые фильмы, в которых засветилась Аллочка. Внесла фотографию Беклемишевой в программу распознавания лиц и с ее помощью проглядела десятки сайтов, сотни эпизодов и чуть не тысячу персонажей. Временами программа сигнализировала о возможном совпадении, и тогда Варя просматривала соответствующий эпизод своими глазами. Противно ужасно было, но иногда, против воли, возбуждалась. А в какой-то момент вдруг представилось, что в порно участвуют Данилов и Нарышкина, и ей немедленно захотелось всю эту тему гранатой подорвать. Однако всякий раз робот-распознаватель врал. Варя, хорошо изучившая внешность старлетки по многочисленным фото и эпизодам из легальных, «одетых», кино, с сожалением в этом убеждалась.

Что они стали б делать, если бы порнуха с любовницей Козлова отыскалась? Шантажировали бы ее? Наверное, это было бы перспективным развитием. Однако на нет и суда нет. Никакого доказательства соучастия Беклемишевой в грязном разврате отыскать не удалось. Похоже, некто могучий и с большими возможностями ее греховодничество и вселенский срам зачистил.

Примерно в те же времена, когда она сошлась с Козловым, летом 2020-го, Алла грохнула свои аккаунты в соцсетях. С тех пор больше нигде не светилась – что для актрисы очень и очень странно. Ведь актерки обожают фигурять, и для них количество подписчиков – важный аргумент на переговорах с продюсерами по части повышения гонораров.

Значит, Козлову ничто человеческое – ревность в том числе – не чуждо? Или он считает, что подружка, которая выставляет свои прелести напоказ, компрометирует его светлую личность?

Изображения Беклемишевой остались только там, где их, по условиям работы, просто не может не быть: на сайтах, посвященных театрам и фильмам, в портфолио и базах театральных и киноагентов.

В отличие от порнобизнеса (впрочем, недоказанного), легальная карьера Аллочки Б. сначала шла ни шатко ни валко. После окончания ГИТИСа в 2018-м она показывалась во многих столичных театрах – взяли ее только в театр на Сретенке, довольно средней руки.

За три года, с семнадцатого по девятнадцатый включительно, она снялась в одиннадцати сериалах, однако роли оказались из тех, когда имя актера не фигурирует в начальных титрах, а только в «братской могиле», которая быстро-быстро несется на черном фоне после окончания серии. Амплуа травести или подружка главной героини – ничего заметного или интересного.

Зато два года назад все в творческой судьбе Беклемишевой волшебным образом переменилось. Она получила две главные роли в театре, ради которых на Сретенку пригласили в качестве режиссера звезду, скандального Джона Порубочникова: Офелия в «Гамлете наших дней» и Катерина в «Грозе».

Вдобавок – главная роль в «полном метре», который вышел в середине лета и побил рекорды проката. И три главных роли в сериалах: один вот-вот выходит, второй доделывается в постпродакшене, а в третьем, под названием «Такси в рай», она сейчас снимается.

И – новая квартира в современном комплексе на Ордынке. Варя проверила: Алла Беклемишева ее собственница, с февраля 2021-го. Здесь и прописана. Пятый (последний) этаж, потолки четыре с половиной метра, общая площадь сто тридцать семь «квадратов».

Кононова продолжала рыть дальше. Было понятно с самого начала – а теперь становилось совершенно очевидным: Беклемишева – очень и очень благодатный материал. Если девушка охотно и активно повсюду продается – значит, ее можно перекупить? Правда, денег и связей, сравнимых с козловскими, чтобы обеспечить актрисуле неисчислимые блага, ни у них с Даниловым, ни у Петренко нет и не предвидится. Но перевербовать человека можно не только тупым баблом и подлым влиянием, не правда ли?

Варя решила вернуться к родственным связям гражданки Беклемишевой. И вот тут началось интересное.

Она оказалась единственным ребенком в семье. Мама ее, Беклемишева Яна Васильевна, 1970 года рождения, по образованию числилась музработником. Трудилась в детском саду, подрабатывала концертмейстером – и при этом выпивала. Задерживалась в пьяном виде милицией: в 2002-м, 2005-м, 2006-м годах (дочери, будущей актерке, соответственно шесть, девять, десять лет). Тогда же, в 2006-м, родители Беклемишевой развелись, и, что для российских обычаев удивительно, опеку над девочкой отдали не матери (еще бы, такой сомнительной по части алкоголя особе!), а отцу, Беклемишеву Николаю Павловичу. А в 2012 году, в возрасте сорока двух лет, Яна Васильевна Беклемишева погибла: попала под электричку, когда переходила железнодорожное полотно близ станции Чуприяновка.

Вырастил Аллочку отец. Варя бросилась изучать его и обнаружила, что Николай Палыч Беклемишев дочурку свою обожает, если не боготворит. В соцсетях он появляется нечасто, но всякий раз его посты связаны со своей кровиночкой, единственной и ненаглядной. Начиналось все с 2008 года (Алле – двенадцать лет) с «Одноклассников». Потом папаша подключился к заграничному «Полиграму», затем освоил «Лица», теперь «ВКонтакте». И везде либо Беклемишева-младшая фигуряет в его постах одна, либо рядом с ним. Вот она на выпускном после девятого класса, вот в Артеке, вот они с папой на даче на Волге, а тут он преподносит ей цветы по случаю премьеры в дипломном гитисовском спектакле.

Любовь вполне понятна и объяснима, и Варя решила изучить личность Беклемишева-отца подробнее: не секрет, что самую большую уязвимость несут близкие привязанности. Кононова стала копать под Николая Павловича, и тут появилось нечто перспективное.

* * *

Когда Данилов расстался с Нарышкиной на «Китай-городе», то сразу принялся звонить Варе. Думал, может, встретить ее по дороге. «Телефон находится вне зоны доступа», – был ему ответ. «Наверное, сидит без связи в своем «подвале», – решил он. Кононова называла в обиходе штаб-квартиру своего «КОМКОНа» «подвалом», и он вслед за ней – хоть местоположение его составляло предмет гостайны.

Он написал ей эсэмэску, потом, когда прибыл на «ВДНХ», – еще одну. Нет ответа.

Вздохнул и пошагал мимо Церковной горки, а потом городскими кварталами к себе на Рижский проезд.

* * *

Когда Варя вышла на свет божий, давно стемнело.

Сразу, как включила телефон, посыпались месседжи от Данилова:

«Я освободился. Еду домой».

А потом:

«Тебя встретить?»

И еще:

«Что купить к ужину? Может, вина?»

Но у нее внутри снова забурлила злость: как он мог, пусть она не возражала, отправиться на свиданку со своей бывшей?!

В ответ на первую эсэмэску написала ехидное:

«Я рада, что освободился. Надеюсь, не сильно устал?»

И Данилов как почувствовал ее настроение – проинтуичил и сразу позвонил.

Судя по дыханию и отдаленному шуму города, он шел пешком. И сказал немедленно после приветствия:

– Варя, Варечка, моя любимая! И я, знаешь, тебя всегда любил – даже когда мы были незнакомы. Только такая, как ты, нужна мне. Давай друг на друга не обижаться. Пожалуйста! Ведь те силы, которые нам противостоят, только и мечтают, спят и видят, чтобы разъединить нас, рассорить. Для них это словно мед: чтобы мы разгавкались и волком друг на дружку смотрели, а не объединились и их подлым затеям противостояли. Давай всегда будем вместе и заодно. А им и их козням, я тебя очень прошу, не станем поддаваться. Мир, любовь, дружба, жвачка. Я тебя встречу на Маленковской. Во сколько ожидается прибытие?

* * *

Назавтра, во вторник, все четверо – Петренко, Варя, Данилов и Кольцов-Жильцов – договорились встретиться «на своем месте» в Кусково, чтобы, как сказал полковник, «сверить часы».

Данилов повез Варю на машине – при этом прикрывал себя и ее сверху непроницаемым полем: чтобы Козлов и его присные не ведали, где они и чем занимаются.

По вновь построенной хорде добрались от проспекта Мира до Вешняков быстро.

Петренко дошел от штаб-квартиры комиссии пешком, Кольцов приехал на такси. Он тоже держал над собой, полковником и Алексеем невидимую крышу. Вообще с тех пор, как они привезли его в столицу, Данилову стало легче. Он и заснуть мог спокойно, и кошмары его меньше мучали. Чувствовалось, что дружественный экстрасенс взялся за дело – помогает и отводит от Алексея беду.

Кольцова познакомили с Варей. Он с удовольствием и очевидным мужским интересом оглядел ее статную, ладную фигуру.

Было тепло, но чувствовалось, что осень на пороге. На деревьях стало куда больше желтизны, чем три дня назад, когда они сходились здесь же для совещания. Над верхушками берез неслись серые облака. Неумолчно шумела близлежащая хорда.

Рассказывать, как можно добраться до Козлова, взялась Кононова. Недаром она два последних дня изучала к нему подходы.

– В поселке Николин Ям, где он проживает, к нему не подобраться. Высокий забор с колючкой, патрулируется собаками. Доступ к видеокамерам, расположенным внутри населенного пункта, получить не удалось. В сущности, мы не представляем, в каком из особняков проживает объект – а домов внутри около пятидесяти. Зато практически каждый будний день (а зачастую и в выходные) охраняемое лицо выезжает из поселка и отправляется, как правило, на свое рабочее место в центре Москвы. Передвигается он всегда в сопровождении, сам с шофером на «Мерседесе»-седане, охрана – на «Гелендвагене». Личный телохранитель, номер первый, иногда следует вместе с ним в седане, иногда (когда разговор, к примеру, по телефону не предназначен для его ушей) – в джипе. В «Гелендвагене», кроме шофера, еще трое охранников. Работают в три смены, дежурство по двадцать четыре часа. Плюс двое тех, которые бдят у него дома в Николином Яме. Итого вместе с шоферами ОЛ в общей сложности обслуживают двадцать четыре человека…

– Что такое ОЛ? – тихо переспросил Кольцов.

– Охраняемое лицо, – вполголоса отозвался Петренко.

Они шли по широкой просеке парка в рядок, Варя в центре, мужчины вокруг. Она рассказывала негромко, но очень внятно, каждое словечко слышно.

– Мне удалось установить и прокачать всех бодигардов. К глубочайшему сожалению, не за что зацепиться. Не удалось найти никакого компромата и неформальных связей ни у них, ни у членов их семей ни с самим ОЛ, ни с его окружением. Можно попытаться завербовать кого-то, но пока непонятно, чем мы сможем его зацепить. Да и в средствах, как я понимаю, мы ограничены. И во времени, почему-то кажется, тоже.

– Какие все-таки конструктивные предложения? – тихо переспросил Петренко.

– Попытаться устроить акцию во время движения кортежа. Я точно установила: обе используемые машины обычные, не бронированные. Из охраняемого поселка Николин Ям они выезжают примерно в одно время, около семи ноль-ноль – семи тридцати утра. Но следуют двумя разными маршрутами, чередуя их случайным образом. Обычно едут через южную проходную поселка, а затем выруливают на Рублево-Успенское шоссе. Рублевка – трасса режимная, там чуть не на каждом перекрестке сотрудник дежурит. Плюс слушают переговоры, глушат мобилы. Не представляю, как в таких условиях к объекту подобраться… Но порой, в среднем в тридцати процентах случаев, кортеж с охраняемым лицом выезжает из Николина Яма через другую проходную – северную. Затем они следуют в столицу по другому шоссе, Новорижскому. В самой «Новой Риге» тоже сложно устроить засаду: пять полос движения в каждую сторону, высокие скорости. Но прежде чем достичь Новорижского, по второстепенным дорогам кортеж проезжает около двадцати пяти километров. Притом трасса как минимум четыре раза делает поворот на девяносто градусов. Кортеж снижает скорость до тридцати-сорока километров в час. Машина охраны обычно прикрывает собой седан с объектом, но все равно это шанс. Если устроить засаду и участвовать в нападении всем четверым, можно рискнуть. Но нужно оружие: снайперская винтовка, РПГ, два автомата. Или два РПГ…[14]

– Но если шмалять из реактивного гранатомета или даже из двух, – тихо и раздумчиво проговорил Кольцов, – погибнет не только объект, но и телохранители. А они ни в чем не виноваты.

– Устами новичка глаголет истина, – покивал Петренко. – Вдобавок большой вопрос – где нам нынче РПГ достать, да вдобавок снайперскую винтовку с автоматами Калашникова. Пока в наличии только мое личное оружие, один-единственный ПМ.

– Мы с Кольцовым могли бы потренировать самих себя, – высказался Данилов. – У нас должны быть недюжинные способности по части уничтожения нам подобных. Помню, некогда моя сводная сестрица на морском берегу под Энском такими зарядами шарахала из своей правой руки – мало никому не показалось[15].

– Думаешь, взорвешь голыми руками лимузин? – остро глянул на Алексея полковник.

– Еще раз: я никогда не пробовал, но почему-то кажется, что ради такого дела у меня получится.

– И опять мы никуда не денемся от того, что погибнут ни в чем не повинные люди, – столь же тихо сказал Кольцов.

Группа совещающихся остановилась и сбилась лицом друг к другу. Порыв ветра сорвал с березы многочисленные желтые листочки и закружил их в воздухе.

– Да, это правда, – согласилась Варя. – Но я просто рассказываю о возможных вариантах. Решать нам всем. Способов добраться до объекта мало. В рабочее время? Он со своим кортежем въезжает во внутренний двор строго охраняемого офисного комплекса. Я не смогла установить, в каком из кабинетов он сидит, на каком этаже… Есть, правда, один вариант.

Они двинулись вглубь леса, и Варя стала рассказывать:

– На постоянной основе ОЛ бывает только в одном месте: в квартире своей любовницы, актриски Аллы Беклемишевой, которой он приобрел пентхауз в элитном комплексе на Ордынке.

– О, це дило! – Петренко одобрительно покивал.

– Предлагается следующий вариант: мы снимаем квартиру строго под жилищем актрисульки. Или, если не получится, под-под ним. А дальше – вариант «Степан Халтурин»: закладываем под потолок бомбу и взрываем в тот момент, когда объект придет навещать Беклемишеву.

– Я боюсь показаться занудой, – молвил Кольцов, – но опять-таки погибнут как минимум два неповинных человека: сама актриса и «личник» – он ведь наверняка во время визита будет на часах у дверей квартиры стоять?

– Они не невинные, – огрызнулась Варя. – На мерзавца работают, деньги и подарки у него принимают, чего ж еще?

– Если мы здесь собрались, столь высокоморальные товарищи, – вдруг взял слово до того молчавший Данилов, – не устроить ли вариант «иду на вы»? Я помню, как в нашу прошлую встречу с Козловым, двадцать лет назад, я написал ему письмо, своего рода вызов. Он испугался! И пришел! Явился туда, куда я его позвал! Мы тогда с ним говорили лицом к лицу, выясняли отношения. А сейчас – будем драться! И вы, мои дорогие, если я не справлюсь, поможете. Надеюсь, товарищ полковник, – обратился он к Петренко, – вы по такому случаю снимете с меня подписку двадцатилетней давности, в которой я обязался, во избежание всяческих бед, никогда никаких художественных текстов не писать? И документальных вроде тоже? Я не говорю, что у Козлова есть какие-то понятия о чести или благородстве. Но он опять, как и тогда, может испугаться и прийти, куда я ему приказываю. Для начала взглянуть на меня: кем я стал, что из себя представляю и каковы мои силы. И вот тут я с ним схвачусь. А если вдруг не справлюсь – хотя бы измотаю его, а вы добьете. Товарищ Кольцов тот же!

– Леша! – с сердцем проговорила Варя. – Не надо этого делать! Он за это время налился соком и силой! Просто раздавит тебя!

– Так ведь и я не на печи эти двадцать лет провел! Кое-чему научился.

– Ты научился людям помогать! Выручать их, спасать! А он совершенствовался в мерзостях и подлости!

– А мне идея Данилова кажется здравой, – развел руками Петренко. – Почему бы не вызвать объект на поединок?

– Да потому, что он не придет честно биться! – заорала Варя, уже не сдерживаясь. – Он ответит гнусностью, ударит исподтишка! И будет знать, что мы замышляем – вышли на тропу войны!

– А то он сейчас не знает! – усмехнулся Данилов.

– Попробуй, Лешенька, – вполголоса проговорил полковник. – Вдруг сработает?

– Стойте! – воскликнула Варя. – У меня есть другой вариант!

* * *

Варя заснула, и той же ночью Данилов взялся за письмо.

Два десятилетия назад он под диктовку Петренко дал расписку, что никогда в жизни не станет писать ни художественную прозу, ни журналистские материалы – ничего и ни за что.

Так закончилась его судьба как автора мистически-авантюрного романа – эх, а хорошая выходила вещица! И заглохла лелеемая им мысль заделаться переводчиком художественной прозы – например, с испанского.

Давши слово – крепись. Поэтому он, как честный человек, ничего и никогда с тех пор не сочинял в письменном виде – если не считать редкие деловые письма, эсэмэски да месседжи.

Зато, слава богу, удалось реализовать себя в иной, смежной области. Он помогал в качестве экстрасенса, психолога, ясновидца всем страждущим, что к нему обращались. И был доволен своей судьбой и тем, как самореализовался. Не тосковал, не грезил об утраченном.

Однако любое совершенство достигается практикой. Когда Данилов сейчас, два десятка лет спустя, впервые засел за лист бумаги, почувствовал, какие они тяжелые стали и неповоротливые, эти слова письменной речи. Как неловко примыкают одно к другому. Путаются, расхлябанно разъезжаются. Эх, то ли дело раньше! Как ловко они прилегали, строились рядом! Словно блестящие патроны в патроннике! Как цеплялись друг за дружку, вели одно другое, каким нескончаемым и прекрасным потоком лилось повествование! А сейчас – тыр, пыр, быр! Выходит плохо, тяжело, коряво, будто пудовые булыжники или гири ворочаются.

Так что теперь, бросить затею? Не обращаться к Козлову? Не вызывать его на честный бой?

И тут прекрасная идея пришла Данилову в голову: все-таки в течение почти двадцати лет он разговаривал с пациентами. Что-то им рассказывал. В чем-то убеждал. Опровергал, спорил. В определенном смысле очаровывал. Давал советы. Наставлял на путь истинный.

Эти умения никуда от него не делись. Напротив: за время успешной практики он усовершенствовал их, отточил. Почему бы сейчас не применить свои возможности? Не писать – эта его способность, по всей видимости, осталась в далеком прошлом, теперь не оживить! Наоборот, сказать мерзавцу, что он мерзавец, подлецу – что он подлец, и словесно вызвать Козлова на поединок?

Он вышел на кухню, поставил на штатив телефон. Закрыл дверь, чтобы не разбудить Варвару. Организовал свет, зашторил окна, продумал мизансцену, убрал из кадра все лишнее. А пока производил манипуляции, думал о том, что и в какой последовательности скажет. Он не волновался и не задумывался, куда отправить потом записанный файл. Не сомневался: Козлов узнает все и так. Услышит его.

Присел на стул в кадр, напротив телефона. Нажал на красный квадратик записи.

– Послушай, Козлов. Ты подонок, исчадье рода человеческого. Нет, не так – в тебе нет ничего человеческого. Только желания, подобные человеческим. Богомерзкие твои хотелки: безумная тяга к власти, доминированию. Ненависть ко всему, что не есть ты. Ко всем людям, к тому доброму и чистому, к чему они стремятся. И паскудная любовь ко всему грязному и подлому, что только есть в роде человеческом. И еще в тебе кипит страсть уничтожить всех нас, перед этим вываляв в грязи. Ты скотина, Козлов! Ты подлец, ты свинья, ты подонок! И я, Алексей Данилов, тебя вызываю. Выходи на бой – я хотел сказать, на честный бой, но к тебе не применимо слово «честь». Ты не знаешь, что это такое. Поэтому просто – выходи драться! Померяйся со мной силами! Разве тебе не интересно? Не любопытно, что со мной за двадцать лет стало? Насколько я сумел развиться и вырасти, пока мы не виделись? Разве не хочешь умалить, унизить меня? Хочешь?! Но я тебя не боюсь! Давай, выйдем один на один – и посмотрим, кто кого! Свинья, скотина, подлая тварь! И учти, – Данилов подался вперед, уставившись прямо в камеру, – если ты вдруг струсишь и на равный бой, один на один, не выйдешь, я уничтожу тебя все равно, иным путем! Ты подлец – и я буду подлым! Поэтому лучше нам с тобой схватиться в поединке – в противном случае тебе придется до самой смерти ждать, не прилетит ли тебе через секунду пуля в висок. И она, твоя гибель, не заставит себя ждать! Давай, слабая, богомерзкая шмакодявочка, вылезай из своей норы!

Алексей выключил камеру.

Отчего-то казалось, что наговоренный текст вместе с изображением немедленно отправился по таинственным космическим каналам прямиком к адресату – странному потустороннему объекту, принявшему человеческий облик и человечье имя – Иван Степанович Козлов.

Он подошел к темному окну, откинул шторы. Поблизости змеились многочисленные пути Ярославской железной дороги. За ними на много километров лежали темные леса Сокольников и Лосиного острова, и где-то вдалеке поблескивали тремя-четырьмя зубцами торчащие над лесом многоэтажные современные новостройки с редкими огоньками полуночных окон.

Чуть скрипнула дверь. Данилов обернулся. В дверях стояла Варя в накинутом на голые плечи халатике. В глазах ее сверкали слезы.

– Ах, Лешенька, – с отчаянием выговорила она. – Ты все-таки это сделал. Зачем?!

– Вдруг сработает? – с наигранной беззаботностью отвечал он.

– Ты честный человек и к драке подходишь как честный. А он подлец и исчадие ада. К нему эти мерки неприменимы. Его надо раздавить, как таракана, и для этого все средства хороши. А не благородный рыцарский вызов: «Иду на вы!»

– Ой, будет тебе меня воспитывать! Я и сам сомневаюсь, правильно ли сделал.

– Пойдем, мой хороший. – Она взяла его за руку и повлекла в сторону спальни.

В ту ночь они любили друг друга с особенным исступлением, словно в последний раз.

А когда Данилов наконец уснул, был ему сон, который он сразу, немедленно – едва видение началось – воспринял и понял как ответ со стороны Козлова на его вызов.

Пригрезилось ему грустное безжизненное пространство – словно лунный пейзаж – на многие километры кругом. Вот только на Луне он оживляется круглыми пятнами разбросанных тут и там кратеров, вдобавок звездами и, если повезет, голубым диском Земли над горизонтом. Но тут кругом были только темные, громоздящиеся друг на дружке скалы. Неизбывной тоской веяло от этого пейзажа, полной безнадегой.

И среди этих безлюдных камней вдруг вырастает Козлов – огромный, нечеловеческий, сам будто каменный. Он возвышается на километры вверх, и могучая скалоподобная башка теряется высоко-высоко, в тяжелых черных тучах, в которых время от времени поблескивают молнии. Он смеется – неестественным, тяжелым, каменным смехом, и в такт ему камни и камушки осыпаются с его могучей скалистой фигуры.

– Вызывал? – гремит над окрестностью нечеловеческий голос. – Ну так я тебя!..

И тут Данилов замечает, что рядом к скале прикована Варя. Она полностью обнажена и стоит спиной внаклонку. Он видит ее нежную родинку под правой лопаткой. Кисти рук вытянуты вперед и прикованы кандалами, как у Прометея, к скале. Точно так же стиснуты и приторочены железом к камню ее лодыжки.

В могучей каменной руке Козлова оказывается нечто похожее на кнут – гибкий, толстый, длинный шнур. Только самый его кончик раскален, словно разогретый до многотысячной температуры железный наконечник. И с громовым хохотом Козлов хлещет этим раскаленным жгутом по нагой спине Варвары.

От раскаленного бича остаются глубокие шрамы. Варя громко стонет, однако голос ее выражает не только боль, но и наслаждение – как совсем недавно она стонала в объятиях Данилова и как, наверное, два десятка лет назад в постели с Козловым. Данилов во сне испытывает не только жгучий приступ сострадания, но и уколы ревности. А удары сыплются, и на спине девушки появляются все новые кровоточащие рубцы.

Козлов все смеется своим каменным смехом – и вдруг раскаленный бич в его руке сменяется на обыкновенную мухобойку. Следующий кадр Алексей видит как бы сверху, глазами Козлова: маленькая мушка внизу, у ног, – это он, Данилов. Рядом с ним крохотная прикованная Варя, корчащаяся от боли (но и от сладости тоже!). Противник вздевает над головой мухобойку и обрушивает ее на микроскопическую фигуру Данилова.

И в тот же самый момент Алексей видит происходящее своими глазами, снизу вверх: на него с небес обрушивается огромный, тяжелый и плотный предмет, словно потолок.

Удар – и Данилов просыпается, в дикой тоске и с бешено колотящимся сердцем.

За 33 месяца до описываемых событий.

Январь 2020 года. Тверь

Такая зима ему нравилась. Тепло, снега нет. Улицы песком и солью не посыпают, машины чистые.

Солнце светит. Натуральная Европа. Правда, там какая-то зараза началась, из Китая завезенная. То в Испании, то в Австрии карантин объявляют. Но будем надеяться, к нам она не доберется. Да и журналисты, как всегда, нагнетают. На самом деле наверняка не так страшен черт, как его малюют.

Он весело и чуть не вприпрыжку – как молодой, той весной, когда за Янкой ухаживал, – взбежал по ступенькам городского присутствия.

Дело ему предстояло обыденное, рутинное. И в то же время такое, что никому из своих орлов не поручишь. Самому придется решать вопрос.

«Зато отстреляюсь, и целый год свободен».

Они с контрагентом не первый год сотрудничают – как только тот свой пост занял. Сразу договорились, что так обоим удобней: передать все зараз, одним куском, и потом год не беспокоиться. Тяжеловато, конечно, всё в один присест собирать, да в начале года, – зато единожды напряжешься, а потом двенадцать месяцев по этой линии плотно защищен, работаешь и в ус не дуешь.

Все-таки восемь точек в городе – нагрузка немалая, ответственность. Он и перед потребителями в долгу, и перед собственным персоналом: чтобы все тип-топ шло. Ежегодное январское вливание этому весьма способствует.

– У себя? – мимоходом спросил секретаршу.

Она почему-то вздрогнула, лицо перекосила гримаска:

– Да, Петр Петрович ждет вас…

Ему бы тогда срисовать эту гримаску секретарши и ее очевидный испуг! Обратить внимание, что и Петька, он же Петр Петрович, хозяин кабинета, как-то напряжен и улыбается странно, вымученно, неестественно приветственно машет рукой – но если раньше, раз за разом, много лет нормально сходило, то бдительность, понятно, притупляется. Возникает рутина, и на тревожные маячки перестаешь обращать внимание, гонишь их от себя.

– Как сам, Петрович? На, держи. – Он вытащил из внутреннего кармана и шлепнул на стол плотно набитый купюрами конверт.

Петрович взял его, раскрыл, увидел плотную стопку радужных бумажек и даже – чего раньше никогда не бывало – вытащил одну из них и поглядел на свет. А потом громко произнес:

– Спасибо тебе, Николай Палыч!

Впоследствии – времени для размышлений у него после того дня появилось много – он понял, что последние слова послужили сигналом. В тот же миг что-то сверкнуло, как фотовспышка, потом грохнуло, и кабинет разом наполнился людьми: крепкими как на подбор мужчинами в штатском. Чей-то голос отчетливо и громогласно объявил:

– Гражданин Беклемишев Николай Павлович, вы задержаны по подозрению в совершении преступления, предусмотренного статьей двести девяносто первой УК РФ: дача взятки должностному лицу… Руки за спину заведите. – И на его запястьях сомкнулись наручники.

33 месяца спустя. Сентябрь 2022 года.

Алла Беклемишева

Когда тебя на главную роль утвердили, все совсем иначе, чем играть эпизод, означенный в сценарии как «покупательница в антикварном магазине». И даже если у тебя полноценная роль, но второго плана, какой-нибудь подружки главной героини.

Для начала тебе дают отдельный вагончик. Ты там можешь в перерыве расслабиться и вздремнуть. В тишине повторить (или заново выучить, если не подготовился) сегодняшние реплики. Если захочешь и повелишь, именно туда к тебе будут приходить гримерша и костюмерша.

Тебе не придется в перерыв хватать пластиковый короб с «кинокормом» и искать местечко, где притулиться и его съесть. Обед буфетчица приносит прямо в вагончик.

Не говоря о том, что главная роль – это восхитительное чувство занятости. Нынче в кино, а тем паче в сериалах, система потогонная. В день по восемь, десять, а то и двенадцать эпизодов снимают. И актриса в главной роли обычно во всех занята. Иногда только успевай переодеваться.

Вот и сегодня. Снимали в загородном отеле «Эсперанца», но эта локация, или по-киношному объект, чтобы далеко не мотаться, выступал во многих лицах. Два эпизода, происходящие якобы в некоем кафе «Прибой», снимали в отельном ресторане. Потом развернули свет, переставили столики, и ресторан обратился в бар «Атлант» (еще два эпизода). Одну сцену на кухне. А после обеда запланированы три сцены в коридорах гостиницы, одна – на лестнице, две – в номерах, одна – в лифте. И все вразнобой. Эпизод из первой серии, потом третьей, потом восьмой, потом пятой. Для каждого – новый костюм. Кое-где грим и прическу надо менять.

Не говоря о состоянии актрисы. В первых сериях она невинная дурнушка. Переживает сложные перипетии, страдает. И наконец – богатая уверенная в себе бизнесвумен.

Сложно, конечно, тяжело – чисто физически. Зато восхитительное чувство востребованности.

Гораздо приятней, чем трястись на другой конец города, чтобы отыграть один-единственный эпизод за пять кило рублей, а потом смывать тяжелый киношный грим и трюхать два часа обратно.

В обеденный перерыв, потребив в одиночестве за столиком в вагончике полезную диетическую пищу, Аллочка вознамерилась, не снимая грим, а просто раздевшись, подремать на широкой койке. Хотя бы полчасика прибавить к сонному дефициту: чтобы поспеть к мотору в восемь утра, пришлось встать сегодня в половине шестого. А с вечера ее папик-полюбовник мучил. Слава богу, на ночь не оставался.

Но тут в дверь властно постучали.

Варя и Данилов

Через базы данных актерских агентств и взломанный чат кастинг-директора проекта Варя узнала, что съемки сериала «Такси в рай» будут проходить в загородном отеле «Эсперанца» неподалеку от Киевского шоссе и Внуково.

Выехали так, чтобы оказаться на месте до обеденного перерыва.

По пути Данилов Варю инструктировал:

– На съемках вечно ошивается куча людей: массовка, осветители, водители, никто никого толком не знает. Поэтому главное – делаешь лицо кирпичом и идешь с важным видом.

– А на всякий случай, – в тон ответствовала Варя, – главного режиссера проекта зовут Евгений Ильич Тумаев, и мы пришли к нему интервью взять от еженедельника «Икс-икс-эль». Я корреспондент, а ты фотограф.

– Неплохая легенда прикрытия, – оценил спутник.

– А то!

Возле отеля «Эсперанца» все оказалось в точности как рассказывал Алексей: множество припаркованных машин, софиты, отражатели на гигантских штангах и изрядное количество народу, фланирующего туда-сюда с деловым видом.

– А где вагончик Аллы? – бесцеремонно перехватила Варя одного из соучастников кинопроцесса.

– А вам зачем? – подозрительно скосился тот.

– Да она у меня тушь забыла. Диоровскую. Ищет, поди.

– Вон там, третий слева.

У входа в вагончик тосковал накачанный шкаф в кожаной куртяшке. Это было предсказуемо, они оказались готовы: Козлов придал своей девушке телохранителя, чтобы, значит, на нее никто не смел покуситься. Ну и она тоже под присмотром примерно себя вела. А то артистическая среда – она такая… Ненадежная.

Данилов подошел к шкафу, вопросил по-свойски:

– Закурить не найдется?

Тот глянул хмуро:

– Не курю. Проходи давай.

Но одного взгляда и короткой мысленной команды «спать!» оказалось достаточно. Под воздействием неслышимого приказа шкафоподобный чувачок стал медленно оседать.

Данилов подхватил его – тяжелый, зараза! – подволок к стоявшему рядом стулу, усадил.

Полное впечатление со стороны: бодигард устал нести службу и присел покемарить минутку-другую. Данилов на всякий случай пасся рядом, прикрывая.

Алла Беклемишева

Только она прилегла – в дверь требовательно постучали.

Кто ни попадя стукотить к ней не будет. Ведь она, по сути, на площадке главная, сравнимая с режиссером и продюсером, а может, поважнее – их-то поменять, если что, можно. А вот ее, после двадцати съемочных дней, фиг кем заменишь, весь материал в брак уйдет, убытки колоссальные.

Плюс маячит у дверей телохранитель, Козловым приставленный. С одной стороны, это ее, конечно, возвышает над прочими участниками кинопроцесса. А с другой – тоска. Ни с кем не то что не пофлиртуешь, даже слегка не пококетничаешь. И не выпить, не покурить.

«Личники» каждую неделю меняются, чтоб, значит, к своему заданию и к ней не привыкали, а она ни с кем не успела подружиться, в сговор не вступила. Все похожи друг на дружку: мрачные, немногословные. Сегодняшнего, кажется, Илья зовут.

Ругаясь про себя, Аллочка накинула халатик, подошла к двери, открыла задвижку.

На пороге стояла здоровенная сисястая деваха лет сорока. Без спроса оттеснила Аллу, шагнула внутрь, захлопнула за собой дверь и задвижку закрыла.

– Что вам надо? – возмущенно воскликнула Аллочка, отрабатывая этюд «реакция на бесцеремонное вторжение».

– Давайте, Алла Николаевна, поспокойнее, без криков. Садитесь! – властно проговорила тетка.

Аллочка покорно присела на лавку у стола, на котором громоздились остатки полезного диетического кинообеда.

– Меня зовут Варвара Игоревна Кононова, я капитан ФСБ. – Бесцеремонная дама ткнула в нос Аллочке красное удостоверение. Документы «прикрытия» Варя в свое время не сдала, а особисты комиссии, халтурщики, прошляпили.

– У меня есть к вам важный разговор, а времени у вас у самой мало, скоро на площадку потребуют. Но так как беседа наша происходит исключительно в ваших интересах, поэтому давайте не будем тратить минуты на пустяки, а сразу перейдем к делу. Впитывайте мою информацию с ходу, договорились?

Аллочка глупенькой никогда не была, поэтому, расширив глаза, кивнула (отрабатывая этюд «важный разговор»).

– У вас есть отец, Беклемишев Николай Павлович, коммерсант из города Твери, так?

– Да, есть.

– В январе две тысячи двадцатого года против него было возбуждено уголовное дело по статье двести девяносто первой, дача взятки должностному лицу, так?

– Да. – Лицо у Аллочки дрогнуло, ресницы захлопали.

– Суд избрал меру пресечения – заключение под стражу и инкриминировал вашему батюшке часть вторую статьи двести девяносто первой, до восьми лет лишения свободы, правильно?

– Да, это так.

– А потом прошло пять месяцев, и в июне двадцатого года с вами в Москве познакомился один влиятельный человек. Он вошел в доверие, вы с ним разговорились и поведали ему, что тоскуете по папеньке, единственному близкому человеку, скоро суд, светит ему восемь лет, и все такое. И он, этот важный человек, сказал, что постарается помочь вызволить вашего любимого батюшку. Но только, намекнул он, вы должны проявить к нему сердечное участие.

– И ничего он не намекал! – сердечно выплеснулась Аллочка. – Я сама, если хотите знать, полюбила его! И да, вступила с ним в близкие отношения! А что, это запрещено?

– Очень хорошо! Вас же никто ни в чем не обвиняет, Алла Николаевна! Вы поступили как любящая дочь и были совершенно свободны в том, чтобы вступить в интимную близость с этим товарищем! Тем более вскоре – что случилось с вашим отцом?

– Его выпустили! Подчистую! Как Ваня и говорил!

– Правильно! Дело прекратили за отсутствием события преступления! А вы не только в знак благодарности стали сожительствовать с тем влиятельным человеком, но и потому, что он душевно понравился вам.

– Да, это так. – Аллочка отыграла этюд «оскорбленная невинность», вздернув подбородок.

– Вот только вам следует послушать одну аудиозапись. Этот телефонный разговор состоялся в декабре две тысячи девятнадцатого года, ровно за три недели до того, как вашего папеньку прихватили на даче взятки должностному лицу. Один из собеседников – городской голова Твери, а второго вы легко сможете узнать, потому что это не кто иной, как ваш любезный друг, впоследствии якобы избавивший вашего папеньку от длительного тюремного заключения, зовут которого Иван Степанович Козлов. Итак…

Деваха включила запись на своем телефончике.

Вагончик заполнил действительно хорошо знакомый Аллочке голос Козлова. Не далее как вчера вечером он кричал ей: «Давай, давай! Работай, шевелись! Активней!» – и больно шлепал по худенькой попе.

«– Это некто Козлов вас беспокоит, из Москвы, знаете такого?

– Слушаю внимательно, – голос собеседника звучит подобострастно.

– Там у вас в городе есть такой бизнюк, Беклемишев Николай, – шелест бумаг, – Николай Павлович, 1967 года рождения. Парой ресторанов, кажется, владеет. Магазинами».

– Узнаете голос? – переспросила дама.

– К-кажется, узнаю.

– Это Козлов Иван Степанович?

– Да, он.

– Ну, слушайте дальше.

Девица снова нажал на «воспроизведение».

«– Беклемишев? – раздался голос человека, аттестованного как «городской голова», – Да, имеется такой коммерс.

– У нас к вам пожелание, – надавил Козлов, – чтобы этого товарища больше на поверхности не было.

– Что вы имеете в виду? – после паузы осторожно переспрашивает руководитель из Твери.

– Закройте его. Желательно на длительный срок. Как говорится, есть человек, а дело найдется.

– А… За что закрыть?

– Уж вы сами выбирайте, за что. Уголовный кодекс у нас обширный, на любой вкус статьи имеются.

– Нет, я не про то… Что он такое натворил, раз его закрывать понадобилось?

– Да вам-то какая разница? Как говорится, меньше знаешь – крепче спишь.

– М-м, хорошо. Я посмотрю, что можно сделать.

– Неправильно отвечаете товарищу из Москвы. В наше сложное время я принимаю только один ответ: «Так точно, будет сделано».

– Так точно. Будет сделано.

– Вот и прекрасно».

Дамочка из ФСБ выключила запись и продолжила обыденным тоном:

– Теперь вы понимаете, уважаемая Алла Николаевна, что ваш сердечный друг добился тогда, летом двадцатого года, вашего расположения и присосался к вашему чистому телу самым что ни на есть обманным путем. Именно по его вине вашему батюшке нанесли огромные моральные и физические страдания. Он в следственном изоляторе сколько времени провел, семь месяцев?

– Да, – чуть слышно проговорила Алла.

– Похудел там почти на двадцать килограмм. Заразился туберкулезом. Теперь вы знаете, что от всех этих гадостей любовник не только вашего отца НЕ избавил – напротив, он их вызвал. Был для них первопричиной. А все потому, что хотел войти к вам в доверие.

Глаза Аллочки наполнились слезами. Она уже ничего не играла – ей вправду было страшно жалко папку, который, оказывается, настолько серьезно пострадал из-за нее.

А вдобавок злоба стала подниматься к Козлову, который, подлая сволочь, таким гнусным путем влез в ее постель.

– Подумайте, Алла, над ситуацией. Мы ведь знаем, что вы многое получили от вашего сердечного друга. Прекрасную квартиру на Ордынке стоимостью многие миллионы. Главные роли в кино, на телевидении и в театре. Но, как говорится, есть время собирать камни, а есть – разбрасывать их. Наверное, вы догадались по одному факту моего визита, что дни вашего высокого покровителя сочтены. С вами или без вас мы до него доберемся. И у вас, конечно, никто не отнимет ни ролей, ни квартиру. Вы их заслужили. Они ваши. Но для вас самое время найти себе другого покровителя. А этому, нынешнему, Козлову Ивану Степановичу, отказать во всем. Да не просто отказать! Отомстить! И за ваше поругание. И за то, что он с вашим батюшкой наделал. Поэтому вот вам, дорогая Алла, телефон. – Строгая мощная девушка передала ей кнопочный, видавший виды мобильник. – В нем забит один-единственный номер. Когда он, господин Козлов, в очередной раз заявится к вам домой, в квартиру на Ордынке, следует сделать только одно: залезть рукой в сумочку и нажать на этом мобильнике кнопочку вызова. Только еще пара вопросов. Козлов о своем приезде вас обычно уведомляет?

– Да.

– За какое время до визита?

– За час, полтора.

– Охранник вместе с ним появляется в квартире, одновременно?

– Н-нет. Раньше.

– Вскоре после звонка Козлова?

– Да. Минут через двадцать, полчаса. Осматривает квартиру. Во все углы нос сует.

– Но сумочку вашу не проверяет?

– Нет, ничего такого не ищет.

– А потом бодигард из квартиры выходит, и?..

– И ждет за дверью все время, пока Козлов у меня.

– Уходят они вместе?

– Да. И еще один сидит все это время внизу, рядом со швейцаром.

– А вы откуда про второго знаете?

– Швейцар рассказал. Он ко мне неровно дышит.

– Ну хорошо. Значит, мы с вами договорились – да, Алла Николаевна? Когда в следующий раз Козлов соберется пожаловать, вы набираете на переданном вам телефоне мой номер. Говорить в трубку ничего не надо. А потом еще раз нажимаете на мобиле на «повтор», когда Козлов к вам придет.

– И что будет? – пролепетала Аллочка.

– Мы войдем и разберемся с ним. Дайте мне свои ключи от квартиры.

– З-зачем?

– Не волнуйтесь, через минуту получите назад. Это чтобы вам не трудиться, не бегать отпирать, когда придет время.

Аллочка достала из сумочки связку ключей от своей любимой бонбоньерки в жилом комплексе на Ордынке: ключ от подъезда и два от квартиры.

Большая девушка вынула из собственной сумки три куска пластилина, сделала слепки и вернула ключи хозяйке:

– Вуаля!

Данилов и Варя

– Долго ты, – заметил Данилов, когда они скорым шагом удалялись от отеля «Эсперанца» по направлению к машине. – Мне три раза пришлось помрежа и линейного продюсера отгонять.

– И что ты им сказал?

– Правду. Мол, Беклемишеву допрашивает ФСБ.

– Напрасно. Мог бы что-нибудь повеселей придумать.

– Ты не забывай, мне вдобавок приходилось над вами крышу держать, изолировать от возможных ясновидческих эманаций, чтобы Козлов ничего не пронюхал… А вы как поговорили? Завербовала девушку?

– Спрашиваешь!

Исполнители

Охранники Козлова, если не даром ели свой хлеб – а они, похоже, старались отрабатывать жалованье, – должны были проводить контрразведывательные мероприятия.

И их могло насторожить: почему вдруг некто решает срочно снять трехкомнатную квартиру в доме, который стоит окна в окна, через улицу, с тем жилым комплексом, в котором проживает Алла Беклемишева и регулярно бывает охраняемое лицо.

Фамилии Данилов, Петренко и Кононова были Козлову ведомы. Поэтому на всякий случай жилье на свое имя арендовал Кольцов (или Жильцов по новым документам).

Варя, Данилов и Жильцов-Кольцов на время переселились туда, на Ордынку.

Петренко наезжал после службы, вечерами. Иногда оставался до утра.

Ничем не занимались, убивали часы и дни. Данилов обзавелся острым ножом и под скептическими взорами Вари выстругивал и шлифовал деревянный брусок, добиваясь, чтобы он превратился в острое, разящее оружие.

Сама Кононова раскладывала пасьянсы в ноутбуке.

Иногда расписывали пульку в преферанс, борьба шла не на жизнь, а на смерть – играли все трое хорошо, но суммарно в выигрыше оказывался все-таки Кольцов.

Ждали сигнала от Аллы.

Временами Данилов, чтобы расшевелить товарищей, подначивал:

– Могу поспорить, Аллочка или струхнет, или перед Козловым расколется. Ставлю один к трем.

Варя всякий раз его слова всерьез воспринимала, темнела лицом – все-таки идея использовать Беклемишеву принадлежала ей. И реализовывала задумку она в одиночку.

– Если ты, Алексей, не веришь в успех, сиди, пожалуйста, молча! Не создавай в коллективе панические настроения!

Но однажды вечером, около десяти, с искомого номера все-таки позвонили. Как и договаривались, никаких слов, звонок быстро сбросили.

Подельники прильнули к окнам. Свет в комнате, выходящей на Ордынку – и на жилой комплекс с квартирой Аллочки, – не включали. Данилов устроил там наблюдательный пункт. Один бинокль на штативе был нацелен на единственный подъезд дома, второй – на окна Аллочки. Свет в них горел.

Петренко как раз с час назад приехал на «базу». Он прильнул к биноклю, направленному в окна.

Кольцов-Жильцов глядел в тот, что был устремлен на подъезд.

– Предположительно подъехала передовая группа, – проговорил он.

Данилов смотрел невооруженным глазом из-за его спины. У комплекса остановился седан «БМВ». Вышли два суровых человека, и авто отъехало. Мужчины вошли в подъезд.

– Сейчас один проверяльщик отправится наверх, осматривать квартиру девчонки, второй будет страховать внизу.

Варя тем временем с ноутбука зашла в систему, объединяющую дорожные видеокамеры.

– Машины Козлова и его охраны пришли в движение. Обе замечены на Варварке, движутся по направлению к Большому Москворецкому мосту. – Она старалась быть невозмутимой, но голос подрагивал, выдавая возбуждение. – Расчетное время прибытия к точке – десять минут.

– Давай, братишка, – хлопнул по плечу Данилова Кольцов, – включим свои странные неземные поля, прикроем сверху нас всех, чтоб этот сатрап ничего не заподозрил.

– Проехали Москворецкий мост, – проговорила Варя, – выехали на Большую Ордынку. И впрямь движутся к нам.

Петренко похлопал себя по внутреннему карману. Там, в кобуре, притаился пистолет ПМ. Единственное оружие на всю группу. Если не считать, конечно, экстрасенсорных способностей Данилова и Кольцова. Притом убивать или калечить ни тому, ни другому еще ни разу в жизни не приходилось. Защищаться – да. Но не нападать.

– Проследовали метро «Третьяковская», – проинформировала Варя. – Прибытие через три минуты.

– Идем? – вопросил Кольцов. Он адресовался к старшему по званию, Петренко.

– Пока рано. Ждем от Аллочки сигнала о прибытии объекта.

– Вы уверены, что он поступит? – скептически вопросил Данилов.

– Прибыли! – раздался голос Кононовой, не отрывающейся от экрана лэптопа. – Те самые две машины, «мерс»-седан и «Гелендваген», номерные знаки подтверждаю. Заезжают на подземную парковку.

– Я их вижу своими глазами, – отозвался Кольцов.

Аллочка

С того момента, как чекистка с большим бюстом ворвалась к ней в вагончик и раскрыла глаза на Козлова, Аллочка с ним не виделась, не говорила.

И отцу она, конечно, тоже ничего не сказала. Хотя с ним они пару раз созванивались. Да она и не знала, хватит ли духу обо всем поведать.

Папеньку было отчаянно жалко. Он сильно сдал после полугода в СИЗО. До сих пор вес не набрал, ходил худой как щепка, вздрагивал при каждом резком звуке. И глаза у него стали несчастными, больными. Он порой глядел так, будто его в любой момент могут ударить. И с бизнесом перестало ладиться: три точки продал за бесценок.

Раньше Алла радовалась и гордилась, что сумела папу из тюрьмы вытащить: как декабристка из кино, жертвуя собой и своей девической честью.

Теперь оказывалось, что она отца в каталажку и засадила. Из-за нее он туда попал. Из-за хитрой подлости Козлова.

Она почему-то не сомневалась в том, что строгая грудастая дамочка ей поведала правду. Изначально, с первого дня знакомства, чувствовала: Козлов способен на любую подлость. И может, не только на это. Ему любая мерзота по плечу.

И что теперь Аллочке оставалось? Если бы они были в кино, она должна бросить в лицо Козлову: «Ты подлец, Иван! Забирай поганые ключи от своей поганой квартиры! Ноги моей в ней больше не будет!»

Но стоп! Она ведь эту квартиру отработала, разве не так? По-честному: если б не жилье, стала б она ложиться с папиком пятидесяти с лишним лет? Вдобавок отец родной сколько через Козлова отстрадал! Квартира им обоим законно причитается, как компенсация.

Говоря по совести, жилье новое ей очень нравилось. Куда ей прикажете выезжать? В съемную квартирку в Бирюлево?

И если вставать в позу и заводить с Козловым разговор о квадратных метрах, значит, надо, по совести, и от всех ролей последнего времени отказываться? Ведь папик неоднократно напрямую ей говорил, что их она получила только благодаря его всемерной протекции.

Но это шалишь! Он мог врать сколько угодно! Может, и блат его – вранье, как обманом на Аллу воздействовали через отца? Почему не допустить, что она сама эти роли получила благодаря неземному таланту и везению, а он, Козлов, просто обо всем узнал и примазался, чтобы в ее глазах набить себе дополнительную цену?

Но с Козловым она все-таки решила серьезно поговорить. Она, конечно, голос его на записи совершенно точно узнала – но, может, всему случившемуся есть иное объяснение, чем наговорила сисястая девица? Вдруг Козлов, застигнутый врасплох, в ответ засмеется и внятно все растолкует? И его версия окажется более убедительной, чем рассказала суровая дамочка в вагончике?

Словом, Аллой владели противоречивые чувства. Когда Козлов позвонил ей на мобильник и сухо уведомил, что скоро приедет, она, со злобы на него и в отместку, сразу послала вызов, куда сказали, со старого кнопочного мобильника.

А потом, пока ждала, задумалась. Может, чем вызывать чекистов, лучше было сначала поговорить с ним начистоту? Глянуть на его реакцию?

В конце концов, угроза «разобраться с Козловым», последовавшая от девицы-капитана ФСБ, прозвучала угрожающе. А он все-таки не чужой человек. Так смешно сопит, когда кончает. Два года живут вместе. Вдруг они его и правда убьют – прямо в ее квартире?

Так мучилась она, никакое решение не приняв – и когда приехал передовой отряд и козловский телохранитель осмотрел всю ее бонбоньерку, и когда Козлов позвонил в дверь.

Исполнители

– Выдвигаемся? – вопросила Варя, адресуясь к Петренко.

Прошло пять минут с момента, как две черные машины въехали на подземный паркинг жилого комплекса. Звонка от Аллы все не было.

– Пошли, – вздохнул полковник.

Аллочка

– У меня немного времени, – деловито, по-хозяйски скомандовал Козлов, – поэтому давай раздевайся.

Аллочку душили смешанные чувства. Противоречивые страсти бурлили в ней. И обида, и униженное самолюбие – теперь за эту небрежную реплику. «Значит, я вещь? Кукла для секс-утех?»

Стала душить злоба: за то, что он ее использовал, надругался, и за то, что измучил любимого папеньку. Но и привязанность к нему теплилась: все-таки больше двух лет вместе. И благодарность за то, что он для нее сделал.

Хотя, как оказалось, главное, что он сотворил, – освобождение отца – было обманкой, и это следовало воспринимать наоборот: посадка отца! Надежда слабым росточком пробивалась: вдруг, если Ивана обо всем спросить, он рассмеется и скажет, что к аресту папеньки никакого отношения не имеет, – и убедительные доказательства приведет.

Она не стала нажимать на повтор вызова на мобильнике, а, прямо глядя Козлову в глаза, спросила:

– Это ты посадил моего отца?

Он вздрогнул от неожиданности, глаза метнулись. Этого было достаточно, чтобы понять: все, о чем поведала девица, – чистая правда. Было ровно так, как она сказала. Козлов полностью повинен в аресте отца.

Осознав это, она, не помня себя, бросилась на Козлова с криком, нацеливаясь коготками в его бесстыжие глаза:

– Сволочь, сволочь, сволочь!

Он защитился, увернулся, изо всех сил оттолкнул ее. Алла, маленькая, худенькая, отлетела на пол к окну.

А из прихожей раздался скрип открываемого замка.

Козлов злобно обернулся к двери:

– Кто посмел?!

Исполнители

Они вошли в подъезд, отперев его дубликатом с Аллочкиных ключей. Кольцов и Данилов впереди, Петренко и Варя замыкали группу.

Швейцар и охранник разом поднялись со своих мест.

– Что вам угодно? – вопросил привратник.

К нему вплотную подошел Данилов, пристально глянул в глаза, отдал команду: «Спать!»

Подобным образом Кольцов поступил с телохранителем.

Оба, словно тряпичные куклы, стали складываться, оседать. Едва успели подхватить их и усадить в кресла – не только из гуманных соображений, но и потому, что мирно спящий на своем посту охранник выглядит в глазах случайных свидетелей иначе, чем беспомощно распростертый на полу.

Вызвали лифт, доехали до пятого этажа. На площадке оказалась всего одна квартира – Аллочкина. А у ее дверей торчал еще один бодигард.

– Гражданка Беклемишева здесь проживает? – строгим голосом вопросил Петренко. И пока тот размышлял, как реагировать на возникшую угрозу – четверо неизвестных! – к нему вплотную подошел Данилов, посмотрел в самые зрачки и приказал уснуть.

Потом подхватил и усадил на мраморный пол, прислонив к двери.

Варя дубликатом ключа отперла квартиру.

Отброшенная на пол, Аллочка видела, как Козлов поворачивается к входной двери, та распахивается, и на пороге возникают сразу четыре человека, впереди – строгий мужчина лет пятидесяти. И он, этот мужик, ни слова не говоря, поднимает на уровень глаз пистолет.

Данилов думал: когда они войдут и увидят Козлова лицом к лицу, Петренко что-то скажет – важное. Или зачитает приговор.

Он увидел, что Козлов узнал вошедших: и его самого, и Варю, и Петренко. В лице его что-то дрогнуло.

Но полковник ничего не стал говорить.

Он немедленно выстрелил прямо в Козлова.

Пуля попала ему точно в лоб.

Тот начал падать.

Аллочка возопила: «Нет!» – вскочила и бросилась к Козлову.

Отброшенный выстрелом в упор, тот упал навзничь.

Аллочка кинулась к его телу.

Из маленькой красной дырочки посреди лба начинает сочиться кровь. Глаза Козлова стекленеют. Расслабляется подбородок. Отваливается челюсть.

Петренко подходит к нему вплотную. Смотрит на тело снизу вверх. Он хочет засвидетельствовать смерть.

Аллочка у его ног начинает бурно рыдать, обхватив колени Козлова.

Данилов смотрит на них, и ему не верится, что все кончилось.

И впрямь не кончилось!

Вдруг тело Козлова, только что совершенно неподвижное, очевидно мертвое и начинающее холодеть, сотрясают судороги. Дергаются ноги, руки, бьется о пол голова – словно его одолевает эпилептический припадок.

Аллочка в ужасе отпрыгивает, отползает от него.

Тело Козлова успокаивается. Но глаза его – только что мертвые – постепенно оживают и несколько раз моргают.

Тело садится на полу. Внимательно смотрит на всех. Обводит глазами, как бы соображая, кто они такие и что происходит.

Все поражены. Только что Козлов был совершенно мертв! И сейчас дырочка в его лбу никуда не делась! Из нее сочится красная струйка! Затылок его не виден, но оттуда льется много крови!

Но он встает на ноги, усмехается неподвижным лицом – и делает выпад обеими руками.

Некая страшная сила подхватывает всех, отрывает от земли, переворачивает в воздухе, а потом с размаху шмякает: кого о пол, кого о стену. Раздается хруст переломанных костей, вопли боли.

Данилов и Кольцов вошли в квартиру позже всех, замешкавшись с охранником. Потому и пострадали меньше других. Данилова больно ударяет о стену, всем туловищем и головой. Но, кажется, у него ничего не сломано.

Рядом с ним – Кольцов. Отставник, морщась и шатаясь, поднимается. Он и Козлов оказываются друг против друга – единственные в комнате, кто стоит на ногах.

И тогда – Данилов однажды видел такое, подобным образом резвилась в Энске его сводная сестра – Кольцов вытягивает руку в сторону Козлова. Словно направляет на него в броске шар от боулинга или петанка. С кончиков его вытянутых пальцев слетает небольшой круглый мячик, только огненный, наподобие шаровой молнии. Он стремительно летит прямо в Козлова, попадает ему точно в голову.

Козлов вспыхивает, как факел! Горят его волосы. Горит пиджак на плечах. Пылают руки и рукава. Весь объятый пламенем, он совершает множество хаотических движений, орет, мечется по комнате.

Наконец натыкается на стол. Падает. Затихает. Пожар вокруг него тоже тухнет.

Данилов, преодолевая боль – наверное, ребра все-таки сломаны, – подходит к нему. Лицо Козлова обезображено огнем. Он не дышит.

В комнате отвратительно пахнет паленым мясом, горелой тряпкой. Раздаются стоны пострадавших.

И снова непоправимо, как казалось, мертвый Козлов вдруг начинает дергаться на полу! Данилов поражен и не понимает, что делать. Враг снова садится на пол, а затем даже поднимается на ноги. Обожженное лицо ужасно.

Он опять вытягивает обе руки вперед, и дикая сила, несущаяся с кончиков его пальцев, завертела всех в комнате, только на этот раз еще мощнее. Она приподнимает людей, размазывает по стенам, обрушивает на пол. А потом, когда они, четверо исполнителей и Аллочка, повержены, Козлов, механически двигаясь, как заводная игрушка, подходит к распростертой и корчащейся от боли любовнице. Снова наставляет на нее руку – она под воздействием его силы в последний раз дергается, выгибается дугой и замирает. Потом Козлов разворачивается и идет к лежащему на ковре Кольцову. Повторяется тот же ужас, что и с Беклемишевой: монстр вытягивает руку – и какая-то неведомая мощь страшно выгибает дугой, а потом опускает наземь беспомощное тело Кольцова.

Затем Козлов поворачивается и идет прямо к Данилову. Его обгорелое, окровавленное лицо страшно. Данилову удается отползти и с усилием подняться на ноги. Козлов отчего-то медлит, не желает немедленно покончить с ним. Алексей, пользуясь заминкой, вытаскивает из кармана свое оружие – то, которое он вырезал и шлифовал все последние дни, а над ним подтрунивала Варя. Он бьет противника точно в горло – ниже подбородка, выше кадыка.

Острый осиновый кол неожиданно легко входит в плоть. В глазах Козлова с сожженными бровями и ресницами, обожженными щеками и лбом застывает удивление. Данилов изо всех сил давит на рукоятку своего оружия.

И случается чудо! Из горла Козлова хлынула струя крови: настоящей, теплой и красной, человеческой. Она плещет на Данилова и забрызгивает его.

Глаза Козлова останавливаются. Он падает навзничь и замирает у ног Алексея.

Вдруг тело его на глазах начинает превращаться в тяжелую маслянистую жидкость: сначала кончики пальцев рук, ноги, плечи, голова… Козлов словно растекается серебристо-грязной лужицей по ковру у ног Данилова. И вот от него ничего не остается, кроме плотной сверкающей жидкости.

А потом и эта лужа начинает испаряться, превращаться в пар – и вскоре исчезает.

Лишь черный отпечаток остается на ковре там, где лежало тело.

Красная графинюшка

(телеграм-канал Натальи Нарышкиной).

Публикация: 22 сентября 2022 года, 22.45

Как нам стало известно из достоверных источников, в нашей стране готовился государственный переворот. Его идеологом и главным исполнителем планировал стать глава группы компаний «Ордына» Иван Степанович Козлов.

В точности биография Козлова, которому недавно исполнилось 58 лет, никому не известна. Есть сведения, что в молодости, которая пришлась на восьмидесятые годы, он стал одним из испытуемых в строго засекреченном Институте прикладных психологических исследований (ИППИ) Минобороны СССР. Там он приобрел необычайные способности по части суггестии и гипноза, в совершенстве овладел методами нейролингвистического программирования и фоносемантического внушения.

В 1993 году директор ИППИ доктор медицинских наук Игорь Павлович Кононов трагически погиб (вместе с женой) в автокатастрофе. Есть данные, что Козлов стал одним из тех, кто подстроил этот дорожный инцидент. Также именно он, считается, замешан в гибели своего коллеги по ИППИ Ставроева, последовавшей в результате несчастного случая на охоте в 1995 году.

После смерти Кононова ИППИ был закрыт и расформирован. Научными наработками института завладел Козлов. Именно он использовал их в рекламной кампании фирмы «ННН», в результате которой в 1994 году миллионы россиян пострадали от очевидного мошенничества.

В 1996 году Козлов стал одним из главных приводных ремней рекламной кампании по выборам президента Ельцина, которая благодаря его усилиям увенчалась победой.

Впоследствии Козлов уехал за границу, и чем он занимался там долгие годы, остается неизвестным. Факт тот, что снова на российском горизонте появился в 2012 году. Как руководитель группы компаний «Ордына» он начал свою собственную рекламную кампанию, стал широко известен и близок с многими руководителями страны.

Теперь, как нам стало известно, он составил заговор с тем, чтобы захватить всю власть в государстве.

Козлов, в совершенстве владеющий магическими техниками и экстрасенсорными практиками, внушил ряду сотрудников Главной службы охраны необходимость изоляции и ареста членов правительства. Они собирались отключить им все средства связи и интернировать их в своих загородных резиденциях.

Тем временем, пользуясь служебным положением, Козлов планировал по всем подведомственным ему средствам массовой информации, включая телевидение, радио, газеты, соцсети и телеграм-каналы, объявить, что власть в стране переходит в его руки.

Сам он рассчитывал выступить в Верховном Совете и, пользуясь экстраординарными способностями, объявить себя главой государства.

К счастью, благодаря успешной операции одной из отечественных спецслужб, название которой не раскрывается в интересах безопасности, заговор был разоблачен, а сам Козлов ликвидирован.

Вышеприведенный текст Данилов и Варя сочинили после того, как Наташа Нарышкина пообещала его опубликовать на своем канале – если погибнет Козлов. Может быть, наивно, но они хотели прикрыться им от обвинений в гибели бизнесмена столь высокого ранга.

Нарышкина этот текст с условием эмбарго хранила у себя. А когда Козлов был ликвидирован и в буквальном смысле исчез с лица земли, Данилов тут же, прямо из разгромленной квартиры Беклемишевой, позвонил ей. И Нарышкина (a.k.a. «Красная графинюшка»), немедленно запостила этот текст у себя в «Телеграме» (с более чем миллионом подписчиков).

Красная графинюшка. Телеграмм-канал Натальи Нарышкиной. 22 сентября 2022 года, 23.15

UPD[16]: Как нам стало известно, во время операции по ликвидации Козлова погиб не только он сам, но и его любовница, известная актриса Алла Беклемишева, а также сотрудник одной из спецслужб подполковник Иван Жильцов.

Серьезные ранения получил руководитель операции полковник П.

23 сентября 2022 года

Демиург телеграм-каналы не читал. Он и электронной почтой не пользовался, сотового телефона не имел и, упаси бог, ни в каких соцсетях никогда ничего не писал.

Это все от лукавого, считал он. Эфемерные эманации, колебания эфира.

Всю необходимую информацию ему приносили на бумаге. В папочках, разных по цвету.

Вот это было настоящее – вещественное, весомое, зримое. С бумагами можно было работать и на них реагировать.

И сейчас распечатку со вчерашним сообщением журналистки Натальи Нарышкиной (телеграм-канал «Красная Графинюшка») ему положили на стол в числе первых.

Он прочитал, задумался.

В отношении заговоров у него давно сформировалась позиция: лучше поверить в десять несуществующих мятежей, чем проморгать один реальный.

Звучало, конечно, фантастически: экстрасенсорное воздействие на охранников, подумать только!

Убеждение депутатов методами НЛП.

Вдобавок ни одной фамилии, кроме Козлова, в извещении о заговоре не приводилось.

Но Козлов давно перестал ему нравиться. Слишком себе на уме. Если не комплот, то другую каверзу точно затевал.

Ну и правильно, значит, его шлепнули.

Когда помощник очень осторожно спросил Демиурга, как поступать с информацией о возможном мятеже, он, неожиданно для собеседника, вдруг проговорил:

– Дело закрыть, списать в архив. Сотрудников спецслужбы, ликвидировавшей Козлова, представить к государственным наградам. Не героя им, давать, конечно, но что-нибудь вроде Боевого Красного Знамени.

Прошло 14 недель.

31 декабря 2022 года

Козлова не стало, но ничего не переменилось.

Аллу Беклемишеву похоронили на родине, под Тверью, на Дмитровском кладбище. На тризне собралось множество народу, которые успели полюбить свою юную землячку по фильмам. Более всего убивался ее отец Николай Беклемишев, который, как шептались, до сих пор не сумел оправиться после неправедного заключения, и вот новый удар.

Кольцова по просьбе вдовы, Елены Жильцовой (Барышевой), кремировали, а урну захоронили в Екатеринбурге, где учились обе его дочери. Для самой Барышевой после смерти супруга пребывание под прикрытием в городке Озерковске (Свердловске-37) потеряло смысл. Она перебралась к дочкам в Екат.

Посмертно Кольцова, стараниями Петренко, наградили орденом Мужества.

Возникли вопросы, как быть с Козловым? Мало того что тело его фактически исчезло, буквально нечего было хоронить, – оказалось, что делать это и некому. У Козлова не имелось ни жены, ни детей, ни других родственников.

После нескольких некрологов, в сущности перепевающих самую первую заметку в «Телеграме» Наташи Нарышкиной, его благополучно забыли.

Петренко полтора месяца провел в госпитале. У него были сломаны лучевая кость, ключица, шесть ребер, два позвонка и тазовая кость.

Когда он вышел и приковылял под Новый год на службу, ему вручили орден Святого Георгия третьей степени.

Данилов и Варя отделались, в сравнении с ним, а особенно с Кольцовым и Аллочкой, удивительно легко. Три ребра сломаны и сотрясение мозга – у него; переломы двух ребер – у нее.

Данилов не говорил вслух, но ему показалось, что в последний момент Козлов его и Варю пожалел.

Дело об убийстве троих человек – Козлова, Беклемишевой и Жильцова – довольно быстро переквалифицировали на статью сто девятую УК: причинение смерти по неосторожности. Согласно версии, официальной и распространившейся во всех средствах массовой информации, Беклемишева пригласила на небольшой раут своего любовника Козлова, а также экстрасенса Данилова, его возлюбленную Кононову, полковника Петренко и подполковника в отставке Жильцова. Неустановленное лицо принесло на вечеринку гранату, которая в результате неосторожного обращения взорвалась. Трое погибли, трое получили травмы разной степени тяжести. После профилактических бесед, которые провели с сотрудниками охранной фирмы «Гарпун» подчиненные полковника Петренко, телохранители, присутствовавшие в тот вечер в доме, подтвердили версию о гранате.

Данилов и Кононова от госпитализации отказались. Да и как лечить в условиях госпиталя переломы ребер и сотрясения! Никакого средства, кроме как неподвижно лежать на спине, не изобрели. Но этим можно успешно заниматься и дома – что они и делали в квартире Данилова на Рижском проезде.

Еду и воду привозила доставка. Постепенно им стало лучше. Данилов принялся работать, принимать страждущих, а Варя занялась ремонтом своей квартиры на Краснопролетарской, столь фатально пострадавшей от пожара.

Кое-какие средства им удалось к тому времени скопить – ведь Варе за то время, что ее тело пребывало в коме, а душа находилась в прошлом, начислялось денежное довольствие.

Вдобавок ей удалось найти поразительно умелую и честную белорусскую бригаду. Поэтому, как планировалось и мечталось, Новый год они собирались отпраздновать в преображенном жилище.

С утра тридцать первого Варя куда-то таинственно исчезла. Данилов подумал: наверное, подарок ему ищет. Или прихорошиться решила: массаж, укладочка, то-се. Он решил взять на себя хозяйственные хлопоты. Стал резать оливьешечку – старался, как Варя любила, как можно мельче.

Голова была свободна – но мысли, хоть и Новый год, невеселые.

«Мы грохнули Козлова. И что? Зла в мире стало меньше? Не похоже. Отодвинулись от большой войны? Тоже не факт.

Вдобавок погиб прекрасный человек Кольцов. Забавная и нелепая красотка Аллочка.

А взамен? Разве что Варя утолила жажду мести. Получила воздаяние за маму и отца. И все? И только?

Может, правы большевики: метод индивидуального террора порочен? Не таким путем надо идти?

Но если позволять такому олицетворению зла, как Козлов, жить на земле и торжествовать, не вычищать таких, как он, с поверхности нашей планеты, что же будет? Мы ведь погрязнем в свинстве и подлости!»

В колонке тихонько наигрывали джазовые мелодии.

В коридоре щелкнул замок.

«Варя!» Когда она появлялась, сердце у него радостно распрямлялось.

Данилов пошел встречать.

Варя ворвалась радостная, раскрасневшаяся – но без новой причесочки и даже, кажется, без обновленного маникюра. С пустыми руками, никакого подарка ему не видно.

Он помог девушке снять сапоги.

Она поцеловала его и шепнула:

– Ой, хотела до Нового года подождать… Да не вытерплю. Короче, слушай. Я только что от врача, точнее, из женской консультации. Ну что тебе сказать, мой милый? Беременность шесть недель.

Данилов схватил ее, тяжеленькую, на руки и закружил вокруг себя.

Сноски

1

Об этом подробнее можно прочитать в предыдущих книгах Анны и Сергея Литвиновых из цикла «Агент секретной службы» – «Успеть изменить до рассвета» и «Завтра может не быть».

2

Об этом можно прочесть в романе Анны и Сергея Литвиновых «Аватар судьбы».

3

У. Шекспир, «Гамлет», в переводе М. Вронченко.

4

Стихи Н. Добронравова.

5

Подробное объяснение этой коллизии содержится в романах Анны и Сергея Литвиновых «Успеть изменить до рассвета» и «Завтра может не быть». В прошлом – в 1958 году – сущность Вари переселилась в тело ее бабушки по материнской линии, Варвары Семуговой. Данилов, пребывая в теле собственного отца, состоял тогда, в прошлом, в конце пятидесятых годов, с нею в интимных отношениях.

6

Комиссия президиума совмина СССР по военно-промышленным вопросам.

7

Подробнее об этом – в романе Анны и Сергея Литвиновых «Аватар судьбы».

8

Подробнее об этом можно прочесть в книге Анны и Сергея Литвиновых «Звезды падают вверх».

9

В подробностях эта история – второе дело Петренко и первое Вари Кононовой – изложена в романе Анны и Сергея Литвиновых «Пока ангелы спят».

10

Неточная цитата из песни на стихи Евгения Аграновича.

11

Кампания Choose or Loose («Голосуй, или проиграешь») способствовала, как считается, избранию Клинтона в президенты США в 1992 году, а потом стала калькой для предвыборной агитации за Ельцина на выборах в 1996-м.

12

Подробно об этом можно прочитать в романах Анны и Сергея Литвиновых «Успеть изменить до рассвета» и «Завтра может не быть».

13

О первом деле Петренко можно прочитать в романе Анны и Сергея Литвиновых «Звезды падают вверх».

14

РПГ – ручной противотанковый гранатомет.

15

Подробнее об этом можно прочесть в повести Анны и Сергея Литвиновых «В свободном падении».

16

Update (англ.) – обновление информации.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Колесницы судьбы

Сноски